Некоммерческий
путешественник

 

Чарльза Диккенса

 

С иллюстрациями Гарри
Фернесса и А. Дж. Гудмана

 

ЛОНДОН: CHAPMAN & HALL, LD.
НЬЮ-ЙОРК: CHARLES SCRIBNER’S SONS
1905

CONTENTS

 CHAPTER I. His General Line of Business

 CHAPTER II. The Shipwreck

 CHAPTER III. Wapping Workhouse

 CHAPTER IV. Two Views of a Cheap Theatre

 CHAPTER V. Poor Mercantile Jack

 CHAPTER VI. Refreshments for Travellers

 CHAPTER VII. Travelling Abroad

 CHAPTER VIII. The Great Tasmania’s Cargo

 CHAPTER IX. City of London Churches

 CHAPTER X. Shy Neighbourhoods

 CHAPTER XI. Tramps

 CHAPTER XII. Dullborough Town

 CHAPTER XIII. Night Walks

 CHAPTER XIV. Chambers

 CHAPTER XV. Nurse’s Stories

 CHAPTER XVI. Arcadian London

 CHAPTER XVII. The Italian Prisoner

 CHAPTER XVIII. The Calais Night Mail

 CHAPTER XIX. Some Recollections of Mortality

 CHAPTER XX. Birthday Celebrations

 CHAPTER XXI. The Short-Timers

 CHAPTER XXII. Bound for the Great Salt Lake

 CHAPTER XXIII. The City of the Absent

 CHAPTER XXIV. An Old Stage-coaching House

 CHAPTER XXV. The Boiled Beef of New England

 CHAPTER XXVI. Chatham Dockyard

 CHAPTER XXVII. In the French-Flemish Country

 CHAPTER XXVIII. Medicine Men of Civilisation

 CHAPTER XXIX. Titbull’s Alms-Houses

 CHAPTER XXX. The Ruffian

 CHAPTER XXXI. Aboard Ship

 CHAPTER XXXII. A Small Star in the East

 CHAPTER XXXIII. A Little Dinner in an Hour

 CHAPTER XXXIV. Mr. Barlow

 CHAPTER XXXV. On an Amateur Beat

 CHAPTER XXXVI. A Fly-Leaf in a Life

 CHAPTER XXXVII. A Plea for Total Abstinence

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

Time and his Wife

A Cheap Theatre

The City Personage

Titbull’s Alms-Houses

I
ЕГО ОСНОВНОЙ РОД ЗАНЯТИЙ

Позвольте
мне представиться —
для начала от обратного.

Ни один хозяин гостиницы не является моим другом и братом, ни одна горничная меня не любит, ни один официант мне не поклоняется, ни один рассыльный мной не восхищается и не завидует мне. Ни один кусок говядины, языка или ветчины не готовится специально для меня, ни один пирог с голубями не выпекается исключительно для меня, ни одно гостиничное объявление не адресовано лично мне, ни один отельный номер, обитый шинелями и дорожными пледами, не отведен специально для меня, ни одно заведение общественного питания в Соединенном Королевстве не интересуется всерьез моим мнением о его бренди или хересе. Когда я отправляюсь в путь, счета за мои ночлеги обычно не отличаются скромностью; возвращаясь из поездок, я никогда не получаю никаких комиссионных. Я ничего не смыслю в ценах и понятия не имею, если уж на то пошло, как умаслить человека, чтобы он заказал то, что ему вовсе не нужно. Как городской путешественник, я никогда не разъезжаю в экипаже, внешне похожем на молодой и легкомысленный фургон для перевозки пианино, а внутри — на печь, где рядами выпекаются плоские коробки. Как путешественник дальний, я крайне редко появляюсь в кабриолете и меня никогда не встретишь на платформе узловой станции в окружении увеселительного поезда, стоящего словно друид посреди легкого Стоунхенджа из образцов товаров.

И тем не менее — переходя теперь к тому, чтобы представиться напрямую, — я являюсь и городским, и загородным путешественником и вечно нахожусь в дороге. Образно говоря, я путешествую в интересах солидной фирмы «Братья Человеческий Интерес» и располагаю весьма обширной клиентурой по части галантерейных товаров. Буквально говоря, я вечно бродяжничаю то тут, то там, покидая свои комнаты в Ковент-Гардене в Лондоне — то шныряя по городским улицам, то странствуя по проселочным дорогам, — замечая множество мелких и кое-какие крупные вещи, которые, поскольку они интересны мне, покажутся, как я полагаю, интересными и другим.

Таковы мои главные верительные грамоты в качестве Некоммерческого путешественника.

II
КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ

Никогда
еще мне не доводилось видеть уходящий или продолжающийся год при столь безмятежных обстоятельствах. Тысяча восемьсот пятьдесят девятый доживал лишь последний день, и тем утром на этом морском берегу его конец поистине был исполнен Мира.

Все вокруг со стороны моря было столь умиротворенным и упорядоченным в ярком солнечном свете и под прозрачными тенями облаков, что было трудно представить этот залив иным — ни в прошлые годы, ни в будущем, — чем он был в тот самый день. Буксир, стоявший немного вдали от берега, лихтер, стоявший еще ближе к берегу, шлюпка у борта лихтера, мерно вращающийся ворот на борту лихтера, методично трудящиеся фигуры — все это, медленно и размеренно вздымаясь и опускаясь в такт дыханию моря, казалось неотъемлемой частью здешней природы, точно так же как сами приливы и отливы. Шел прилив, продолжавшийся уже часа два с половиной; в нескольких футах от моих ног в воде виднелось небольшое препятствие: словно обломок дерева с комками земли на нем, мешавшими ему лечь горизонтально на воду, слегка соскользнул с суши — и, стоя на гальке и наблюдая, как он рябит набегающую легкую волну, я бросил в него камень.

Столь упорядоченным, столь тихим, столь размеренным — покачивание буксира, лихтера и шлюпки, вращение ворота, наступление прилива, — что я и сам, по собственным размышлениям, казался себе здесь старожилом. И все же я отроду не видел этого места еще минуту назад и преодолел две дюжины миль пути, чтобы добраться до него. Этим же утром я с грохотом неслось вниз и с трудом карабкался вверх по холмистым дорожным ухабам; оглядывался на заснеженные вершины; встречал учтивых зажиточных крестьян, гнавших на рынок тучных свиней и скот; замечал аккуратные и хозяйственные жилища с необычным количеством чистейшего белого белья, сушившегося на кустах; подмечал ветреную погоду по каждой крестьянской стожковой копне с соломенной гребенчатой крышей, дополнительно уплотненной пересекающимися рядами соломы наподобие шкуры носорога. Разве я не подвез на четырнадцать миль берегового матроса (вместе с вещами), который направлялся сюда к месту своей службы, и разве мы не расстались только что? Все так оно и было; но путешествие казалось растворившимся в безмятежном море вместе со всеми прочими тяготами и треволнениями, и в тот момент ничто не было столь безмятежно и монотонно реальным под солнечным светом, как мерное колыхание воды со своим грузом, размеренное вращение ворота на лихтере и та небольшая преграда так близко от моих ног.

О читатель, случайно перевертывающий эту страницу у домашнего очага и слушающий, как ночной ветер гудит в дымоходе, — эта небольшая преграда была самым верхним обломком крушения «Роял Чартер», австралийского торгового и пассажирского судна, шедшего курсом на родину, которое разбилось здесь в страшное утро двадцать шестого октября этого года, раскололось на три части, ушло на дно вместе со своими сокровищами по меньшей мере из пятисот человеческих жизней и с тех пор так и не сдвинулось с места!

С какого именно места или откуда именно его вынесло на берег кормой вперед; с какой именно стороны оно миновало малый остров в заливе, которому отныне суждено вечно стоять на мели в нескольких ярдах от его остова, — все это праздные вопросы, занесенные темнотой той ночи и мраком смерти. Здесь оно пошло ко дну.

Едва я успел встать на берег со словами «Здесь оно пошло ко дну!», звучавшими у меня в ушах, как водолаз в своем нелепом облачении тяжело перевалился через борт стоявшей у лихтера шлюпки и погрузился на дно. На берегу у самой кромки воды стояла грубая палатка, сооруженная из обломков корабля, где укрывались другие водолазы и рабочие и где они отпраздновали Рождество с ромом и жареной говядиной, разрушив при этом свою хрупкую трубу. Среди камней и валунов пляжа валялись огромные рангоутны погибшего судна и куски железа, яростью моря изогнутые в самые причудливые формы. Древесина уже выбелелась, а железо проржавело, однако и эти предметы нисколько не нарушали царившую во всем пейзаже атмосферу неизменности, словно все здесь оставалось абсолютно тем же самым на протяжении долгих-долгих лет.

И все же прошло всего лишь два коротких месяца с тех пор, как человек, живший на ближайшей вершине холма с видом на море, будучи сдуто с постели около рассвета ветром, который принялся срывать с его крыши кровлю, и забравшись вместе с ближайшим соседом на приставную лестницу, чтобы соорудить временное средство удержать крышу над головой, увидел с высоты лестницы, случайно бросив взгляд в сторону берега, какой-то темный, встревоженный предмет близко к суше. И они вдвоем, спустившись на берег и обнаружив, что море безжалостно бьется о большой разломанный корабль, карабкались по каменистым тропам, напоминающим лестницы без ступеней, на которых маленькими гроздьями, как фрукты на ветках, висит дикая деревушка, и подняли тревогу. И тогда по склонам холмов, мимо водопада и вниз по оврагам, по которым вода стекает в океан, разбросанные по той части Уэльса каменотесы и рыбаки прибежали к зловещему зрелищу, и среди них — их священник. И пока они стояли свинцовым утром, пораженные жалостью, с трудом сопротивляясь ветру, когда у них перехватывало дыхание и мутилось в глазах от летящих на них крупы и брызг из непрерывно рождающихся и распадающихся морских валов, и пока шерсть, составлявшая часть груза судна, приносилась соленой пеной и оставалась на земле после того, как пена таяла, они увидели, как спасательная шлюпка корабля отделилась от одной из груд обломков; сначала в ней было трое мужчин, но в один миг она перевернулась, и осталось лишь двое; снова ее ударила гигантская масса воды, и остался только один; и снова ее выбросило вверх дном, и этот единственный, с рукой, просунутой сквозь разбитые доски и махавшей словно в мольбах о помощи, которая никогда не придет, ушел на глубину.

Именно от самого священника я услышал это, стоя на берегу и глядя на его доброе, открытое лицо, повернутое к тому месту, где находилась шлюпка. Водолазы тогда были под водой и работали. Сегодня они «поднимали» золото, найденное вчера, — около двадцати пяти тысяч фунтов стерлингов. Из золота стоимостью в триста пятьдесят тысяч фунтов стерлингов на тот момент было извлечено, в круглых цифрах, на триста тысяч фунтов. Большая часть остального неуклонно и уверенно поднималась наверх. Какая-то потеря соверенов, разумеется, имела место; в самом деле, поначалу соверены прибивались к берегу с песком и были разбросаны повсюду по пляжу, как морские ракушки, — но большую часть прочих золотых сокровищ предстояло обнаружить. По мере подъема золото отправлялось на буксир, где велся ему строгий учет. Сила моря при крушении судна была столь чудовищной, что один большой слиток золота вбило глубоко в прочную и тяжелую часть его цельной железной конструкции, где также были найдены несколько выпавших соверенов, которые этот слиток гнал перед собой, застрявшие в железе столь прочно, словно оно было жидким, когда их туда вдавили. Относительно тел, выброшенных на берег, ученые мужья также отмечали, что те были оглушены насмерть, а не удушены. Наблюдения как за внутренними изменениями, происшедшими в них, так и за их внешним выражением показали, что смерть была столь милосердной и легкой. Пока я вел такие беседы на берегу, принесли весть, что с прошлой ночи новых тел на берег не выбрасывало. Стало весьма сомнительно, что многие другие будут выброшены до тех пор, пока в начале весны не подуют северо-восточные ветры. Кроме того, было известно, что значительное число пассажиров, и в особенности женщин из второго класса, находилось в средней части корабля, когда он разломился, и потому рухнувшие обломки рухнули бы на них после того, как судно зияюще раскрылось, и придавили их к дну. Водолаз сообщил даже тогда, что натолкнулся на тело мужчины и попытался освободить его от огромного тяжелого груза сверху, но, обнаружив, что не может сделать это, не изуродовав останки, оставил его там, где оно лежало.

Именно то доброе и открытое лицо, о котором я упоминал как о находившемся тогда рядом со мной, я и намеревался повидать, отправляясь из дома в Уэльс. Я слышал об этом священнике как о человеке, предавшем земле многие десятки утонувших людей; как о человеке, открывшем свой дом и сердце для их обезумевших от горя близких; как о человеке, проявлявшем сладостную и терпеливую старательность на протяжении долгих недель при исполнении самых безнадежных обязанностей, которые человек только может воздать ближнему; как о человеке, нежно и всецело посвятившем себя мертвым и тем, кто оплакивал мертвых. Я говорил себе: «В рождественскую пору года я хотел бы повидать этого человека!» И он отворил калитку своего садика, выходя мне навстречу, не более получаса назад.

Сколько в нем жизнерадостного духа и свободы от жеманства, какие всегда свойственны истинному практическому христианству! За пять минут в свежем, искреннем лице, поднимавшемся со мной по деревенской улице, я прочел из Нового Завета больше, чем за всю свою жизнь прочел в анафематствующих проповедях (пусть даже выпущенных в печать с огромной помпой). Я услышал из уст этого сердечного человека, в чьей речи не было ни слова о самом себе, больше священных истин, чем во всех мнимо небесных мехах, когда-либо дувших на меня самомнением.

Мы поднимались к маленькой церкви бодрым шагом среди рыхлых камней, глубокой грязи, мокрой жесткой травы, разлившейся воды и прочих препятствий, от которых недавно оттаяли мороз и снег. Было бы ошибкой (как с радостью сообщил мне по дороге мой друг) полагать, будто крестьяне выказывали какое-то суеверное отвращение к утопленникам; в целом они вели себя очень хорошо и охотно помогали. За доставку каждого тела к церкви выплачивалось по десять шиллингов, но дорога была крутой, требовались лошадь и повозка (в которой тело заворачивали в простыню), а также три-четыре человека, и, учитывая все обстоятельства, это была не такая уж высокая цена. Люди ничуть не разбогатели от крушения, ибо стояла пора сельдевого косяка, — да и кто станет забрасывать сети в поисках рыбы и находить в улове мертвых мужчин и женщин?

У него в руках были церковные ключи; он открыл калитку погоста, отпер церковную дверь, и мы вошли.

Это небольшая церковь глубокой древности; есть основания полагать, что какое-то культовое здание стояло на этом месте уже тысячу лет или более. Амвона не было, и прочие церковные принадлежности исчезли, поскольку живой приход оставил ее ради соседней школьной комнаты и уступил мертвым. Самые Заповеди были вытеснены со своих мест ради прибытия мертвых; черные деревянные доски, на которых они были написаны, покосились, а на каменном полу под ними и по всей церкви виднелись следы и пятна там, где укладывали утонувших. Глаз без особого труда со стороны воображения мог разглядеть, как лежали тела и где находились их головы, а где ноги. Тусклые следы крушения австралийского судна еще будут различимы на каменном полу этой маленькой церкви сотни лет спустя, когда поиски золота в Австралии уже давным-давно прекратятся в этой земле.

Сорок четыре утонувших мужчины и женщины лежали здесь одновременно в ожидании погребения. Здесь, под плач и рыдания в каждой комнате своего дома, мой спутник трудился в одиночестве часами, в торжественном окружении глаз, которые не могли видеть его, и уст, которые не могли говорить с ним, терпеливо исследуя изорванную одежду, срезая пуговицы, волосы, метки на белье — все, что могло привести к последующему опознанию, изучая лица, разыскивая шрам, искривленный палец, кривой палец на ноге, сверяя присланные ему письма с окружавшими его руинами. «У моего нежно любимого брата были яркие серо-голубые глаза и приятная улыбка», — писала одна сестра. О бедная сестра! Как хорошо для тебя быть далеко отсюда и сохранить это как последнее воспоминание о нем!

Дамы из семьи священника, его жена и две свойственницы, часто приходили к телам. Это стало делом их жизни. Любое новое появление убитой горем женщины побуждало их жалость сопоставлять привезенное описание со страшной реальностью. Порой они возвращались со словами: «Я нашла его» или «Мне кажется, она лежит там». Возможно, скорбящая, не вынося вида всего лежащего в церкви, позволяла вести себя с завязанными глазами. Приведенная на место со множеством сочувственных слов и ободренная взглянуть, она восклицала с пронзительным криком: «Это мой мальчик!» — и падала без чувств на безмолвное изваяние.

Он вскоре заметил, что в некоторых случаях у женщин опознание личностей, хотя и полное, совершенно расходилось с метками на белье; это заставило его заметить, что даже метки на белье порой противоречат друг другу; и так он понял, что они одевались в великой спешке и суете и их одежды перепутались между собой. Опознание мужчин по их одежде было чрезвычайно затруднено из-за того, что значительная их часть была одета одинаково — в одежду одного рода, поставляемую галантерейщиками и поставщиками готового платья, которая шилась не единичными экземплярами, а сотнями. Многие мужчины везли с собой попугаев и имели при себе расписки в получении платы за птиц; у других в карманах или поясах лежали переводные векселя. Некоторые из этих документов, аккуратно разглаженные и высушенные, выглядели в тот день едва ли менее свежими, чем эта страница при обычных обстоятельствах будет выглядеть после того, как ее откроют три или четыре раза.

В том уединенном месте было непросто раздобыть даже такие обычные в городах товары, как привычные дезинфицирующие средства. В церкви жгли смолу как самое подручное средство, и сковорода, в которой она пузырилась над жаровней с углями, все еще стояла там вместе с золой. Неподалеку от Престола валялись чьи-то снятые с утопленников и сохраненные сапоги — сапог золотоискателя, разрезанный вдоль голенища для его снятия, стоптанный мужской ботинок с верхом из желтовато-коричневого сукна и другие — пропитанные водой и песчаные, покрытые тиной и солью.

Из церкви мы вышли на церковный кладбищенский погост. В то время там покоилось сто сорок пять тел, выброшенных морем с разбитого корабля. Неопознанных он хоронил в могилах по четыре человека в каждой. Каждое тело он нумеровал в описи с описанием, на каждый гроб наносил соответствующий номер и ставил его над каждой могилой. Опознанные тела он хоронил поодиночке, в частных могилах, в другой части погоста. Несколько тел были эксгумированы из братских могил по четыре, поскольку родственники приезжали издалека и знакомились с его описями; будучи опознанными, они перезахоранивались в частных могилах, чтобы скорбящие могли установить над останки индивидуальные надгробия. Во всех подобных случаях он во второй раз совершал погребальное богослужение, и на нем присутствовали дамы из его дома. От бедных останков, когда их снова вынесли на дневной свет, не исходило скверного духа; благодетельная Земля уже впитала его. Утопленники были похоронены в своей одежде. Чтобы удовлетворить огромный внезапный спрос на гробы, он привлек всех окрестных мастеровых умельцев работать с утра до ночи, и в воскресенье тоже. Гробы были сколочены аккуратно; я видел два таких гроба, ожидавших своих обитателей под защитой полуразрушенных стен каменной хижины на берегу, в пределах слышимости от палатки, где справлялось Рождество. Точно так же одна из могил на четверых была выкопана и готова здесь же, на погосте. Столь большая часть скудного пространства уже была отдана погибшим в кораблекрушении, что сельские жители начали выражать тревожные сомнения относительно того, смогут ли они сами со временем упокоиться в собственной земле рядом со своими предками и потомками. Поскольку погост находился всего в шаге от жилого дома священника, мы направились к нему; у дверей висела белая риза, готовая к тому, чтобы ее надели в любой момент для погребального богослужения.

Бодрое усердие этого доброго христианского пастора утешало столь же сильно, сколь печальными были породившие его обстоятельства. Мне еще никогда не доводилось видеть ничего более восхитительно подлинного, чем то, как он сам и его домочадцы спокойно отнеслись ко всему пережитому, посчитав это простым долгом, который был тихо выполнен и завершен. Говоря об этом, они выказывали глубокое сострадание к осиротевшим, но ничуть не подчеркивали собственный тяжелый вклад в те изнурительные недели — разве что в той мере, в какой это привлекло к ним множество людей в качестве друзей и породило немало трогательных выражений благодарности. Брат этого священника, сам пастор двух смежных приходов, похоронивший тридцать четыре тела на своем погосте и сделавший для них все то же, что его брат сделал для большего числа, — должен почитаться как член семьи. Он находился там со своими аккуратно разложенными бумагами и ни во что не ставил свои труды, как и все остальные. Вплоть до вчерашней отправки почты один лишь мой священник написал тысячу семьдесят пять писем родственникам и друзьям погибших. Из скромности он никогда не выпячивал себя, и узнать обо всем этом мне удалось лишь благодаря тому, что я время от времени деликатно задавал вопросы по мере возникновения обстоятельств. Лишь когда я вновь и вновь отмечал в церкви всю жуткость сцены смерти, с которой ему пришлось столь близко столкнуться ради утешения живых, он вскользь заметил, ничуть не утратив жизнерадостности: «Поистине, на какое-то время это лишило меня способности есть или пить что-либо, кроме небольшой чашки кофе время от времени и кусочка хлеба».

В этой благородной скромности, в этой прекрасной простоте, в этом безмятежном избегании малейшей попытки «приукрасить» случай, который, казалось бы, должен был сам по себе пасть мне на сердце, я словно счастливым образом перешагнул за несколько шагов от церковного погоста с его открытой могилой, бывшего символом Смерти, к стоящему бок о бок с ним христианскому жилищу, бывшего символом Воскресения. Я никогда не буду думать о первом без второго. Они всегда будут покоиться рядом в моей памяти. Если бы я потерял кого-то близкого мне в этом злополучном корабле, если бы я совершил путешествие из Австралии, чтобы взглянуть на могилу на погосте, я ушел бы со словами благодарности Богу за то, что этот дом находится так близко к ней и что его дневная тень и домашние огоньки по ночам падают на землю, в которой его хозяин столь нежно упокоил голову моего дорогого человека.

Упоминания, естественным образом возникавшие в нашем разговоре о присылаемых описаниях погибших в кораблекрушении и о благодарности родственников и друзей, заставили меня страстно пожелать увидеть некоторые из этих писем. Вскоре я сидел перед ворохом писем, все с траурными черными рамками, и извлек из них несколько следующих отрывков.

Мать пишет:

Достопочтенный сэр.
Среди множества погибших на вашем берегу значится и мой возлюбленный сын. Я только-только оправлялась от тяжелой болезни, и это страшное горе вызвало рецидив, так что сейчас я не в силах отправиться на опознание останков дорогого и утраченного. Моему сокровищу-сыну в следующее Рождество должно было исполниться шестнадцать лет. Он был на редкость добрым и послушным ребенком, рано познавшим путь спасения. Мы лелеяли надежду, что в качестве британского матроса он станет украшением своей профессии, но «на все воля Божья»; я убеждена, что мой дорогой мальчик теперь среди искупленных. О, он не хотел отправляться в этот последний рейс! Пятнадцатого октября я получила от него письмо из Мельбурна, датированное двенадцатым августа; он писал в приподнятом настроении и в заключение говорил: «Молитесь о попутном ветре, дорогая мама, а я не забуду посвистеть ему! И, с Божьей помощью, я увижу вас и всех моих маленьких любимцев снова. Прощайте, дорогая мама — прощайте, дорогие папа и мама. Прощай, милый братик». О, это поистине было вечным прощанием. Я не извиняюсь за то, что пишу вам, ибо, о, мое сердце так безмерно опечалено.

Муж пишет:

Мой дорогой, добрый сэр.
Не будете ли вы так любезны сообщить мне, есть ли какие-нибудь инициалы на кольце и накладке, которые находятся у вас и которые были найдены, как пишет «Стандарт», в прошлый вторник? Поверьте, дорогой сэр, я не могу выразить словами всю глубину своей благодарности за вашу доброту ко мне в тот страшный и ужасный день. Не подскажете ли вы, что я могу сделать для вас, и не напишете ли мне утешительное письмо, чтобы уберечь мой рассудок от помрачения?

Вдова пишет:

Оставшись в таком положении, в каком нахожусь я, мои друзья и я сочли за лучшее, чтобы мой дорогой муж был похоронен там, где он лежит, и, как бы сильно мне ни хотелось иного, я должна смириться. Судя по всему, что я слышала о вас, я чувствую, что вы позаботитесь о том, чтобы все было сделано пристойно и чинно. Мало имеет значения для нас, когда душа отлетела, где покоится это бедное тело, но мы, оставшиеся позади, хотели бы сделать все возможное, чтобы показать, как сильно мы любили их. Мне в этом отказано, но это рука Божья поражает нас, и я стараюсь смириться. Когда-нибудь я, возможно, сумею посетить это место, увидеть, где он лежит, и воздвигнуть скромный камень в его память. О, пройдет еще много-много времени, прежде чем я забуду ту ужасную ночь! Нет ли в окрестностях какого-нибудь заведения или магазина в Бангоре, куда я могла бы отправить запрос на маленькую фотографию церкви в Моелфре или Лланаллго — месте, ставшем теперь для меня священным?

Другая вдова пишет:

Я получила ваше письмо сегодня утром и сердечно благодарю вас за участие, проявленное к моему дорогому мужу, равно как и за те чувства, что выражены в вашем письме и являют собой дух христианина, способного сострадать тем, кто, подобно мне, сокрушен горем.

Да благословит и поддержит вас и всех ваших близких Господь в этом великом испытании. Время может идти вперед и уносить с собой всех своих сынов, но ваше имя как бескорыстного человека останется в истории, и с течением лет не одна вдова вспомнит ваше благородное поведение, и слезы благодарности оросят не одну щеку — дань благодарного сердца, когда все остальное будет забыто навсегда.

Отец пишет:

У меня не хватает слов, чтобы в достаточной мере выразить вам свою благодарность за вашу доброту к моему сыну Ричарду по печальному случаю его поездки к телу его дорогого брата, а также за ваше готовностное внимание при чтении нашей прекрасной заупокойной службы над останками моего бедного злосчастного сына. Дай Бог, чтобы ваши молитвы над ним достигли Престола Милосердия и чтобы его душа была принята (по заступничеству Христа) на небесах!

Его дорогая мать просит меня передать вам ее сердечную благодарность.

Те, кого приняли в доме священника, пишут после отъезда следующее:

Дорогие и незабвенные
друзья.
Я прибыл сюда вчера утром без происшествий и собираюсь ехать домой по железной дороге.

Я потрясен, когда думаю о вас и вашем гостеприимном доме. Никакие слова не смогут выразить то, что чувствует мое сердце. Умолкаю. Да вознаградит вас Бог той же мерой, какой вы отмерили другим!

Я не называю имен, но обнимаю вас всех.

Мои горячо любимые друзья.
Это первый день, когда я смог покинуть спальню после возвращения, что и объясняет причину моего молчания.

Если бы только моя последняя скорбная надежда оправдалась и я обрел тело моего любимого и оплакиваемого сына, я бы вернулся домой несколько утешенным, и тогда, полагаю, смог бы обрести сравнительное смирение.

Теперь же я боюсь, что надежды почти не осталось, и скорблю как человек без надежды.

Единственное утешение для моего удрученного ума заключается в том, что вы столь сочувственно позволили мне оставить это дело в ваших руках, и я твердо знаю, что все будет сделано наилучшим образом в соответствии с договоренностями, достигнутыми до того, как я покинул место ужасной катастрофы, как в отношении опознания моего дорогого сына, так и его погребения.

Я страшно переживаю и хочу знать, не произошло ли чего нового после моего отъезда; не добавите ли вы еще одно одолжение к тем многочисленным обязательствам, которыми я вам обязан, и не напишете ли мне? А если тело моего дорогого и несчастного сына будет опознано, сообщите мне немедленно, и я приеду снова.

Никакие слова не могут выразить благодарность, которую, как я чувствую, я должен высказать вам всем за вашу благотворительную помощь, вашу доброту и ваше сочувствие.

 

Мои нежно любимые друзья.
Я благополучно добрался до дому вчера, и ночной отдых восстановил и успокоил меня. Должен еще раз повторить: в языке нет слов, которыми я мог бы выразить степень своей признательности вам. Вы запечатлены в глубине моего сердца.

Я видела его! И теперь способна осознать свое несчастье сильнее, чем до сих пор. О, какова горечь чаши, которую я испиваю! Но я склоняюсь в покорности. Бог не мог поступить иначе. Я не хочу чувствовать меньше, но хочу проще смириться.

 

На борту «Роял Чартер» находилось несколько пассажиров-иудеев, и благодарность еврейского народа сердечно выражена в следующем письме, датированном «канцелярией Главного раввина»:

Достопочтенный сэр.
Я не могу не выразить вам сердечную благодарность от лица тех членов моей паствы, чьи родственники, к несчастью, оказались среди погибших при недавнем крушении «Роял Чартер». Вы поистине, подобно Воозу, «не оставили своей добротой ни живых, ни мертвых».

Вы поступили по-доброму не только по отношению к живым, гостеприимно приняв их в своем доме и энергично помогая им в их скорбном долге, но также и по отношению к мертвым, приложив усилия к тому, чтобы наши единоверцы были похоронены на нашей земле и по нашим обрядам. Да вознаградит вас наш небесный Отец за ваши дела человечности и истинной филантропии!

«Старая еврейская община Ливерпуля» выражает свои чувства через своего секретаря:

Достопочтенный сэр.
Старосты этой общины с огромным удовольствием узнали, что в дополнение к тем неутомимым усилиям на месте недавней катастрофы «Роял Чартер», которые получили всеобщее признание, вы благожелательно направили свои ценные старания на помощь тем членам нашей веры, которые разыскивали тела погибших друзей, чтобы предать их погребению на наших освященных землях с соблюдением обычаев и обрядов, предписанных предписаниями нашей религии.

Старосты просят меня воспользоваться первой же представившейся возможностью, чтобы выразить вам от имени нашей общины глубокую признательность и сердечную благодарность, а также искренние пожелания дальнейшего благополучия и процветания.

Один еврейский джентльмен пишет:

Достопочтенный и дорогой сэр.
Я пользуюсь возможностью от всей души поблагодарить вас за оперативность, проявленную при ответе на мое письмо с подробными сведениями о моем глубоко оплакиваемом брате, а также хочу выразить здесь свое искреннее уважение за вашу готовность и содействие в эксгумации останков моего бедного брата. Для нас это скорбное и мучительное событие, но когда встречаешь таких друзей, как вы, это отчасти притупляет душевную боль и делает страдание гораздо более переносимым. Учитывая обстоятельства судьбы моего бедного брата, она и впрямь кажется тяжелой. Он отсутствовал целых семь лет; четыре года назад он возвращался навестить семью. Тогда он был помолвлен с очень милой молодой леди. На чужбине его ждал большой успех, и теперь он возвращался, чтобы исполнить свой священный обет; всё свое имущество он вез с собой в золоте, без страховки. Мы получали от него весточку, когда корабль останавливался в Квинстауне, тогда он был полон надежд, а всего несколько часов спустя все смыло волной.

Трагичные в высшей степени, но слишком сокровенные для цитирования здесь, были многочисленные упоминания о тех миниатюрах женщин, которые носили на шее грубые мужчины (и которые находили там после смерти), о тех прядях волос, тех обрывках писем, тех бесчисленных мелких памятных знаках скрытой нежности. Один человек, выброшенный морем, имел при себе отпечатанное на перфорированной кружевной карточке следующее необычное (и не принесшее пользы) заклинание:

БЛАГОСЛОВЕНИЕ.

Да пребудет с тобой благословение Божие. Да сияет солнце славы вокруг твоего ложа; и да будут врата изобилия, чести и счастья вечно открыты для тебя. Да не омрачит никакая скорбь твои дни; да не потревожит никакая печаль твои ночи. Да коснется подушка мира твоей щеки, и пусть наслаждения воображения сопровождают твои сны; а когда долгие годы заставят тебя устать от земных радостей и завеса смерти мягко сомкнется вокруг твоего последнего сна человеческого бытия, пусть Ангел Божий охраняет твое ложе и следит за тем, чтобы угасающая лампада жизни не подверглась ни единому резкому порыву ветра, ускоряющему ее угасание.

У одного матроса на правой руке были такие татуировки: «Наш Спаситель на Кресте, лоб Распятия и одежды окрашены в красный цвет; в нижней части руки — мужчина и женщина; по одну сторону Креста — подобие полумесяца с лицом; по другую сторону — солнце; на вершине Креста — буквы I.H.S.; на левой руке — танцующие мужчина и женщина, с попыткой изобразить женское платье; под ними — инициалы». Другой матрос «имел в нижней части правой руки рисунок матроса и женщины; мужчина держал в руке британский флаг с вымпелом, складки которого развевались над ее головой, а конец его она держала в руке. В верхней части руки — рисунок Господа нашего на Кресте, со звездами, окружающими главу Креста, и одной большой звездой сбоку, нарисованной тушью. На левой руке — флаг, узел истинных любовников, лицо и инициалы». Эта татуировка все еще отчетливо проступала под обесцвеченной внешней поверхностью изуродованного руки, когда эта поверхность была аккуратно соскоблилена ножом. Весьма вероятно, что сохранение этого обычая нанесения меток среди моряков объясняется их желанием быть опознанными, если они утонут и их выбросит на берег.

Прошло немало времени, прежде чем я смог оторваться от множества интересных бумаг на столе, а затем я преломил хлеб и выпил вина с добрым семейством, прежде чем покинуть их. Как я привел с собой берегового матроса, так я и увез обратно почтальона с его кожаным кошельком, тростью, горном и терьером. Немало разбивающих сердце писем принес он в дом пастора за эти два месяца; немало благосклонно-старательных ответов унес он обратно.

Пока я ехал, я думал о тех многих людях, жителях этой метрополии, которые в грядущие годы будут совершать паломничества к маленькому погосту; я думал о тех многих людях в Австралии, для которых такое крушение представляет интерес и которые найдут сюда дорогу, когда посетят Старый Свет; я думал об авторах всех тех писем, оставшихся грудой на столе; и я решил поместить эту небольшую записку там, где она находится. Конвокации, конференции, епархиальные послания и тому подобное сделают очень многое для религии, смею надеяться, и дай Бог, чтобы сделали! Но я сомневаюсь, что они когда-либо сослужат службу своему Господину хотя бы наполовину так хорошо за все время своего существования, как небеса видели ее исполнение в этом суровом месте на крутом побережье Уэльса.

Потеряй я друга всей своей жизни в крушении «Роял Чартер»; потеряй я свою невесту, больше чем друга моей жизни; потеряй я свою незамужнюю дочь; потеряй я подающего надежды мальчика; потеряй я своего малыша — я бы целовал руки, столь хлопотливо и нежно трудившиеся в церкви, и говорил: «Ничьи лучшие руки не могли бы коснуться этого тела, даже если бы оно лежало дома». Я был бы уверен в этом, я был бы благодарен за это; я был бы доволен оставить могилу близ дома, мимо которого добрая семья ходит туда и обратно каждый день, нетронутой, на маленьком погосте, где столько людей столь удивительным образом сошлись вместе.

Без имени священника, к которому — надеюсь, не без того, чтобы в какой-то момент принести утешение чьему-то сердцу, — я обратился, мое упоминание было бы ничем. Это преподобный Стивен Рус Хьюз из Лланаллго близ Моелфре, Англси. Его брат — преподобный Хью Роберт Хьюз из Пенроса, Аллигви.

III
РАБОТНЫЙ ДОМ В ВАППИНГЕ

Поскольку мои праздные заботы манили меня в Ист-Энд Лондона, я повернулся лицом в ту сторону столичного компаса, покидая Ковент-Гарден, и миновал Ост-Индский дом, лениво думая о Типу Сахибе и Чарльзе Лэмбе; и миновал своего маленького деревянного мичмана, любовно похлопав его по штанине до колен ради старого знакомства; и миновал Олдгейтский насос; и миновал «Голову Сарацина» (с позорной сыпью рекламных афиш, обезображивавших его смуглое лицо); и прогулялся по пустому двору его древнего соседа, Черного или Синего Вепря, или Быка, который преставился неизвестно когда и чьи дилижансы умчались неизвестно куда; и снова вышел в век железных дорог, и миновал Уайтчепелскую церковь, и очутился — довольно неподобающе для Некоммерческого путешественника — на Коммершл-роуд. Приятно барахтаясь в обильной грязи этой магистрали и с огромным удовольствием разглядывая огромные громады зданий сахарорафинадных заводов, маленькие мачты и флюгеры в крошечных палисадниках зауличных переулков, соседние каналы и доки, ост-индские фургоны, тащащиеся по своим каменным путям, и ломбарды, где оказавшиеся на мели штурманы заложили столько секстантов и квадрантов, что я непременно купил бы парочку недорого, если бы имел хоть малейшее представление о том, как ими пользоваться, я наконец начал брать правее, в сторону Ваппинга.

Не то чтобы я намеревался брать лодку у старой лестницы Ваппинга или собирался осматривать эти места из-за того, что верю (ибо не верю) в постоянство той девицы, которая под столь прекрасный старый мотив пела своему уходящему в море возлюбленному, что осталась прежней с тех пор, как подарила ему табакерку с его именем; боюсь, он обычно оказывался внакладе в этих делах и страшным образом был обманут. Нет, я направлялся в Ваппинг потому, что некий восточный мировой судья заявил через утренние газеты, будто в ваппингском работном доме нет разделения для женщин, что это позор и срам и прочие крепкие эпитеты, и потому, что я хотел увидеть, как обстоит дело на самом деле. Ибо то, что восточные мировые судьи не всегда являются самыми мудрыми людьми Востока, можно заключить из их манеры действий в отношении переодеваний и маскарадных кривляний в Сент-Джордже в том же районе: которая обычно состоит в том, чтобы обсуждать спорный вопрос в состоянии наислабейшего недоумения со всеми причастными и непричастными сторонами, а в качестве окончательной меры — посоветоваться с истцом насчет того, как, по его мнению, следует поступить с ответчиком, и выслушать мнение самого ответчика о том, что он порекомендовал бы сделать с ним самим.

Задолго до того, как я добрался до Ваппинга, я решил, что окончательно заблудился, и, предавшись узким улочкам в турецком духе настроения, уповал на предопределение, которое так или иначе приведет меня в нужное место, если мне вообще суждено туда попасть. Когда я уже с часок перестал утруждать себя этим вопросом, я обнаружил себя на поворотном мосту, глядящим вниз на темные шлюзы в грязной воде. Напротив меня стояло создание, отдаленно напоминающее молодого человека, с одутловатым землистым лицом и фигурой грязной, лоснящейся и склизкой, который вполне мог бы оказаться младшим сыном своего грязного старенького отца Темзы или утопленником, о котором свидетельствовал плакат на гранитном столбе, похожем на большой наперсток, стоявшем между нами.

Я спросил это привидение, как называется это место. На что оно ответило с жуткой ухмылкой и звуком булькающей воды в горле:

«Западня мистера Бейкера».

Поскольку в подобных случаях для меня является вопросом особой чувствительности соответствовать интеллектуальному напряжению беседы, я глубокомысленно задумался над смыслом этого изречения, разглядывая привидение, которое в этот момент обнимало и сосало горизонтальный железный прут наверху шлюзов. Вдохновение подсказало мне, что мистер Бейкер — это действующий коронер той округи.

«Излюбленное место для самоубийств», — заметил я, глядя вниз на шлюзы.

«Само-убийств?» — переспросило привидение, вытаращив глаза. — «Да! И Полли. А также Эмили. И Нэнси. И Джейн» — оно посасывало железо между каждым именем; — «и вся эта братия. Скидывают капоры или шали, разбегаются — и солдатиком сюда, вниз, так они и делают. Вечно сигают сюда, вниз. Только в путь».

«И примерно в этот час утра, надо полагать?»

«Ага!» — сказало привидение. — «Им особой разницы нет. Двоих им хватит. Троих. Во всякое ночное время. Только гляди-ка!» Тут привидение приложилось к пруту профилем и саркастически забулькало. — «Кто-то ведь должен идти. Не станут они сигать сюда, вниз, когда нет ни Бобби, ни какого-нибудь фраера, чтобы послушать шлепок».

Согласно моему истолкованию этих слов, я сам являлся Фраером, или представителем пестрой публики. В каковой скромной роли я заметил:

«Их ведь часто вытаскивают и возвращают к жизни?»

«Не знаю насчет возвращают», — сказало привидение, которое по какой-то сокровенной причине страшно возражало против этого слова; — «их тащат в работишку, пихают в горячую ванну и откачивают. Но насчет возвращают — хрен его знает», — произнесло привидение, — «плюнь ты на это!» — и испарилось.

Поскольку оно выказало склонность к оскорблениям, я был не против остаться один, тем более что «работишка», на которую оно указало движением спутанной головы, находилась совсем рядом. Так что я покинул жуткую западню мистера Бейкера (приманенную пеной, похожей на мыльные помои сажевых труб) и осмелился позвонить в ворота работного дома, где меня совершенно не ждали и вовсе не знали.

Весьма яркая и проворная маленькая матрона со связкой ключей в руке ответила на мою просьбу осмотреть Дом. Я начал сомневаться, так ли уж прав мировой судья в своих фактах, когда заметил ее быструю, деятельную фигурку и умные глаза.

Путешественнику (дала понять матрона) следовало сначала увидеть худшее. Она была готова показать все. Каково оно ни есть, все оно вот перед вами.

Такова была единственная подготовка к нашему входу в «отделение для заразных». Оно находилось в старом здании, зажатом в углу вымощенного двора, совершенно обособленном от более современного и просторного главного корпуса работного дома. Оно помещалось в здании, чудовищно отставшем от времени, — в простой веренице мансард или чердаков с самыми неудобными и нежелательными особенностями конструкции, доступных лишь по крутым и узким лестницам, бессовестно плохо приспособленным для подъема наверх больных или спуска вниз мертвых.

Лежа в этих жалких комнатах, кто на железных кроватях, а кто (для разнообразия, как я понял) на полу, женщины находились на самых разных стадиях бедствия и болезни. Лишь те, кто внимательно наблюдал подобные картины, могут представить себе всё удивительное разнообразие выражений, всё еще таящееся под общей монотонностью и единообразием цвета, позы и состояния. Чуть свернувшееся и отвернувшееся тело, словно навсегда повернувшееся спиной к этому миру; безразличное лицо, свинцово-серое и в то же время желтоватое, пассивно глядящее вверх с подушки; исхудавший рот с чуть опущенными уголками, рука поверх одеяла, такая тупая и безучастная, такая легкая и в то же время такая тяжелая — всё это было на каждом топчане; но когда я останавливался возле койки и произносил хоть малейшее слово лежащей там фигуре, в лице проступал призрак былого характера, и грязная палата становилась столь же разноликой, сколь и прекрасный мир. Никто, казалось, не дорожил жизнью, но никто и не жаловался; все, кто мог говорить, утверждали, что для них делается всё возможное, что уход добрый и терпеливый, что страдания их очень тяжелы, но просить им не о чем. Жалкие комнаты были так чисты и свежи, насколько это вообще возможно для подобных помещений; при дурном уходе они за одну неделю превратились бы в чумной барак.

Я сопровождал бодрую надзирательницу по другой варварской лестнице в помещение получше, отведённое для помешанных и слабоумных. Там по крайней мере было светло, тогда как окна в предыдущих палатах напоминали бока школьных птичьих клеток. Здесь перед камином стояла прочная решетка, а по обе стороны от очага, разделенные шириной этой решетки, восседали с видом некоторого жалкого достоинства две старухи — поистине последнее и низшее проявление самоуспокоения, какое только можно встретить в этом удивительном человечестве. Они явно ревновали друг к другу и проводили всё время (как это делают некоторые люди, чьи камины не загорожены решеткой) в мысленном умалении достоинств друг друга и презрительном наблюдении за своими соседками. Одна из этих пародий на провинциальных дамочек была чрезвычайно разговорчива и выражала горячее желание посещать службы по воскресеньям, от которых, по ее словам, она получала величайший интерес и утешение, когда ей дозволялась эта привилегия. Она болтала так мило и выглядела в целом столь жизнерадостно и безобидно, что я начал было думать, будто это случай для восточного магистрата, пока не обнаружил, что в последний раз при посещении часовни она пронесла с собой маленькую палочку и внесла немалую путаницу в возгласы прихожан, неожиданно извлеčи ее и принявшись лупить окружающих.

Итак, эти две старухи, разделенные шириной решетки — иначе они вцепились бы друг другу в чепцы, — целыми днями сидели, подозревая друг друга и созерцая мир припадков. Ибо припадки случались со всеми остальными в комнате, кроме палатной сиделки — пожилой, крепкой пауперицы с большой верхней губой и видом человека, который сдерживает и бережет свои силы, стоя со сложенными на груди руками и медленно перекатывая глаза, выжидая момент, чтобы кого-нибудь схватить или удержать. Эта вежливая особа (в которой я с сожалением узнал обедневшую родственницу моего достопочтенного друга миссис Гэмп) произнесла: «У них они беспрестанно, сэр. Они падают без всякого предупреждения, словно каретные лошади, свалившиеся с луны, сэр. А когда падает одна, падает и другая, и иной раз их наберется сразу штуки четыре или пять, помилуй бог, катаются и рвут на себе одежду, ей-богу! А эта молодая женщина переносит их ужасно тяжело».

Произнеся это, она рукой приподняла лицо молодой женщины. Молотая женщина сидела на полу, погруженная в раздумья на переднем плане среди страждущих. Ни в ее лице, ни в голове не было ничего отталкивающего. Вокруг нее наблюдались куда более тяжелые проявления эпилепсии и истерии, но говорили, что она здесь — самая тяжелая. Когда я немного поговорил с ней, она все так же сидела с запрокинутым лицом, погруженная в раздумья, и на нее падал луч полуденного солнца.

— Получает ли эта молодая женщина и остальные из столь тяжко страждущих, сидя или лежа в своем смутном, тупом раздумье, хоть проблески в пылинках солнечного света — проблески здоровых людей и здоровых вещей? Думает ли эта молотая женщина, размышляя так в летнюю пору, что где-то есть деревья и цветы, даже горы и великое море? Думает ли эта молотая женщина — не заходя так далеко, — хоть смутно догадывается ли о той молодой женщине, которой здесь нет и которая никогда сюда не придет; которую ухаживают, балуют, любят, у которой есть муж, которая рожает детей, живет в собственном доме и никогда не знает, каково это — когда на тебя обрушиваются такие судороги и терзания? И отдает ли эта молотая женщина, да поможет ей Бог, себя во власть судьбы, падая подобно каретной лошади с луны?

Я едва ли понимал, приятен или болезнен для меня звук детских голосов, проникающий в столь безнадежное место. Было отрадно получить напоминание о том, что утомленный мир вовсе не так уж утомлен и постоянно обновляется; но ведь эта молотая женщина еще недавно была ребенком, а ребенок вскоре может стать такой же, как она. Как бы то ни было, быстрый шаг и глаз бдительной надзирательницы провели меня мимо двух провинциальных дамочек (чье достоинство было ущемлено детьми) в соседнюю детскую.

Здесь было много младенцев и не одна красивая молодая мать. Попадались также дурнушки, угрюмые молодые матери и черствые молодые матери. Но младенцы еще не запечатлели на себе дурного выражения лица и, судя по всему, отражавшемуся на их мягких личиках, вполне могли бы сойти за принцев крови и королевских принцесс. Я имел удовольствие поручить булочнику со всей поспешностью испечь пирог и бросить его в печь для одной рыжеволосой молодой нищенки и для меня самого, и почувствовал себя гораздо лучше. Без этого подкрепления я вряд ли оказался бы в состоянии посетить «бунтарей», к которым меня увлекла моя шустрая маленькая надзирательница — к ее приспособленности к своей должности я к тому времени проникся искренним уважением, — указав мне путь.

Бунтари щипали паклю в небольшой комнате, выходившей во двор. Они сидели в ряд на скамье, спиной к окну; перед ними стоял стол, на котором лежала их работа. Самому старшему бунтарю было, скажем, лет двадцать; самому младшему — шестнадцать. За время моих некоммерческих путешествий я еще не выяснил, почему бунтарский нрав должен поражать миндалины и язычок; но я всегда замечал, что бунтари обоих полов и всех возрастов, от учеников школы для бедных до узников Олд-Бейли, говорят на каком-то одном голосе, в котором миндалины и язычок приобретают болезненное преобладание.

— Подумаешь, пять фунтов! Не собираюсь я щипать пять фунтов, — заявила главная бунтарка, отбивая так головой и подбородком. — Больше чем достаточно щипать то, что мы щипаем теперь, в таком месте и на том, что нам здесь дают!

(Это было сказано в ответ на деликатный намек на то, что объем работы, вероятнее всего, будет увеличен. Работа тогда и впрямь была не тяжелой: одна из бунтарок уже выполнила свою дневную норму — было едва два часа пополудни — и сидела за ней, с головой, в точности соответствующей этой норме.)

— Хороший же это дом, надзирательница, правда? — произнесла вторая бунтарка. — Где полисмена зовут, если девчонка скажет хоть слово!

— И когда тебя отправляют в тюрьму ни за что ни про что! — подхватила главная, дергая паклю так, будто это были волосы надзирательницы. — Но любое место лучше этого; это уж точно, и слава богу!

Смех бунтарей во главе с Паклевой Головой со скрещенными на груди руками, которая ничего не затевала сама, но командовала застрельщицами на периферии разговора.

— Если любое место лучше этого, — самым спокойным тоном заметила моя бойкая проводница, — жаль, что вы ушли с хорошего места, когда оно у вас было.

— О нет, не уходила я, надзирательница, — отозвалась главная, снова дернув паклю и выразительно глядя в лоб врагу. — Не говорите так, надзирательница, потому что это вранье!

Паклевая Голова снова вывела вперед застрельщиц, устроила перепалку и отступила.

— А я не собиралась, — воскликнула вторая бунтарка, — хоть я и пробыла на одном месте целых четыре года — я не собиралась оставаться в месте, которое мне не подходит — вот! И где семейка была не респектабельных правил — вот! И где я, к счастью или к несчастью, обнаружила, что люди вовсе не те, за кого себя выдают — вот! И уж точно не по моей вине, черт побери, меня испортили и погубили — ха!

Во время этой речи Паклевая Голова снова произвела маневр с застрельщицами и вновь отступила.

Некоммерческий путешественник рискнул заметить, что главная бунтарка и номер первый, по его предположению, — это те самые две молодые женщины, которых водили к мировому судье?

— Да, мы самые! — ответила главная. — И удивительно, что полисмена до сих пор не позвали и нас опять не увели. Здесь и рта не раскроешь без полисмена.

Номер второй хихикнул (сильно задействуя язычок), и застрельщицы последовали ее примеру.

— Ей-богу, я была бы признательна, — запротестовала главная, косо поглядывая на Некоммерческого, — если бы меня пристроили куда-нибудь на место или отправили за границу. Тошно мне и надоел этот драгоценный дом, и не без причин.

Тому же была рада и была так же настроена номер второй. Того же была рада и была так же настроена Паклевая Голова. Того же были рады и были так же настроены застрельщицы.

Некоммерческий взял на себя смелость намекнуть, что вряд ли какая-нибудь леди или джентльмен, нуждающиеся в расторопной молодой служанке скромных нравов, соблазнятся нанять кого-то из двух главных бунтарок по их собственной презентации себя в качестве образца.

— Тут всё равно толку никакого нет быть другой, — заявила главная.

Некоммерческий подумал, что стоило бы попытаться.

— О нет, не стоит, — сказала главная.

— Ни малейшего толка, — подтвердила номер второй.

— И я уверена, что была бы очень признательна, если бы меня пристроили куда-нибудь на место или отправили за границу, — повторила главная.

— И я тоже, — сказала номер второй. — Поистине признательна.

Тогда Паклевая Голова поднялась и объявила — как совершенно свежую мысль, упоминание каковой глубокой новизны, судя по всему, должно было потрясти ее неподготовленных слушателей, — что она была бы очень признательна, если бы ее пристроили куда-нибудь на место или отправили за границу. И словно по команде «Хор, дамы!», все застрельщицы затянули то же самое. После этого мы оставили их и начали долгую прогулку среди женщин, которые были просто стары и немощны; но всякий раз, когда во время этой прогулки я выглядывал из какого-нибудь высокого окна, выходящего во двор, я видел Паклевую Голову и всех остальных бунтарок, выглядывавших из своего низкого окна на меня и неизменно ловивших меня в тот самый момент, когда я показывал голову.

Через десять минут я перестал верить в такие сказки о золотом веке, как юность, расцвет сил или бодрая старость. Через десять минут все огни женского рода казалось бы погасли, и от всего этого в склепе не осталось ничего, чем можно было бы похвастать, кроме мерцающих и гаснущих огарков.

И что было весьма любопытно, так это то, что у этих тусклых старух было одно общее понятие, составлявшее здешнюю моду. Каждая старуха, заметившая посетителя и не лежавшая в постели, ковыляла через скамью на свое привычное место и становилась частью ряда тусклых старух, противостоящего другому ряду тусклых старух через узкий стол. На них не лежало никакой обязанности выстраиваться подобным образом; таков был их способ «приема». Как правило, они не пытались разговаривать друг с другом, смотреть на посетителя или на что-либо еще, но сидели молча, шевеля ртами, словно какие-то бедные старые коровы. В некоторых из этих палат отрадно было видеть несколько зеленых растений; в других — обособленную бунтарку, исполняющую обязанности сиделки, которая вполне справлялась с этой ролью, будучи отделена от своих товарки; каждая из этих палат, будь то дневная комната, ночная или обе вместе, отличалась скрупулезной чистотой и свежестью. Я повидал немало подобных мест, как редкий путешественник моего профиля, и никогда не видел ни одного, содержавшегося лучше.

Среди лежачих больных наблюдалось великое терпение, глубокое упование на книги под подушкой, твердая вера в Бога. Все жаждали сочувствия, но никто особо не стремился к утешению надеждой на выздоровление; по большому счету, я бы сказал, здесь считалось чуть ли не особой гордостью иметь целый букет болезней и находиться в худшем положении, чем остальные. Из некоторых окон была видна река со всей ее жизнью и движением; день стоял яркий, но я не встретил никого, кто бы выглядывал наружу.

В одной большой палате у камина, в почетных креслах, словно председатель и вице-председатель почтенного общества, сидели две старухи старше девяноста лет. Младшая из них, только что разменявшая десятый десяток, была глуховата, но не слишком, и заставить ее услышать было не трудно. В молодости она вынянчила ребенка, который теперь сам стал старухой, еще более немощной, чем она сама, и жил в той же самой комнате. Она прекрасно поняла это, когда надзирательница рассказала об этом, и с помощью кивков и движений указательного пальца указала на упомянутую женщину. Старшая из этой пары, девяноста трех лет, сидевшая перед иллюстрированной газетой (но не читая ее), была жизнерадостной старушкой с живыми глазами, поистине не глухой, прекрасно сохранившейся и удивительно разговорчивой. Она недавно потеряла мужа и провела в этом месте чуть больше года. В Бостоне, в штате Массачусетс, к этому бедному существу отнеслись бы индивидуально, о ней заботились бы в ее собственной комнате, и ее жизнь мягко привели бы в соответствие с комфортной жизнью на воле. Неужели это так много — сделать в Англии для женщины, которая более девяноста суровых долгих лет удерживала себя от попадания в работный дом? Когда Британия впервые по повелению Небес восстала со значительным аллегорическим беспорядком из лазурной пучины, неужели ее ангелы-хранители категорически запретили это в столь пропетой Хартии?

Цель моего путешествия была достигнута, когда проворной надзирательнице больше нечего было мне показать. Пожав ей руку у ворот, я сказал, что, по моему мнению, справедливость обошлась с ней не лучшим образом и что мудрецы Востока вовсе не непогрешимы.

Теперь же, рассуждал я про себя на обратном пути домой, насчет тех грязных палат. Они не должны существовать; никакой человек с обычным чувством приличия и человечности не может видеть их и сомневаться в этом. Но что делать этому Союзу? Необходимое переустройство обойдется в несколько тысяч фунтов; он и так уже содержит три работных дома; его жители тяжело работают ради куска хлеба и уже обложены налогами на помощь беднякам до предела разумной выносливости. Один бедный приход в этом самом Союзе обложен налогом в пять шиллингов и шесть пенсов с фунта в то время, как богатый приход Сент-Джордж, Ганновер-сквер, облагается налогом примерно в семь пенсов с фунта, Паддингтон — примерно в четыре пенса, Сент-Джеймс, Вестминстер — примерно в десять пенсов! Лишь путем выравнивания налогов в пользу бедных можно сделать то, что остается недоделанным при таком подходе. Куда больше остается недоделанного или сделанного плохо, чем я имею возможность описать в этих заметках об одном некоммерческом путешествии; но мудрецы Востока, прежде чем рассуждать об этом наотмашь, должны взглянуть на Север, Юг и Запад; пусть они также в любое утро, прежде чем занять место Соломона, заглянут в лавки и жилища вокруг Темпла и для начала спросят себя: «Сколько еще могут вынести эти бедные люди, многие из которых с большим трудом удерживают себя от попадания в работный дом?»

У меня были и другие темы для размышлений во время обратного пути, поскольку, прежде чем окончательно покинуть окрестности ловушки мистера Бейкера, я постучал в ворота работного дома Сент-Джордж-ин-эст и обнаружил, что это заведение делает честь тем местам и превосходно управляется весьма толковым мастером. Я заметил в нем пример того побочного вреда, который могут причинить упрямое тщеславие и глупость. «Это был тот самый зал, где те старые пауперы, мужчины и женщины, которых я только что видел, собирались на церковную службу, не так ли?» — «Да». — «Пели ли они псалмы под какую-нибудь музыку?» — «Они бы очень хотели; им было бы чрезвычайно интересно это делать». — «И нельзя было никого достать?» — «Ну, пианино можно было бы достать даже бесплатно, но эти прискорбные разногласия...» Ах, гораздо лучше, куда лучше, мой христианский друг в прекрасных одеждах, было оставить в покое поющих мальчиков и позволить толпе петь самим! Вам должно быть лучше знать, чем мне, но, кажется, я читал, что когда-то они так и делали и что, «воспев гимн», некто (не в прекрасных одеждах) взошел на Елеонскую гору.

У меня сжималось сердце при мысли об этой жалкой суете на улицах города, где каждый камень, казалось, взывал ко мне во время ходьбы: «Поверни сюда, человек, и посмотри, что ждет своего часа!» Поэтому я переключил свои мысли на другое, чтобы облегчить сердце. Но не знаю, удалось ли мне это, ибо я был настолько полон пауперов, что в конце концов это оказалось лишь заменой на одного-единственного паупера, который завладел моими воспоминаниями вместо тысячи.

«Прошу прощения, сэр, — доверительным тоном произнес он в другой раз, отведя меня в сторону, — но я видывал лучшие дни».

«Мне очень жаль это слышать».

«Сэр, у меня есть жалоба на управляющего».

«Уверяю вас, я здесь не имею никакой власти. А если бы и имел...»

«Но позвольте мне, сэр, упомянуть об этом между вами и человеком, который видывал лучшие дни, сэр. Управляющий и я — оба масоны, сэр, и я постоянно подаю ему знак; но из-за того, что я нахожусь в таком незавидном положении, сэр, он не хочет давать мне ответный знак!»

IV
ДВА ВЗГЛЯДА НА ДЕШЕВЫЙ ТЕАТР

Когда я закрыл за собой дверь своей съемной квартиры и вышел на улицы в шесть часов промозглого субботнего вечера в январе прошлого года, весь этот район Ковент-Гардена выглядел весьма уныло. Это настолько по преимуществу район, видавший лучшие виды, что дурная погода влияет на него быстрее, чем на какое-либо другое место, не испытавшее падения в свете. В своем нынешнем упадническом состоянии он переносит оттепель едва ли не хуже любого известного мне места. Он впадает в такое жуткое уныние, когда начинается сырость. Те удивительные дома вокруг театра «Друри-Лейн», которые в лучшие дни театров были процветающими и устоявшимися торговыми точками, а теперь переходят из рук в руки каждую неделю, но никогда не меняют своего характера разделения на первом этаже на плесневелые лавки-норы, где на продажу выставляются — и никогда не продаются — апельсин с полдюжиной орехов, баночка помады, один кусок туалетного мыла и коробка сигар, — в тот вечер со скорбным видом озирались статуей Шекспира, по невинному носу которой катились дождевые капли. Те непостижимые крошечные конторки, где не было ничего (даже чернильницы), кроме мадели театра перед занавесом, где в сезон Итальянской оперы билеты по сниженным ценам продавали кочующие джентльмены в засаленных шляпах, оказавшихся им великоватыми, которых время от времени, кажется, доводилось видеть на ипподромах в тесном окружении полосок разноцветной ткани и катающегося шарика — эти бедуинские заведения, покинутые племенем и безлюдные, если не считать приютившегося в углу нестройного ряда бутылок из-под имбирного пива, от вида которых в такой вечер можно было бы содрогнуться, если бы не было очевидно, что они пусты, — ежась, шарахались от пронзительных криков разносчиков газет на их бирже в сточной канаве Кэтрин-стрит, как виновные при страшном призыве. Возле лавки курительных трубок на Грейт-Рассел-стрит трубки с «адамовыми головами» напоминали театральные memento mori, предостерегая зрителей об упадке театра как института. Я поднялся по Боу-стрит, испытывая желание сердиться на тамошние лавки, которые выдавали театральные секреты, демонстрируя будничному человечеству то, из чего делаются диадемы и королевские мантии. Я заметил, что некоторые магазины, некогда промышлявшие театральным реквизитом и с трудом выбравшиеся из этого дела, процветали не лучше — подобно некоторым знакомым мне актерам, которые занялись бизнесом и потерпели крах. Одним словом, те улицы выглядели столь унылыми и, если рассматривать их как театральные улицы, столь разоренными и обанкротившимися, что табличка «Найден мертвец» на доске объявлений у полицейского участка вполне могла бы возвещать о кончине Драмы, а лужи воды у мастерской изготовителя пожарных насосов на углу Лонг-Акр могли бы образоваться оттого, что он выкатил весь свой товар, чтобы залить его последние тлеющие угли.

И тем не менее в такой вечер и в столь выродившуюся эпоху целью моего путешествия было именно театральное зрелище. И тем не менее через полчаса я оказался в огромном театре, способном вместить почти пять тысяч человек.

Какой театр? «Хер Маджестис»? Гораздо лучше. «Роял Итальяно Опера»? Гораздо лучше. Бесконечно превосходит последний по акустике; бесконечно превосходит оба по обзору. К каждой части этого театра ведут просторные несгораемые пути входа и выхода. Для каждой его части предусмотрены удобные буфеты и туалетные комнаты. Все съедобное и выпиваемое тщательно проверяется по качеству и продается по фиксированной цене; респектабельные женщины-уборщицы наготове для самых простых зрительниц из публики; общее ощущение заботы, благопристойности и контроля заслуживает всяческих похвал; социальное устройство этого места оказывает несомненно облагораживающее влияние.

Должно быть, это дорогой театр? Ведь в Лондоне (не так давно) существовали театры с ценой за вход до половины гинеи, устройство которых было куда менее цивилизованным. Следовательно, это наверняка дорогой театр? Не очень дорогой. Галерка за три пенса, еще одна галерея за четыре пенса, партер за шесть пенсов, ложи и кресла в партере за шиллинг и несколько лож бенуа за полкроны.

Мое некоммерческое любопытство заставило меня проникнуть в каждый уголок этого великого заведения и побывать среди всех собравшихся в нем зрителей, число которых в тот вечер, по моим подсчетам, составляло около двух с лишним тысяч человек. Великолепно освещенное небосводом сверкающих люстр, здание вентилировалось превосходно. Мое обоняние, хотя и не отличается особой утонченностью, бывало настолько оскорблено в некоторых дешевых местах общественного пользования, что мне часто приходилось покидать их, даже когда я предпринимал некоммерческое путешествие специально ради наблюдений. Воздух в этом театре был свежим, прохладным и здоровым. Для достижения этой цели были предприняты весьма разумные меры предосторожности, искусно сочетающие опыт больниц и железнодорожных станций. Деревянные полы были заменены асфальтовыми, честные голые стены из глазурованного кирпича и плиткой — даже в задней части лож — вместо штукатурки и обоев; никаких набитых мягким матрасом скамей, никаких ковров или байки, а в качестве покрытия сидений использовался прохладный материал с легкой глазурованной поверхностью.

Все эти приспособления продуманы в данном заведении так же тщательно, как если бы это была инфекционная больница; в результате здесь чисто и здорово. Здание построено от фундамента до крыши с тщательным учетом видимости и слышимости из каждого угла; в результате его форма прекрасна, а вид зрителей со стороны просцениума — когда каждое лицо обращено к сцене, а весь зал настолько восхитительно наклонен и устремлен к этому центру, что в огромной массе зрителей едва ли может шевельнуться рука так, чтобы это осталось незамещенным оттуда, — поражает своим сочетанием огромности и компактности. Сама сцена и все ее принадлежности — механизмы, подвалы, высота и ширина — выполнены в масштабе, больше напоминающем Ла Скала в Милане, Сан-Карло в Неаполе или Гранд-оперу в Париже, чем то, что мог бы вообразить себе посторонний человек при упоминании театра «Британия» в Хокстоне, в миле к северу от больницы Сент-Люк на Олд-стрит-роуд в Лондоне. Здесь можно было бы поставить «Сорок разбойников», и каждый вор мог бы скакать на настоящей лошади, а переодетый капитан — внести свои кувшины с маслом на веренице настоящих верблюдов, и никому бы это не помешало. Это поистине выдающееся заведение является результатом предприимчивости одного человека и было возведено на руинах неудобного старого здания менее чем за пять месяцев при общей стоимости в двадцать пять тысяч фунтов. Завершая эту часть моего рассказа и отдавая должное заслугам владельца, я должен добавить, что его понимание лежащей на нем ответственности за то, чтобы дать своей публике лучшее и сделать для нее все возможное, является весьма отрадной приметой нашего времени.

Поскольку зрители этого театра, по причине, которую я вскоре укажу, были целью моего путешествия, я приобщился к спектаклю этого вечера как один из тех двух с лишним тысяч человек, оглядываясь по сторонам на своих соседей. Мы представляли собой пеструю толпу, среди нас было немало мальчиков и юношей, а также много девочек и девушек. Однако утверждать, что среди нас не было очень большого числа и вполне приличной доли семейных групп, было бы вопиющим искажением истины. Такие группы можно было видеть во всех частях зала; особенно в ложах и бельэтаже они состояли из людей весьма приличного вида со множеством детей. Среди наших нарядов преобладала поношенная и сальная одежда всех видов, а также множество бумазеи и вельвета, которые не отличались ни прочностью, ни приятным запахом. Кепки наших молодых людей носили по большей части мятый характер, а мы сами, носящие их, сутулясь и с высоко поднятыми плечами, пробирались на свои места с руками в карманах, то и дело закручивая галстуки вокруг шеи подобно уграм, то и дело завязывая их на груди вроде сосисочных гирлянд и то и дело подкручивая волосинки над каждой скулой с легким воровским оттенком. Помимо бездельников и праздношатающихся, здесь были механики, портовые рабочие, разносчики, мелкие торговцы, мелкие клерки, модистки, изготовительницы корсетов, обувщицы, швеи-надомницы, бедные труженики с сотен больших и малых дорог. Многие из нас — в целом подавляющее большинство — были совсем не чисты и вовсе не разборчивы в своей жизни или разговорах. Но все мы собрались вместе в месте, где о нашем удобстве хорошо позаботились и где за нами отлично присматривали, чтобы сообща насладиться вечерним представлением. Мы не собирались терять ни части того, за что заплатили, из-за чьей-то прихоти, и как общность мы дорожили своей репутацией. Поэтому мы были предельно внимательны и соблюдали отличный порядок; а тот мужчина или мальчик, который поступал иначе, пусть немедленно убирается отсюда, иначе мы выставим его вон с величайшей оперативностью.

Мы начали в половине седьмого с пантомимы — такой долгой пантомимы, что до ее окончания мне казалось, будто я путешествую уже недели две — ну, скажем, отправляюсь в Индию с Ост-Индским экспрессом. Дух Свободы был главным действующим лицом во вступлении, а Четыре Части Света вышли из глобуса, сверкая, и беседовали с Духом, который очаровательно пел. Нам было приятно узнать, что свободы нет нигде, кроме как среди нас самих, и мы бурно аплодировали этому приятному факту. Аллегорическим образом, который годился не хуже любого другого, мы и Дух Свободы попали в королевство Иголок и Булавок и обнаружили их в состоянии войны с монархом, который призвал на помощь их старого заклятого врага Ржавчину и который одержал бы над ними верх, если бы Дух Свободы вовремя не превратил вождей в Клоуна, Панталоне, Арлекина, Коломбину, Арлекину и целое семейство Спрайтов, состоящее из на редкость плотного отца и трех бесхребетных сыновей. Мы все знали, что произойдет, когда Дух Свободы обратился к королю с огромным лицом, а Его Величество попятился к кулисам и начал расстегиваться сзади, причем его огромное лицо съехало набок. Наше волнение в этот момент было велико, а восторг безграничен. После этой вехи в нашем существовании мы прошли через все перипетии пантомимы; это была вовсе не жестокая пантомима в смысле сжигания или варения людей, выбрасывания их из окна или расчленения; она часто была очень забавной, всегда щедро поставленной и умно поданной. Я заметил, что люди, державшие лавки, изображавшие прохожих на улицах и так далее, были лишены всякой условности и необычайно походили на саму жизнь — откуда я делаю вывод, что вы можете морочить голову этой публике (если захотите) насчет рыцарей и дам, фей, ангелов или тому подобного, но в том, что касается уличной жизни, провести их не удастся. Я также заметил, что когда два юноши, одетые в точном соответствии с «угрево-сосисочно-галстучной» частью публики, подвергались преследованию со стороны полицейских и, чувствуя угрозу быть пойманными, падали так внезапно, что заставляли полицейских кувыркаться через себя, среди кепок цаковало великое ликование — словно это была тонкая отсылка к чему-то, о чем они уже слышали раньше.

За пантомимой последовала мелодрама. Весь вечер я с удовольствием наблюдал, как Добродетель торжествует в той же мере, в какой она обычно торжествует за пределами театра, и, пожалуй, даже больше. Все мы (на время) согласились с тем, что честность — лучшая политика, мы были суровы как железо по отношению к Пороку и не желали слышать о том, чтобы Злодейство преуспевало в жизни — нет, ни при каких обстоятельствах.

В антрактах почти все мы выходили на улицу и подкреплялись. Многие доходили до того, что пили пиво у стойки соседнего питейного заведения, кое-кто пил крепкие напитки, толпы нас покупали сэндвичи и имбирное пиво в буфетах, устроенных для нас в театре. Сэндвич — столь же сытный, насколько это совместимо с портативностью, и возможно более дешевый — мы приветствовали как один из величайших наших институтов. Он пробивался к нам на всех этапах представления, и мы всегда были рады его видеть; его приспособляемость к меняющимся настроениям нашей природы поражала; мы никогда не умели так сладко плакать, как тогда, когда наши слезы капали на сэндвич; мы никогда не смеялись так от души, как тогда, когда давились сэндвичем; Добродетель никогда не казалась такой прекрасной, а Порок — таким уродливым, как тогда, когда мы останавливались с сэндвичем в руке, чтобы поразмыслить над тем, чем же завершится решимость этого негодяя в сапогах разлучить Невинность в цветастом ситце с Честным Трудом в полосатых чулках. Когда занавес опускался на ночь, мы все равно возвращались к сэндвичу, чтобы он помог нам преодолеть дождь и грязь и добраться домой до постели.

Это, как я уже упоминал, была суббота. Будучи субботним вечером, я выполнил лишь половину своего некоммерческого путешествия; ибо его целью было сравнить спектакль в субботний вечер с проповедью в том же самом театре в воскресный вечер.

Поэтому в тот же час половины седьмого в такой же промозглый и слякотный воскресный вечер я вернулся в этот театр. Я подъехал к входу (опасаясь опоздать, иначе пришел бы пешком) и обнаружил себя среди большой толпы людей, которые, к моему удовольствиию, были приведены моим появлением в отличное расположение духа. Не имея возможности разглядывать ничего, кроме грязи и закрытых дверей, они разглядывали меня и вовсю наслаждались этим комичным зрелищем. Моя скромность заставила меня отойти на пару сотен ярдов в темный угол, и они тут же забыли меня, вернувшись к своему прежнему занятию — разглядыванию грязи и заглядыванию в закрытые двери, которые, будучи решетчатыми, позволяли видеть освещенный коридор внутри. Это были главным образом люди респектабельной внешности, чудаковатые и импульсивные, как большинство толп, и обращающие свое присутствие там в шутку, как это обычно и бывает.

В темном угле я мог бы просидеть довольно долго, если бы один весьма любезный прохожий не сообщил мне, что театр уже полон и что всех людей, которых я видел на улице, не пустили внутрь из-за нехватки мест. После этого я без промедления протиснулся в здание и прокрался на место в ложе просцениума, которое было прибережено для меня.

Там должно было присутствовать не менее четырех тысяч человек. Тщательно оценивая один лишь партер, я мог бы прийти к выводу, что он вмещает едва ли менее четырнадцати сотен. Каждая часть зала была заполнена до отказа, и мне было непросто пробраться по задней части лож к моему месту. Люстры на потолке были зажжены; на сцене света не было; оркестр пустовал. Зеленый занавес был опущен, и на небольшом пространстве сцены перед ним довольно плотно на стульях разместились около тридцати джентльменов и две-три дамы. В центре их, за кафедрой или пультом, обитым красной байкой, находился председательствующий пастор. Занимаемый им род трибуны очень легко понять, если уподобить его заколоченному камину, обращенному к публике, причем джентльмен в черном сюртуке стоит внутри топки и наклоняется вперед через каминную полку.

Когда я вошел, читался отрывок из Священного Писания. За ним последовала проповедь, которую собравшиеся слушали с самым образцовым вниманием, при непрерывной тишине и благопристойности. Мое собственное внимание охватывало как слушателей, так и оратора, и в этом воспоминании сцены я обращусь к обоим точно так же, как делал это в тот момент.

«Как трудно, — подумал я, когда началась проповедь, — говорить уместно с такой огромной аудиторией и говорить с тактом. Без него лучше вообще не говорить. Бесконечно лучше хорошо прочитать Новый Завет и позволить говорить ему. В этом собрании несомненно бьется одно сердце; но я сомневаюсь, что любая сила, кроме гения, способна коснуться его как единого целого и заставить отозваться как единое целое».

По мере того как проповедь продолжалась, я никак не мог сказать себе, что пастор — хороший оратор. Я никак не мог сказать себе, что он выражает понимание общего уклада и характера своей аудитории. В гомилию был введен гипотетический рабочий, который должен был выдвигать гипотетические возражения против нашей христианской религии и быть посрамленным в ходе спора; этот персонаж был не только крайне неприятным человеком, но и поразительно непохожим на жизнь — куда более непохожим на нее, чем все, что я видел в пантомиме. Присущая этому ремесленнику независимость характера предполагалась авторами через намек на диалект, которого я точно никогда не слышал в своих некоммерческих путешествиях, с грубым размахом голоса и манер, которые, пожалуй, вряд ли были приятны ему самому, если рассматривать это как портрет, и столь же далеким от истины, как китайский татарин. Точно так же был введен образцовый паупер, который показался мне самым невыносимо высокомерным паупером из всех, кому когда-либо подавали милостыню, и проявил себя в абсолютной нужде и острой необходимости пройти курс каменоломни. Ибо как этот паупер свидетельствовал о том, что он принял евангелие смирения? Какой-то джентльмен встретил его в работном доме и сказал (что мне самому показалось довольно милым с его стороны): „Ах, Джон? Мне жаль видеть тебя здесь. Мне жаль, что ты так беден“. „Беден, сэр! — ответил тот человек, выпрямившись во весь рост. — Я сын Принца! Мой отец — Царь Царей! Мой отец — Господь Господ! Мой отец — правитель всех князей Земли!“ и т. д. И к этому могли прийти все согрешившие вместе с проповедником, если бы они приняли эту благословенную книгу — хотя должен сказать, что моему собственному чувству благоговения было несколько больно видеть, как ее вытягивают наотмашь на уровне вытянутой руки и с шумом хлопают ею, словно залежалым товаром на распродаже. Ну как тут было не задать себе вопрос: а не мог ли тот механик, сидящий передо мной, который наверняка заметил, что проповедник заблуждается насчет видимых манер его самого и ему подобных, а также насчет столь шумного показушника, как этот паупер, — не мог ли он, к величайшему несчастью для полезности этого мероприятия, усомниться в правоте этого проповедника в отношении вещей, невидимых для человеческих чувств?

Опять же. Стоит ли или целесообразно ли постоянно обращаться к такой аудитории как к «согрешившим вместе со мной»? Разве недостаточно быть собратьями по человечеству, рожденными вчера, страдающими и борющимися сегодня, умирающими завтра? Ради нашего общего человеческого начала, мои братья и сестры, ради нашей общей способности чувствовать боль и радость, ради нашего общего смеха и наших общих слез, ради нашего общего стремления достичь чего-то лучшего, чем мы сами, ради нашей общей склонности верить в нечто доброе и наделять всё, что мы любим или что мы теряем, какими-то качествами, превосходящими наши собственные изъяны и слабости, какими мы знаем их в наших бедных сердцах — ради всего этого, услышьте меня! Поистине, достаточно быть собратьями. Поистине, это включает в себя и другое наименование, и целый ряд трогательных смыслов сверх того.

Опять же. В проповедь был введен персонаж (не такая уж абсолютная новинка, насколько я помню из своего чтения), который был лично знаком с проповедником и являл собой просто Кричтона во всех вопросах философии, но был при этом неверующим. Не раз беседовал с ним проповедник на эту тему, и не раз ему не удавалось убедить этого умного человека. Но тот заболел и умер, и перед смертью зафиксировал свое обращение — словами, которые проповедник записал, согрешившие со мной, и прочтет вам с этого листочка бумаги. Должен признаться, что для меня, как представителя непросвещенной аудитории, они не показались особенно назидательными. Мне показался их тон чрезвычайно эгоистичным, и я усмотрел в них духовное тщеславие, принадлежащее к семейству вышеупомянутого бунтующего паупера.

Всякий сленг и фальшивые интонации предосудительны везде, но сленг и фальшивые нотки молитвенного дома — столь же скверные в своем роде, как и сленг Палаты общин, и худшего о них сказать нельзя — следует тщательно избегать при тех обстоятельствах, которые я описываю. Избежать этого в данном случае полностью не удалось. Также было не слишком приятно видеть, как проповедник обращает свои излюбленные «пункты» к поддерживающим его лицам на сцене, словно призывая этих учеников подыграть ему и засвидетельствовать перед толпой, что каждый из этих пунктов является неоспоримым доказательством.

Но в том, что касалось широкого христианства его общего тона; его отказа от всякой священнической власти; его настойчивых и неоднократных уверений людей в том, что даже самые простые из них могут достичь собственного спасения, если захотят, просто, с любовью и долгом следуя за Спасителем, и что они не нуждаются в заступничестве ни одного заблуждающегося человека, — в этих деталях этот джентльмен заслуживал всяческих похвал. Ничто не могло быть лучше духа или простых выразительных слов его проповеди в этих отношениях. И весьма показательным и обнадеживающим обстоятельством было то, что всякий раз, когда он затрагивал эту струну или описывал что-либо из того, что совершил сам Христос, лица перед ним становились гораздо более сосредоточенными и гораздо более выражающими эмоции, чем в любое другое время.

И теперь я подхожу к тому факту, что самая низшая часть аудитории предыдущего вечера там отсутствовала. В этом нет никаких сомнений. В тот воскресный вечер в этом здании ничего подобного не наблюдалось. Позже мне говорили, что самая низкая часть аудитории театра «Виктория» привлекалась на его воскресные богослужения. Я был очень рад это слышать, но в данном случае, о котором я пишу, наименее искушенная часть обычной аудитории театра «Британия» решительно и несомненно осталась дома. Когда я впервые занял свое место и оглядел зал, мое удивление переменами среди зрителей было столь же велико, как и разочарование. К наиболее респектабельной части публики предыдущего вечера добавилось множество респектабельных незнакомцев, привлеченных любопытством, а также делегации из регулярных прихожан различных часовен. Невозможно было ошибиться в распознавании характера последних, и их было очень много. Я выходил в сильном, медленном потоке их выхода из лож. Действительно, пока шла проповедь, респектабельный характер аудитории был настолько очевиден по их внешнему виду, что когда пастор обратился к гипотетическому «отверженному», действительно испытываешь некоторое нетерпение по поводу этой фигуры речи, ничем не оправданной тем, что мог обнаружить глаз.

Время, назначенное для окончания мероприятия, было восемь часов. Поскольку речь продолжалась ровно до этого времени и по обычаю полагалось завершать собрание гимном, проповедник несколькими разумными словами намекнул, что час пробил и те, кто желает уйти до пения гимна, могут сделать это сейчас, не вызывая неудовольствия. Никто не шелохнулся. Затем был спет гимн — в хорошем темпе, строю и унисоне, и его эффект был весьма поразительным. Всеобщая благожелательная молитва отпустила толпу, и через семь-восемь минут в театре не осталось ничего, кроме легкого облачка пыли.

Что эти воскресные собрания в театрах — вещь хорошая, я не сомневаюсь. И я не сомневаюсь, что они будут проникать все глубже и глубже в социальные низы, если те, кто ими руководит, проявят большую осторожность в двух пунктах: во-первых, не пренебрегать местами, где они выступают, или интеллектом своих слушателей; во-вторых, не противопоставлять себя естественному врожденному стремлению массы людей к развлечениям и отдыху.

Существует третий пункт, стоящий выше всех остальных, к которому и клонились мои замечания по поводу услышанной проповеди. В Новом Завете содержится прекраснейшая и трогательнейшая история, которую только может вообразить человек, и там же даны лаконичные образцы для всякой молитвы и всякой проповеди. Что касается образцов — подражайте им, воскресные проповедники, иначе зачем вы там находитесь, подумайте только! Что касается истории — рассказывайте ее. Некоторые люди не умеют читать, некоторые люди не хотят читать, многим (особенно среди молодежи и невежественных людей) трудно воспринимать стихотворную форму стихов, в которой преподнесена книга, и они воображают, что эти разрывы подразумевают пропуски и отсутствие непрерывности. Помогите им преодолеть этот первый камень преткновения, изложив историю в повествовательной форме, не боясь исчерпать ее. Вы никогда не будете проповедовать так хорошо, вы никогда не тронете их так глубоко, вы никогда не отпустите их домой с таким количеством тем для размышлений. Что представляет собой больший интерес: выбор Христа двенадцати бедняков для помощи в этих милосердных чудесах среди бедных и отверженных или благочестивый террор по отношению ко всему приходу нищих? Что мне до вашего изменившегося философа, бедному мне, заглядывающему в дверь из уличной грязи и грязи моей жизни, когда у вас есть история сына вдовы, история дочери правителя, другая фигура у двери, когда брат двух сестер умер и одна из них побежала к скорбящему со словами: «Учитель пришел и зовет тебя»? Пусть проповедник, который полностью забудет о себе и не вспомнит никакой индивидуальности, кроме одной, и никакого красноречия, кроме одного, встанет перед четырьмя тысячами мужчин и женщин в театре «Британия» в любой воскресный вечер и перескажет им эту историю как своим собратьям, — и он увидит незабываемое зрелище!

V
БЕДНЫЙ ТОРГОВЫЙ ДЖЕК

Обязан ли тот милый маленький херувим, что сидит, улыбаясь в вышине, и бережет жизнь бедняги Джека, приглядывать и за торговым Джеком, а не только за Джеком из государственного военно-морского флота? Если нет, то кто же? Чем занят этот херувим и чем заняты все мы, в то время как бедному торговому Джеку медленно вышибают мозги по унциям на борту брига «Вельзевул» или барка «Боуи-найф», — когда он бросает последний взгляд на это адское судно, ощущая железный каблук первого помощника капитана в своем оставшемся глазу, или когда его умирающее тело волокут за бортом на буксире в кильватере корабля, в то время как жестокие раны на нем «бесчисленные воды обагряют багрянцем»?

Разве это необоснованная вера — полагать, что если бы на борту брига «Вельзевул» или барка «Боуи-найф» первый помощник причинил хлопку хотя бы половину того вреда, который он причиняет людям, с обеих сторон Атлантики тут же поднялся бы столь неистовый призыв к милому маленькому херувиму, что сидит в вышине и ведет расчеты, приглядывая за доходными рынками, что этот бдительный херувим в мгновение ока снес бы своим крылатым мечом орган разрушения из головы этого доблестного офицера?

Если это необоснованно, то я самый неразумный из людей, ибо верю в это всей душой.

Такие мысли бродили у меня в голове, когда я прогуливался по доковым набережным Ливерпуля, приглядывая за беднягой торговым Джеком. Увы мне! Я давно перерос состояние милого маленького херувима; но я был там, и торговый Джек был там, и был он очень занят, и было ему очень холодно: снег все еще лежал в замерзших бороздах земли, а северо-восточные ветры срезали верхушки мелких волн на Мерси и скатывали их в градины, чтобы швырять ими в него. Торговый Джек вовсю трудился в суровую погоду, как он по большей части трудится в любую погоду, бедный Джек. Он был привязан к мачтам кораблей и трубам пароходов, словно лесник к великому дубу, счищая ржавчину и крася; он лежал на реях, убирая паруса, которые норовили сбить его; он едва вырисовывался в мире гигантских паутин, беря рифы и сплетая канаты; его еле слышно было в трюмах, где он укладывал и выгружал груз; он крутил ворот — мелодично, монотонно и пьяно; у него был дьявольский вид от угольной пыли, предназначавшейся для Антиподов; он мыл палубу босиком, с распахнутой навстречу ветру грудью в красной рубахе, хотя тот был острее ножа в его кожаном поясе; он глядел через фальшборт — сплошные глаза да волосы; он стоял у желоба парохода компании «Кунард», отправляющегося завтра, в то время как запасы нескольких мясников, птичников и торговцев рыбой сыпались в ледник; он поднимался на борты других судов с пожитками в брезентовом мешке, сопровождаемый грабителями до самого последнего момента своего пребывания на берегу. Словно его чувства, освободившись от буйства стихий, были обязаны прийти в смятение от другого галдежа, на набережных стоял стук колес, цокот копыт, лязг железа, тряска тюков с хлопком, шкур, бочек и леса — непрерывный, оглушающий шум, который был самым настоящим безумием звуков. И пока посреди всего этого он стоял, покачиваясь, с растрепанными во все стороны волосами, несколько безумно прощаясь со своими грабителями, весь такелаж в доках пронзительно свистел на ветру, и каждый пароходик, сновавший туда и обратно через Мерси, резко выпускал пар, и каждый бакен в реке злобно подпрыгивал вверх и вниз, словно затягивая общий издевательский хор: «Иди сюда, торговый Джек! Плохо пристроенный, плохо накормленный, обиженный, опоенный дурманом, пойманный в ловушку, опереженный, обобранный до нитки. Иди сюда, бедный торговый Джек, и пусть тебя штормит, пока ты не утонешь!»

Некоммерческая сделка, которая свела меня и Джека вместе, заключалась в следующем: я поступил в ливерпульскую полицию, чтобы приглядеться к различным незаконным ловушкам, которые каждую ночь расставляются на Джека. Поскольку срок моей службы в этом славном корпусе был коротким, а моя личная предвзятость в качестве его члена исчезла, к моим словам не примешается никаких подозрений в том, что это превосходный отряд. Помимо того, что он без всяких излишних поблажек состоит из лучших людей, которых только можно отобрать, им руководит незаурядный интеллект. Организацию борьбы с пожатами в нем я считаю намного превосходящей лоличнскую систему, и во всех отношениях она умеряет свою замечательную бдительность еще более замечательным благоразумием.

Джек закончил работу в доках несколько часов назад, я же для опознания сфотографировал вора в портретной комнате нашего главного полицейского управления (в целом процедура ему даже польстила), побывал на полицейском построении, и маленькая стрелка часов приближалась к десяти, когда я взял фонарь, чтобы вслед за мистером суперінтендантом отправиться к ловушкам, расставленным на Джека. В мистере суперінтендантe я увидел, как мог бы любой, высокого, красивого, ладно скроенного человека с военной выправкой, кавалерийским духом, широкой грудью и решительным, но отнюдь не злым лицом. В руке он держал простую черную трость из твердого дерева; и когда и где бы в любое последующее время ночи он ни ударял ею о мостовую со звонким стуком, из темноты мгновенно возникал свисток и полицейский. С этой замечательной тростью я связываю атмосферу тайны и магии, которая пронизывала все мои поиски среди ловушек, расставленных на Джека.

Мы начали с того, что нырнули в самые глухие улицы и переулки порта. Внезапно прервав веселую беседу перед глухой стеной длиной, казалось, миль в десять, мистер суперінтендант ударил оземь, и стена открылась, исторгнув военным салютом приложенной к виску руки двух полицейских, ничуть не удивленных самих и ничуть не удививших мистера суперінтенданта.

— Все в порядке, Остроглаз?

— Все в порядке, сэр.

— Все в порядке, Бродяжья Нога?

— Все в порядке, сэр.

— А Острый Ух здесь?

— Здесь я, сэр.

— Идемте с нами.

— Слушаюсь, сэр.

Итак, Остроглаз шел впереди, мистер суперінтендант и я шли следом, а Бродяжья Нога и Острый Ух маршировали в арьергарде. У Остроглаза, как я вскоре заметил, был искусный и вполне профессиональный манерой открывать двери: он деликатно касался задвижек, словно это были клавиши музыкальных инструментов, и открывал каждую тронутую им дверь с таким видом, будто был абсолютно уверен в том, что за ней находится краденое имущество, и немедленно протискивался внутрь, не давая ее захлопнуть.

Остроглаз отпер несколько дверей в ловушки, расставленные на Джека, но самого Джека ни в одной из них не оказалось. Все они были столь жалкими местами, что право же, Джек, будь я на твоем месте, я бы держался от них подальше. В каждой ловушке кто-то сидел у огня, поджидая Джека. То это была сгорбленная старуха, похожая на портрет норвудской цыганки из старых шестипенсовых сонников; то вербовщик мужского пола в клетчатой рубашке и без пиджака, читающий газету; то вербовщик-мужчина и вербовщик-женщина, неизменно представлявшиеся состоящими в священном браке; то это была отрада Джека, его (не)прекрасная Нэн; но все они ждали Джека и все были ужасно разочарованы, увидев нас.

— Кто это у вас наверху? — обычно вопрошает Остроглаз. (В тоне «проходите дальше».)

— Никого, серр; клянусь, ни единой душеньки! (Женский ирландский ответ.)

— Что значит никто? Разве я не слышал женских шагов на лестнице, когда моя рука лежала на задвижке?

— Ах! Ну конечно, вы правы, серр, я забыла про нее! Это только Бетси Уайт, серр. Ах, вы же знаете Бетси, серр. Спускайся, крошка Бетси, и поприветствуй джентльменов.

Обычно Бетси выглядывает из-за перила (крутая лестница находится прямо в комнате) с выражением решительного протеста на лице — намерением компенсировать нынешнее неприятное испытание тем, что она обдерет Джека еще сильнее обычного, когда тот все-таки явится. Обычно Остроглаз поворачивается к мистеру суперінтенданту и говорит, словно предметы его замечаний сделаны из воска:

— Один из худших домов, сэр. Эту женщину привлекали к суду трижды. Этот малый тоже законченный негодяй. Настоящая его фамилия Пегг. Выдает себя за Уотерхауса.

— И в помине не было у меня за спиной такого имени, как Пегг, с тех пор как я в этом доме, ей-богу! — говорит женщина.

Обычно мужчина не говорит вообще ничего, лишь чрезвычайно сутулится и делает вид, что с упоением читает свою газету. Обычно Остроглаз взглядом направляет наше внимание на эстампы и картины, которых неизменно множество на стенах. Неизменно Бродяжья Нога и Острый Ух настороже на пороге. Если Остроглаз не знаком с точной личностью какого-либо встреченного джентльмена, один из этих двоих обязательно провозгласит из внешней темноты, словно суровый призрак, что Джексон — вовсе не Джексон, а знает себя под именем Фогла; или что Канлон — брат Уокера, против которого не хватило улик; или что тот человек, который утверждает, будто не бывал на море с мальчишеских лет, сошел на берег с корабля в прошлый четверг или уходит в плавание завтра утром. — И это скверный тип, как видите, — говорит мистер суперінтендант, когда мы снова выходим во тьму, — и с ним очень трудно иметь дело: сделав это место слишком жарким для себя, он нанимается в плавание стюардом или коком, исчезает из виду на месяцы, а потом объявляется снова хуже прежнего.

Побывав во многих таких домах и выйдя из них (неизменно оставляя всех возвращающимися к ожиданию Джека), мы направились в песенное заведение, где, как ожидалось, Джек должен был собраться в большом количестве.

Песнопения происходили в длинной низкой комнате наверху; в одном конце находились оркестр из двух исполнителей и небольшая сцена; поперек комнаты тянулся ряд открытых скамей для Джека с проходом посередине; на другом конце располагалась скамья побольше остальных, озаглавленная «Уютная» и зарезервированная для штурманов и прочей хорошей компании. По всей комнате висели потрясающие картины цвета кофе, залакированные на дюйм в глубину, и застекленные чучела животных; среди публики — в «Уютной» и вне ее — то тут, то там красовались «профессионалы», среди них знаменитый комический любитель мистер Банджо Боунс, выглядевший весьма устрашающе с почерневшим лицом и мятой высокой шляпой; рядом с ним, потягивая ром с водой, сидела миссис Банджо Боунс в своих естественных цветах — лишь немного ярче обычного.

Была пятница, а пятница считалась не лучшим днем для Джека. Во всяком случае, Джек не проявлял себя в большой силе даже здесь, хотя заведение это было из тех, куда он часто хаживает и где выручается немало денег. Тут был Британский Джек — слегка сентиментальный и сонный, развалившийся над пустым стаканом, словно пытаясь прочесть свое будущее на дне; был Праздный Джек из страны Звездно-полосатого флага — довольно сомнительный тип с длинным носом, впалыми щеками, высокими скулами и мягким в нем разве что шляпой из капустного листа; был Испанский Джек — с черными кудрями, кольцами в ушах и ножом неподалеку от руки, если с ним возникнут проблемы; были Мальтийский Джек, Шведский Джек и Джек Финн, вырисовывавшиеся сквозь дым своих трубок и обращавшие лица, казалось вырезанные из темного дерева, к молодой девушке, танцующей матросский танец хорпайп, для которого сцена казалась настолько тесной, что я в нервном ожидании ждал, как она во время шагов назад вылетит в окно. И все же, если бы собрать всех вместе, они едва ли наполовину заполнили бы комнату. Заметьте, однако, сказал мистер содержатель паба, хозяин заведения, что была пятница, к тому же дело шло к двенадцати, и Джек уже ушел на корабль. Мужчина резкий и бдительный, мистер хозяин-трактирщик, со сжатыми губами и полным изданием арифметики Кокера в каждом глазу. Делами своими занимался сам, говорил он. Всегда на месте. Когда слышал о таланте, никому на слово не верил, а отправлялся на поезде поглядеть. Если талант настоящий — нанимал. Фунты в неделю за талант — четыре фунта, пять фунтов. Банджо Боунс был несомненным талантом. Послушайте этот инструмент, который сейчас будет играть, — это настоящий талант! И вправду играли очень хорошо: нечто вроде пиано-аккордеона, на котором играла молодая девушка с деликатно-миловидным лицом, фигурой и в платьях, на фоне которых публика казалась грубее. Она и пела под этот инструмент: сначала песню о деревенских колоколах и о том, как они звонят; затем песню о том, как я ходил в море; завершив все имитацией волынки, которую торговый Джек, судя по всему, понял лучше всего. Хорошая девочка, говорил мистер содержатель паба. Держала себя обособленно. Сидела в «Уютной», не слушая ухаживаний штурманов. Жила с матерью. Отец умер. Когда-то преуспевающий купец, но заигравшийся на бирже. При деликатном расспросе о жаловании, выплачиваемом за рассматриваемый пункт таланта, фунты мистера трактирщика внезапно упали до шиллингов — впрочем, для такой молодой особы это было очень даже неплохо, знаете ли; она выступала всего шесть раз за вечер, и требовалось ее присутствие лишь с шести вечера до двенадцати. Еще более убедительным было заверение мистера трактирщика, что он «никогда не допускал никаких выражений и никогда не терпел никаких беспорядков». Остроглаз подтвердил это заявление, и царивший там порядок был лучшим тому доказательством, какое только можно было привести. Так что я пришел к выводу, что бедному торговому Джеку пришлось бы (чего я, боюсь, он и делает) куда хуже, чем довериться мистеру трактирщику и проводить здесь свои вечера.

Но мы еще не заглянули, мистер суперінтендант, — сказал Бродяжья Нога, встречая нас на улице новым военным салютом, — за Темным Джеком. Верно, Бродяжья Нога. Позвони в чудесную палочку, потри волшебный фонарь и пусть духи палочки и фонаря перенесут нас к темнокожим.

Разочарования насчет Темного Джека не было; он нашелся. Гении высадили нас на маленьком втором этаже небольшого трактира, и там, в удушливо-тесной атмосфере, сидели Темный Джек и отрада Темного Джека, его белая непривлекательная Нэн, расположившись вдоль стен по всему периметру комнаты. Более того: отрада Темного Джека была наименее непривлекательной Нэн, как в моральном, так и в физическом отношении, из всех, что я видел в ту ночь.

Поскольку среди публики сидел ансамбль скрипача и бубниста, Острый Ух предложил: почему бы не затянуть музыку? — Эй, ребятишки! — сказал сидевший у двери негр. — Сыграйте джентльменам танец. Берите своих партнерш, джентльмены, для кадрили.

Это был хозяин в греческой шапке и костюме наполовину греческом, наполовину английском. Как распорядитель танцев, он объявлял все фигуры и время от времени обращался с репликами в сторону в следующем роде. Когда он говорил очень громко, я использую заглавные буквы.

— Ну-ка! Эй! Один. Правой и левой. (Поддай пару, дай им жару.) Дамский круг. Воздушный шар. Лимонад! Два. Наступай и назад (закатите им брейк-данс, стряхните это с себя, шевелитесь). Смена углов, воздушный шар и лимонад! (Эй!) Три. Джентльмен выходит вперед с дамой и назад, напротив выходит и делает что может. (Эй-о-эй!) Воздушный шар и малец лимонад. (Тот самый негр у камина отстает от времени, стряхните это с себя, задайте жару.) Ну-ка! Эй! Четыре! Лимонад. Воздушный шар и качели. Четыре дамы встречаются в середине, четыре джентльмена идут вокруг дам, четыре джентльмена проходят под руками дам, качели — и лимонад, пока музыка не смолкнет! (Эй, эй!)

Танцоры-мужчины были сплошь чернокожими, и один из них отличался необычайной силой при росте в шесть футов три или четыре дюйма. Звук их плоских ступней об пол был так же не похож на звук ступней белых людей, как их лица были не похожи на лица белых. Они били носком и каблуком, шаркали, делали двойной шаг, двойной-двойной шаг, выбивали чечетку и отбивали ритм редкостно хорошо, танцуя с широкой демонстрацией зубов и с детским добродушным удовольствием, которое очень располагало к себе. Эти бедняги обычно держались вместе, говорил мистер суперінтендант, потому что поодиночке они были уязвимы и подвергались насмешкам на соседних улицах. Но будь я Светлым Джеком, я бы очень не скоро решился угнетать Темного Джека, ибо, всякий раз имея с ним дело, я находил его простым и мягким малым. Памятуя об этом, я попросил у него дружеского разрешения оставить ему на восстановление пива, желая ему спокойной ночи, и так вышло, что последними словами, услышанными мной, когда я ковылял вниз по истертым ступенькам, были: «За здоровье джентльмена! Дамы пьют первыми!»

Ночь уже далеко зашла за полночь, но в течение миль и часов мы исследовали странный мир, где никто никогда не ложится спать, но все вечно сидят допоздна, поджидая Джека. Это исследование проходило среди лабиринта мрачных дворов и тупиков, именуемых проходами, которые содержались полицией в удивительном порядке — много лучшем, чем со стороны корпорации: отсутствие газового освещения в самых опасных и печально известных из этих мест было совершенно недостойно столь энергичного города. Мне достаточно описать лишь два-три дома, где ждали Джека, в качестве образцов остальных. Во многие мы попадали через зловонные проходы, настолько непроглядно темные, что мы нащупывали дорогу руками. Ни один из всех посещенных нами домов не обходился без выставленных напоказ эстампов и декоративной посуды; количество последней, расставленной на полочках и в витринах в и без того убогих комнатах, указывало на то, что у торгового Джека должна быть необычайная страсть к посуде, раз в его ловушки требуется столько этой приманки.

Среди такого убранства в одной передней гостиной посреди глухой ночи у камина сидели четыре женщины. На руках у одной из них был мальчик. На табурете среди них сидел смуглый юноша с гитарой, который явно перестал играть, услышав наши шаги.

— Ну! Как поживаете? — говорит мистер суперінтендант, оглядываясь вокруг.

— Ничего себе, сэр, и надеемся, что вы, джентльмены, угостите нас, раз уж вы пришли нас навестить.

— Порядок там! — говорит Остроглаз.

— Никаких фокусов! — говорит Острый Ух.

Снаружи слышно, как Бродяжья Нога доверяет сам себе: «Это шайка Меггисона. И та еще дрянь!»

— Ну! — говорит мистер суперінтендант, кладя руку на плечо смуглого юноши. — А это кто?

— Антонио, сэр.

— И что же он здесь делает?

— Пришел поиграть нам на музыке. В этом же нет ничего дурного, полагаю?

— Молодой иностранный матрос?

— Да. Он испанец. Ведь ты испанец, Антонио?

— Я испанский.

— И он ни слова не понимает из того, что вы говорите, ни единого; даже если бы вы болтали с ним до Судного дня. (Триумфально, словно это делало честь заведению.)

— Сыграет ли он что-нибудь?

— О да, если хотите. Сыграй что-нибудь, Антонио. Ты же не стыдишься сыграть что-нибудь?

Треснувшая гитара извлекает слабейший призрак мелодии, и три женщины отбивают ей такт головами, а четвертая — вместе с ребенком. Если Антонио принес с собой какие-то деньги, я боюсь, что он их никогда отсюда не унесет, и мне даже кажется, что его пиджак и гитара могут оказаться в плачевном состоянии. Но вид молодого человека и перезвон инструмента так мгновенно преображают это место в страницу из «Дон Кихота», что я гадаю, где привязана его мул, пока он не прекращает играть.

Я вынужден признать (поскольку это скорее подрывает мою некоторую репутацию некоммерческого путешественника), что я создал заминку в этом заведении, взяв ребенка на руки. Ибо, когда я предложил вернуть его свирепому шутнику, подогретому ромом, которая заявляла, что она его мать, эта неестественная родительница заложила руки за спину и отказалась принять его; отступая к камину и очень пронзительно заявляя, невзирая на протесты подруг, что она знает закон: кто бы ни взял ребенка у матери по собственной воле, обязан с ним и остаться. Некоммерческое ощущение себя в довольно нелепом положении, когда бедный малыш начал пугаться, было развеяно моим достойным другом и товарищем-констеблем Бродяжьей Ногой, который, схватив предмет словно бутылку, передал его ближайшей женщине и велел ей «взять это». Когда мы выходили, бутылка была передана свирепому шутнику, и все они уселись как прежде, включая Антонио с гитарой. Было ясно, что у этого младенца нет никакого ночного чепчика и что даже он никогда не ложится спать, а всегда бодрствует — и вырастет бодрствующим, ожидая Джека.

Еще позже ночью мы подошли (мимо двора, «где был убит человек», и другого двора через улицу, куда было втащено его тело) к другой гостиной в другом проходе, где несколько человек сидели вокруг камина точно так же. Это было грязное и отталкивающее место, где сохло какое-то рваное белье; но над входной дверью имелась высокая полка (возможно, вне досягаемости мародерских рук) с двумя большими белыми буханками и большим куском чеширского сыра.

— Ну! — говорит мистер суперінтендант с всеобъемлющим взглядом вокруг. — Как поживаете?

— Нечем особо хвастаться, сэр. — От приседающей женщины в доме. — Это мой благоверный, сэр.

— Вы не зарегистрированы как обычный ночлежный дом?

— Нет, сэр.

Остроглаз (в тоне «проходите дальше») вставляет уместный вопрос: «Тогда почему же нет?»

— Здесь нет никого, мистер Остроглаз, — отвечают женщина и мой благоверный хором, — кроме нашей собственной семьи.

— Сколько вас в семье?

Женщина берет время на подсчет под предлогом кашля и добавляет с отдышкой: «Семь человек, сэр».

Но она упустила одного, поэтому Остроглаз, который все знает, говорит:

— Вот тут молодой человек, получается восемь, который не входит в вашу семью?

— Нет, мистер Остроглаз, он жилец по неделям.

— Чем он зарабатывает на жизнь?

Молодой человек берет ответ на себя и коротко отвечает: «Ничем не занимаюсь».

Молодой человек скромно размышляет за влажным фартуком, висящим на бельевой веревке. Когда я бросаю на него взгляд, мне — сам не знаю почему — смутно вспоминаются Вулидж, Чатем, Портсмут и Дувр. Когда мы выходим, мой уважаемый товарищ по службе Остроглаз, обращаясь к мистеру суперінтенданту, говорит:

— Вы заметили того молодого человека, сэр, у Дарби?

— Да. Кто он такой?

— Дезертир, сэр.

Мистер Остроглаз далее намекает, что, когда мы закончим с его услугами, он вернется и заберет этого молодого человека. Что со временем он и делает: будучи абсолютно уверенным в том, что найдет его, и зная наверняка, что никто в тех краях еще не ложился спать.

Еще позже ночью мы подошли к другой гостиной в двух шагах от улицы, которая содержалась очень чисто, аккуратно и даже с талантом, и в которой на драпированном комоде, закрывавшем лестницу, было выставлено столько декоративной посуды, что ею можно было бы обставить красивую торговую палатку на ярмарке. Она подпирала крепкую старушку — Хогарт рисовал ее точный портрет не единожды — и мальчика, который тщательно выводил палочки в тетради.

— Ну, мадам, как поживаете?

Прелестно, может уверить она дорогих джентльменов, прелестно. Очаровательно, очаровательно! И счастлива видеть нас!

— Ишь ты, странное время для этого мальчика писать прописи! Посреди ночи!

— Верно, дорогие джентльмены, да благословит Господь ваши приветливые лица и пошлет вам процветание, но он ходил в театр с молодым другом для развлечения, а теперь совмещает полезное с приятным, выполняя школьные задания после, да будет Бог милостив к вам!

Пропись наставляла человеческую природу обуздывать огонь каждого свирепого желания. Можно было подумать, что она рекомендует подбросить дров в печь, так сильно старушка одобряла ее. Сидела она там, лучезарно улыбаясь тетради и мальчику и призывая ливни благословений на наши головы, когда мы оставили ее посреди ночи в ожидании Джека.

Еще позже ночью мы пришли в тошнотворную комнату с земляным полом, куда стекались отбросы из переулка. Зловоние этого жилища было отвратительным, а кажущаяся бедность — больной и ужасной. И все же здесь снова находился гость или постоялец — мужчина, сидевший у огня, как и остальные в других местах, и, по-видимому, не противный племяннице хозяйки, которая тоже сидела у огня. Сама хозяйка имела несчастье сидеть в тюрьме.

Три жуткие старухи запредельного устрашающего вида занимались рукоделием за столом в этой комнате. Бродяжья Нога говорит Первой Ведьме: «Что вы делаете?» Та отвечает: «Мешки для денег».

— Что вы делаете? — переспрашивает Бродяжья Нога, немного потеряв самообладание.

— Мешки для ваших денег, — говорит ведьма, качая головой и стискивая зубы, — для вас, у которых они есть.

Она поднимает обычный денежный мешок, а на столе лежит целая куча таких мешков. Вторая Ведьма смеется над нами. Третья Ведьма хмурится на нас. Сестричество ведьм все шьет да шьет. Вокруг каждого глаза Первой Ведьмы залегли круги. Мне кажется, это похоже на зарождение извращенного дьявольского ореола, и когда он расплывется по всей ее голове, она умрет в аромате чертовщины.

Бродяжья Нога хочет узнать, что это у Первой Ведьмы за столом, сбоку от нее, там? Ведьмы Вторая и Третья сердито каркают: «Покажи ему ребенка!»

Она вытаскивает тощую ручонку из коричневой кучи мусора на полу. Получив приказ не тревожить ребенка, она позволяет ей упасть обратно. Так мы наконец обнаруживаем в мире проходов одного ребенка, который ложится спать, — если это можно назвать постелью.

Мистер суперінтендант спрашивает, как долго они собираются работать над этими мешками?

— Как долго? — повторяет Первая Ведьма. — Скоро будем ужинать. Видите чашки, блюдца и тарелки.

— Поздно? Да! Но мы должны заработать свой ужин, прежде чем съесть его! Обе другие ведьмы повторяют это за Первой Ведьмой и окидывают Некоммерческого оценивающим взглядом, словно примеряя заговоренный саван. Завязывается мрачная беседа, касающаяся хозяйки пещеры, которую завтра выпустят из тюрьмы. Ведьмы признают Бродяжья Нога «совершенно правым», когда он считает это расстояние тяжелым для пешей прогулки старухи; племянница заберет ее на рессорной повозке.

Когда я бросил прощальный взгляд на Первую Ведьму, уходя, красные отметины вокруг ее глаз, казалось, уже стали больше, и она с жадностью и жаждой выглядывала из-за меня в темный дверной проем, чтобы проверить, не пришел ли Джек. Ибо Джек заглядывал даже сюда, а хозяйка угодила в тюрьму из-за того, что обманывала Джека.

Когда я наконец завершил эту ночную поездку и лег в постель, мне не удалось удержать в мыслях приятные думы о Домах моряков (не перегруженных строгостью) и улучшенных доковых правилах, дающих Джеку больше возможностей для тепла и света на борту корабля, поскольку мои мысли блуждали среди виденных мной паразитов. Впоследствии те же паразиты бегали по всему моему сну. Отныне и впредь, когда в ветреный день я вижу бегущего в порт под всеми парусами при попутном ветре бедного торгового Джека, я буду думать о неусыпной армии пожирателей, которые никогда не ложатся спать и всегда поджидают его в своих расставленных ловушках.

VI
УГОЩЕНИЕ ДЛЯ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ

Во время недавних сильных ветров меня занесло во множество мест — и в самом деле, с ветром или без ветра, у меня обычно на руках обширные операции со свежим воздухом, — но меня в последнее время не заносило ни в одно английское место, и я очень редко бывал занесен в своей жизни в какое-либо английское место, где я мог бы получить что-нибудь хорошее поесть и выпить за пять минут или где меня, если я этого искал, встретили бы с радушием.

Это любопытная вещь для размышления. Но прежде чем (побуждаемый собственным опытом и рассказами многих попутчиков всякого некоммерческого и коммерческого ранга) поразмыслить над этим дальше, я должен высказать мимолетное слово удивления по поводу сильных ветров.

Интересно, почему столичные бури всегда дуют так сильно в Уолворте? Я не могу представить, что такого сделал Уолворт, чтобы навлечь на себя столь ветреное наказание, какое я неизменно нахожу зафиксированным в газетах, когда ветер дует хоть сколько-нибудь сильно. Брикстон, кажется, имеет что-то на совести; Пекхем страдает больше, чем добродетельный Пекхем может заслуживать; воющий район Дептфорда широко фигурирует в отчетах остроумных господ, которые выходят при любом дующем ветре и для которых любой дурной сильный ветер приносит хоть какое-то благо; однако от самого Уолворта к этому времени вряд ли что-то осталось. Его наверняка сдуло. Я читал о куда большем числе дымовых труб и кровельных карнизов, рухнувших с ужасным грохотом в Уолворте, и о том, как священные здания чуть было не унесло в открытое море из той же проклятой местности, чем читал о практикующих ворах с внешностью и манерами джентльменов — популярном феномене, который никогда не существовал на земле вне художественной литературы и полицейских протоколов. Опять же: мне интересно, почему людей вечно сдувает в Суррейский канал и ни в какой другой водоем! Почему люди встают пораньше и отправляются группами, чтобы их сдуло в Суррейский канал? Говорят ли они друг другу: «Приветствуем смерть, лишь бы попасть в газеты»? Даже это было бы недостаточным объяснением, потому что даже тогда они могли бы иногда вставать на пути так, чтобы их сдувало в Риджентс-канал, вместо того чтобы всегда седлать Суррей. Какой-то безымянный полицейский тоже постоянно по малейшему поводку оказывается сдутым в этот самый Суррейский канал. Обратит ли сэр Ричард Мейн на это внимание и укротит ли этого слабоумного и хилого констебля?

Возвращаясь к рассмотрению любопытного вопроса об угощении. Я британец, и как таковой я знаю, что никогда не стану рабом, — и все же у меня есть скрытое подозрение, что в этом вопросе кроется какое-то рабство дурных привычек.

Я путешествую по железной дороге. Я выезжаю из дома в семь или восемь утра, позавтракав наскоро. Между скольжением по открытому ландшафту, копанием во влажных недрах земли, стуком, грохотом и воплями за десятки миль я чувствую голод к моменту прибытия на станцию «Угощения», где меня ожидают. Пожалуйста, обратите внимание: ожидают. Я сказал, что голоден; возможно, я мог бы сказать с большим основанием и силой, что я в некоторой степени истощен и что мне нужно — в выразительном французском смысле этого слова — подкрепиться. Что предусмотрено для моего подкрепления? Помещение, призванное меня подкрепить, представляет собой ветролов, хитроумно устроенный так, чтобы заманивать все сквозняки в этой округе и придавать им особую интенсивность и скорость, когда они вращаются в двух ураганах: один — вокруг моей несчастной головы, другой — вокруг моих несчастных ног. Обучение молодых леди за стойкой, которые должны меня подкрепить, с самого их детства было направлено на принятие вызывающе-драматического вида, что меня никто не ждет. Напрасно я демонстрирую им своими скромными и примирительными манерами, что желаю быть щедрым. Напрасно я внушаю себе для ободрения падающей духом души, что у молодых леди есть финансовый интерес в моем прибытии. Ни мой разум, ни мои чувства не могут противостоять холодному, стеклянному блеску глаз, которым меня уверяют, что меня здесь не ждут и в мне не нуждаются. Одинокий мужчина среди бутылок иногда сжалился бы надо мной, если бы смел, но он бессилен против прав и мощи Женщины. (О рассыльном я и не говорю, ибо он мальчик и потому естественный враг Творения.) Быстро остывая в смертоносных торнадо, которым подвергаются мои верхние и нижние конечности, и подавленный моральным невыгодным положением, в котором я нахожусь, я обращаю свои унылые взоры на угощения, призванные меня подкрепить. Я обнаруживаю, что должен либо ожечь себе горло, безумно зачерпывая в него на время и без всякого пари коричневую горячую воду, загущенную мукой; либо сделать себя хрупким и больным от банберийского кекса; либо запихнуть в свой деликатный организм смородиновую подушечку для иголок, которая, я знаю, раздуется до необъятных размеров, когда окажется внутри; либо добыть из окованного железом карьера вилкой, словно возделывая неблагодатную почву, несколько клейких комьев хрящей и жира, именуемых свиным пирогом. Пока я занят этим унылым делом, я обнаруживаю, что угнетающий банкет на столе во всех проявлениях своего глубоко неудовлетворительного характера до того похож на банкет на самой убогой и жалкой вечерней вечеринке, что я начинаю думать, будто я «привел» к ужину незнакомую старушку, посиневшую от холода, которая сводит зубы от оскомины прохладным апельсином у меня под локтем; — что кондитер, заключивший подряд на угощение компании по минимальной цене на человека, является мошенником-банкротом, реализующим свой контракт за счет залежавшегося товара с витрины; — что по какой-то необъяснимой причине семейство, дававшее вечеринку, стало моими смертельными врагами и устроило ее специально для того, чтобы оскорбить меня. Или мне кажется, что я снова «скатываюсь вниз» на школьном вечернем конверсационе, за который в полугодовом счете взяли два шиллинга шесть пенсов; или снова проваливаюсь на той знаменитой вечерней вечеринке, устроенной в пансионе миссис Богл, когда я был там пансионером, по каковому случаю миссис Богл была подвергнута аресту представителями юридической профессии, проникшими под видом арфы, и удалена (вместе с ключами и подписным капиталом) в место заключения за полчаса до начала празднеств.

Возьмем другой случай.

Мистер Гразинглендс из Центральных графств прибыл в Лондон по железной дороге на прошлой неделе в сопровождении любезной и очаровательной миссис Гразинглендс. Мистер Г. — джентльмен с хорошим достатком, и у него было небольшое дело в Банке Англии, требовавшее согласия и подписи миссис Г. Покончив с делами, мистер и миссис Гразинглендс осмотрели Королевскую биржу и внешний вид собора Святого Павла. Дух миссис Гразинглендс затем стал постепенно падать, и мистер Гразинглендс (будучи нежнейшим из мужей) с сочувствием заметил: «Арабелла, дорогая, боюсь, ты ослабела». Миссис Гразинглендс ответила: «Александр, я действительно немного ослабела; но не обращай на меня внимания, скоро мне станет лучше». Тронутый женственной кротостью этого ответа, мистер Гразинглендс заглянул в витрину кондитерской, колеблясь относительно целесообразности пообедать в этом заведении. Он не увидел ничего съедобного, кроме масла в различных видах, слегка сдобренного джемом и вяло шкворчащего над теплой водой. Две старинные черепашьи панциря с высеченной на них легендой «Супы» украшали стеклянную перегородку внутри, огораживающую душную нишу, откуда устрашающая пародия на свадебный завтрак, раскинутая на шатком столе, предупреждала испуганного путешественника. Прямоугольная коробка залежавшейся и поломанной выпечки по сниженным ценам, водруженная на табурет, украшала дверной проем; а два высоких стула, выглядевших так, будто выступают на ходулях, украшали приметно прилавок. Над всем этим председательствовала молодая леди, мрачная надменность которой при взгляде на улицу возвещала о глубоко укоренившейся обиде на общество и неумолимой решимости отомстить. Из кишевшей жуками кухни внизу под этим заведением поднимались испарения, наводящие на мысли о таком классе супа, который мистер Гразинглендс по горькому опыту знал как ослабляющий разум, раздувающий желудок, проступающий сквозь цвет лица и норовящий просочиться через глаза. Когда он решил не заходить и отвернулся, миссис Гразинглендс, заметно слабея, повторила: «Я немного ослабела, Александр, но не обращай на меня внимания». Побуждаемый к новым усилиям этими словами покорности, мистер Гразинглендс заглянул в холодную и мучную булочную, где утилитарные булочки без единой изюминки соседствовали с твердым печением, каменным фильтром с холодной водой, холодными бледными часами и суровой маленькой старушкой с льняными волосами и неразвито-мучнистым видом, словно ее кормили семенами. Он мог бы зайти даже сюда, если бы вовремя не вспомнил, что Джайринг находится всего за углом.

Поскольку же отель Джайринга для семей и джентльменов пользуется высокой репутацией в центральных графствах, мистер Гразинглендс ободрился, сказав миссис Гразинглендс, что там ей подадут отбивную. Эта дама также почувствовала, что приобщится к жизни. Прибыв на эту веселую и праздничную сцену, они обнаружили второго официанта в дряблом домашнем костюме, моющего окна в пустой зале для завтраков, и первого официанта без белого галстука, раскладывающего баночки со специями за справочником Почтового ведомства. Последний (взявший их под свою опеку) был сильно смущен их визитом и показал своим видом, что озабочен необходимостью немедленно упрятать миссис Гразинглендс в самый темный угол здания. Эту пренебреженную даму (которая является гордостью своей части графства) немедленно провели по нескольким темным коридорам вверх и вниз по ступеням в покаянное помещение в задней части дома, где пять старых больных подогревателей для тарелок прислонились друг к другу под списанным старым унылым сервантом и где толстым слоем лежали зимние листья со всех обеденных столов в доме. Кроме того, диван непонятной формы с любой точки зрения шептал «Кровать», а атмосфера, смешанная из пуха и недопитых остатков, добавляла: «Второго официанта». Укрытые в этом мрачном трюме, будучи объектами таинственного недоверия и подозрения, мистер Гразинглендс и его очаровательная спутница прождали двадцать минут дыма (ибо до огня дело так и не дошло), двадцать пять минут хереса, полчаса скатерти, сорок минут ножей и вилок, три четверти часа отбивных и час картофеля. Расплачиваясь по небольшому счету — который был не намного больше дневного жалования лейтенанта военно-морского флота, — мистер Гразинглендс набрался смежности выразить протест против общего качества и стоимости своего приема. На что официант ответил в сущности следующее: Джайринг ставит себе в заслугу то, что принял их на любых условиях, «потому что», добавил официант (безошибочно кашлянув на миссис Гразинглендс, гордость ее части графства), «когда индивидуумы не проживают в Доме, их визиты, как правило, не считаются стоящими усилий мистера Джайринга, и это не тот стиль бизнеса, которого мистер Джайринг желает». Наконец мистер и миссис Гразинглендс покинули отель Джайринга для семей и джентльменов в состоянии величайчайшей депрессии, презренные буфетом, и не восстанавливали самоуважения в течение нескольких дней.

Или возьмите другой случай. Возьмите ваш собственный случай.

Вы уезжаете по железной дороге с любого вокзала. У вас есть двадцать минут на обед перед отъездом. Вы хотите есть и, подобно доктору Джонсону, сэр, любите пообедать. Вы представляете себе картину угощения на этом вокзале. Традиционный убогий ужин вечерней вечеринки — принимаемый за образец для всех вокзалов и всех станций с буфетами, поскольку это последняя трапеза, известная этому состоянию бытия, которую любое человеческое существо станет вкушать разве что в крайней нужде — вызывает у вас тошноту, и ваши слова таковы: «Я не могу обедать черствыми бисквитами, превращающимися во рту в песок. Я не могу обедать блестящими коричневыми пирожками с неизвестными животными внутри и демонстрирующими мне узор неперевариваемой морской звезды из свинцового теста снаружи. Я не могу обедать сэндвичем, который долго томился под стеклянным колпаком. Я не могу обедать ячменным сахаром. Я не могу обедать ирисками». Вы направляетесь в ближайший отель и вбегаете в взволнованном состоянии в залу для завтраков.

Это поразительный факт: официант держится с вами крайне холодно. Объясните это как знаете, заглаживайте как хотите, вы не сможете отрицать его холодность. Он вовсе не рад вас видеть, вы ему не нужны, и он предпочел бы, чтобы вы вовсе не приезжали. Вашему возбужденному состоянию он противопоставляет невозмутимое спокойствие. Как будто этого мало, другой официант, рожденный, кажется, специально для того, чтобы наблюдать за вами в этот момент вашей жизни, стоит неподалеку с салфеткой под мышкой и сложенными руками, разглядывая вас изо всех сил. Вы внушаете своему официанту, что у вас есть десять минут на обед, а он предлагает начать с кусочка рыбы, который будет готов через двадцать. Когда это предложение отклоняется, он предлагает — как безусловную новинку — «телячью или баранью котлету». Вы соглашаетесь на любую котлету, на все что угодно. Он не спеша удаляется за дверь и выкрикивает что-то в шахту невидимого лифта. Следует диалог голосом чревовещателя, из которого в конце концов выясняется, что в данный момент в наличии есть только телятина. Вы тревожно восклицаете: «Тогда телятину!» Уладив этот вопрос, ваш официант возвращается, чтобы сервировать ваш стол: он складывает салфетку в виде треуголки (не спеша, поскольку его взгляд привлекает что-то за окном), ставит бокал для белого вина, бокал для красного вина, синюю чалочку для полоскания пальцев, стакан и грозную батарею из четырнадцати приборов для специй, в которых ничего нет; во всяком случае — чего вполне достаточно для ваших целей, — оттуда ничего не сыплется. Все это время другой официант разглядывает вас — теперь уже с видом мысленного сравнения и любопытства, как будто ему пришло в голову, что вы чем-то похожи на его брата. Половина вашего времени истекла, а кроме кувшина с элем и хлеба ничего не принесли, и вы умоляете своего официанта: «Похлопочите насчет этой котлеты, официант, пожалуйста!» Он не может пойти немедленно, потому что как раз несет семнадцать фунтов американского сыра к десерту и целое поместье сельдерея и водяного кресса. Другой официант переступает с ногу на ногу и окидывает вас новым взглядом, теперь уже с сомнением, словно он отверг сходство с братом и решил, что вы больше похожи на его тетку или бабушку. Вы снова умоляюще и с патетическим возмущением просите своего официанта: «Похлопочите же насчет котлеты!» Он выходит, чтобы похлопотать, и наконец, когда вы уже собираетесь уходить без нее, возвращается с ней. Даже тогда он не снимает фальшивую серебряную крышку без паузы для эффектного жеста и удивленного взгляда на заветренную котлету, как будто видит ее впервые, — чего быть никак не может, ведь он видел ее уже столько раз. Стараниями повара ее поверхность покрылась неким подобием шерсти, а в фальшивом серебряном сосуде, балансирующем на двух ножках вместо трех, плещется похожий на кожу соус с бурыми пупырышками и маринованным огурцом. Вы просите счет, но ваш официант не может его принести, потому что вместо этого несет три бессердечных картофелины и две мрачные головки брокколи, сваренных из рук вон плохо и похожих на случайные украшения решетки палисадника. Вы понимаете, что вам никогда не добраться до этого счета, как и до сыра с сельдереем, и настойчиво требуете счет; но на его получение требуется время, даже когда за ним сходили, потому что вашему официанту нужно переговорить с дамой, которая живет за окном с подъемной рамой в углу и которой, судя по всему, приходится заглядывать в несколько бухгалтерских книг, прежде чем выписать его, — словно вы пробыли там целый год. Вы сходите с ума от желания поскорее уйти, а другой официант, снова переступив с ноги на ногу, все так же смотрит на вас, но теперь уже с подозрением, как будто вы стали напоминать ему того субъекта, который прошлой зимой утащил пальто. Наконец ваш счет приносят и оплачивают из расчета шесть пенсов за каждый кусок, а ваш официант с упреком напоминает вам, что «обслуживание за одиночный обед не включается в счет», и вам приходится шарить по всем карманам в поисках еще шести пенсов. Отдав их, вы падаете в его глазах окончательно, и он выпускает вас на улицу с видом человека, который думает про себя — и вы не сомневаетесь, что именно так оно и есть: «Надеюсь, мы больше никогда вас здесь не увидим!»

Или возьмите любое другое из многочисленных путешествий, в которых, располагая большим количеством времени, вы были, остаетесь или можете быть обслужены столь же скверно. Возьмите старозаветную гостиницу «Бычья голова» с ее старозаветными коробочками для ножей на старозаветных сервантах, ее старозаветными дымоходами под старозаветными кроватями с четырьмя столбиками в ее старозаветных душных комнатах, ее старозаветной застарелой сыростью наверху и внизу, ее старозаветной кулинарией и ее старозаветными принципами грабежа. Подсчитайте свои убытки: от ее гарниров из болезненных сладких зобных желез в белой кашице, аптекарских порошков в рисе для карри до бледных тушеных кусочков телятины, безуспешно уповающих на случайную пикантность мясных фрикаделек. Вам уже довелось отведать старозаветных жилистых цыплят «Бычьей головы» с торчащими из блюда нижними конечностями, похожими на деревянные протезы; ее каннибальскую вареную баранину, которая при нарезке ужасающе брызжет каперсами; ее тарелочки с выпечкой — кровлями из спермацетовой мази, воздвигнутыми над половинкой яблока или четырьмя ягодами крыжовника. Счастливец вы, если уже успели забыть старозаветный фруктовый портвейн «Бычьей головы», репутация которого держалась исключительно на старозаветной цене, запрошенной за него «Бычьей головой», и на старозаветном манере, с каким «Бычья голова» расставляла бокалы и салфетки и подносила эту жидкую подагру к трехпенсовой восковой свече, как будто его старозаветный цвет не был получен у крашильщика.

Или, наконец, возьмите на десерт два случая, знакомых всем нам изо дня в день.

Все мы знаем новый отель возле вокзала, где вечно дуют ветры на вечно грязной дорожке, куда мы неизменно прибываем ночью и где от открывания входной двери жутко вспыхивает газ. Все мы знаем полы в коридорах и на лестницах, которые еще не просохли, и слишком сырые стены, и дом, в котором обитает призрак штукатурки. Все мы знаем потрескавшиеся двери и трещины в ставнях, через которые видна унылая луна. Все мы знаем новых людей, которые приехали содержать новый отель и которые жалеют, что вообще сюда приехали, и которые (неизбежный результат) жалеют, что никогда не приезжали мы. Все мы знаем, до чего же скудна, гладка и ярка новая мебель, как она еще нигде не устоялась, никак не может встать на свои места и вечно норовит забиться не туда. Все мы знаем, как зажженный газ вычерчивает на стенах карты сырости. Все мы знаем, как призрак штукатурки проникает в наш сэндвич, размешивает наш негус, поднимается с нами в спальню, заползает в бледный камин и мешает дыму уходить в трубу. Все мы знаем, как за завтраком у нашего стула отваливается ножка, а унылый официант объясняет эту неприятность всеобщей зеленостью, царящей в заведении, и в ответ на местный расспрос сообщает, что он, слава богу, человек в этих краях совершенно чужой и в субботу возвращается к своим.

С другой стороны, все мы знаем большой привокзальный отель, принадлежащий акционерному обществу, который внезапно вырос на задворках любого городка, какой пожелаете назвать, и из чьих роскошных окон мы смотрим на крошечные задние дворы и садики, старые беседки, курятники, голубятни и свинарники. Все мы знаем этот отель, где за деньги можно получить все, что пожелаете, в надлежащем виде; но где никто не рад нам и никто не огорчен нашим появлением, кому нет никакого дела (раз счет оплачен) до того, приехали мы или уехали, как, когда или зачем, и вообще до нас нет никакого дела. Все мы знаем этот отель, где мы лишены индивидуальности, а словно попадаем в общую почтовую систему, где нас сортируют и распределяют по нашим разрядам. Все мы знаем, что в таком месте можно устроиться очень даже неплохо, но все же не идеально, и это, возможно, происходит оттого, что заведение это в основном оптовое, а в нас самих теплится остаток личного розничного интереса, который требует удовлетворения.

Подводя итог. Мои странствия в качестве некоммерческого путешественника еще не привели меня к выводу, что мы близки к совершенству в этих вопросах. И точно так же, как я не верю, что конец света близок, пока в мире остается хоть кто-то из тех крайне надоедливых и надменных людей, которые неустанно пророчат эту катастрофу, — точно так же я буду мало верить в «Отель Тысячелетия», пока существуют хоть какие-то из затронутых мной неудобных предрассудков.

VII
ПУТЕШЕСТВИЕ ЗА ГРАНИЦУ

Я забрался в дорожную карету — она была немецкой выделки, просторная, тяжелая и неокрашенная, — я забрался в дорожную карету, подтянул за собой ступеньки, заперся с громким хлопком двери и отдал приказ: «Поехали!»

Тотчас же весь этот западно- и юго-западный сектор Лондона начал уплывать назад с такой бодрой скоростью, что я уже переправился через реку, миновал Олд-Кент-Роуд, выехал на Блэкхит и даже поднимался на Шутерс-Хилл, прежде чем успел оглядеться в экипаже как подобает собранному путешественнику.

На крыше у меня красовались два вместительных империала, спереди и сзади имелись другие приспособленные для багажа отделения; наверху была натянута сетка для книг, на всех окнах висели большие карманы, для всякой всячины были подвешены один-два кожаных кошелька, а в спинку кареты вмонтирована лампочка для чтения на случай, если меня застанет темнота. Я был обеспечен всем необходимым и понятия не имел, куда направляюсь (что было восхитительно), если не считать того, что еду за границу.

Старое шоссе было столь гладким, лошади — свежими, а ехал я так быстро, что мы как раз находились на полпути между Грейвзендом и Рочестером, и широкая река уносила в море корабли под белыми парусами и с черными дымками, когда я заметил у дороги странного маленького мальчика.

— Эй! — сказал я странному маленькому мальчику. — Где ты живешь?

— В Чатеме, — отвечает он.

— Что ты там делаешь? — спрашиваю я.

— Хожу в школу, — отвечает он.

Я тут же посадил его к себе, и мы поехали дальше. Вскоре странный маленький мальчик говорит: «Мы подъезжаем к Гадс-хиллу, где Фальстаф грабил путешественников и пустился наутек».

— Ты кое-что знаешь о Фальстафе, а? — сказал я.

— Все до единого знаю про него, — ответил странный маленький мальчик. — Я уже взрослый (мне девять лет), и я читаю всякие книги. Но давай остановимся на вершине холма и посмотрим на вон тот дом, пожалуйста!

— Ты восхищаешься этим домом? — спросил я.

— Батюшки, сэр, — сказал странный маленький мальчик, — когда мне было и половины моих девяти лет, для меня было величайшим праздником, когда меня приводили посмотреть на него. А теперь мне девять, и я прихожу сюда один. И сколько я себя помню, отец, видя, как сильно я его люблю, часто говорил мне: „Если ты будешь очень упорным и станешь усердно трудиться, то когда-нибудь сможешь в нем поселиться“. Хотя это невозможно!» — произнес странный маленький мальчик, переведя дыхание и уставившись на дом из окна изо всех сил.

Я был немало удивлен, услышав это от странного маленького мальчика, поскольку этот дом случается быть моим домом, и у меня есть основания полагать, что сказанное им было правдой.

Ну что ж! Я не стал там останавливаться, вскоре высадил странного маленького мальчика и поехал дальше. Мимо дороги, по которой некогда маргировали древние римляне, мимо дороги, по которой хаживали старые кентерберийские паломники, мимо дороги, где по грязи и лужам между континентом и этим Островом позвякивали конными повозками спесивые властные священники и принцы прошлого, мимо дороги, где Шекспир бормотал про себя: «Дуй, дуй, зимний ветер», сидя в седле у ворот постоялого двора и разглядывая извозчиков; сквозь вишневые сады, яблоневые сады, хлебные нивы и хмельники — вот так ехал я через Кентербери в Дувр. Там в темноте с глухим грохотом накатывало море, и вращающийся французский маяк на мысе Гринез регулярно вспыхивал и мерк, словно гигантский смотритель маяка в состоянии глубокой тревоги каждые полминуты заслонял его головой, чтобы проверить, как тот горит.

Ранним утром я стоял на палубе парохода, и мы штурмовали бар в привычной невыносимой манере, и бар штурмовал нас в привычной невыносимой манере, и бар взял верх с огромным отрывом, а нам досталось хуже некуда — и все это в привычной невыносимой манере.

Но когда я миновал таможню на том берегу, когда я поднял пыль на жаждущих французских дорогах и когда тщедушные деревья у дороги (которые, полагаю, никогда не покроются листвой, ибо никогда не покрывались) то тут, то там охраняли запыленного солдата или батрака, который жарился на куче щебня и крепко спал в видимости тени, я начал возвращать свое дорожное расположение духа. Наткнувшись на разбивальщика щебня в твердой, раскаленной, сияющей шляпе, от которой солнце издалека отражалось, как от лупы, я почувствовал, что теперь-то я и впрямь очутился в милой старой Франции моего сердца. Я узнал бы ее и без хорошо знакомой бутылки терпкого столового вина, холодной жареной курицы, буханки и щепотки соли, с которыми я с невыразимым удовольствием пообедал, достав их из одного набитого кармана кареты.

Должно быть, после обеда я заснул, потому что, когда в окно заглянуло сияющее лицо, я вздрогнул и произнес:

— Боже правый, Луи, мне приснилось, что вы умерли!

Мой жизнерадостный слуга рассмеялся и ответил:

— Я? Нисколько, сэр.

— Как я рад проснуться! Что мы делаем, Луи?

— Мы едем менять лошадей. Не желаете ли подняться в гору пешком?

— Разумеется.

Привет тебе, старый французский холм, со старым французским безумцем (не имеющим ни малейшего отношения к марии Стерна), который живет на самом спускном склоне в соломенной конуре и вылетает со своими костылями, огромной головой и растрепанным ночным колпаком, чтобы опередить стариков и старух, выставляющих напоказ искалеченных детей, и детей, выставляющих напоказ безобразных и слепых стариков и старух, которые, казалось, неизменно вызывались из небытия каким-то воскресительным процессом для внезапного заселения этой глуши!

— Добро бы так, — сказал я, раскидывая среди них мелочь, что у меня была; — вот и Луи идет, и я окончательно проснулся после дремы.

Мы покатили дальше, и я приветствовал каждое новое подтверждение того, что Франция стоит на том же месте, где я ее оставил. Вот почтовые станции с их арками, грязными конюшенными дворами и чистыми женами почтмейстеров, бойкими деловыми женщинами, наблюдающими за запряжкой лошадей; вот почтальоны, ссыпающие заработанные деньги в свои шляпы и вечно недовольные суммой; вот неизменная популяция серых лошадей фландрской породы, которые неизменно норовят укусить друг друга при первой же возможности; вот овчинные шкуры с шерстью наружу, привязанные у почтальонов поверх мундиров наподобие фартуков с нагрудниками, когда дул ветер и шел дождь; вот их огромные сапоги и хлопающие кнуты; вот соборы, выходить к которым меня заставляла какая-то жестокая нужда, хотя никакого желания созерцать их у меня не было; вот маленькие городки, казалось, не имеющие никаких причин для существования, поскольку большинство их домов сдавалось внаем, а смотреть на них никто не желал, за исключением тех, кто не мог их сдать и кому весь день больше нечем было заняться. Я переночевал в дороге и насладился восхитительно приготовленным картофелем и кое-какими другими разумными вещами, внедрение которых на родине неминуемо обернулось бы крахом — так или иначе — для этого шаткого национального блага, британского фермера; и наконец меня, словно единственную пилюлю в коробочке, затрясло по милям мостовой, пока — безумно громыхая, ныряя и помахивая двумя серыми хвостами — я не совершил триумфальный въезд в Париж.

В Париже я снял верхние апартаменты на несколько дней в одном из отелей на улице Риволи; окна моих передних комнат выходили в сад Тюильри (где главным отличием между няньками и цветами казалось то, что первые были способны к передвижению, а вторые нет), а задние окна глядели на все прочие задние окна отеля и глубоко вниз, на вымощенный двор, куда моя немецкая карета удалилась под плотно подогнанную арку, судя по всему, на веки вечные, и где весь день звонили колокола, на которые никто не обращал внимания, кроме неких камердинеров с перьевыми метелками и в зеленых суконных шапочках, которые то тут, то там выглядывали из какого-нибудь высокого окна, безмятежно глядя вниз, и где аккуратные официанты с подносами на левом плече сновали туда-сюда с утра до вечера.

Всякий раз, когда я бываю в Париже, какая-то невидимая сила втягивает меня в Морг. Я вовсе не хочу туда идти, но меня неизменно тянет туда. Однажды на Рождество, когда я предпочел бы оказаться где угодно в другом месте, меня заманило внутрь посмотреть на старого седого человека, который лежал совсем один на своем холодном ложе; над его седыми волосами был пущен кран с водой, которая капля за каплей стекала по его несчастному лицу, пока не доходила до уголка рта, где делала изгиб, придавая ему лукавое выражение. В новогоднее утро (к слову сказать, на улице светило солнце, а в двух шагах от ворот какой-то шарлатан балансировал пером на носу) меня снова затащило внутрь посмотреть на белокурого юношу лет восемьнадцать, с сердечком на груди — на нем было выгравировано «от мамы», — которого выловили из сети поперек реки, с пулевым ранением в прекрасный лоб и порезанными ножом руками, но откуда и как это произошло, оставалось глухой тайной. На сей раз меня заставили зайти в то же зловещее место, чтобы увидеть крупного темного мужчину, чье обезображение водой было пугающе комичным и у которого было выражение лица призового боксера, зажмурившегося от тяжелого удара, но который сейчас же собирался их открыть, потрясти головой и «встать с улыбкой». О, чего мне стоил этот крупный темный мужчина в том сияющем городе!

Стояла сильная жара, и ему это не шло на пользу, а мне от этого было только хуже. По правде говоря, весьма аккуратная и приятная маленькая женщина с ключом от своей квартиры на указательном пальце, которая показывала его своей маленькой дочке, пока они обе лакомились сладостями, заметила, что месье выглядит неважно, когда мы выходили вместе, и с мило приподнятыми в недоумении бровками поинтересовалась у месье, не случилось ли чего? Слабо ответив отрицательно, месье перешел дорогу в винную лавку, раздобыл бренди и решил освежить себя купанием в большом плавучем бассейне на реке.

Бассейн был заполнен публикой в привычной непринужденной манере: мужчины в полосатых купальных костюмах самых ярких расцветок прогуливались под ручку, пили кофе, курили сигары, сидели за столиками, вежливо беседовали с девушками, выдававшими полотенца, и время от времени бросались в реку вниз головой, а затем вылезали обратно, чтобы повторить этот светский ритуал. Я поспешил приобщиться к водной части развлечений и наслаждался восхитительным купанием в полной мере, как вдруг меня охватила нелепая мысль, что крупное темное тело плывет прямо на меня.

Я мгновенно выскочил из реки и стал одеваться. От потрясения я хлебнул воды, и меня затошнило, потому что мне померещилось, будто в ней кроется скверна этого создания. Прежде чем я успел взять себя в руки, я уже вернулся в свою прохладную, затемненную комнату в отеле и лежал там на софе.

Конечно, я прекрасно знал, что крупное темное создание мертво и что я столкнулюсь с ним вне того места, где видел его мертвым, не более чем с собором Нотр-Дам в совершенно новом окружении. Меня тревожил образ этого существа; он настолько странно и мощно запечатлелся в моем мозгу, что я не мог от него избавиться, пока он не потускнел сам по себе.

Я подметил особенности этой навязчивой идеи, пока она доставляла мне реальный дискомфорт. В тот же день за обедом какой-то кусочек на моей тарелке показался мне похожим на частичку его плоти, и я был рад встать и выйти. Позже тем же вечером я прогуливался по улице Сент-Оноре, когда увидел в каком-то общественном заведении афишу, возвещавшую о боях на шпагах, палашах, борьбе и прочих подобных упражнениях. Я зашел туда, и поскольку фехтование было весьма искусным, остался. В конце вечера было объявлено о демонстрации образца нашего национального спорта — британского бокса. В злой час я решил дождаться этого бокса, как подобает британцу. Это был неуклюжий образец (в исполнении двух английских безработных конюхов), но один из бойцов, получив прямой правый в перчатке между глаз, сделал точь-в-точь то, что собиралось сделать крупное темное создание в Морге, — и прикончил меня на этот вечер.

В маленькой прихожей моих апартаментов в отеле ощущался довольно болезненный запах (отнюдь не редкое благовоние в Париже). Крупное темное создание из Моrga никак не было связано с моим обонянием по непосредственному опыту, поскольку, когда я с ним познакомился, он лежал за стеной из толстого зеркального стекла — для этой цели столь же надежной, как стена из стали или мрамора. И тем не менее дуновение из этой комнаты неизменно воскрешало его в памяти. Еще более странным было то, с каким капризным постоянством его портрет вспыхивал в моем сознании в самых разных местах. Я мог прогуливаться по Пале-Роялю, лениво разглядывая витрины, и любоваться одним из магазинов готовой одежды, которые там выставлены. Мои глаза, блуждая по халатам с немыслимой талией и сияющим жилетам, падали на хозяина, приказчика или даже на самого манекена у входа и подсказывали мне: «Похож на него!» — и меня снова мгновенно тошнило.

То же самое случалось со мной в театре. Часто это происходило на улице, когда я вовсе не искал сходства и когда никакого сходства там наверняка не было. Я преследовал не потому, что создание было мертвым, ведь я знаю, что меня мог сопровождать (и знаю это потому, что сопровождал) точно так же образ живого антипатичного мне человека. Это продолжалось около недели. Картинка бледнела не постепенно в том смысле, что становилась хоть капельку менее сильной и отчетливой, а в том смысле, что навязывалась все реже и реже. Этот опыт стоит взять на заметку тем, кто занимается воспитанием детей. Трудно переоценить глубину и точность наблюдений умного ребенка. В этот впечатлительный период жизни они порой оставляют неизгладимое впечатление. Если это неизгладимое впечатление связано с ужасным для ребенка предметом, оно станет (за неимением способности рассуждать) неотделимо от животного страха. Заставьте ребенка в такое время пересилить себя, проявите спартанскую твердость, отправьте его против воли в темноту, оставьте против воли в одинокой спальне — и вы можете сразу его прикончить.

Ясным утром я укатил из Парижа в немецкой карете и оставил крупное темное создание позади раз и навсегда. Должен признаться, впрочем, что после того, как его предали земле, меня снова потянуло в Морг посмотреть на его одежду, и я нашел ее пугающе похожей на него — особенно сапоги. Впрочем, я покатил дальше в Швейцарию, глядя вперед, а не назад, и на этом мы расстались.

Снова привет тебе, долгая-долгая полоса Франции, с ее причудливыми деревенскими постоялыми дворами, полными ваз с цветами и часов в унылом городке, и с маленьким народом, вовсе не унылым на маленьком бульваре тихим вечером под маленькими деревьями! Привет тебе, месье кюре, прогуливающийся ранним утром в одиночестве чуть поодаль от города и читающий свой вечный бревиарий, который к этому времени уже наверняка можно было бы читать наизусть! Привет тебе, месье кюре, позже днем, подпрыгивающий в дорожной пыли (так, будто вы уже вознеслись в облачные сферы) в огромноголовом кабриолете со следами засохшей грязи дюжины зим. Снова привет вам, месье кюре, когда мы обмениваемся приветствиями: вы распрямляете спину, чтобы взглянуть на немецкую карету, продолжая срезать в своем маленьком деревенском садике пару овощей для сегодняшнего супа; я выглядываю в окно немецкой кареты в том восхитительном путешественническом трансцендентном состоянии, которое не знает забот, вчерашнего и завтрашнего дней, не знает ничего, кроме проносящихся мимо предметов, мимолетных запахов и звуков! И так в положенный срок наслаждений я добрался до Страсбурга, где провел дождливый воскресный вечер у окна, пока в доме напротив для меня разыгрывали пустячную праздную водевильную пьеску.

Как получилось, что в таком большом доме жили всего три человека, было его собственным личным делом. Только на одной его высокой крыше насчитывалось по меньшей мере с два десятка окон; сколько их было на его причудливом фасаде, я вскоре бросил считать. Хозяин был лавочником, по фамилии Штрауденгейм; по роду занятий — я так и не смог разобрать по какому именно, ибо он не удосужился вывесить вывеску, а лавка его была закрыта.

Поначалу, глядя на дом Штрауденгейма сквозь неуклонно падающий дождь, я определил его в бизнесмены по гусиной печенке. Но осмотр Штрауденгейма, который показался в окне второго этажа, убедил меня, что в данном случае на кону стояло нечто куда более ценное. На нем была черная бархатная тюбетейка, и вид у него был ростовщический и богатый. Губастый старик с грушевидным носом, седыми волосами и пронзительными, хотя и близорукими глазами. Штрауденгейм писал за конторкой, то и дело прерываясь, отправляя перо в рот и совершая правой рукой движения, похожие на действия человека, пересчитывающего пачки наличности. Пятифранковые монеты, Штрауденгейм, или золотые наполеондоры? Ювелир, Штрауденгейм, меняла, торгующий бриллиантами, или кто же?

Этажом ниже Штрауденгейма, в окне первого этажа, сидела его экономка — далеко не юная, но цветущей внешности, намекавшей на весьма зрелые ножки и щиколотки. Она была нарядно одета, держала в руке веер и носила большие золотые серьги и большой золотой крест. Она наверняка отправилась бы на прогулку (как я решил), если бы не этот проклятый дождь. На этот раз Страсбург отказался от праздничных гуляний, посчитав их дохлым номером, поскольку из старых водосточных труб хлестали потоки воды, а посреди улицы бежал целый ручей. Экономка, скрестив руки на груди и постукивая веером по подбородку, весело и улыбчиво сидела у открытого окна, но в остальном фасад дома Штрауденгейма выглядел весьма уныло. Окно экономки было единственным открытым в нем; Штрауденгейм же держался запершись, несмотря на то, что вечер выдался духошным, воздух — приятным, а дождь принес в город тот неопределенный освежающий запах травы, который всегда приносит с собой летний дождь.

Смутный силуэт человека за плечом Штрауденгейма заронил в меня опасение, что кто-то пришел убить этого процветающего купца ради богатств, которыми я его щедро наделил: тем более что человек этот был взволнованным, тощим, долговязым и явно крался на цыпочках. Однако вместо того, чтобы причинить Штрауденгейму смертельный вред, он с ним пошептался, после чего они вдвоем мягко приоткрыли другое окно той же комнаты — прямо над окном экономки — и попытались разглядеть ее сверху. И мое мнение о Штрауденгейме сильно упало, когда я увидел, как этот видный гражданин харкнул из окна, явно надеясь угодить экономке в макушку.

Не подозревающая ни о чем экономка пообмахивала себя веером, закинула голову и рассмеялась. Хотя Штрауденгейма она не замечала, но замечала кого-то еще — меня? Больше-то никого не было.

Высунувшись из окна настолько далеко, что я с полным основанием ожидал увидеть их взмывающие вверх пятки, Штрауденгейм и тощий мужчина втянули головы обратно и захлопнули окно. Вскоре входная дверь тайком приоткрылась, и они медленно, злобно выползли под проливной дождь. Я уж подумал, что они направляются ко мне требовать сатисфакции за то, что я разглядывал экономку, как вдруг они нырнули в архитектурную нишу под моим окном и вытащили оттуда самого тщедушного солдатика, опоясанного самым безобидным из игрушечных мечей. Высокий лакированный головной убор этого воина Штрауденгейм мгновенно сбил, и из него высыпались две леденцовые палочки и три или четыре крупных куска сахара.

Воин не предпринял никаких попыток вернуть свое имущество или поднять кивер, но с выражением предельного внимания смотрел на Штрауденгейма, когда тот отвесил ему пять пинков, а также на тощего мужчину, когда тот отвесил ему еще пять пинков, и снова на Штрауденгейма, когда тот разорвал грудь его (воина) мундирчика и затряс перед его носом всеми десятью пальцами, словно их было десять тысяч. Совершив эти бесчинства, Штрауденгейм со своим подручным вернулись в дом и задвинули засов. Удивительнее всего было то, что экономка, которая видела все это (и запросто могла бы прижать к своей пышной груди сразу с полдюжины таких воинов), лишь помахала веером и рассмеялась точно так же, как прежде, не выказав на этот счет никакого определенного мнения.

Но главным эффектом этого представления стала удивительная месть маленького воина. Оставшись в одиночестве под дождем, он поднял кивер; водрузил его на голову — мокрый и грязный, каков он был; удалился в тупик, угол которого составлял дом Штрауденгейма; развернулся; и, поднеся оба указательных пальца к самому кончику носа, принялся тереть их крест-накрест в знак насмешки, вызова и презрения к Штрауденгейму. Хотя Штрауденгейм никак не мог догадываться об этой странной процедуре, она до такой степени исполнила душу маленького воина гордостью и утешением, что он дважды уходил и дважды возвращался во двор, чтобы повторить ее, словно это должно было свести его врага с ума. Мало того, впоследствии он вернулся с двумя другими маленькими воинами, и все трое проделали это вместе. Мало того — клянусь жизнью, мне суждено об этом рассказывать! — как раз когда совсем стемнело, все трое вернулись, притащив с собой огромного бородатого сапера, которого они уговорили рассказом о первоначальной обиде проделать то же самое представление при все том же полном неведении со стороны Штрауденгейма. И после этого они все удалились под ручку, распевая песни.

Я тоже уехал на рассвете в немецкой карете и катил день за днем, словно в сладком сне; на упряжке лошадей позванивало столько чистых бубенчиков, что у меня в ушах не смолкал детский стишок о Бэнбери-Кросс и почтенной леди, которая проехалась там с помпой. И вот я прибыл в страну деревянных домов, невинных пирожных, жидкого масляного супа и безупречно чистых крошечных гостиничных номеров, имеющих семейное сходство с молочными фермами. И вот швейцарские стрелки принялись палить из карабинов по мишеням через ущелья — так донельзя близко к моему уху, что я почувствовал себя новоявленным Геслером в Кантоне Теллей и подверг свою тираническую жизнь вполне заслуженной опасности. Призами в этих состязаниях по стрельбе были часы, нарядные платки, шляпы, ложки и (превыше всего) подносы для чая; и во время этих состязаний я встретил более чем искусного и милого соотечественника, который оглох от стрельбы за долгие годы соревнований и выиграл столько чайных подносов, что разъезжал по стране с полным ими экипажем, как прославленный уличный зазывала.

В горной стране, куда я теперь заехал, перед почтовыми лошадьми порой впрягали пару волов, и я тащился вверх, вверх, вверх через туман и дождь под рев падающей воды в качестве музыкального сопровождения. Внезапно туман и дождь рассеивались, и я спускался в живописные маленькие городки со сверкающими шпилями и причудливыми башнями; пешком забредал на рыночные площади на крутых извилистых улицах, где сотни женщин в корсажах продавали яйца и мед, масло и фрукты, кормили грудью младенцев, сидя возле своих чистых корзин, и страдали от таких огромных зобов (или железистых опухолей на горле), что разобраться, где кончается кормилица и начинается ребенок, превращалось в целую науку. Примерно в это время я променял свою немецкую карету на спину мула (по цвету и фактуре до боли похожего на старый пыльный кожаный чемодан, который был у меня в школе, так что я едва не ожидал увидеть на его хребте свои инициалы из латунных гвоздиков) и проехал по тысяче крутых троп, заглянул в тысячу пихтовых и сосновых лесов; в целом я предпочел бы, чтобы мой мул держался немного ближе к внутренней стороне и не шествовал обычно с одним-двумя копытами над общим обрывом — хотя меня сильно утешало объяснение, что это объясняется его величайшей рассудительностью, поскольку в другое время он носит тяжелые поклажи из дров и не уверен точно, не принадлежу ли я сам к тому же классу и не требую ли столько же места. Он благополучно доставил меня своим мудрым способом через альпийские перевалы, и здесь я наслаждался дюжиной климатических зон на дню: будучи то (точно Дон Кихот верхом на деревянном коне) в области ветров, то в области огня, то в области нетающих льдов и снегов. Здесь я переходил по дрожащим ледяным куполам, под которыми ревел водопад; а здесь меня встречали арки из сосулек невиданной красоты; а здесь чистый воздух был столь бодрящим и легким, что на привалах я валялся в снегу, глядя на то, как это делает мой мул, полагая, что уж он-то должен знать лучше. На этом участке пути мы порой попадали в полуденное получасовое оттаивание, когда заброшенный горный постоялый дом обнаруживался на островке глубокой грязи посреди снежного моря, в то время как вереницы вьючных мулов и повозки с бочками и тками, бывшие еще милю назад в арктическом состоянии, снова начинали дымиться. Такими дорогами и средствами я добирался до скопления шале, где мне нужно было свернуть с тропы, чтобы посмотреть на водопад; и тогда, издавая рев молодого гиганта при виде путешественника — иными словами, чего-нибудь съестного, — взбиравшегося по крутому склону, идиот, лежавший на дровяной полене и гревшийся на солнышке, нянча свой зоб, будил женщину-проводницу внутри хижины, и та поспешно выбегала наружу, перекинув ребенка через одно плечо, а зоб через другое. На этом пути мне случалось ночевать в религиозных обителях и суровых приютах разного рода, а ночью у печки слушать рассказы о путешественниках, погибших в двух шагах от помощи в снежных сугробах и заносах. Одной ночью печь изнутри и холод снаружи пробудили давно забытые детские ассоциации, и мне приснилось, будто я в России — тот самый крепостной с картинки в детской книжке, которую я разглядывал до того, как научился читать, — и что меня собирается выпороть кнутом знатная особа в меховой шапке, сапогах и серьгах, которая, пожалуй, явилась из какой-то мелодрамы.

Благослови бог прекрасные воды среди этих гор! Хотя мы и не сходились с ними во мнениях: они упорно рвались вниз на равнину, а я страстно желал задержаться там, где находился. Какие отчаянные прыжки они совершали, в какие темные бездны погружались, какие скалы источивали, какие эхо пробуждали! В одном месте, где я проезжал, их принудили служить сплаву дров, которые предстояло сжечь следующей зимой в качестве дорогого топлива в Италии. Однако их бурный дикий нрав не поддавался легкому усмирению, и они сражались с каждым бревном: кружили его волчком, сдирали с него кору, швыряли о заостренные углы, выбивали из колеи, с ревом бросаясь на крестьян, которые правили ими с берега длинными прочными шестами. Увы! Взаимосвязанные потоки времени и воды быстро унесли меня вниз, и в исключительно ясный день я прибыл к Лозаннскому берегу Женевского озера, где стоял и смотрел на ярко-синюю воду, озаренные румянцем заката белые горы напротив и покачивающиеся у моих ног лодки со спущенными средиземноморскими парусами, которые казались чудовищным увеличением того гусиного пера, что держу сейчас в руке.

— Небо внезапно затянулось тучами; ветер, очень похожий на английский мартовский норд-ост, повеял на меня, и голос произнес: «Как вам это нравится? Годится?»

Я всего на полминуты заперся в немецкой дорожной карете, выставленной на продажу в каретном отделении лондонского «Пантехона». У меня было поручение купить ее для друга, отправляющегося за границу, и вид кареты, ее манеры, пока я пробовал подушки и рессоры, вызвали в памяти все эти дорожные воспоминания.

— Пожалуй, вполне годится, — сказал я с некоторым сожалением, выходя через другую дверцу и захлопнув экипаж.

VIII
ГРУЗ «ВЕЛИКОГО ТАСМАНА»

Я то и дело разъезжаю по определенной железнодорожной линии, один из конечных пунктов которой находится в Лондоне. Это дорога к крупному военному депо и другим крупным казармам. По моему глубокому убеждению, я еще ни разу не ездил по этой железной дороге при дневном свете, не увидев в поезде нескольких прикованных наручниками дезертиров.

По саму существу вещей в таком институте, как наша английская армия, должно быть немало дурных и смутьянов. Но это как раз повод к тому, чтобы сделать службу в ней как можно более привлекательной для благонамеренных людей приличного поведения, а не наоборот. Таких людей определенно не заманивают в ряды армии чудовищное извращение естественных законов и принуждение жить в грязнее некуда свиной вони. Соответственно, когда в последнее время до всеобщего сведения доходили подобные канцелярские украшения солдатского быта, мы, штатские, сидя во внешней тьме и радостно размышляя о подоходном находе, сочли это дело своей заботой и выказали склонность заявить, что предпочли бы не иметь беспорядков в этой сфере — если подобное заявление можно, не погрешив против Катехизиса Церкви, намекнуть тем, кто поставлен над нами начальствовать.

Любое живое описание современного сражения, любое письмо рядового солдата, опубликованное в газетах, любая страница летописи Креста Виктории покажут, что в армейских рядах, несмотря на все неблагоприятные условия, существует столь же прекрасное чувство долга, как и в любом другом уголке земного шара. Кто сомневается, что если бы мы все выполняли свой долг столь же преданно, как солдат свой, этот мир стал бы лучше? На нашем пути могут лежать куда большие трудности, чем на солдатском. Не спорю. Но давайте хотя бы исполним свой долг по отношению к нему.

Я возвратился в тот богатый и прекрасный порт, где приглядывал за моряком Джеком, и поднимался там в гору ветреным мартовским утром. Моя беседа с моим официальным другом Панглосом, который случайно составил мне компанию, приняла это направление вместе с нашим подъемом в гору, поскольку целью моего некоммерческого путешествия было повидать нескольких демобилизованных солдат, недавно вернувшихся из Индии. Среди них были люди из отряда Хавелока; среди них были бойцы, прошедшие через многие великие сражения грандиозной индийской кампании; и мне было любопытно заметить, на что похожи наши демобилизованные солдаты, когда с ними покончено.

Я интересовался этим (как я и упомянул моему официальному другу Панглосу) не в последнюю очередь потому, что эти люди потребовали увольнения, хотя их право на него не признавалось. Они вели себя с безупречной верностью и храбростью; однако сложились новые обстоятельства, которые, по их мнению, аннулировали их контракт и давали им право заключить новый. Их требования были неуклюже отвергнуты властями в Индии; но следует полагать, что солдаты были недалеки от истины, раз эта неразбериха завершилась отправкой их домой с увольнением в соответствии с распоряжениями метрополии. (Разумеется, не обошлось без колоссальной растраты денег).

В этих обстоятельствах — думал я, поднимаясь в гору, где случайно встретил своего официального друга, — в этих обстоятельствах, когда люди с успехом противостояли Пагодовому ведомству того великого Бюро волокиты, над которым никогда не заходит солнце и никогда не восходит свет разума, Пагодовое ведомство проявит особую заботу о национальной чести. Оно докажет этим людям своей скрупулезной честностью, не говоря уж о щедрости в обращении с ними, что великие государственные инстанции не опускаются до мелочных местей и реваншей. Оно позаботится обо всем необходимом для их здоровья на пути домой и высадит их на берег оправившимися от походных тягот благодаря морскому путешествию, чистому воздуху, здоровой пище и хорошим лекарствам. И я упивался мыслями о тех замечательных рассказах об их личном обращении, которые эти люди принесут в свои города и селения, и о возрастающей популярности службы, которая незаметно за этим последует. Я почти начал надеяться, что доселе безотказные дезертиры на моей железной дороге со временем станут диковинкой.

В столь приятном расположении духа я переступил порог ливерпульского работного дома.— Ибо взращивание лавров на песчаной почве привело упомянутых солдат именно в эту обитель Славы.

Прежде чем отправиться в палаты навестить их, я поинтересовался, как же они совершили туда свой триумфальный въезд? Оказывается, от пристани до ворот их везли под дождем на телегах, а затем затаскивали наверх на закорках у нищих. Их стоны и муки во время этого славного шествия были столь тягостными, что исторгали слезы из глаз зрителей, слишком уж привыкших к картинам страдания. Люди были до того жутко озябшими, что тех, кто мог добраться до каминов, едва удавалось удерживать от попыток засунуть ноги прямо в пылающие угли. Они были настолько ужасно истощены, что на них было страшно смотреть. Измученные дизентерией и почерневшие от цинги сто сорок несчастных солдат были приведены в чувство бренди и уложены в постели.

Мой официальный друг Панглосс ведет свое прямолинейное происхождение от ученого доктора этого имени, некогда бывшего наставником Кандида, остроумного молодого джентльмена некоторой знаменитости. По своему личному характеру он — такой же гуманный и достойный джентльмен, какой мне доводилось встречать; в своем же официальном качестве он, к сожалению, проповедует доктрины своего прославленного предка, доказывая при всяком удобном случае, что мы живем в лучшем из всех возможных официальных миров.

«Во имя человечности, — сказал я, — как эти люди дошли до такого плачевного состояния? Было ли судно должным образом снабжено припасами?»

«Я здесь не для того, чтобы утверждать, будто мне это достоверно известно на собственном опыте, — ответил Панглосс, — но у меня есть основания утверждать, что припасы были лучшими из всех возможных припасов».

Медицинский офицер положил перед нами горсть гнилых галет и горсть колотого гороха. Галета представляла собой изъеденную червями кучу опарышей и экскрементов опарышей. Горох был еще тверже этой грязи. Подобную горсть экспериментально варили шесть часов, и она не проявила никаких признаков размягчения. Таковы были припасы, которыми кормили солдат.

«Говядина... — начал было я, но Панглосс прервал меня».

«Была лучшей из всех возможных говядин», — заявил он.

Но, посмотрите-ка, перед нами были представлены определенные показания, данные на дознании коронера, проводившемся по поводу некоторых из солдат (которые упрямо умерли от такого обращения), и из этих показаний следовало, что говядина была худшей из возможных говядин!

«Тогда я кладу руку на сердце и стою на своем, — сказал Панглосс, — насчет свинины, которая была лучшей из всех возможных свинин».

«Но поглядите на эту пищу перед нашими глазами, если можно так злоупотребить этим словом, — сказал я. — Разве любой инспектор, исполнявший свой долг, пропустил бы такую мерзость?»

«Ее не следовало пропускать», — признал Панглосс.

«Тогда власти там... — начал было я, но Панглосс снова перебил меня».

«Безусловно, должно быть, где-то кроется какая-то ошибка, — сказал он, — но я готов доказать, что тамошние власти — лучшие из всех возможных властей».

Я отроду не слыхал ни об одном подвергшемся обвинению представителе общественных властей, который не являлся бы лучшим представителем общественных властей из всех существовавших.

«Нам говорят, что этих несчастных людей цинга свела в могилу, — сказал я. — С тех пор как лимонный сок стал регулярно закупаться и выдаваться на наших кораблях, эта болезнь, некогда опустошавшая флот, почти исчезла, не так ли? Был ли лимонный сок на борту этого транспорта?»

Мой официальный друг уже начал: «Лучший из всех возможных...», как неудобный медицинский указательный палец указал на другое место в показаниях, из которого следовало, что лимонный сок тоже был скверным. Не говоря уже о том, что уксус тоже был скверным, овощи — тоже скверными, условия для приготовления пищи — недостаточными (если вообще было что-то стоящее упоминания для готовки), водоснабжение — крайне неадекватным, а пиво — кислым.

«Тогда эти люди, — с некоторым раздражением произнес Панглосс, — были худшими из всех возможных людей».

«В каком отношении?» — спросил я.

«О, законченные пьяницы», — сказал Панглосс.

Но тот же самый неисправимый медицинский указательный палец снова указал на другое место в показаниях, из которого следовало, что умерших солдат осматривали после смерти и что они уж точно никак не могли быть законченными пьяницами, поскольку внутренние органы, которые непременно должны были нести следы этой привычки, были совершенно здоровы.

«К тому же, — заявили все трое присутствовавших врачей единогласно, — законченные пьяницы, доведенные до такого истощения, в каком оказались эти люди, не смогли бы оправиться под воздействием ухода и питания, как оправляется подавляющее большинство этих людей. У них не хватило бы на это физических сил».

«Тогда безрассудные и беспечные пропойцы, — изрек Панглосс. — Всегда так — в девяти случаях из десяти».

Я повернулся к смотрителю работного дома и спросил его, были ли у людей какие-нибудь деньги?

«Деньги? — переспросил он. — У меня в железном сейфе хранится около четырехсот фунтов, принадлежащих им; агенты располагают еще примерно сотней фунтов, а многие к тому же оставили деньги в индийских банках».

«Ха! — подумал я про себя, поднимаясь по лестнице. — Похоже, это далеко не лучшая из всех возможных историй!»

Мы вошли в большую палату, где стояло около двадцати или двадцати пяти коек. Мы зашли в несколько таких палат подряд. Мне чрезвычайно трудно описать то потрясающее зрелище, которое я там увидел, так, чтобы не отпугнуть читателя от чтения этих строк и не свести на нет мою цель — сделать это достоянием гласности.

О те запавшие глаза, что обращались ко мне, когда я шел между рядами коек, или — что еще хуже — остекленевшим взором смотрели на белый потолок, ни к чему не прислушиваясь и ни о чем не заботясь! Здесь лежал скелет человека, настолько слабо обтянутый тоньшеной, нездоровой кожей, что ни одна кость его анатомии не была прикрыта мясом, и я мог обхватить его руку выше локтя большим и указательным пальцами. Здесь лежал человек, у которого черная цинга разъедала ноги, десны исчезли, а зубы торчали голые и пугающие. Эта койка пустовала, потому что началась гангрена и пациент умер буквально вчера. Та койка была безнадежной, потому что ее обитатель стремительно угасал и лишь с трудом мог повернуть на подушке свое бедное исхудалое лицо, издав слабый стон. Ужасная худоба ввалившихся щек, ужасный блеск глубоко посаженных глаз, свинцовые губы, руки цвета слоновой кости, распростертые человеческие тени, лежащие в тени смерти с каким-то торжественным сумеречным светом на них, подобно тем шестидесяти, что умерли на борту корабля и покоятся на дне моря, — о Панглосс, да простит вас Бог!

На одной койке лежал человек, жизнь которого (как надеялись) была спасена глубокими надрезами на стопах и ногах. Пока я с ним разговаривал, подошла сиделка сменить припарки, необходимость в которых возникла из-за этой операции, и у меня возникло инстинктивное чувство, что нехорошо отворачиваться лишь для того, чтобы пощадить самого себя. Он был ужасно истощен и невероятно чувствителен, но усилия, с какими он подавлял любое проявление нетерпения или страдания, были поистине героическими. Было легко заметить по судорожному сжатию фигуры и натягиванию простыни на голову, насколько острой была эта боль, и меня тоже передернуло, словно я сам испытывал мучения; но когда новые повязки были наложены и бедные ноги снова устроены удобно, он извинился (хотя не произнес ни слова) и жалобно промолвил: «Видите ли, сэр, я такой нежный и слабый!» Ни от него, ни от какого-либо другого страдальца из всего этого ужасного множества я не услышал ни единой жалобы. О признательности за нынешнюю заботу и уход я слышал много; о жалобах — ни слова.

Думаю, я смог бы узнать в самом мрачном здешнем скелете призрак солдата. Что-то от прежней выправки все еще таилось в бледнейшей тени жизни, с которой я беседовал. Одно изможденное создание, в самом буквальном смысле стертое до костей, лежало навзничь, выглядя настолько похоже на смерть, что я спросил одного из врачей, не умирает ли он или не умер ли? Несколько добрых слов доктора ему на ушко — и он открыл глаза, улыбнулся, мгновенно выглядя так, будто попытался бы отдать честь, если бы мог. «Мы вытащим его, даст Бог», — произнес доктор. «Даст Бог, сэр, и спасибо вам», — ответил пациент. «Сегодня вам намного лучше, не правда ли?» — спросил доктор. «Даст Бог, сэр; мне бы выспаться, сэр; это мое дыхание делает ночи такими длинными». «Он парень осторожный, заметьте, — весело сказал доктор; — шел сильный дождь, когда его грузили в открытую телегу, чтобы привезти сюда, и у него хватило присутствия духа попросить достать из кармана соверенен и нанять кэб. Возможно, это спасло ему жизнь». Пациент выдавил из себя скелетный смешок и произвел впечатление человека, гордящегося этой историей: «Клянусь богом, сэр, открытая телега — это забавное средство доставлять умирающего человека сюда и прекрасный способ его убить». По этим словам можно было поклясться, что он солдат.

Одна вещь очень сильно озадачила меня при переходе от койки к койке. Вещь весьма показательная и жестокая. Я не смог обнаружить ни одного молодого человека, кроме одного. Он привлек мое внимание тем, что встал и оделся в свой солдатский мундир и брюки, собираясь посидеть у камина; но обнаружил, что слишком слаб, и заполз обратно на койку, прилягши поверх нее. Я мог бы с уверенностью заявить, что он — единственный юноша, состаренный голодом и болезнью. Когда мы стояли у койки ирландского солдата, я упомянул о своем недоумении доктору. Тот снял с изголовья кровати ирландца дощечку с надписью и спросил меня, сколько лет, по моему мнению, этому человеку? Я внимательно наблюдал за ним во время разговора и уверенно ответил: «Пятьдесят». Доктор, сострадательно взглянув на пациента, который снова погрузился в оцепенение, повесил дощечку на место и сказал: «Двадцать четыре».

Все устройство палат было превосходным. Более человечного, сочувственного, мягкого, внимательного или здорового подхода и представить было нельзя. Владельцы судна тоже сделали все возможное, проявив щедрость. В каждой комнате ярко горел огонь, и выздоравливающие мужчины сидели вокруг, читая различные газеты и журналы. Я взял на себя смелость пригласить моего официального друга Панглосса посмотреть на этих выздоравливающих людей и сказать мне, похожи ли их лица и осанка в целом на лица и осанку стойких, уважаемых солдат? Смотритель работного дома, услышав меня, заметил, что у него был довольно большой опыт общения с войсками и что более дисциплинированных людей, чем эти, у него никогда не было на попечении. Они всегда вели себя так (добавил он), какими мы их видели. А о нас, посетителях (добавлю я), они не знали ровно ничего, кроме того, что мы там присутствовали.

Это было дерзко с моей стороны, но я позволил себе еще одну вольность с Панглоссом. Предварив ее замечанием, что мне, конечно же, заранее известно об отсутствии малейшего желания где бы то ни было замять любое обстоятельство этого ужасного дела, и что дознание было самым честным из всех возможных дознаний, я попросил у Панглосса четырех вещей. Во-первых, заметить, что дознание проводилось не в этом месте, а на некотором удалении. Во-вторых, оглянуться на этих беспомощных призраков на их постелях. В-третьих, помнить, что свидетели, представленные из их числа перед этим дознанием, не могли быть отобраны по принципу того, что именно они могут рассказать больше всего, а лишь потому, что они случайно оказались в состоянии, допускающем их безопасную транспортировку. В-четвертых, сказать, могли ли коронер и присяжные прийти туда, к тем изголовьям, и собрать немного показаний? Мой официальный друг отказался брать на себя ответственность за ответ.

В одной из групп у камина сидел сержант и читал. Поскольку у него было очень умное выражение лица, а к унтер-офицерам как классу я питаю глубокое уважение, я присел на ближайшую койку, чтобы немного поговорить с ним. (Это была постель одного из самых жутких бедных скелетов, и вскоре после этого он скончался.)

«Я был рад услышать в показаниях некоего офицера на дознании, сержант, что он никогда не видел, чтобы люди вели себя на борту корабля лучше, чем эти люди».

«Они вели себя очень хорошо, сэр».

«Я был рад также узнать, что у каждого человека был гамак». Сержант мрачно покачал головой. «Здесь какая-то ошибка, сэр. У людей моего собственного кубрика не было гамаков. На борту не хватало гамаков, и солдаты из двух соседних кубриков захватили гамаки для себя, как только поднялись на борт, и, можно сказать, вытеснили моих людей».

«Значит, у вытесненных людей их не было вовсе?»

«Никак нет, сэр. По мере того как люди умирали, их гамаки использовали другие, кому они были нужны; но у многих не было гамаков вообще».

«Значит, вы не согласны с показаниями в этой части?»

«Разумеется, нет, сэр. Человек не может согласиться, когда знает обратное».

«Продавал ли кто-нибудь из людей свои постельные принадлежности за выпивку?»

«Здесь тоже кроется какая-то ошибка, сэр. Люди были убеждены — я знал это наверняка в то время, — что брать одеяла или постельные принадлежности на борт запрещено, и поэтому те, у кого были подобные вещи, пришли продать их намеренно».

«Продавал ли кто-нибудь из людей свою одежду за выпивку?»

«Продавали, сэр». (Полагаю, никогда еще не было более правдивого свидетеля, чем этот сержант. У него не было никакого желания приукрасить дело.)

«Многие?»

«Некоторые, сэр» (обдумывая вопрос). «По-солдатски. Они долго шли маршем в сезон дождей по скверным дорогам — короче говоря, вообще без дорог, — и когда добрались до Калькутты, люди пустились во все тяжкие и выпили, прежде чем бросить на него прощальный взгляд. По-солдатски».

«Видите ли вы в этой палате, например, хоть кого-то, кто тогда продал одежду за выпивку?»

Уставший глаз сержанта, к счастью, только начинавший вновь оживать от возвращающегося здоровья, обвел помещение взглядом и вернулся ко мне. «Разумеется, вижу, сэр».

«Поход в Калькутту в сезон дождей, должно быть, выдался тяжелым?»

«Он был очень тяжелым, сэр».

«И все же, учитывая отдых и морской воздух, я бы подумал, что люди (даже те, которые напивались) вскоре должны были начать оправляться на борту корабля?»

«Они-то могли бы; но скверная пища давала о себе знать, а когда мы попали в холодные широты, это стало сказываться еще сильнее, и люди стали падать».

«Мне говорят, сержант, у больных наблюдалось всеобщее отвращение к пище?»

«А вы видели эту пищу, сэр?»

«Кое-что из нее».

«А видели ли вы состояние их ртов, сэр?»

Если бы сержант, человек немногословный и дисциплинированный, изложил объем целого этого тома, он не смог бы разрешить этот вопрос лучше. Полагаю, больные с тем же успехом могли бы съесть сам корабль, нежели провизию этого корабля.

Попрощавшись с сержантом с наилучшими пожеланиями, я позволил себе еще одну вольность с другом Панглоссом, спросив его, слыхал ли он когда-нибудь о том, чтобы галеты напивались и обменивали свои питательные свойства на гниение и червей; чтобы горох затвердевал от спиртного; чтобы гамаки испарялись с лица земли; чтобы лимонный сок, овощи, уксус, условия для готовки, водоснабжение и пиво — все дружно предавались пьянству и шли прахом? «Если нет (спросил я его), то что он скажет в оправдание офицеров, осужденных присяжными коронера, которые, подписав отчет о генеральной инспекции в отношении корабля "Великая Тасмания", зафрахтованного для этих войск, сознательно утверждали, что все эти скверные и ядовитые мусорные отходы являются хорошей и здоровой пищей?» Мой официальный друг ответил, что примечательно то, что если одни офицеры были просто положительно хороши, а другие лишь сравнительно лучше, то те конкретные офицеры являлись превосходнейшими из всех возможных офицеров.

Моя рука и мое сердце отказывают мне, когда я пишу отчет об этом путешествии. Зрелище солдат на больничных койках в ливерпульском работном доме (вполне хорошем работном доме, заметьте) было настолько шокирующим и позорным, что мне как англичанину стыдно вспоминать об этом. Это было бы просто невыносимо в тот момент, если бы не участие и жалость, которыми смягчали их страдания.

Никакое наказание, предусмотренное нашими несовершенными законами, не идет ни в какое сравнение с виной этого злодеяния. Но если память о нем угаснет без возмездия и если это не приведет к неумолимому увольнению и позору тех, кто несет за это ответственность, их бегство станет позором для правительства (неважно, какой партии), так пренебрегающего своим долгом, и позором для нации, которая кротко терпит столь невыносимую несправедливость, творимую от ее имени.

IX
ЦЕРКВИ ГОРОДА ЛОНДОНА

Если признание в том, что я часто отправлялся из этого своего ковент-гарденского жилища по воскресеньям, покажется оскорбительным для тех, кто никогда не путешествует по воскресеньям, они будут удовлетворены (надеюсь), если я добавлю, что упомянутые путешествия совершались в церкви.

Не то чтобы у меня была какая-то тяга слушать красноречивых проповедников. Бывало время, когда меня тащили за волосы, можно сказать, слушать их слишком много. По летним вечерам, когда каждый цветок, дерево и птица могли бы куда лучше обратиться к моему нежному юному сердцу, меня в те дни ловили женской рукой за макушку, яростно скребли от шеи до корней волос в качестве очищения для Храма, а затем уволокли, переполненного мыльным электричеством, выпаривать, как картофелину, в невентилируемом дыхании могучего Бурнежера Бойлера и его паствы, пока весь тот небольшой ум, что у меня был, окончательно не выветрился из меня. В каковую жалостную пору меня выволакивали из места собраний по окончании упражнений и допрашивали насчет пуктов с пятого по седьмой достопочтенного Бурнежера Бойлера, пока я не стал воспринимать эту преподобную особу в свете крайне унылой и тягостной шарады. Бывало время, когда меня утаскивали на митинги, где ни один человеческий ребенок, будь то чадо гнева или благодати, физически не мог удержать глаза открытыми, и когда я чувствовал, как фатальный сон подкрадывается, подкрадывается ко мне, и постепенно слышал, как оратор вращается и гудит, словно огромный волчок, пока не валился, падая набок и кубарем летя вниз, и я с жгучим стыдом и страхом обнаруживал, что на последней стадии это был не он, а я. Я сидел под началом Бурнежера, когда он обращался непосредственно к нам — к нам, младенцам, — и прямо сейчас я слышу его неуклюжие шуточки (которые никогда нас не забавляли, хотя мы подло притворялись, будто это так), и вижу его большое круглое лицо, и смотрю снизу вверх внутрь его раскинутого рукава пальто, словно это телескоп с надетой крышкой, и ненавижу его нездоровой ненавистью в течение двух часов. Именно благодаря всему этому я с самых юных лет изучил сильного проповедника от и до, насквозь, и оставил его позади на раннем этапе жизни. Мир ему! Больше мира, чем он принес мне!

Теперь же я слышал много проповедников с тех пор — не громогласных, а просто христианских, искренних и благоговейных, — и много таких пастырей значилось в моем списке друзей. Но не ради них, равно как и не ради красноречивого класса, я предпринимал свои воскресные путешествия. Это были путешествия из любопытства к многочисленным церквям Сити в Лондоне. Мне однажды пришло в голову: вот я занимался изучением всех римских церквей, а ничего не знаю о внутреннем убранстве старых лондонских церквей! Это случилось воскресным утром. В тот же день я начал свои экспедиции, и они продолжались целый год.

Мне никогда не хотелось узнавать названия церквей, в которые я ходил, и по сей день я глубоко невежественен в этом отношении по меньшей мере в отношении девяти десятых из них. Пожалуй, за исключением того, что я знаю церковь у гробницы старого Гоуэра (он лежит в виде изваяния с головой на книгах) — это церковь Святого Спасителя в Саутуарке; а церковь у гробницы Мильтона — церковь в Крипплгейте; а церковь на Корнхилле с большими золотыми ключами — церковь Святого Петра; я сомневаюсь, что смог бы сдать конкурсный экзамен по любому из названий. Я никогда не задавал живым существам никаких вопросов об этих церквях, и никакой ответ на любой антикварный вопрос на эту тему, который я когда-либо задавал книгам, не потревожит душу читателя. Половина моего удовольствия от них проистекала из их таинственности; таинственными я их нашел, таинственными они для меня и останутся.

Где мне начать свой обход сокрытых и забытых старых церквей в лондонском Сити?

Без двадцати одиннадцать воскресным утром, когда я прогуливаюсь по одной из многочисленных узких холмистых улочек Сити, ведущих строго на юг к Темзе. Это мой первый опыт, и я добрался до района Уиттингтона на омнике, и мы высадили решительно настроенную, худую старуху, чье платье сланцевого цвета пахнет травами, и которая направилась по Олдерсгейт-стрит к какой-то часовне, где она, ручаюсь, утешает себя доктриной о серном пламени. Мы также высадили более плотную и миловидную пожилую леди с довольно большим молитвословом в развернутом носовом платке, которая вышла на углу двора возле Зала канцелярских товаров и которая, по моему мнению, должна ходить там в церковь, поскольку она является вдовой некоего покойного бидла какой-то Старой Компании. Остальные наши попущики были простыми случайными гуляками и любителями сельских прогулок и отправились дальше до Блэкволлской железной дороги. Звонит столько колоколов, когда я в нерешительности стою на углу улицы, что каждая овца в церковном стаде могла бы сойти за вожака с колокольчиком. Разноголосица ужасна. Мое состояние нерешительности объясняется четырьмя великими церквями и делится примерно поровну между ними; все они видны и слышны, находясь в пределах нескольких квадратных ярдов.

Стоя на углу улицы, я не вижу и четырех человек сразу, направляющихся в церковь, хотя вижу четыре церкви, чьи шпили призывают людей звоном. Я выбираю церковь и поднимаюсь по ступеням к большому входу в башню. Внутри башня сырая, похожая на заброшенную постирочную. Из балочного потолка свисает веревка, и человек в углу тянет за нее, раскачивая колокол, — бледно-коричневый человек, чья одежда когда-то была черной, весь в пуху и паутине. Он смотрит на меня с удивлением, гадая, как я тут оказался, а я пялюсь на него, размышляя, как здесь очутился он. Сквозь деревянную и стеклянную перегородку я заглядываю в полутемную церковь. Видно около двадцати человек, ожидающих начала. Крещение, судя по всему, давно вышло из употребления в этой церкви, ибо на купели толстым слоем лежит пыль запустения, а ее деревянная крышка (похожая на крышку старомодного супника) выглядит так, будто ее невозможно снять по требованию. Я замечаю, что алтарь шатается, а заповеди сырые. Войдя после этого осмотра, я сталкиваюсь со священником в облачении, который тоже входит с темного прохода позади парадной скамьи с занавесками, где никто не сидит. Скамья украшена четырьмя синими жезлами, некогда несомыми четырьмя какими-то персонами, полагаю, перед какой-то другой персоной, но сейчас некому их держать или принимать от них почести. Я открываю дверь семейной скамьи и запираюсь внутри; если бы я мог занять двадцать семейных скамей сразу, они были бы моими. Клерк, бодрый молодой человек (как он-то здесь оказался?), многозначительно бросает на меня взгляд, словно говоря: «Ну вот вы и попались; теперь придется остаться». Играет орган. Органные хоры расположены на небольшом балконе поперек церкви; прихожане на хорах — две девочки. Я мысленно задаюсь вопросом, что же произойдет, когда нас попросят запеть.

В углу моей скамьи лежит бледная стопка книг, и пока орган, хриплый и сонный, играет так, что я больше слышу скрип ржавых регистров, чем какую-либо музыку, я рассматриваю книги, большинство из которых переплетены в выцветшую байку и сукно. В 1754 году они принадлежали семейству Даугайт; и кем они были? Джейн Компорт, должно быть, вышла замуж за Молодого Даугайта и таким образом вошла в семью; Молодой Даугайт ухаживал за Джейн Компорт, когда дарил ей свой молитвослов, и сделал запись об этом даре на форзаце; если Джейн любила Молодого Даугайта, почему она умерла и оставила книгу здесь? Быть может, у шатающегося алтаря и перед сырыми Заповедями она, урожденная Компорт, приняла его, Даугайта, в порыве юношеской надежды и радости, и, возможно, в конечном итоге все обернулось не столь успешно, как ожидали?

Начало службы возвращает мои блуждающие мысли. Затем к своему изумлению я обнаруживаю, что втягивал носом, в глаза и в горло сильный вид невидимого нюхательного табака и продолжаю это делать. Я моргаю, чихаю и кашляю. Клерк чихает; священник моргает; невидимый органист чихает и кашляет (и, вероятно, моргает); вся наша маленькая компания моргает, чихает и кашляет. Табак этот, кажется, состоит из тлена циновок, дерева, ткани, камня, железа, земли и чего-то еще. Неужели это «что-то еще» — тлен мертвых горожан в склепах подо мной? Верно как смерть, так оно и есть! Не только в холодный, сырой февральский день мы кашляем и чихаем мертвыми горожанами на протяжении всей службы, но мертвые горожане забрались в самые мехи органа и наполовину задушили их. Мы топаем ногами, чтобы согреться, и мертвые горожане поднимаются тяжелыми тучами. Мертвые горожане прилипают к стенам и лежат разложившейся пылью на звуковом экране над головой священника, а когда дует порыв ветра, падают на него сверху.

В этот первый раз меня так тошнило от избытка табака, состоящего из семейства Даугайт, ветви Компортов и прочих семейств и ответвлений, что я почти не обращал внимания на то, как уныло мы плетемся сквозь службу; на манеру бодрого клерка ободрять нас взять ту или иную ноту во время псалмопения; на манеру прихожан на хорах наслаждаться пронзительным дуэтом без всякого понятия о ритме и мелодии; на манеру бледно-коричневого человека запирать министра в кафедре и с особым тщанием возиться с замком двери, словно тот был опасным животным. Но в следующее воскресенье я попробовал снова и вскоре привык к мертвым горожанам, когда обнаружил, что среди церквей Сити мне никак не обойтись без них.

Другое воскресенье.

После того как в меня снова звонили разногласящие колокола, словно в баранью ногу или кружевную шляпу столетней давности, я выбираю церковь, странно запрятанную в углу среди множества переулков — церковь меньше предыдущей и уродливую, примерно времен правления королевы Анны. В качестве прихожан нас насчитывается четырнадцать человек: не считая истощенной благотворительной школы на хорах, которая сократилась до четырех мальчиков и двух девочек. В паперти находится пожертвование в виде буханок хлеба, за которыми в истощенной общине, похоже, некому прийти, и которые, когда я проходил внутрь, истощенный бидл, давно утративший свой мундир, ел глазами за себя и всю семью. Имеется также истощенный клерк в буром парике, а две-три истощенные двери и окна были заложены кирпичом, богослужебные книги заплесневели, подушки кафедры протерлись, и все церковное убранство находится в весьма запущенном состоянии. Мы — три старухи (постоянные прихожанки), двое молодых влюбленных (случайных), двое лавочников (один с женой, другой один), тетя и племянник, снова две девочки (эти две девочки, разодетые в церковь так, что все на них висит мягким там, где должно быть накрахмалено, и наоборот, — неизменный элемент опыта) и три хихикающих мальчика. Священник, пожалуй, является капелланом какой-нибудь гильдии; у него влажный и винный вид, а также луковичные сапоги человека, знакомого с порвейном 1820 года и кометными винтажами.

Мы сидим в таком тихом унынии, что трое хихикающих мальчиков, устроившихся в углу у алтарной решетки, пугают нас, как хлопушки, всякий раз, когда смеются. И это напоминает мне мою собственную деревенскую церковь, где во время проповеди погожими воскреснями, когда птицы поют особенно звонко, деревенские мальчишки шлепают по каменному полу, а клерк выходит за ними из своего места и в летней тишине отчетливо слышно, как он преследует и отвешивает им подзатыльники на церковном кладбище, после чего возвращается с задумчивым выражением лица, делая вид, будто ничего подобного не происходило. Тетя и племянник в этой церкви Сити сильно встревожены хихикающими мальчиками. Племянник сам еще мальчик, и насмешники искушают его мирскими мыслями о шариках и веревочках, тайком подбрасывая эти предметы для его созерцания издалека. Этот юный Антоний какое-то время сопротивляется, но вскоре сбивается с пути и в немом спектакле вызывает насмешников «швырнуть» в его сторону шарик-другой. Тут его замечает тетя (строгая обедневшая дама из благородных, на попечении которой находятся конторы), и я замечаю, как эта достойная родственница тычет его в бок рифленой изогнутой ручкой старинного зонта. Племянник мстит за это, затаив дыхание и внушая родственнице ужас мыслью, что он решил лопнуть. Невзирая на шепот и встряхивания, он раздувается и меняет цвет, а затем снова раздувается и меняет цвет, пока тетя уже не может этого выносить и выводит его вон, причем шея у него совершенно не видна, а глаза вылезают из орбит, как у креветки. Это заставляет насмешников счесть бегство подходящим маневром, и я знаю, кто из них уйдет первым, по излишне благочестивому вниманию, которое он внезапно сосредоточивает на священнике. Вскоре этот лицемер с тщательной демонстрацией бесшумных шагов и с лицом, в общем выражающим то, что он до сих пор забыл о религиозной встрече в другом месте, исчезает. Второй проделывает то же самое, но немного быстрее. Третий, благополучно добравшись до двери, теряет всякую осторожность и, распахнув ее с грохотом, вылетает вон с воплем, который отзывается эхом на самом верху возвышающейся над нами башни.

Священник, обладающий дородной внешностью и приглушенным голосом, возможно, туговат на ухо, да к тому же и сбивает дыхание, но он лишь поднимает глаза, решив, будто кто-то сказал «Аминь» не в том месте, и продолжает свой ровный мерный шаг, словно крестьянка, едущая на базар. Все, что ему положено делать, он делает тем же непринужденным манером и произносит краткую проповедь, все так же напоминающую мерный шаг крестьянки по ровной дороге. Ее сонливый ритм вскоре убаюкивает трех старух, неженатый лавочник сидит, глядя в окно, женатый лавочник сидит, глядя на шляпку своей жены, а влюбленные сидят, глядя друг на друга с таким превосходным счастьем, что я вспоминаю, как я, перешагнув за восемнадцать, ходил со своей Анджеликой в церковь Сити из-за ливня (по тому особому совпадению, что это было в Хаггин-лейн) и как я сказал своей Анджелике: «Пусть благословенное событие, Анджелика, произойдет не у какого-то другого алтаря, кроме этого!» — и как моя Анджелика согласилась, чтобы оно произошло только здесь, чего, разумеется, так и не случилось, ибо оно не произошло нигде. И о, Анджелика, что стало с тобой в это нынешнее воскресное утро, когда я не могу сосредоточиться на проповеди; и, что еще труднее — что стало со мной тем прежним, когда я сидел бок о бок с тобой!

Но вот мы получаем сигнал совершить то единодушное погружение в себя, которое, право же, выглядит несколько конвенциональным — подобно странным шуршаниям, усаживаниям и прочищениям горла и носов, от которых никогда не отказываются в определенные моменты церковной службы и которые никогда не считаются необходимыми ни при каких других обстоятельствах. Еще минута — и все кончено, и орган выражает свою радость по этому поводу столь громко, сколь это вообще возможно в его ревматическом состоянии, и еще через минуту все мы выходим из церкви, а Бледно-коричневый запирает ее на замок. Еще минута или чуть больше — и на соседнем кладбище (не при той церкви, а при другой), кладбище, похожем на большой потрепанный старый ящик для резеды с двумя деревьями и одной могилой, — я встречаю Бледно-коричневого в его частном качестве: он направляется за пинтой пива к обеду в питейное заведение на углу, где хранятся ключи от гниющих пожарных лестниц, о которых никогда не спрашивали и на втором этаже которого стоит облезлый, исцарапанный, протертый по локтям стол для багатэля.

В одной из этих церквей Сити, и только в одной, я обнаружил индивида, которого можно было бы назвать истинно ситиским персонажем. Я помню эту церковь по той особенности, что священник не мог пройти к собственному столу, не пройдя через стол клерка, или не мог подняться на кафедру, не пройдя через пюрер для чтения — забыл точно что, да это и неважно, — а также по присутствию этой персоны среди чрезвычайно редких прихожан. Сомневаюсь, что нас наберется с десяток, и у нас не было истощенной благотворительной школы, чтобы нас выручить. Персонаж был одет в черное старомодного кроя, в годах, в черной бархатной шапочке и суконных туфлях. Он имел степенный, солидный и недовольный вид. За руку он привел в церковь таинственного ребенка: ребенка женского пола. На ребенке была бобровая шляпа с жестким серовато-коричневым пером, которое наверняка никогда не принадлежало никакой птице небесной. Ребенок был также облачен в нанкиновое платье и спенсер, коричневые боксерские перчатки и вуаль. У него был изъян в виде смородинового желе на подбородке, и это был жаждущий ребенок. До такой степени, что персонаж носил в кармане зеленую бутылку, из которой ребенка открыто подбадривали, когда объявляли первый псалом. Во все остальное время на протяжении службы он оставался неподвижным и стоял на сиденье большой скамьи, плотно забившись в угол, словно водосточная труба.

Персонаж ни разу не открыл свою книгу и ни разу не взглянул на священника. Он также ни разу не присел, а стоял, опершись руками о спинку скамьи, и его лоб временами был затенен правой рукой, неизменно глядя на церковную дверь. Церковь была длинной для своих размеров, и он находился в ее дальнем конце, но он всегда смотрел на дверь. То, что он был старым бухгалтером или старым торговцем, который вел собственные бухгалтерские книги, и что его наверняка можно было увидеть в Банке Англии в дни выплаты дивидендов, — вне всяких сомнений. То, что он прожил в Сити всю свою жизнь и презирал другие районы, — несомненно. Почему он смотрел на дверь, я так до конца и не выяснил, но я убежден, что он жил в ожидании того времени, когда горожане вернутся жить в Сити и его былое величие возродится. Казалось, он ожидал, что это случится в воскресенье и что бродяги появятся первыми в опустевших церквях, раскаявшиеся и смиренные. Отсюда и его взгляд на дверь, которую они так и не затмили своим появлением. Чьим ребенком был этот ребенок — дочерью ли кого-то из лишенных наследства или сиротой из прихода, которого персонаж усыновил, — ничто на это не указывало. Ребенок никогда не играл, не прыгал и не улыбался. Однажды мне в голову пришла мысль, что это автомат и что персонаж сам его смастерил; но, проследовав за этой странной парочкой в один из воскресных дней, я услышал, как персонаж сказал ему: «Тринадцать тысяч фунтов», на что тот добавил слабым человеческим голосом: «Семнадцать и четыре пенса». Четыре воскресенья я следовал за ними и это все, что я когда-либо слышал или видел, как они произносят. В одно воскресенье я проследовал за ними до дома. Они жили за водоразборной колонкой, и персонаж открыл их жилище огромным ключом. Единственная одинокая надпись на их доме относилась к гидранту. Дом был наполовину подмыт заброшенными и закрытыми воротами; его окна были ослеплены грязью; и он стоял, печально уставившись фасадом в стену. Пять больших церквей и две маленькие звонили в свои воскресные колокола между этим домом и церковью, которую посещала парочка, так что у них должны были быть какие-то особые причины идти до нее за четверть мили. В последний раз я видел их при следующих обстоятельствах. Я исследовал другую церковь на некотором расстоянии и случайно проходил мимо церкви, которую они посещали, примерно в два часа дня, когда это здание было закрыто. Но маленькая боковая дверца, которую я никогда раньше не замечал, оказалась приоткрытой и обнажила какие-то подвальные ступеньки. «Похоже, они сегодня проветривают склепы», — подумал я, как вдруг персонаж и ребенок молча подошли к ступенькам и молча спустились вниз. Разумеется, я пришел к выводу, что персонаж наконец отчаялся дождаться долгожданного возвращения раскаявшихся горожан и что он вместе с ребенком спустился вниз, чтобы предать себя погребению.

В ходе своих паломничеств я набрел на одну заброшенную церковь, которая ударилась в мелодраматический стиль и была отделана всевозможными мишурными украшениями, во многом напоминая исчезнувшие лондонские майские столбы. Эти прелести привлекли нескольких молодых священников или диаконов в черных слюнявчках вместо жилетов и нескольких молодых леди, интересующихся этим священным саном (соотношение, по моим подсчетам, составляло семнадцать молодых леди на одного диакона), которые явились в Сити в поисках нового и странного развлечения. Удивительно было видеть, как эти молодые люди разыгрывали свою маленькую пьесу в сердце Сити, совершенно уединенно, безо всякого ведома со стороны опустевшего Сити. Это было так, будто вы арендовали пустую контору в воскресенье и разыгрывали там одну из старых мистерий. Они задействовали в представлениях небольшую школу (из какого района — не знаю), и было забавно замечать безумные венки с надписями на стенах, обращенные именно к тем бедным невинным созданиям шрифтом, который те были не в состоянии расшифровать. В этой общине царил удивительно приятный запах помады.

Но в других случаях преобладающим ароматом были гниль, плесень и мертвые горожане, в то время как в него мечтательным, отнюдь не неприятным образом вплетался основной дух окрестностей. В церквях вокруг Марк-лейн, например, ощущался сухой дух пшеницы; а в одной из них я случайно выбил из старинного коврика для коленопреклонения воздушный образец ячменя. От Руд-лейн до Тауэр-стрит и в тех краях часто веяло тонким ароматом вина, а иногда и чаю. Одна церковь близ Минцинг-лейн пахла как аптекарский шкафчик. Позади Монумента служба отдавала испорченными апельсинами, которые чуть ниже к реке смягчались запахом сельди и постепенно переходили в космополитичный порыв рыбного духа. В одной церкви, точной копией той, что изображена в «Карьере мотов», где герой женится на отвратительной старухе, не было никакой особой атмосферы, пока орган не разнес повсюду вокруг нас аромат шкур из какого-то соседнего склада.

Каким бы ни был аромат, в самих людях не было ничего особенного. Их никогда не было достаточно, чтобы представлять какое-либо ремесло или район. Все они накануне ушли в другие места, и те немногие одиночки в многочисленных церквях невыразимо томились там.

Среди некоммерческих странствий, в которые я пускался, этот год воскресных путешествий занимает особое место, обособленное от всех остальных. Думаю ли я о церкви, где паруса устричных лодок на реке едва ли не хлопали по окнам, или о церкви, где железная дорога заставляла колокола гудеть, когда поезд проносился над крышей, — я вспоминаю любопытный опыт. Летними воскресеньями, под мелким дождем или при ярком солнце — и то, и другое усиливало праздность праздного Сити, — я сидел в той исключительной тишине, которая присуща обычно оживленным местам отдыха, в десятках зданий в самом сердце столичного мегаполиса мира, незнакомых гораздо большему числу людей, говорящих на английском языке, чем древние памятники Вечного города или египетские пирамиды. Темные ризницы и архивные комнаты, в которые я заглядывал, и маленькие обнесенные стенами церковные кладбища, отзывавшиеся эхом на мои шаги, оставили в моей памяти столь же отчетливые и причудливые впечатления, какие только могут появиться подобным образом. Во всех тех запыленных метрических книгах, которые едят черви, нет ни единой строки, которая в свое время не заставила бы чье-то сердце забиться чаще или пролиться чьим-то слезам. Теперь они тихи и сухи, тихи и сухи! А старое дерево у окна, которому не хватает места для ветвей, пережило их всех. Так обстоит дело и с могилой старого Мастера старой гильдии, на которую капает вода. Его сын отреставрировал ее и умер, его дочь отреставрировала ее и умерла, а затем о нем помнили достаточно долго, и дерево завладело им, а его имя растрескалось.

Едва ли найдется больше поразительных свидетельств перемен в нравах и обычаях, которые принесли с собой два или три столетия, чем эти опустевшие церкви. Многие из них представляют собой прекрасные и дорогостоящие сооружения, несколько из них были спроектированы Реном, многие восстали из пепла Великого пожара, другие пережили и чуму, и пожар, чтобы медленной смертью умереть в наши дни. Никто не может быть уверен в грядущем времени; но можно без преувеличения сказать, что в его начальных приливах нет никаких признаков прилива обратно к этим церквям их прихожан и их прежнего назначения. Они остаются подобно гробницам старых горожан, покоящихся под ними и вокруг них — памятниками другой эпохи. Время от времени они стоят того, чтобы предпринять воскресную вылазку, ибо они все еще отзываются вполне гармоничным эхом в ту пору, когда лондонский Сити действительно был Лондоном; когда подмастерья и ополченцы значили что-то в государстве; когда даже сам лорд-мэр был реальностью, а не вымыслом, условно превозносимым в один из дней года прославленными друзьями, которые столь же условно высмеивают его в оставшиеся триста шестьдесят четыре дня.

X\n\nСКРОМНЫЕ ОКРЕСТНОСТИ

Поскольку я большую часть своих путешествий совершаю пешком, если бы я питал склонность к пари, меня, пожалуй, можно было бы найти зарегистрированным в спортивных газетах под каким-нибудь таким именем, как Упругий Новичок, вызывающим на состязание в ходьбе всех мужчин в мире весом до одиннадцати стоунов. Моим последним особым достижением было то, что я встал с постели в два часа, после тяжелого дня — пешего и всякого прочного — и прошагал тридцать миль в деревню к завтраку. Дорога ночью была такой пустынной, что я заснул под монотонный звук собственных шагов, державших ровную скорость в четыре мили в час. Миля за милей шагал я без малейшего ощущения усталости, тяжело дремотно клюя носом и постоянно видя сны. Лишь когда я спотыкался, как пьяный, или шагал в сторону на дорогу, чтобы избежать ехавшего вплотную ко мне на обочине всадника, которого не существовало, я приходил в себя и оглядывался. День забрезжил в туманной дымке (стояла осень), и я не мог избавиться от мысли, что мне предстоит карабкаться по тем высотам и грядам облаков, и что где-то за солнцем находится альпийский монастырь, куда я направляюсь завтракать. Это сонное представление было настолько сильнее таких осязаемых предметов, как деревни и стога сена, что после того, как солнце взошло и ярко засияло, и когда я уже достаточно проснулся, чтобы испытывать удовольствие от пейзажа, я все еще время от времени ловил себя на том, что высматриваю деревянные указатели правильного пути в гору и удивляюсь, почему до сих пор нет снега. Любопытная особенность прерывистого сна заключается в том, что в тот пешеходный раз я сочинил огромное количество стихов (конечно, я никогда ничего не сочиняю, когда нахожусь в здравом уме), и что я бегло говорил на некогда довольно знакомом мне языке, который почти забыл от ненадобности. И с тем, и с другим явлением я столь часто сталкиваюсь в состоянии между сном и бодрствованием, что порой спорю сам с собой, зная, что не могу бодрствовать, ибо, будь это так, я не был бы и наполовину столь находчив. Находчивость эта не воображаемая, поскольку я часто вспоминаю длинные цепочки стихов и множество оборотов беглой речи уже после того, как полностью проснулся.

Моя ходьба бывает двух видов: одна — напрямик к определенной цели бодрым шагом; другая — бесцельная, праздная и сугубо бродяжья. В последнем состоянии никакой цыган на свете не является большим бродягой, чем я; это мне настолько свойственно и сильно во мне, что я думаю, будто являюсь потомком, и не в таком уж далеком поколении, какого-нибудь неисправимого бродяги.

Одна из самых приятных вещей, с которыми я недавно столкнулся во время своего бродячего скитания по скромным столичным окрестностям и мелким лавкам, — это фантазия скромного художника, воплощенная в двух портретах, изображающих мистера Томаса Сейерса из Великобритании и мистера Джона Хинена из Соединенных Штатов Америки. Эти прославленные мужи ярко раскрашены в боевом снаряжении и боевой стойке. Намекая на пасторальную и созерцательную природу их мирного призвания, мистер Хинен изображен на изумрудном газоне, причем примулы и другие скромные цветы пробиваются из-под каблуков его полуботинок; в то время как мистера Сейерса побуждает к нанесению его любимого удара, «Аукциониста», безмолвное красноречие деревенской церкви. Скромные дома Англии с их семейными добродетелями и увитыми жимолостью крыльцами побуждают обоих героев идти вперед и побеждать; а жаворонок и другие певчие птицы заметны в вышине, экстатично выпевающие свои благодарности Небесам за драку. В целом ассоциации, переплетенные с кулачным искусством этим художником, весьма напоминают Изаака Уолтона.

Но моя нынешняя цель связана с низшими представителями животного мира глухих улиц и переулков. За человеческими примечаниями мы можем вернуться в такие окрестности, когда позволят досуг и возможность.

Ничто в скромных окрестностях не озадачивает меня больше, чем дурная компания, которую водят птицы. Иностранные птицы часто попадают в хорошее общество, но британские птицы неотделимы от низких сотоварищей. В Сент-Джайлсе есть целая улица таких птиц; и я всегда нахожу их в бедных и безнравственных кварталах, поблизости от питейного заведения и ломбарда. Кажется, они подбивают людей на пьянство, и даже человек, который делает их клетки, обычно пребывает в хроническом состоянии подбитого глаза. Почему так? К тому же они согласны делать для людей в короткополых вельветовых сюртуках с костяными пуговицами или в жилетах с рукавами и меховых шапках то, чего их нельзя уговорить предпринять со стороны респектабельных слоев общества. Как-то раз в грязном дворе в Спиталфилдсе я обнаружил щегла, который сам себе добывал воду, вытягивая ее столько, будто он болен чахоткой. Тот щегол жил в птичьей лавке и письменно предлагал обменять себя на старую одежду, пустые бутылки или даже кухонные отходы. Поистине низкое дело и извращенный вкус для любого вьюрка! Я купил этого щегла за деньги. Его принесли домой и повесили на гвоздь напротив моего стола. Он жил снаружи фальшивого жилого дома, который (как я рассудил) считался домом красильщика; иначе было бы невозможно объяснить, почему его насест торчит из чердачного окна. С момента его появления в моей комнате он либо переставал испытывать жажду — что не входило в условия соглашения, — либо не мог решиться услышать, как его ведерко падает обратно в колодец, когда он отпускал его: потрясение, от которого в лучшие времена он трепетал. Он не пил воды иначе как тайком и под покровом ночи. После периода тщетных и в конце концов безнадежных ожиданий к торговцу, воспитавшему его, обратились с жалобом. Торговец этот был кривоногим персонажем с плоским и мягким носом, похожим на последнюю свежую клубнику. Он носил меховую шапку и короткие штаны, и происходил из вельветового сословия, вельветовейшего. Он прислал весть, что «заглянет». Он заглянул, появился в дверном проеме комнаты и слегка задрал свой злой глаз на щегла. Мгновенно свирепая жажда охватила эту птицу; когда она утолила ее, она всё равно вытянула еще несколько ненужных ведер воды; и наконец запрыгала по насесту и принялась точить клюв, словно побывала в ближайшем винном погребе и напилась допьяна.

Ослы — опять же. Я знаю скромные окрестности, где осел заходит в парадную дверь и, судя по всему, живет наверху, ибо я осматривал задний двор из-за штакетника и так и не смог его обнаружить. Знатность, аристократизм, Королевская семья — все они напрасно стали бы взывать к этому ослу с просьбой сделать то, что он делает для разносчика. Кормите его овсом по самой высокой цене, посадите августейшего принца и принцессу в пару седельных вьюков на его спину, подгоните его тонкую сбрую с величайшей точностью, отведите его на самые мягкие склоны в Виндзоре и попробуйте выжать из него хоть какую-то резвость. А затем заморите его голодом, запрягите как попало в тележку с плоским лотком и посмотрите, как он покатит от Уайтчепела до Бейсуотера. В естественном состоянии между птицами и ослами не наблюдается какого-то особого тайного взаимопонимания; но в состоянии скромных окрестностей вы всегда увидите их в одних и тех же руках и всегда проявляющими свои самые лучшие способности в самой худшей компании. Я знал одного осла — визуально, мы не были знакомы лично, — который жил на серрейской стороне Лондонского моста, среди твердынь Джейкобс-Айленда и Докхеда. У этого животного была привычка, когда его услуги не требовались немедленно, отправляться в одиночку праздношататься. Я встречал его в миле от места его жительства, слоняющимся по улицам; и выражение его морды в такие моменты было крайне падшим. Он принадлежал к заведению пожилой дамы, которая продавала барвинки, и по субботним вечерам имел обыкновение стоять с тележкой этих деликатесов у кабака, навостряя уши, когда к тележке подходил покупатель, и слишком очевидно получая удовлетворение от осознания того, что им отвесили неполную меру. Его хозяйку иногда одолевало пьянство. Последний раз, когда я видел его (около пяти лет назад), он находился в затруднительном положении, вызванном этим изъяном. Оставшись один с тележкой барвинков и будучи забыт, он отправился праздношататься. Он некоторое время рыскал по своим привычным низким местам, ублажая свои извращенные вкусы, пока, не приняв в расчет тележку, не попытался свернуть в узкий переулок и сильно застрял. Он был взят под стражу полицией и, поскольку районный Зеленый двор находился поблизости, был загнан задом в это место заключения. В тот кризисный момент я и столкнулся с ним; то упрямое чувство того, что он — чтобы не смягчать выражение — мерзавец, которое он выказывал, я никогда не видел превзойденным среди людей. Яркая свеча в бумажном абажуре, воткнутая среди его барвинков, являла его взору — с порванной оборванной сбруей и сильно разбитой тележкой, дергающего ртом и трясущего поникшей головой, — воплощение позора и ожесточения. Я видел мальчишек, которых вели в полицейские участки и которые были похожи на него как родные братья.

Собаки скромных окрестностей, как я замечаю, избегают игр и сознают свою бедность. Работы они тоже избегают, если могут, разумеется; это в природе всех животных. Я имею удовольствие знать одну собаку с задней улицы в районе Уолворт, которая весьма отличилась в малой драматургии и которая берет свой портрет с собой, когда заключает контракт, для иллюстрации афиши. Ее портрет (который совсем на нее не похож) изображает ее в момент повержения на землю вероломного индейца, который, как предполагается, должен был снять скальп или пытался снять скальп с британского офицера. Замысел этот — чистая поэзия, ибо в пьесе нет такого индейца и нет такого инцидента. Это собака ньюфаундлендской породы, за честность которой я готов поручиться на любую сумму; но чьи интеллектуальные качества в сочетании с драматической фикцией я не могу оценить высоко. По правде говоря, она слишком честна для избранной ею профессии. Будучи прошлым летом в одном из городов Йоркшира и увидев ее на афише спектакля на этот вечер, я посетил представление. Первая ее сцена имела выдающийся успех; но, поскольку она заняла секунду в своем исполнении (и пять строк в афише), она едва ли давала основание для хладнокровного и взвешенного суждения о ее способностях. Ей нужно было всего лишь залаять, выбежать на сцену и прыгнуть в окно трактира вслед за комическим беглецом. Следующая сцена, имеющая значение для сюжета, была немного испорчена в своем интересе ее излишним усердием; ибо до тех пор, пока ее хозяин (опаздывающий солдат в логове разбойников в бутную ночь) прочувствованно оплакивал отсутствие своей верной собаки и делал особый упор на том факте, что она находится за тридцать лье отсюда, верная собака яростно лаяла в суфлерской будке и явно давилась о свой ошейник. Но именно в ее величайшей сцене из всех ее честность взяла над ней верх. Ей предстояло войти в густой и непроходимый лес по следам убийцы и там броситься на убийцу, когда она обнаружит его отдыхающим у подножия дерева, со связанной для расправы жертвой. Ночь была жаркой, и она вошла в лес с совершенно неожиданной стороны, в славнейшем настроении, размеренной рысцой, ни капли не взволнованная; дорысила до рампы с высунутым языком; и там уселась, тяжело дыша и дружелюбно оглядывая зрителей, а ее хвост колотил по доскам, как голландские часы. Тем временем убийца, нетерпеливо ожидая своей участи, вслух звалил ее: «Ко-о-о мне!», в то время как жертва, борясь со своими путами, осыпала ее самыми оскорбительными выражениями. Благодаря этому вышло так, что когда ее со временем уговорили дорысить до места и разорвать убийцу на куски, она сделала это (в драматических целях) слишком уж очевидно так, будто зарабатывала это страшное возмездие, слизывая масло со своих обагренных кровью рук.

На глухой улице позади Лонг-Акра живут две честные собаки, которые выступают в представлениях Панча и Джуди. Рискну сказать, что я нахожусь с обеими в близких отношениях и что я никогда не видел ни одну из них виновной в фальши, заключающейся в том, чтобы не посмотреть вниз на человека внутри балагана на протяжении всего представления. Трудность, которую другие собаки испытывают, пытаясь составить о них мнение, по-видимому, не преодолевается временем. Те же самые собаки снова и снова сталкиваются с ними, когда те плетутся в свои перерывы позади ножек балагана и рядом с барабаном; но все собаки, кажется, подозревают их воротники и жакеты и принюхиваются к ним так, будто считают эти предметы личного украшения сыпью — возможно, чем-то вроде чесотки. Из этого моего окна, выходящего на Ковент-Гарден, я заметил на днях деревенскую собаку, которая пришла на рынок Ковент-Гарден под телегой и перегрызла веревку, конец которой все еще волочила за собой. Она околачивалась по углам четырех улиц, обозреваемых из моего окна; и дурные лондонские собаки подходили к ней и рассказывали ей ложь, которой она не верила; и еще более дурные лондонские собаки подходили к ней и делали предложения пойти порыться на рынке, которые ее принципы отвергали; и городские нравы привели ее в замешательство, и она забилась в сторонку и легла в дверном проеме. Ей едва удалось вздремнуть хоть мгновение, как появляется Панч с Тоби. Она уже бросалась к Тоби за утешением и советом, как вдруг увидела воротник и остановилась посреди улицы, потрясенная. Балаган был разбит, Тоби уединился за занавеской, зрители собрались, заиграли барабан и свирели. Моя деревенская собака осталась неподвижной, пристально глядя на эти странные явления, до тех пор, пока Тоби не открыл представление, появившись на своем выступе, и к нему не вышел Панч, который вставил курительную трубку в рот Тоби. При этом зрелище деревенская собака задрала голову, испустила один страшный вой и умчалась на самый запад.

Мы говорим о людях, которые держат собак, но часто было бы выразительнее говорить о собаках, которые держат людей. Я знаю бульдога в глухом углу Хаммерсмита, который держит человека. Он держит его во дворе, заставляет ходить по кабакам и делать на него ставки, принуждает опираться на столбы и смотреть на себя, а также заставляет пренебрегать ради него работой и держит в строгом повиновении. Когда-то я знал изысканного терьера, который держал джентльмена — причем джентльмена, получившего образование в Оксфорде. Собака держала джентльмена исключительно ради собственного прославления, и джентльмен никогда ни о чем не говорил, кроме как о терьере. Это, однако, происходило не в скромных окрестностях и является, следовательно, отступлением.

В скромных окрестностях обитает множество собак, которые содержат мальчишек. Я положил глаз на дворнягу в Сомерстауне, у которой на содержании трое мальчишек. Он притворяется, что может подбивать воробьев и выгонять крыс из нор (он не умеет ни того, ни другого), и уводит мальчишек под спортивными предлогами на всякие пригородные поля. Он также заставил их поверить, будто он обладает какими-то тайными познаниями в искусстве рыбной ловли, и они считают себя недостаточно экипированными для отправки к прудам Хэмпстеда с банкой из-под пикулей и широкогорлой бутылкой, если с ними нет его, яростно лающего. В районе Саутуарк обитает собака, которая держит слепого. Его можно видеть почти каждый день на Оксфорд-стрит: он волочет слепого в экспедициях, совершенно не предусмотренных человеком и ему непонятных, — полностью задуманных и осуществленных собакой. Напротив, когда у человека есть планы, собака усаживается посреди оживленной проезжей части и предается раздумьям. Вчера я видел его: он носил поднос для денег как удобный ошейник, вместо того чтобы предлагать его публике, и вел человека против его воли по приглашению сомнительной дворняжки, судя по всему, чтобы навестить собаку в Харроу — до того он был сосредоточен на этом направлении. Северная стена садов Берлингтон-хаус, между Аркадой и Олбани, представляет собой укромное место для свиданий слепых примерно в два или три часа пополудни. Они сидят (очень неудобно) на наклонном камне и делятся впечатлениями. В то же самое время всегда можно наблюдать их собак, которые открыто чернят друг перед другом содержащих их людей и решают, куда именно они отведут своих мужчин, когда снова тронутся в путь. У небольшого мясника в скромных окрестностях (нет причин скрывать название; это возле Ноттинг-Хилла, неподалеку от района под названием Поттерис) я знаю лохматую черно-белую собаку, которая держит погонщика. Это пес легкого нрава и слишком часто позволяет этому погонщику напиваться. В таких случаях у собаки заведено сидеть снаружи кабака, приглядывая за парочкой овец и размышляя. Я видел его с шестью овцами: он явно подсчитывал в уме, с каким количеством он начал путь, когда покидал рынок, и в каких местах оставил остальных. Я видел его в растерянности из-за того, что он не мог объяснить себе наличие тех или иных конкретных овец. Постепенно на него снисходило озарение, он вспоминал, у какого мясника он их оставил, и во вспышке торжественного удовлетворения сгонял муху со своего носа, чувствуя себя значительно облегченным. Если бы я в какой-либо момент мог усомниться в том факте, что именно он содержал погонщика, а не погонщик его, это было бы с лихвой доказано тем, как он взял на себя безраздельную заботу о шести овцах, когда погонщик выходил наружу, вымазанный красной охрой и пивом, и давал ему неверные указания, которые тот хладнокровно игнорировал. Он полностью брал овец в свои лапы, лишь замечая с уважительной твердостью: «Это указание поставило бы их под омбус; лучше ограничьте свое внимание собой — оно вам понадобится целиком», — и уводил свой скот с таким пониманием дела в ушах и хвосте, которое оставляло его недоумка-человека очень, очень далеко позади.

Подобно тому как собаки скромных окрестностей обычно выдают скрытное сознание своего бедственного положения — что по большей части проявляется в тревожном выражении лица, неловкости в играх и опасении, что кто-то собирается запрячь их в какую-нибудь упряжь ради добывания пропитания, — кошки скромных окрестностей демонстрируют сильную склонность к возвращению в дикость. Мало того что они становятся эгоистично свирепыми от размышлений об окружающем их избыточном населении и о густонаселенности всех путей к кошачьему мясу; мало того что в них кроется нравственная и политэкономическая изможденность, прослеживаемая в этих раздумьях, — они являют собой физическое ухудшение. Белье их не чисто и жалко выглядит; черный цвет линяет, становясь ржавым, как старый траур; они носят весьма посредственный мех и переходят на самый потрепанный хлопчатобумажный бархат вместо шелкового. Я нахожусь в знакомых отношениях с несколькими небольшими уличными кошками вокруг обелиска в Сент-Джорджс-Филдс, а также поблизости от Клеркенвелл-Грин, а также в глубинках Друри-Лейн. По внешнему виду они очень похожи на женщин, среди которых живут. Кажется, они вываливаются из своих нездоровых постелей на улицу без всякой подготовки. Они оставляют свое малолетнее потомство шататься по канавам без присмотра, пока сами неопрятно ссорятся, сквернословят, царапаются и шипят на углах улиц. В частности, я замечаю, что когда они собираются обзавестись потомством (событие часто повторяющееся), это сходство ярко выражено в некоторой пыльной неряшливости, стоптанном пренебрежении к себе и общем махнувшем на все рукой состоянии. Я не могу честно сказать, что когда-либо видел кошачью матрону этого класса, умывающую мордочку в интересном положении.

Не желая затягивать эти заметки о некоммерческих странствиях среди низших животных скромных окрестностей пространными рассуждениями об озлобленной угрюмости котов и их сходстве во многих отношениях с человеком и братом, я завершу их парой слов о пернатых тех же мест.

То, что существо, рожденное из яйца и наделенное крыльями, дошло до того, что с довольным видом спускается по приставной лестнице в подвал и называет это возвращением домой, — обстоятельство столь поразительное, что в этой связи не остается ничего больше, чему можно было бы удивляться. Иначе я мог бы удивляться тому, с какой полнотой эти птицы отделились от всех птиц небесных — принялись копошиться в кирпичах, растворе и грязи, — забыли все о живых деревьях и устраивают себе насесты на лавках магазинов, тачках, бочках из-под устриц, фальшбортах и дверных скребках. Я ничему в них не удивляюсь и принимаю их такими, какие они есть. Я принимаю как порождения Природы и само собой разумеющиеся вещи уменьшенное семейство бентамок из числа моих знакомых на Хакни-роуд, которые беспрестанно околачиваются у ломбарда. Не могу сказать, чтобы они наслаждались жизнью, ибо они меланхоличного темперамента; но то наслаждение, на которое они способны, они извлекают из теснения в боковом проходе ломбарда. Здесь их всегда можно обнаружить в слабом трепете, словно они недавно опустились на дно жизни и боятся быть опознанными. Я знаю одного низкого типа, происходящего изначально из хорошей семьи из Доркинга, который водит все свое гаремоподобное семейство гуськом через дверь отдела распива пивных напитков в беспокойном трактире возле Хэймаркета, маневрирует ими между ногами посетителей, выныривает с ними у Бутылочного входа и так проводит свою жизнь: редко, в разгар сезона, отправляясь спать раньше двух часов ночи. За Ватерлоо-мост обитает потрепанная старая пестрая парочка (они принадлежат к ремеслу изготовления деревянных французских кроватей, умывальников и вешалок для полотенцев), которая вечно пытается проникнуть в дверь часовли. То ли старая леди, находясь в заблуждении, напоминающем миссис Сауткотт, имеет идею доверить яйцо этой конкретной конфессии, то ли просто понимает, что ей нечего делать в здании, и потому безумствует, стремясь войти туда, я не могу определить; но она постоянно пытается подкопать главную дверь: в то время как ее партнер, слабый на ноги, ходит туда-сюда, поощряя ее и бросая вызов Вселенной. Но семья, с которой я был знаком лучше всего со времен удаления из этой бренной сферы китайского круга в Брентфорде, обитает в самой густонаселенной части Бетнал-Грина. Их отрешенность от предметов, среди которых они живут, или, скорее, их уверенность в том, что все эти предметы возникли в явном подчинении домашней птице, так очаровала меня, что я сделал их предметом многих путешествий в разное время. После тщательного наблюдения за двумя господами и десятью дамами, из которых состоит эта семья, я пришел к выводу, что их мнения выражают главный господин и главная дама: последняя, судя по моим оценкам, престарелая особа, страдающая от скудности перьев и видимости ости, что придает ей вид пучки канцелярских перьев. Когда железнодорожный грузовой фургон, способный раздавить слона, заворачивает за угол, проносясь над этими птицами, они выходят невредимыми из-под лошадей, будучи абсолютно убеждены, что вся эта суматоха была мимолетным явлением в воздухе, которое, возможно, оставило после себя что-нибудь съедобное. Они смотрят на старые башмаки, обломки чайников и кастрюль и фрагменты дамских шляпок как на некий метеоритный осадок, предназначенный для клевания птицами. Волчки и обручи они почитают, полагаю, за разновидность града; воланы — за дождь или росу. Газовый свет кажется им столь же естественным, как и любой другой свет; и у меня есть больше чем подозрение, что в умах двух господ ранний кабак на углу вытеснил солнце. Я установил как непреложный факт, что они всегда начинают кукарекать, когда начинают снимать ставни кабака, и что они приветствуют разносчика пива в тот самый миг, когда он появляется, чтобы выполнить эту обязанность, так, словно он — Феб во плоти.

XI\n\nБРОДЯГИ

Случайное использование слова «бродяга» в моей прошлой статье так живо предстало перед моим мысленным взором, что стоило мне отложить перо, как меня охватило непреодолимое желание взять его снова и сделать заметки о бродягах, которых я замечал на всех летних дорогах во всех направлениях.

Всякий раз, когда бродяга садится отдохнуть у дороги, он усаживается с ногами в сухом кювете; а когда он засыпает (что случается весьма часто), он засыпает на спине. Вон там, у большака, ярко белеющего на ярком солнце, лежит на пыльном клочке дерна под кустом ежевики, отделяющим рощу от шоссе, бродяга дикого покроя, крепко спя навзничь. Он лежит во всю ширину спины, устремив лицо в небо, а одна из его оборванных рук небрежно закинута на лицо. Его узелок (что же может быть содержимым этого таинственного узелка, чтобы стоило таскать его с собой?) брошен рядом с ним, а бодрствующая женщина, сопровождающая его, сидит с ногами в канаве и спиной к дороге. Шляпку она носит лихо водруженной на макушку, чтобы затенять лицо от солнца при ходьбе, и подвязывает полы своего платья традиционным тупым бродяжьим манером при помощи некоего подобия фартука. Вы редко сможете застать ее отдыхающей вот так, чтобы она уныло-вызывающе не делала что-то со своими волосами или шляпкой и не поглядывала на вас сквозь пальцы. Сама она днем засыпает нечасто, но может сидеть сколько угодно рядом с мужчиной. И его сонные склонности, казалось бы, не объясняются усталостью от переноски узелка, поскольку она носит его гораздо чаще и дальше него. Когда они идут пешком, вы чаще всего обнаружите его плетущимся впереди в угрюмом настроении, в то время как она тяжело тащится позади с ношей. Он также склонен подвергать ее телесным наказаниям — каковой аспект его характера чаще всего проявляется на скамейках у дверей питейных заведений, — и она, кажется, сильно привязывается к нему по этим причинам; обычно можно заметить, что когда у бедняжки подбито лицо, она наиболее любяща. У него нет абсолютно никакой работы, у этого разряда бродяг, и нет абсолютно никакой цели куда-либо идти. Иногда он называет себя кирпичником или пильщиком, но только когда пускается в воображаемые полеты фантазии. Обычно он туманно представляет себя в поисках какой-нибудь работы; но он никогда не работал, никогда не работает и никогда работать не будет. Однако его излюбленная выдумка (словно он самый трудолюбивый персонаж на свете) заключается в том, что не работаете вы; и когда он проходит мимо вашего сада и видит, как вы любуетесь своими цветами, вы услышите, как он ворчит с острым чувством контраста: «Ну ты и ленивый черт, ну ты и!»

Крадущийся бродяга относится к тому же безнадежному разряду и преисполнен той же ущемленной уверенности в том, что вы родились обладателем всего, что у вас есть, и никогда ничего не сделали, чтобы заполучить это: однако нрав у него менее дерзкий. Он остановится перед вашей калиткой и скажет своей спутнице с видом конституционного смирения и умиротворения — чтобы поучить всякого, кто может оказаться в пределах слышимости за занавеской или кустом: «Славное местечко, а? Прекрасное местечко! И интересно, дали бы они двум бедным путникам с натертыми ногами вроде меня и тебя капельку свежей воды из такой милой благородной хатки? Мы были бы им очень добры признательны, правда ведь? Очень добры, честное слово, были бы?» Он быстро чует поблизости собаку и распространяет свое скромно-оскорбленное умиротворение на пса, привязанного цепью в вашем дворе; замечая, крадучись у дворовых ворот: «Ах! И порода у тебя знатная, пес, и дармовой хлеб не ешь! Я был бы очень добр признателен твоему хозяину, если бы он помог путешественнику и его жене, которые никому из бар не завидуют их удаче, кусочком твоих объедков. С него не убудет, да и с тебя тоже. Не лай ты так на бедных людей, которые тебе худого не сделали; бедняки и без того затоптаны и сломаны; О, НЕ НАДО!» Уходя, он обычно испускает мощный вздох и перед тем, как двинуться дальше, всегда смотрит вверх по переулку и вниз по переулку, а также вверх по дороге и вниз по дороге.

Оба эти разряда бродяг отличаются весьма крепким здоровьем; пусть у трудолюбивого работника, у порога хижины которого они околачиваются и попрошайничают, малярия свирепствует вовсю, эти бродяги неизменно пышут здоровьем.

Есть и другой тип бродяги, с которым вы сталкиваетесь в этот яркий летний день — скажем, на дороге, где морской бриз взметает пыль, а в синей дали за склоном холма виднеются паруса кораблей. Прогуливаясь с удовольствием, вы замечаете в перспективе у подножия крутого холма, на который ведет ваша дорога, фигуру, которая, казалось бы, беззаботно сидит на калитке, весело и непринужденно посвистывая. Приближаясь к ней ближе, вы замечаете, что фигура соскальзывает с калитки, перестает свистеть, расправляет шляпу, начинает хромать, опускает голову и приподнимает плечи, являя все признаки глубочайшего уныния. Дойдя до подножия холма и подойдя вплотную к фигуре, вы замечаете, что это фигура потрепанного молодого человека. Он с трудом продвигается вперед в том же направлении, куда идете вы, и его разум настолько поглощен его несчастьями, что он не замечает вашего приближения, пока вы не оказываетесь вплотную к нему у подножия холма. Когда он замечает вас, вы обнаруживаете, что он на редкость воспитанный молодой человек и на редкость красноречивый молодой человек. Вы понимаете, что он воспитан, по его почтительной манере прикасаться к шляпе; вы понимаете, что он красноречив, по его плавной манере выражаться. Он произносит плавным конфиденциальным голосом и без знаков препинания: «Прошу прощения сэр но если бы вы изволили простить дерзость обращения к вам на общественной дороге того кто почти сведен до лохмотьев хотя бывало и не так и не по своей вине а через больное здоровье в семье и многие незаслуженные страдания было бы величайшим одолжением сэр узнать время». Вы называете красноречивому молодому человеку время. Красноречивый молодой человек, не отставая от вас, продолжает: «Я осознаю сэр что это дерзость навязывать дальнейшие расспросы джентльмену прогуливающемуся для развлечения но не буду ли я столь смел чтобы просить об одолжении подсказать дорогу на Дувр сэр и каково расстояние». Вы сообщаете красноречивому молодому человеку, что дорога на Дувр идет прямо вперед, а расстояние составляет около восемнадцати миль. Красноречивый молодой человек приходит в крайнее волнение. «В том состоянии до которого я доведен, — говорит он, — я не мог и надеяться дойти до Дувра до темноты даже если бы мои ботинки были в состоянии донести меня туда или мои ноги были в состоянии выдержать этот кремнистый путь и не ступали по голой земле в чем любой джентльмен может убедиться взглянув Сэр могу ли я взять на себя смелость поговорить с вами?» Поскольку красноречивый молодой человек не отстает от вас так, что вы не можете помешать ему взять на себя смелость поговорить с вами, он продолжает бегло: «Сэр не попрошайничать мое намерение ибо я был воспитан лучшей из матерей и попрошайничество не мое ремесло я бы не знал сэр как заниматься им как ремеслом если бы таковы были мои позорные желания ибо лучшая из матерей издавна учила другому и в лучших домах хотя ныне я вынужден взять на себя нынешнюю дерзость на дороге Сэр моим делом было составление юридических документов и я был благосклонно известен Генеральному солиситору Генеральному атторнею большинству судей и всему юридическому сословию но через плохое здоровье в семье и предательство друга за которого я поручился и который не кто иной как брат моей собственной жены брат моей собственной жены я был изгнан со своей нежной спутницей и тремя малолетними детьми не для того чтобы попрошайничать ибо я скорее умру от лишений а чтобы пробраться в портовый город Дувр где у меня есть родственник не только в том отношении который мне поможет но который доверил бы мне несметные золота Сэр в более счастливые времена и до того как это бедствие обрушилось на меня я смастерил для забавы когда я и помыслить не мог что она мне когда-нибудь понадобится кроме как для прически вот этот» — тут красноречивый молодой человек сунул руку за пазуху — «этот гребень! Сэр я умоляю вас во имя милосердия купить черепаховый гребень который является подлинной вещью по любой цене какую ваше человеколюбие может за него назначить и да пребудут с вами вовек благословения бесприютного семейства ожидающего с бьющимися сердцами возвращения мужа и отца из Дувра на холодных каменных сиденьях Лондонского моста Сэр могу ли я взять на себя смелость обратиться к вам я умоляю вас купить этот гребень!» К этому моменту, будучи достаточно хорошим пешеходом, вы уже окажетесь не по зубам красноречивому молодому человеку, который резко остановится и выразит свое отвращение и нехватку дыхания долгим плевком, пока вы оставляете его позади.

Ближе к концу той же прогулки, в тот же яркий летний день, на углу следующего небольшого городка или деревни вы можете обнаружить другого рода бродягу, воплощенного в лицах преисправнейшей четы, единственным мотомством которой оказалось, судя по всему, то, что они потратили последние гроши из своего скудного достатка на мыло. Это муж и жена, безупречные на вид — Джон Андерсон, с инеем на своей короткой блузе вместо «макушки», в сопровождении миссис Андерсон. Джон чрезмерно демонстрирует иней на своей одежде и носит любопытное и, как вы сказали бы, почти излишнее проявление пояса из белого полотна, обвязанного вокруг талии, — пояса столь же белоснежного, как и фартук миссис Андерсон. Эта чистота была последним предсмертным усилием респектабельной четы, и мистеру Андерсону не оставалось ничего другого, кроме как добиться написания мелом на своей лопате белоснежными прописными буквами: «ГОЛОДЕН!» и усесться здесь. Да; оставалось еще кое-что для мистера Андерсона — его репутация; Монархи не могли лишить его честно заработанной репутации. Соответственно, когда вы догоняете это зрелище добродетели в беде, миссис Андерсон поднимается и с пристойным реверансом предъявляет вашему вниманию свидетельство от Доктора Богословия, преподобного Викария Аппер-Доддингтона, который сообщает своим христианским друзьям и всем заинтересованным лицам, что предъявители, Джон Андерсон и законная жена, являются особами, к которым нельзя быть слишком щедрыми. Этот благожелательный пастор не преминул приложить руку к тому, чтобы снарядить добрую чету, ибо наметанным глазом вы сразу узнаете его автограф на лопате.

Другой класс бродяги — это человек, самой ценной частью торгового инвентаря которого является крайне озадаченный вид. Он выряжен как крестьянин, и вы часто будете натыкаться на этого бедолагу в тот момент, когда он пытается расшифровать надпись на верстовом столбе — совершенно бесплодная попытка, ибо он не умеет читать. Он просит прощения, честное слово просит (он очень медлителен в речах, этот бродяга, и во время разговора с вами растерянно озирается по сторонам), но все мы должны поступать так, как хотели бы, чтобы поступали с нами, и он сочтет за любезность, если вы укажете бедному человеку правильную дорогу, чтобы присоединиться к его старшему сыну, который сильно сломал ногу на каменных работах и находится в здешней Больнице, название которой записано собственной рукой сквайра Паунсерби, который не стал бы лгать ни за какого человека. Затем он извлекает из-под своего темного сюртука (будучи всегда весьма медлительным и озадаченным) аккуратный, но потрепанный старый кожаный кошелек, из которого достает клочок бумаги. На этом клочке бумаги написано рукой сквайра Паунсерби из Энд-Гроув: «Пожалуйста, направьте подателя, бедного, но весьма достойного человека, в Больницу графства Сассекс близ Брайтона» — задача в данный момент несколько затруднительная, учитывая, что просьба застает вас врасплох в глубях Хартфордшира. Чем сильнее вы пытаетесь указать, где находится Брайтон — когда вы с величайшим трудом это вспомнили, — тем хуже преданный отец способен это понять и тем тупее он уставится на окрестности; в результате чего, будучи доведены до крайности, вы рекомендуете верному родителю начать с того, что отправиться в Сент-Олбанс, и вручаете ему полкроны. Это идет ему на пользу, вне сомнения, но вряд ли помогает продвинуться вперед, поскольку в тот же вечер вы обнаруживаете его спящим мертвецки пьяным в лесопильной яме плотника под навесом, где лежат срубленные деревья, напротив вывески «Три веселых пастуха».

Но самым отъявленным среди всех праздных бродяг является тот, что притворяется джентльмоном. «Образованный», — пишет он из деревенской пивной блеклыми чернилами железистого оттенка; — «образованный в Трин. Колл. Кам. — взлелеянный на лоне благополучия — некогда на свой скромный лад покровитель муз» и т. д. и т. п. — неужели сочувствующее сердце не поскупится на малость, чтобы помочь ему добраться до рыночного городка, где он подумывает прочитать лекцию для fruges consumere nati о положении дел вообще? Этот позорный тип, слоняющийся по деревенским трактирам в своих оборванных одеждах, ныне столь далеких от черного цвета, что кажется, будто они никогда не были черными, более эгоистичен и нагл, чем даже дикий бродяга. Он стал бы паразитировать на беднейшем мальчишке ради фартинга и презирать его после получения; он встал бы между младенцем и материнской грудью (если бы мог что-то с этого иметь). Намного ниже компании, которую он ведет, из-за своего сентиментального самомнения о том, что он выше, этот безжалостный негодяй омрачает летнюю дорогу, бродя между буйными живыми изгородями; где (по моему разумению) даже дикий вьюнок, роза и шиповник портятся от его прохождения и нуждаются во времени, чтобы оправиться от его скверны в воздухе.

Молодые парни, которые плетутся босиком по пятеро или шестеро вместе, с ботинками, перекинутыми через плечо, со своими потрепанными узелками подмышками, с палками, только что срубленными в придорожном лесу, не производят особого впечатления, но гораздо менее неприятны. Между ними существует бродячее товарищество. Они подбирают друг друга на станциях отдыха и идут дальше компаниями. Они всегда идут быстрым размашистым шагом — хотя обычно и прихрамывают тоже — и неизменно находится один в компании, кому стоит больших трудов не отстать от остальных. Обычно они говорят о лошадях и любых других средствах передвижения, кроме ходьбы пешком; или же один из компании рассказывает о недавних дорожных приключениях, которые неизменно представляют собой споры и трудности. Как, например: «Ну и стою я у колонки на рынке, и чтоб мне провалиться, как подходит Бидл и говорит: „Здесь стоять нельзя“, — говорит он. „Почему нельзя?“ — говорю я. „Никаким бродягам в этом городе не разрешается“, — говорит он. „Кто бродяга?“ — говорю я. „Ты“, — говорит он. „Кто когда видел, чтобы я попрошайничал? Ты видел?“ — говорю я. „Тогда ты бродяга“, — говорит он. „Уж лучше быть им, чем Бидлом“, — говорю я». (Компания выражает величайшее одобрение.) «„Правда?“ — говорит он мне. „Да, правда“, — говорю я ему. „Ну“, — говорит он, — „в любом случае убирайся из этого города.“ — „Ой, к черту твой городишко!“ — говорю я, — „кто хочет в нем оставаться? Какого черта твой грязный городишко приходит и втыкает себя поперек дороги куда бы то ни было? Почему тебе не взять лопату и тачку и не убрать свой город с дороги у людей?“» (Компания выражает высочайшее одобрение и громко смеется, все они спускаются с холма.)

Затем существуют ремесленники-бродяги. Разве их нет по всей Англии в эту пору Середины лета? Где поет жаворонок, растет хлеб, вертится мельница, бежит река, а их нет среди света и тени, занимающихся лужением, починкой стульев, починкой зонтов, починкой часов, заточкой ножей? Поистине приятное дело, если бы мы находились в таком положении, протачивать себе путь через Кент, Сассекс и Суррей. С недельку-другую в худшем случае мы видели бы искры, которые мы соскребали, огненно-яркими на фоне зеленой пшеницы и зеленых листьев. Чуть позже спелая жатва приглушила бы наши искры от красных до желтых, пока мы снова не получили бы в качестве фона темную свежевспаханную землю, и они снова не стали бы красными. К тому времени мы протачили бы свой путь до морских утесов, и гул нашего колеса затерялся бы в грохоте прибоя. Наше следующее разнообразие искр проистекало бы из контраста с великолепной пестротой красок осенних лесов, и к тому времени, когда мы обошли бы свой путь до вересковых пустошей между Рейгейтом и Кройдоном, ведя процветающий бизнес на всем протяжении, мы выглянули бы как маленький фейерверк в легком морозном воздухе и были бы следующим лучшим делом после кузнечного горна. Весьма приятно также отправиться в тур по починке стульев. Какими знатоками камыша мы были бы и как знающе (со связкой и бездонным стулом за спиной) мы слонялись бы по мостам, заглядывая в заросли ивы! Среди бесчисленных занятий, которые совершенно невозможно осуществлять без помощи зевак, починка стульев может занять место в первом ряду. Когда мы садились спиной к амбару или трактиру и начинали чинить, какое чувство популярности нарастало бы в нас! Когда все дети сбегались бы посмотреть на нас, и портной, и галантерейщик, и фермер, делавший небольшой заказ у маленького шорника, и конюх из большого дома, и трактирщик, и даже два игрока в кегли (и заметьте здесь, что, как бы ни были заняты все остальные деревенские обыватели, всегда найдется парочка людей с досугом поиграть в кегли, где бы ни были деревенские кегли), какое воодушевление было бы в нас плести и ткать! Никто не смотрит на нас, пока мы плетем и ткаем эти слова. Починка часов — опять же. За исключением легкого неудобства ношения часов подмышкой и монотонности заставляния звонить колокольчик всякий раз, когда мы приближались к человеческому жилью, какая приятная привилегия — даровать голос немым деревенским часам и заставить их снова разговаривать с деревенской семьей! Подобным же образом мы предвидим большой интерес в том, чтобы обходить парковые плантации под нависшими ветвями (зайцы, кролики, куропатки и фазаны, словно безумные снующие туда-сюда по клетчатой земле перед нами), и так через парковую лестницу и сквозь лес, пока мы не доберемся до домика Егеря. Тогда Егерь обнаружился бы у своей двери в глубоком гнезде из листьев, покуривая трубку. Затем при нашем обращении к нему по поводу нашего ремесла он окликнул бы миссис Егерь насчет «старых часов» на кухне. Затем миссис Егерь пригласила бы нас в домик, и после должного осмотра мы предложили бы сделать добрую работу за полтора шиллингов; каковое предложение, будучи принято, заставило бы нас звенеть и бряцать среди пухлых, благоговеющих маленьких Егерей в течение часа и более. Настолько к полному удовлетворению семьи мы выполнили бы свою работу, что Егерь упомянул бы, будто что-то не так с колоколом башенных конюшенных часов там наверху в Усадьбе, и что если мы сочтем за благо подняться к экономке на случай этой работы тоже, ну что же, он нас отведет. Тогда мы отправились бы среди ветвистых дубов и густого папоротника тайными путями мистерии, известными Егерю, наблюдая, как стадо мелькает то тут, то там по мере нашего продвижения, пока мы не добрались бы до старой Усадьбы, величественной и грандиозной. Под Террасным Садом Цветов и кругом мимо конюшен Егерь завел бы нас внутрь, и по пути мы заметили бы, сколь просторны и величественны конюшни, сколь прекрасна роспись лошадиных кличек над их стойлами и сколь все одиноко: семейство находилось в Лондоне. Затем мы обнаружили бы себя представленными экономке, сидящей в тишине за рукоделием в эркере, выходящем на могучий мрачный краснокирпичный четырехугольный двор, охраняемый каменными львами, неуважительно кувыркающимися через гербы благородного семейства. Затем, по принятии наших услуг и водворении нас со свечой в конюшенную башенку, мы обнаружили бы, что дело сводится к простому маятнику, но такому, который задержит нас до темноты. Затем мы принялись бы за работу с общим впечатлением о том, что вокруг бродят призраки, и о картинах внутри дома, которые определенно выходили из своих рам и «гуляли», если бы семейство только в этом призналось. Затем мы работали бы и работали, пока день постепенно не сменился сумерками, и даже пока сумерки постепенно не сменились темнотой. По завершении нашей задачи нас отвели бы в огромную служебную столовую и там потчевали говядиной, хлебом и крепким элем. Затем, щедро оплаченные, мы были бы свободны идти, и указавший помощник велел бы нам держаться вон там у грозового ясеня и так прямо через леса, пока мы не увидим огни городка прямо перед собой. Тогда, чувствуя себя одинокими, мы пожелали бы в целом, чтобы ясень не был грозовым или чтобы у помощника хватило манер не упоминать об этом. Тем не менее мы шли бы дальше в полном порядке, пока внезапно конюшенный колокол не пробил бы десять самым заунывным образом, совершенно леденя нашу кровь, хотя мы так недавно научили его вести себя прилично. Затем, по мере того как мы шли дальше, мы вспоминали бы старые истории и смутно размышляли о том, что было бы наиболее целесообразно предпринять в случае, если высокая фигура, вся в белом, с глазами навыкате подойдет и скажет: «Я хочу, чтобы ты пошел на погородское кладбище и починил церковные часы. Следуй за мной!» Тогда мы совершили бы рывок, чтобы выбраться из деревьев, и вскоре обнаружили бы себя на открытом пространстве с яркими огнями городка впереди нас. Так заночевали бы мы в ту ночь под древней вывеской Криспина и Криспиниана и встали рано на следующее утро, чтобы снова спозаранку пуститься в бродяжничество.

Каменщики часто бродяжничают вдвоем или втроем, ночуя в своих «сторожках», которые разбросаны по всей стране. Кладка кирпича — это еще одно занятие, которое никоим образом нельзя выполнять в сельской местности без помощи зрителей — столько, сколько удастся собрать. В малонаселенных местах мне доводилось встречать бродяжничающих каменщиков, которые, догнав работающих коллег, настолько остро ощущали необходимость зевак, что сами усаживались в этом качестве и по два-три дня подряд были не в состоянии согласиться на предложенную долю в работе. Иногда «навви», бродяга с запасной парой ботинок за плечом, сумой, бутылкой и флягой, принимает участие в земляных работах и просто смотрит на них, не вступая в дело, пока у него не кончатся все деньги. Течение моих некоммерческих занятий заставило меня только прошлым летом пожелать иметь небольшую группу рабочих для определенного отрезка работы в живописной части страны, и в один прекрасный момент меня удостоили своим присутствием аж двадцать семь человек, которые глазели на шестерых.

Кому не знакома любая сельская дорога летом, кто не накопил знания о множестве бродяг, которые переходят из одного оазиса города или деревни в другой, чтобы продать свой товар, судя по всему, не стоящий и шиллинга при продаже? Креветки — излюбленный товар для подобного рода спекуляций, как и мягкие, пористые лепешки в сочетании с испанскими орехами и мятными шариками. Товар носят на голове в корзине, а между головой и корзиной помещаются подставки, на которых товар выставляется во время торговли. Бродяги эти по большей части резво бегают, но выглядят изнуренными; у них некоторая зажатость в шее, вызванная долгим и тревожным балансированием корзин, а также длинные, раскосые, в китайском стиле глаза, которые, кажется, приобрели такую форму под давлением слишком тяжелого лба.

На жарких пыльных дорогах возле портовых городов и больших рек можно встретить бродядящего солдата. И если вам довелось никогда не задаваться вопросом, подходит ли его форма для его работы, то вид бедняги, который идет к вам с жалким видом, с расстегнутым нелепо узким мундиром, шейным платком в руке и с ногами, сильно натертыми байковыми брюками, пожалуй, натолкнет вас на размышления о том, каково бы пришлось вам самим. Куда лучше бродящий матрос, хотя его суконная одежда несколько толстовата для службы на суше. Но почему бродящий помощник капитана торгового суда надевает черный бархатный жилет для хождения по меловой местности в самые жаркие дни — это одна из величайших тайн природы, которая так и останется нераскрытой.

Я приметил один участок кентской дороги, окаймленный с обеих сторон лесом и имеющий с одной стороны, между дорожной пылью и деревьями, полоску травы. Дикие цветы растут здесь в изобилии, место высокое и продуваемое, а вдали течет к океану, словно человеческая жизнь, неторопливая река. Чтобы добраться до здешнего мильного столба, который мох, первоцветы, фиалки, колокольчики и шиповник вскоре сделали бы нечитаемым, если бы не вглядывающиеся путешественники, раздвигающие их своими палками, вам придется подняться по крутому холму, с какой бы стороны вы ни шли. Поэтому все бродяги с телегами или фургонами — бродяги-цыгане, бродяги-артисты, бродяги-разносчики — считают невозможным устоять перед искушением этого места, и все они распрягают лошадей, когда добираются до него, и ставят котелок. Благослови это место, я люблю пепел бродяжьих костров, опаливший его траву! Каких только бродяжьих детей я здесь не вижу, одетых в горстку тряпья, превращающих дышло телеги в гимнастический снаряд, делающих перину из кремней и колючек, играющих со старой хромой лошадью, которая не больше похожа на лошадь, чем любая дешевая игрушка! Здесь ли мне не встретить телегу с циновками, метлами и корзинами — когда все мысли о делах преданы вечернему ветру, когда тушеное мясо приготовлено и раздается порциями, когда бродяжий разносчик и его подруга извлекают нежную музыку из тарелок, которые звенят, словно воинственные цимбалы, когда их выставляют на продажу на ярмарках и рынках, — их умы настолько затронуты (без сомнения) мелодией соловьев, запевших в лесу позади них, что, если бы я предложил поторговаться, они продали бы мне что угодно по себестоимости. На этой священной земле выпала ли мне счастливая привилегия (позвольте мне шепнуть об этом) лицезреть Белокурую Даму с розовыми глазами, поедающую мясной пирог с Великаном: в то время как у края живой изгороди, на ящике с одеялами, в котором, как я знал, находились змеи, были расставлены чашки, блюдца и чайник. Это было августовским вечером, когда я случайно натолкнулся на это восхитительное зрелище, и я заметил, что, в то время как Великан полулежал, наполовину скрытый нависающими ветвями, и казался равнодушным к Природе, белые волосы милостивой Дамы свободно развевались на вечернем ветерке, а ее розовые глаза находили радость в пейзаже. Я услышал лишь одно произнесенное ею предложение, но оно свидетельствовало о таланте к скромной остроумной отповеди. Невоспитанный Великан — будь проклят его дурной род! — прервал Даму каким-то замечанием, и, когда я проходил мимо этого заколдованного угла леса, она кротко урезонила его словами: «Ну, Кобби;» — Кобби! такое короткое имя! — «разве не достаточно одного дурака для разговоров в данный момент?»

На подходящем расстоянии от этой волшебной земли, хотя и не столь близко, чтобы песня, распеваемая в таверне или на скамейке у двери, могла нарушить ее лесную тишину, находится небольшая гостиница, которую, как известно, не пропускал ни один человек, имеющий при себе пенни, в теплую погоду. Перед ее входом растут несколько приятных, подстриженных лип, а также имеется прохладный колодец с настолько музыкальной ручкой бадьи, что ее падение на обод бадьи заставляет лошадь на удушливой дороге в полумиле отсюда навострить уши и заржать. Это излюбленное место сбора бродяг, занятых на заготовке сена и на жатве, до такой степени, что, когда они сидят внутри, попивая кружки пива, их отложенные в сторону косы и серпы грозно блещут из открытых окон, словно всё заведение представляет собой семейную боевую колесницу древних бриттов. Позже в течение сезона весь этот край на милю за милей будет кишмя кишить бродягами, собирающими хмель. Они приходят семьями, мужчины, женщины и дети, каждая семья снабжена узлом с постельными принадлежностями, железным горшком, множеством младенцев и слишком часто — каким-нибудь бедным больным существом, совершенно не приспособленным к суровой жизни, для которого, как они полагают, запах свежего хмеля является верным средством исцеления. Многие из этих сборщиков — ирландцы, но немало их прибывает и из Лондона. Они заполняют все дороги, разбивают лагеря под каждой живой изгородью и на всех клочках общинной земли, живут среди хмеля и за его счет, пока весь он не будет убран, а хмельники, столь прекрасные в течение лета, выглядят так, будто по ним прошлась опустошительная армия. Затем происходит грандиозный исход бродяг из этих мест; и если вы поедете или поведете машину на любом повороте любой дороги быстрее шага, вы будете ошеломлены, обнаружив, что врезались в центр пятидесяти семейств, и что вокруг вас вовсю плещутся, в величайшем беспорядке, узлы с постелями, младенцы, железные котелки и добродушная толпа обоих полов и всех возрастов, в равной степени разделенная между потоками пота и опьянением.

XII\n\nГОРОД ДАЛЛБОРО

Недавно мне довелось бродить по местам, где прошли мои самые ранние годы; по местам, которые я покинул ребенком и куда не возвращался до тех пор, пока не стал взрослым. Это не такая уж редкая случайность, а то, что случается с любым из нас в любой день; пожалуй, будет небезынтересно поделиться с читателем впечатлениями от столь знакомого опыта и столь некоммерческого путешествия.

Дом моего детства (и, упоминая об этом, я чувствую себя тенором в английской опере) я называю Даллборо. Большинство выходцев из провинциальных городков родом из Даллборо.

Поскольку я покидал Даллборо в те времена, когда на земле еще не было железных дорог, я уехал на дилижансе. За все прошедшие с тех пор годы разве утратил я запах сырой соломы, в которую был упакован — словно дичь — и отправлен с оплатой доставки в отель «Кросс Киз» на Вуд-стрит в Чипсайде, в Лондоне? Других пассажиров внутри не было, и я поглощал свои бутерброды в одиночестве и тоске, и всю дорогу шел сильный дождь, и мне казалось, что жизнь гораздо более грязна, чем я ожидал ее застать.

Сохраняя это нежное воспоминание, я на днях был с прохладцей доставлен обратно в Даллборо на поезде. Мой билет был собран заранее, подобно налогам, на мой сверкающий новый чемодан наклеили большую бумажку, а акт парламента запрещал мне высказывать какие-либо возражения против того, что делали с ним или со мной, под угрозой штрафа в размере не менее сорока шиллингов и не более пяти фунтов с возможностью замены тюремным заключением. Когда я отправил свое изуродованное имущество в отель, я начал оглядываться по сторонам; и первым моим открытием было то, что вокзал поглотил площадку для игр.

Ее не стало. Две прекрасные боярышни, изгородь, дерн и все те лютики и маргаритки уступили место самой каменистой и ухабистой дороге; в то время как за вокзалом уродливое темное чудовище-туннель держало пасть открытой, словно оно проглотило их и алкало новых разрушений. Повозка, увезшая меня тогда, носила мелозвучное название «Голубоглазая дева Томпсона» и принадлежала Томпсону из конторы дилижансов на верхней улице; локомотив же, привезший меня обратно, строго именовался «№ 97», принадлежал Юго-Восточной железной дороге и плевался пеплом и горячей водой на выжженную землю.

Когда меня выпустили через дверцу платформы, словно заключенного, которого тюремщик выпускает с неохотой, я снова заглянул через низкую стенку на место былой славы. Здесь, в пору сенокоса, я был освобожден из подземелий Серингапатама — огромной грудины (стога сена) — моими соотечественниками, победоносными британцами (мальчиком из соседнего дома и двумя его двоюродными братьями), и был с восторгом узнан моей невестой (мисс Грин), которая проделала весь путь из Англии (второй дом на террасе), чтобы выкупить меня и жениться на мне. Здесь я впервые услышал по секрету от того, чей отец занимал высокое положение на государственной службе, о существовании страшной шайки бандитов под названием «радикалы», принципы которых заключались в том, что принц-регент носит корсет, что никто не имеет права ни на какое жалованье и что армию и флот следует упразднить, — от этих ужасов я дрожал в своей постели, предварительно взмолившись о том, чтобы радикалы были поскорее схвачены и повешены. Здесь же мы, мальчишки из школы Боулза, проводили тот матч по крикету против мальчишек из школы Коулза, когда Боулз и Коулз действительно встретились на поле и когда, вместо того чтобы немедленно с яростью наброситься друг на друга, на что мы все надеялись и чего ожидали, эти подлецы вежливо произнесли: «Надеюсь, миссис Боулз здорова», и «Надеюсь, миссис Коулз и ребенок чувствуют себя прекрасно». Неужели после всего этого и многого другого Игровая площадка превратилась в вокзал, и № 97 выплевывает на нее кипяток и раскаленные угольки, и всё это по акту парламента принадлежит Юго-Восточной железной дороге?

Поскольку это могло произойти и действительно произошло, я покинул это место с тяжелым сердцем и отправился пешком по всему городу. И первым делом — к заведению Томпсона на верхней улице. Когда я уезжал из Даллборо в соломенных объятиях «Голубоглазой девы Томпсона», контора Томпсона представляла собой средних размеров контору дилижансов (по сути, маленькую контору) с овальным транспарантом в окне, который прекрасно смотрелся ночью и изображал один из дилижансов Томпсона, с огромной скоростью проезжающий мимо мильного столба на лондонской дороге, полностью заполненный внутри и снаружи, причем все пассажиры были одеты по последней моде и страшно веселились. Теперь я не нашел никакого заведения Томпсона — ни таких кирпичей, ни стропил, не говоря уже о названии, — никакого подобного здания на кишащей людьми земле. Пикфорд пришел и снес заведение Томпсона. Пикфорд не только снес заведение Томпсона, но и снес по два-три дома с каждой стороны от него, а затем объединил всё это в одно большое учреждение с парой огромных ворот, в которые и из которых фургоны (Пикфорда) в наши дни вечно грохочут, причем их кучера сидят так высоко, что заглядывают в окна второго этажа старомодных домов на Хай-стрит, когда сотрясают весь город. Я не имею чести быть знакомым с Пикфордом, но я чувствовал, что он причинил мне зло, не говоря уже о совершении акта детоубийства, переехав мое детство столь грубым образом; и если я когда-нибудь встречу Пикфорда, управляющего одним из его монстров и при этом курящего трубку (что является обычным делом для его работников), он поймет по выражению моего глаза, если оно встретится с его взглядом, что между нами что-то не так.

Кроме того, я чувствовал, что Пикфорд не имеет права врываться в Даллборо и лишать город публичной картины. Он же не Наполеон Бонапарт. Когда он увозил прозрачную почтовую карету, он должен был оставить городу прозрачный фургон. С мрачным убеждением в том, что Пикфорд насквозь утилитарен и лишен воображения, я продолжил свой путь.

Какое счастье, что у меня перед дверью нет красно-зеленого фонаря и ночного колокольчика, ибо в самые юные годы меня водили на столько родов, что я удивляюсь, как мне удалось избежать участи стать их профессиональным мучеником в дальнейшей жизни. Полагаю, у меня была очень сочувствующая сиделка с широким кругом замужних знакомых. Как бы то ни было, продолжая прогулку по Даллборо, я обнаружил, что многие дома стойко ассоциируются в моем сознании именно с этой сферой интересов. В одной маленькой лавке зеленщика, куда вела пара ступенек с улицы, я помню, как ждал даму, у которой родилось четверо детей (я боюсь писать «пять», хотя твердо верю, что их было пять) за один раз. Эта заслуженная женщина принимала целые гостей в своей комнате в тот самый утренний час, когда меня туда представили, и вид этого дома живо напомнил мне, как те четверо (пять) усопших младенцев лежали бок о бок на чистой простыне на комоде; домашняя ассоциация, которой, как я подозреваю, способствовал цвет их кожи, напомнила мне свиные ножки, какими их обычно выкладывают в аккуратной лавке потрохов. По такому случаю пускали по кругу горячую свечу, и я также вспомнил, стоя в раздумьях у лавки зеленщика, что среди присутствовавших был устроен сбор средств, который крайне встревожил меня, поскольку у меня на руках были карманные деньги. Об этом факте было известно моей проводнице, кем бы она ни была, и меня настойчиво умоляли сделать взнос, но я решительно отказался, чем вызвал отвращение у собравшихся, которые дали мне понять, что я должен оставить всякие надежды попасть на небеса.

Как так получается, что в то время как повсюду всё меняется, в каждом месте неизменно находится несколько людей, которые никогда не меняются? Едва вид дома зеленщика пробудил эти тривиальные воспоминания давних лет, как на ступеньках появился тот самый зеленщик — руки в карманах, плечом опираясь о дверной косяк, совсем как мои детские глаза видели его много раз; да на дверном косяке и поныне виднелась его старая примета, словно его тень приросла там навечно. Это был он сам; прежде он мог быть моложавым стариком, а теперь — стареющим юношей, но он был там. Шагая по улице, я до сих пор напрасно выискивал знакомое или хотя бы наследственное лицо; а вот и сам зеленщик, который взвешивал и перебирал корзины в тот памятный утренний час. Поскольку с его появлением забрезжило смутное воспоминание о том, что он не имел никакого отношения к тем младенцам, я перешел дорогу и заговорил с ним об этом. Он ничуть не взволновался, не обрадовался и вообще никак не оживился от точности моей памяти, а сказал: «Да, мол, было что-то из ряда вон» — он не помнил, сколько именно (будто полдюжины младенцев туда или сюда что-то меняли), — приключилось с какой-то мисс Как-ее-там, что некогда там квартировала, но в подробностях он припомнить не мог. Задетый за живое таким флегматичным поведением, я сообщил ему, что покинул город еще ребенком. Он медленно ответил, ничуть не смягчившись и не без сарказма в голосе: «Вот как? А! И нашел ли я, что тут всё шло сносно и без меня?» Такова (думал я, отойдя от него на пару сотен ярдов и немного успокоившись) разница между тем, чтобы уехать из какого-то места, и тем, чтобы оставаться в нем. Я не имел права, рассуждал я про себя, сердиться на зеленщика за его равнодушие, я для него — пустое место; в то время как он был для меня городом, собором, мостом, рекой, моим детством и огромным куском моей жизни.

Конечно, город ужасно уменьшился с тех пор, как я был там ребенком. У меня было впечатление, что Главная улица не уступает по ширине Риджент-стрит в Лондоне или Итальянскому бульвару в Париже. Она оказалась чуть лучше переулка. Там были уличные часы, которые, как я полагал, являлись самыми прекрасными часами в мире; теперь же они выглядели столь же невыразительными, луноликими и жалкими, какими мне доводилось их видеть. Они принадлежали Ратуше, где я видел индейца (теперь я полагаю, что это был не индеец), который глотал шпагу (что, как я теперь полагаю, он не делал). В те дни это здание казалось мне столь великолепным сооружением, что я воображал его образцом, по которому Джинн Лампы построил дворец для Аладдина. Жалкая кирпичная куча, похожая на помешанную на чем-то часовню, у дверей которой отираются с руками в карманах несколько зевающих мужчин в кожаных гетрах, изнемогающих от безделья, и именуют себя Биржей зерна!

Театр существовал, как я выяснил, расспросив торговца рыбой, чья скромная витрина состояла из одной камбалы и кварты креветок, и я решил утешить себя, отправившись взглянуть на него. Ричард III в крайне неудобном плаще впервые предстал передо мной там и заставил мое сердце замереть от ужаса, когда он отпрянул назад к ложе бенуара, где я сидел, борясь за жизнь против добродетельного Ричмонда. Именно в этих стенах я узнал, как со страницы английской истории, о том, как этот злосчастный король спал в военное время на диване, который был для него слишком коротким, и как ужасно его совесть мучила его сапоги. Там же я впервые увидел забавного деревенского парня, но деревенского парня благородных принципов, в цветастом жилете, который сминал свою маленькую шляпу, бросал ее на землю и срывал с себя сюртук, восклицая: «Черт побери тебя, сквайр, выходи тогда на кулачки!» От чего прелестная молодая женщина, которая водилась с ним (и ходила подбирать колосья в узком белом муслиновом фартуке с пятью красивыми полосками из лент пяти разных цветов), так испугалась за него, что лишилась чувств. Множество чудесных тайников природы открылось моему познанию в том святилище; среди коих не самыми ужасными были те, что ведьки в «Макбете» поразительно походили на танов и прочих достойных жителей Шотландии; и что добрый король Дункан не мог упокоиться в могиле, а постоянно восставал из нее и назывался кем-то другим. Туда, в Театр, я и направился за утешением. Но нашел я его мало, ибо он пребывал в плачевном и упадочном состоянии. Торговец вином и бутылочным пивом уже втиснул свою торговлю в билетную кассу, а деньги за билеты в театр брали — когда они вообще были — в чем-то вроде буфета для мяса в коридоре. Торговец вином и бутылочным пивом, должно быть, пробрался и под сцену; ибо он объявил, что у него есть различные сорта алкогольных напитков «в бочках», а девать эти бочки больше было абсолютно некуда. Очевидно, он постепенно ел заведение изнутри и скоро завладел бы им безраздельно. Оно сдавалось внаем, причем безнадежно для его прежних целей; и внутри его стен уже давным-давно не было никаких развлечений, кроме Панорамы; да и ту рекламировали как «приятно поучительную», а я слишком хорошо знаю роковой смысл и свинцовый подтекст этих ужасных выражений. Нет, в Театре не было утешения. Он таинственным образом исчез, подобно моей собственной юности. В отличие от моей юности, он, может быть, когда-нибудь и вернется, но надежды на это было мало.

Поскольку весь город был пестрил объявлениями о Даллбороском механическом институте, я подумал, что следующим делом пойду взглянуть на это заведение. В мои молодые годы в городе не было ничего подобного, и мне пришло в голову, что его невероятное процветание могло принести несчастье драматическому искусству. Я нашел Институт с некоторым трудом и вряд ли понял бы, что нашел его, если бы судил только по внешнему виду; но это объяснялось тем, что он так и не был достроен и не имел фасада: следовательно, он вел скромное и уединенное существование в глубине конюшенного двора. Это было (как я узнал наведенными справками) процветающее заведение, приносившее величайшую пользу городу: два триумфа, которые, как мне было приятно узнать, нисколько не омрачались кажущимися недостатками в виде отсутствия в нем каких-либо механиков и того, что оно по самые дымовые трубы погрязло в долгах. В нем был большой зал, куда вела шаткая приставная лестница: строитель отказался возводить задуманную лестницу без предоплаты наличными, собирать которую Даллборо (при всей глубокой признательности институту) почему-то стеснялось. Большой зал стоил — или стоил бы при полной оплате — пятьсот фунтов; в нем было больше штукатурки и эха, чем можно было ожидать за такие деньги. Он был оборудован сценой и обычными лекционными принадлежностями, включая большую классную доску зловещего вида. Обратившись к спискам курсов лекций, прочитанных в этом процветающем Зале, я усмотрел робость в признании того, что человеческая природа в часы досуга испытывает хоть малейшее желание получить отдых и развлечение; и уклончивое втискивание какого-нибудь жалкого увеселительного суррогата — стыдливое и бочком. Так, я заметил, что членам общества необходимо было настучать по голове Газом, Воздухом, Водой, Пищей, Солнечной системой, Геологическими периодами, Критикой на Мильтона, Паровой машиной, Джоном Буньяном и Клинописными надписями, прежде чем их удавалось пощекотать теми загадочными хористами, негритянскими певцами в придворных костюмах времен Георга II. Точно так же их должны были оглушить веским вопросом: имелись ли в произведениях Шекспира внутренние свидетельства того, что его дядя по материнской линии жил несколько лет в Сток-Ньюингтоне, прежде чем их приводили в чувство Смешанным концертом. Но поистине маскировка развлечений и притворство, будто это нечто совсем иное — как люди маскируют кровати, когда вынуждены ставить их в гостиных, и делают вид, что это книжные шкафы, диваны, комоды, что угодно, только не кровати, — проявлялись даже в том напускном унынии, которое сами несчастные артисты считали приличным демонстрировать, когда приходили сюда. Один весьма приятный профессиональный певец, гастролировавший с двумя профессиональными дамами, прекрасно знал, что нельзя представлять ни одну из этих дам с балладой «Приходящие через поле», не предваряя ее собственными общими рассуждениями о пшенице и клевере; и даже тогда он до смерти боялся назвать песню песней, а замаскировал ее в афише под «Иллюстрацию». В библиотеке же, оборудованной полками на три книги и содержавшей свыше ста семидесяти томов (по большей части подаренных экземпляров), чьи края разъедала сырая штукатурка, красовался столь болезненно-извиняющийся отчет о 62 нарушителях, прочитавших «Путешествия», «Популярные биографии» и чистую беллетристику, описывающую стремления сердец и душ таких же простых смертных; и столь замысловатый парад 2 ярких примеров, которые заказывали Евклида после дневных трудов и заточения; и 3, которые заказывали Метафизику после оного; и 1, который заказывал Теологию после оного; и 4, которые терзали Грамматику, Политэкономию, Ботанику и Логарифмы разом после оного, — что я заподозрил, будто этот расхваленный класс состоял из одного человека, которому заплатили за эту работу.

Выйдя из Механического института и продолжая прогулку по городу, я повсюду замечал необычайную распространенность этого обычая прятать с глаз долой естественную потребность в развлечениях, подобно тому как неряшливые хозяйки заметают пыль, делая вид, что ее убрали. И тем не менее ее ублажали — убого и бесплодно — все, кто пускался на эту уловку. Заглянув в то место, что именуется в Даллборо «серьезным книжным магазином», где в детстве я изучал лица множества джентльменов, изображенных на кафедрах с газовым рожком по обе стороны от каждого, и скользнув взглядом по открытым страницам тамошних печатных проповедей, я обнаружил в них массу потуг на шутовство и драматический эффект — да, поистине, даже со стороны одного весьма гневного толкователя, который горько анафематствовал бедный маленький Цирк. Точно так же в чтении, предназначенном для молодежи, состоящей в «Лассо любви» и прочих превосходных союзах, я обнаружил у авторов общее тягостное ощущение того, что они непременно должны начать (во всяком случае) как сказители и ввести юношество в заблуждение, будто им будет интересно. Поскольку я просмотрел в это окно целых двадцать минут по часам, я нахожусь в положении человека, способного заявить дружеский протест — не касающийся этого конкретного пункта — дизайнерам и граверам иллюстраций в тех изданиях. Задумались ли они о тех ужасных последствиях, к которым могут привести их изображения Добродетели? Задавались ли они вопросом: не подтолкнет ли чудовищная перспектива обрести эту жуткую пухлость головы, неповоротливость рук, хилое искривление ног, хрусткость волос и чудовищность воротников рубашек, каковые они изображают неотделимыми от Доброжности, — не подтолкнет ли она впечатлительных колеблющихся к Злу? В витрине этого самого магазина мне предстал впечатляющий пример (если бы я только мог в него поверить) того, до чего могут дойти Мусорщик и Матрос, когда они встают на путь исправления. Когда они опирались (будучи закадычными друзьями) на столб, пьяные и безрассудные, в из ряда вон скверных шляпах и с волосами на лбу, они выглядели довольно живописно и производили впечатление людей, с которыми вполне можно было бы иметь дело, не будь они скотами. Но когда они избавлялись от своих дурных наклонностей, и когда вследствие этого их головы пугающе раздувались, волосы становились такими курчавыми, что приподнимали их лоснящиеся щеки, манжеты пальто делались такими длинными, что они уже не могли выполнять никакой работы, а глаза раскрывались так широко, что они уже никогда не могли уснуть, — они являли собой зрелище, способное погрузить робкую натуру в пучину Позора.

Но часы, столь деградировавшие с тех пор, как я видел их в последний раз, напомнили мне, что я пробыл здесь достаточно долго; и я возобновил свою прогулку.

Не пройдя и пятидесяти шагов по улице, я был внезапно остановлен видом человека, который вышел из небольшого фаэтона у докторского крыльца и вошел в дом доктора. Немедленно воздух наполнился ароматом примятой травы, открылась перспектива прошедших лет, и в ее конце мелькнуло подобие этого человека, стоящего у калитки, и я воскликнул: «Боже мой! Джо Спекс!»

Сквозь череду перемен и тяжелый труд я сохранил нежные чувства к памяти о Джо, поскольку мы вместе познакомились с «Родериком Рандомом» и верили, что он вовсе не головорез, а простодушный и обаятельный герой. Гордясь тем, что не стал спрашивать оставленного в фаэтоне мальчишку, действительно ли это Джо, и гордясь даже тем, что не стал читать медную табличку на двери — до того я был уверен, — я позвонил в колокольчик и сообщил служанке, что незнакомец ищет аудиенции у мистера Спекса. Меня провели ожидать его прихода в комнату, служившую наполовину врачебным кабинетом, наполовину библиотекой, и я обнаружил ее — благодаря целому ряду замысловатых случайностей — усеянной свидетельствами в пользу Джо. Портрет мистера Спекса, бюст мистера Спекса, серебряный кубок от благодарного пациента мистеру Спексу, подарочная проповедь от местного священника, поздравительная поэма от местного поэта, приглашение на обед от местного аристократа, трактат о балансе сил от местного беженца с надписью Hommage de l’auteur à Specks.

Когда мой старый школьный товарищ вошел, и я с улыбкой сообщил ему, что я не пациент, он, казалось, был несколько озадачен, не видя никаких причин для улыбки в связи с этим фактом, и поинтересовался, чему он обязан такой чести? Я спросил его с другой улыбкой, помнит ли он меня вообще? Такого удовольствия (ответил он) у него не было. Я уже начал составлять дурное мнение о мистере Спексе, как вдруг он задумчиво произнес: «И всё же что-то знакомое есть». Тут в его глазах блеснул мальчишеский огонек, что выглядело неплохо, и я спросил, не может ли он мне сообщить, как незнакомцу, который хочет знать, но не имеет под рукой средств для справки: как звали барышню, которая вышла замуж за мистера Рандома? На это он ответил: «Нарцисса», а затем, с минуту поглазев на меня, назвал меня по имени, пожал мне руку и разразился раскатистым смехом. «Ну конечно, ты помнишь Люси Грин», — произнес он после того, как мы немного поговорили. «Конечно», — сказал я. «Как ты думаешь, за кого она вышла замуж?» — спросил он. «За тебя?» — рискнул предположить я. «За меня, — ответил Спекс, — и ты ее увидишь». И я увидел ее: она была толстой, и если бы на нее свалилось все сено мира, оно вряд ли изменило бы ее лицо сильнее, чем это сделал Время по сравнению с моим воспоминанием о лице, которое когда-то глядело на меня в душистые подземелья Серингапатама. Но когда после обеда вошла ее младшенькая (ибо я обедал с ними, и у нас не было других гостей, кроме Спекса-младшего, барристера, который удалился сразу же после того, как со стола убрали скатерть, чтобы навестить барышню, на которой он собирался жениться на следующей неделе), я снова увидел в этой маленькой дочке личико с луга, неизменное, и это до глубины души тронуло мое глупое сердце. Мы болтали без умолку — Спекс, миссис Спекс и я, — и говорили о себе прежних так, будто прежние мы уже умерли и канули в лету, и поистине, поистине так оно и было — умерли и канули в лету, подобно тому игровому полю, которое превратилось в заросшую ржавым железом глушь и стало собственностью компании Юго-Восточной железной дороги.

Тем не менее Спекс осветил Даллборо лучами того интереса, которого мне так не хватало и который я иначе упустил бы в нем, и связал его настоящее с прошлым весьма приятной цепью. И в обществе Спекса мне представился новый повод заметить то, что я уже отмечал ранее в подобных беседах с другими мужчинами. Все старые школьные товарищи и прочие знакомые, о которых я расспрашивал, либо преуспели из ряда вон хорошо, либо из ряда вон плохо — либо стали неблагонадежными банкротами, либо совершили уголовные преступления и были сосланы на каторгу; либо добились огромных успехов в жизни и совершили чудеса. И это происходит настолько повсеместно, что я никак не могу вообразить, куда деваются все заурядные люди из чужой юности — особенно учитывая, что в зрелые годы мы не испытываем недостатка в этом биологическом виде. Но я не стал излагать эту трудность Спексу, ибо никакая пауза в разговоре не представила мне такого случая. Равно как и не смог я обнаружить ни единого изъяна в добром докторе — когда он прочтет это, он воспримет в дружеском духе этот написанный с добрыми намерениями отчет, — разве только то, что он позабыл своего «Родерика Рандома» и спутал Страпа с лейтенантом Хэтчуэем, который никогда не знал Рандома, как бы близок он ни был с Пиклом.

Когда я в одиночку отправился ночью на вокзал, чтобы сесть на поезд (Спекс собирался ехать со мной, но его некстати вызвали), я был настроен к Даллборо гораздо более благожелательно, чем весь остальный день; и все же в сердце своем я любил его весь этот день тоже. О! кто я такой, чтобы спорить с городом за то, что он так изменился для меня, когда я сам вернулся к нему таким изменившимся! Все мои ранние чтения и ранние фантазии вели свое летоисчисление от этого места, и я увез их отсюда столь полными наивных построений и простодушной веры, а вернул их столь изношенными и разорванными, настолько более мудрыми и настолько же более скверными!

XIII
НОЧНЫЕ ПРОГУЛКИ

Несколько лет назад временная неспособность уснуть, вызванная тягостным впечатлением, заставляла меня бродить по улицам всю ночь напролет в течение нескольких ночей подряд. С этим расстройством, возможно, пришлось бы бороться долго, если бы предпринимались слабые попытки победить его в постели; однако оно было быстро повергнуто решительным средством: встать сразу после того, как лег, выйти на улицу и вернуться домой усталым на рассвете.

За время тех ночей я завершил свое образование, получив изрядный любительский опыт бездомности. Поскольку моей главной целью было пережить ночь, это занятие привело меня в сочувственные отношения с людьми, у которых нет никакой другой цели ни в одну из ночей года.

Стоял март, погода была сырой, облачной и холодной. Солнце вставало не раньше половины шестого, так что ночная перспектива выглядела достаточно долгой в половине первого: примерно в это время я и выходил ей навстречу.

Беспокойство большого города и то, как он ворочается и метается, прежде чем заснуть, составляло одно из первых развлечений, предлагаемых созерцанию нас, бездомных бродяг. Это длилось около двух часов. Мы лишались изрядной доли компании, когда в поздних пабах гасили огги и когда разносчики пива выталкивали последних буйных пьянчуг на улицу; но после этого нам оставались случайные экипажи и случайные прохожие. Если нам очень везло, трещал полицейский трещотка и завязывалась потасовка; но, как правило, этого развлечения перепадало на удивление мало. За исключением Хеймаркета, который является наименее благоустроенной частью Лондона, окрестностей Кент-стрит в Боро и участка вдоль линии Олд-Кент-роуд, тишина нарушалась редко. Но неизменно было то, что Лондон, словно подражая отдельным своим гражданам, охватывали затухающие приступы беспокойства. Стоило всему стихнуть, как если мимо прогрохотал один кэб, за ним непременно следовали полдюжины; и Бездомность даже заметила, что пьяные люди словно магнетически притягиваются друг к другу; так что мы уже знали: едва мы увидим один пьяный объект, шатающийся у витрины магазина, как не пройдет и пяти минут, как другой пьяный объект приковыляет, чтобы завязать с ним братские отношения или подраться. Когда мы отклонялись от обычного вида пьянчуг — тонкоруких, одутловатых, с свинцовыми губами любителей джина — и встречали более редкий экземпляр приличной наружности, то в девяноста девяти случаях из ста этот экземпляр был одет в заношенный траур. Каков ночной опыт на улице, таков и дневной: простой люд, неожиданно получивший небольшое состояние, неожиданно обретает и кучу выпивки.

Наконец эти мерцающие искры угасали, истощившись — последние подлинные искры бодрствующей жизни, влачившиеся от какого-нибудь запоздалого торговца пирожками или печеным картофелем, — и Лондон погружался в покой. И тогда тоска бездомного ума обратилась бы к любому знаку общества, любому освещенному месту, любому движению, ко всему, что намекает на то, что кто-то не спит — нет, даже просто бодрствует, ибо бездомный глаз выискивал свет в окнах.

Шагая по улицам под стук дождя, Бездомность все шла, шла и шла, не видя ничего, кроме бесконечного лабиринта улиц, за исключением двух полицейских, беседующих где-нибудь на углу, или сержанта или инспектора, проверяющего своих людей. Время от времени среди ночи — но редко — Бездомность замечала вороватую голову, выглядывающую из дверного проема в нескольких ярдах впереди, и, приближаясь к этой голове, обнаруживала мужчину, стоящего вытянувшись в струнку, чтобы укрыться в тени дверного проема, и явно не занятого ничем полезным для общества. Очарованные чем-то вроде магнетизма и в призрачной тишине, подобающей тому часу, Бездомность и этот джентльмен оглядывали друг друга с головы до ног и так, не обменявшись ни словом, расходились, взаимно подозревая друг друга. Кап, кап, кап с карнизов и выступов, плеск из труб и водостоков, и вскоре бездомная тень падала на камни, мостящие путь к мосту Ватерлоо; ибо бездомный ум имел обыкновение тратить полпенни ради предлога сказать «доброй ночи» смотрителю моста и бросить взгляд на его огонь. Добрый огонь, хорошее пальто и хороший шерстяной шейный платок были утешительными вещами рядом со смотрителем; к тому же его бодрое бодрствование составляло отличную компанию, когда он звенел мелкими деньгами на своем металлическом столике, как человек, который бросает вызов ночи со всеми ее скорбными мыслями и ни во что не ставит приближение рассвета. На пороге моста требовалось ободрение, ибо мост был уныл. Разрубленный на куски убитый человек не был спущен на веревке через парапет в те ночи; он был жив и спал тогда вполне спокойно, скорее всего, не потревоженный никаким сном о том, что с ним должно случиться. Но река выглядела зловеще, здания на берегах были укушены в черные саваны, а отраженные света казались исходящими из глубины воды, словно призраки самоубийц держали их, показывая, где они пошли ко дну. Дикая луна и облака были так же неспокойны, как злая совесть в смятой постели, и сама тень лондонской громады казалась дамокловым мечом над рекой.

Между мостом и двумя великими театрами было всего расстояние в несколько сотен шагов, так что театрами дело и продолжилось. Мрачные и черные внутри по ночам, эти огромные сухие колодцы казались одинокими в воображении, с увядшими рядами лиц, погасшими огнями и пустыми креслами. Подумалось бы, что в такой час в них не знает самого себя ничто, кроме черепа Йорика. Во время одной из моих ночных прогулок, когда церковные шпили сотрясали мартовские ветры и дождь ударами Четырех часов, я прошел за внешнюю границу одной из этих великих пустынь и вошел в нее. С тусклым фонарем в руке я ощупью пробирался по хорошо знакомому пути к сцене и заглянул через оркестр — похожий на огромную могилу, выкопанную на время эпидемии, — в пустоту за ним. Мрачная пещера необъятных размеров, с люстрой, угасшей подобно всему остальному, и ничем не видимым сквозь туман, мглу и пространство, кроме ярусов саванов. Земля под моими ногами, где в последний раз я видел крестьян Неаполя, танцующих среди виноградников, беззаботно относившихся к извержению вулкана, угрожавшему поглотить их, теперь была во владении мощного змея пожарного рукава, бдительно подстерегавшего змея Огня и готового броситься на него, если тот покажет раздвоенный язык. Призрак сторожа, несущий тусклую свечу мертвеца, бродил по дальней верхней галерее и скрылся. Удалившись в глубь авансцены и подняв огонь над головой к свернутому занапису — уже не зеленому, а черному, как эбеновое дерево, — мое зрение терялось в сумрачном своде, являющем слабые признаки кораблекрушения холста и канатов. Мне показалось, я чувствую себя почти так же, как водолаз на дне морском.

В те ранние часы, когда на улицах не было никакого движения, пищей для размышлений служило прохождение мимо Ньюгейта, и, касаясь его грубого камня, думалось об арестантах во сне, а затем можно было заглянуть в сторожку через зарешеченную калитку и увидеть огонь и свет бодрствующих тюремщиков на белой стене. Время также было вполне подходящим, чтобы постоять у этой зловещей маленькой Двери должников — запирающейся плотнее любой другой двери, какую только доводилось видеть, — которая стала Дверью смерти для стольких людей. В дни хождения поддельных однофунтовых банкнот, выпускаемых людьми, соблазненными из провинции, сколько сотен несчастных создания обоих полов — многие совершенно невиновные — закачались на виселице из безжалостного и противоречивого мира, имея перед глазами чудовищный силуэт вон той христианской церкви Святого Сепульхра! Бродит ли кто-нибудь из раскаявшихся душ старых директоров по Залу Банка в ночи этих поздних дней, вопрошаю я себя, или там так же тихо, как на этом выродившемся Акелдаме Олд-Бейли?

Продолжать путь к Банку, оплакивая добрые старые времена и сокрушаясь по поводу нынешнего злого периода, было бы следующим легким шагом, поэтому я и предпринял его, совершив свой бездомный обход вокруг Банка и уделив мысль хранящимся там сокровищам; а также отряду солдат, проводящих там ночь и дремлющих у огня. Затем я отправился в Биллингсгейт, надеясь застать рыночный люд, но поскольку было еще слишком рано, перешел Лондонский мост и спустился к воде на берегу Суррея среди зданий большой пивоварни. На пивоварне вовсю кипела жизнь, и зловоние, и запах зерна, и стук копыт тучных упряжных лошадей у кормушек составляли прекрасную компанию. Вполне освежившись обществом этой славной компании, я начал всё сначала с новым сердцем, наметив старую тюрьму Королевской скамьи в качестве следующей цели и решив, дойдя до стены, подумать о бедняке Хорасе Кинче и о сухой гнили в людях.

Весьма любопытная болезнь — сухая гниль в людях, и трудно обнаружить ее начало. Она занесла Хораса Кинча за стены старой тюрьмы Королевской скамьи и вынесла его оттуда вперед ногами. Он был видным мужчиной в расцвете сил, обеспеченным, достаточно умным и популярным среди множества друзей. Он был женат как положено, имел здоровых и хорошеньких детей. Но, подобно некоторым прилично выглядящим домам или прилично выглядящим кораблям, он подхватил сухую гниль. Первым сильным внешним проявлением сухой гнили в людях является склонность скрываться и слоняться; без понятной причины торчать на углах улиц; идти куда попало при встрече; бывать во многих местах вместо какого-то одного; ничего не делать осязаемого, но иметь намерение выполнить множество неосязаемых обязанностей завтра или послезавтра. Когда наблюдается это проявление болезни, наблюдатель обычно связывает его с смутным впечатлением, когда-то сформированным или полученным, что пациент живет немного слишком бурной жизнью. Едва у него выдастся досуг покрутить эту мысль в голове и сформулировать жуткое подозрение: «Сухая гниль», как он заметит перемену к худшему во внешности пациента: определенная неряшливость и деградация, которая не является ни бедностью, ни грязью, ни пьянством, ни нездоровьем, а просто сухой гнилью. За этим следует запах крепких напитков по утрам; за этим — неразборчивость в денежных вопросах; за этим — более сильный запах крепких напитков в любое время; за этим — неразборчивость во всем; за этим — дрожь в конечностях, сонливость, несчастье и распад на куски. Как в дереве, так и в людях. Сухая гниль продвигается с исчисляемыми сложными процентами. Обнаруживается планка, зараженная ею, и вся конструкция обречена. Так было и с несчастным Хорасом Кинчем, недавно похороненным на небольшие пожертвования. Знавшие его еще не перестали говорить: «Такой обеспеченный, так хорошо устроился, такие перспективы перед ним — и все же, боятся, с легким налетом сухой гнили!» — как бац! — человек сплошь состоял из сухой гнили и пыли.

С темной глухой стены, которая в те бездомные ночи неизменно сопутствовала этой слишком банальной истории, я направился побродить вблизи Бедлама; отчасти потому, что он лежал на моем пути вкруг Вестминстера, отчасти потому, что в голове у меня роилась ночная фантазия, лучше всего воплощаемая на виду его стен и купола. И фантазия эта заключалась в следующем: разве в ночное время суток не равны между собой здоровые и безумные, когда здоровые погружаются в сновидения? Разве все мы, обитающие вне стен этой больницы и предающиеся снам, не находимся каждую ночь нашей жизни в более или менее схожем с ее пациентами состоянии? Разве нас еженощно не уверяют столь же истово, сколь их ежедневно, что мы нелепейшим образом якшаемся с королями и королевами, императорами и императрицами и со всякого рода знаменитостями? Разве мы еженощно не перемешиваем события, персонажи, времена и места точь-в-точь как они днем? Разве нас порой не тяготят наши собственные сонные несообразности, и разве мы не пытаемся с досадой оправдать их или подыскать им объяснение, подобно тому как они поступают иногда со своими дневными бреднями? Как-то раз, когда я в последний раз находился в подобной больнице, один больной человек сказал мне: «Сэр, я частенько умею летать». Мне стало слегка стыдно при мысли, что я и сам — по ночам — умею делать то же самое. Некая женщина поведала мне в том же заведении: «Королева Виктория частенько наведывается ко мне пообедать, и мы с ее Величеством вкушаем персики с макаронами в ночных сорочках, а его королевское высочество принц-концерт делает нам честь третьим на лошади в мундире фельдмаршала». Разве мог я удержаться от того, чтобы не залиться краской осознания, когда вспоминал о потрясающих королевских раутах, которые давал сам (по ночам), о необъяснимых яствах, что ставил на стол, и о своем необычайном поведении в те достопамятные случаи? Я удивляюсь, почему великий мастер, знавший все на свете, когда назвал Сон смертью жизни каждого дня, не назвал Сновидения безумием здравомыслия каждого дня.

К тому времени я оставил Больницу позади и снова направился к реке; в считанные мгновения я очутился на Вестминстерском мосту, услаждая свой взор бездомного наружными стенами Британского парламента — вершины грандиозного установления, знаю, и предмета восхищения всех окрестных народов и грядущих веков, не сомневаюсь, но, пожалуй, временами отнюдь не излишне подстегиваемого к работе. Свернув на Олд-Палас-ярд, я с четверть часа коротал время в обществе судов; они низким шепотом намекали на то, скольких людей они лишают сна и как невыносимо жалко и ужасно делают они часы перед рассветом для несчастных истцов. Вестминстерское аббатство составило мне прекрасное мрачное общество еще на четверть часа; оно навевало мысли о дивной процессии своих мертвецов меж темных арок и колонн, где каждое столетие изумлено веком последующим пуще всех веков предыдущих. И поистине в тех бездомных ночных прогулках — что даже захватывали кладбища, где ночные сторожа обходили в назначенные часы могилы и сдвигали контрольную ручку указателя, фиксировавшего их прикосновение в такой-то час — тягостной мыслью вставало то, сколь огромные сонмища мертвецов принадлежат одному старому великому городу и как, воскресни они, пока живые спят, на всех улицах и дорогах не осталось бы места и для булавочного укола, чтобы живые могли выйти наружу. Мало того, бесчисленные армии мертвецов перелились бы через холмы и долины за пределами города и протянулись бы вокруг него — одному богу ведомо насколько далеко.

Когда глухой ночью церковные часы бьют для бездомных ушей, поначалу этот бой можно принять за компанию и приветствовать как таковую. Но по мере того, как расходящиеся круги вибрации, отчетливо различимые в такие минуты, расходятся все шире и шире — возможно, вечно расширяясь (как предполагал философ) в бесконечном пространстве, — заблуждение рассеивается, а чувство одиночества становится еще глубже. Однажды — дело было после того, как я покинул Аббатство и повернул на север, — я подошел к высоким ступеням церкви св. Мартина как раз в тот момент, когда часы били три. Внезапно нечто такое, на что спустя долю секунды я наступил бы, не заметив, поднялось у моих ног с криком одиночества и бездомности, выбитым из этого существа колокольным звоном, подобного которому я никогда не слыхивал. Мы стояли лицом к лицу, глядя друг на друга, испуганные друг другом. Создание это напоминало юношу лет двадцати с нависшими бровями и заячьей губой, и на нем болтался узел лохмотьев, который оно придерживало одной рукой. Его била крупная дрожь, зубы стучали, и пока оно пялилось на меня — гонителя, дьявола, призрака, кем бы оно меня ни воображало, — оно делало своим ноющим ртом движения, словно щелкало на меня зубами, как затравленная собака. Намереваясь дать этому безобразному созданию денег, я протянул руку, чтобы удержать его — ибо оно отшатнулось, скуля и щелкая зубами, — и положил руку ему на плечо. Мгновенно оно выскользнуло из своей одежды, точно юноша из Новозаветной притчи, и оставило меня стоять в одиночестве с его лохмотьями в руках.

Рынок Ковент-Гарден в базарное утро оказывался великолепной компанией. Огромные фургоны с капустой, под которыми спали работники и мальчишки садоводов, а со всей округи присматривали за порядком бойкие собаки, стоили доброй компании. Но одно из худших ночных зрелищ, известных мне в Лондоне, представляют собой дети, слоняющиеся вокруг этого места; они спят в корзинах, дерутся за объедки, бросаются на любой предмет, до которого, как им мнится, они могут дотянуться своими воровскими ручонками, ныряют под телеги и тачки, ускользают от констеблей и беспрестанно шлепают босыми ногами по мостовой Пьяццы под звуки капель дождя. Мучительный и противоестественный результат рождается из сравнения, к которому невольно прибегаешь между развитием порчи, явленной в столь ухоженных и обласканных плодах земли, и развитием порчи, явленной в этих дикарях, о которых никто не заботится (если не считать того, что на них вечно устраивают облавы).

Возле рынка Ковент-Гарден можно было раздобыть ранний кофе, и это было уже лучше — теплое общество, что куда как приятнее. Добротные тосты также были доступны: хотя взъерошенный человек, готовивший их во внутренней комнатке при кофейне, еще не надел пиджак и был настолько сонный, что в каждый перерыв между тостами и кофе вновь проваливался за перегородку в запутанные лабиринты поперхиваний и храпа и тут же терял всякую ориентацию. В одно из таких заведений (из числа самых ранних) возле Бо-стрит однажды утром, когда я сидел за своей бездомной чашкой, размышляя, куда податься дальше, зашел человек в высоком и длинном коричнево-табачного цвета сюртуке, туфлях и, насколько я могу судить, больше ни в чем, кроме шляпы, из которой он извлек большой холодный мясной пудинг; мясной пудинг столь огромный, что он еле-еле помещался внутри и вытащил за собой всю подкладку шляпы. Этот таинственный человек был узнаваем по своему пудингу, ибо при его появлении сонный человек принес ему пинту горячего чая, маленькую булку, а также большой нож, вилку и тарелку. Оставшись в своей кабинке один, он водрузил пудинг на голый стол и вместо того, чтобы резать его, вонзил в него нож сверху вниз, как в смертельного врага; затем вытащил нож, вытер его о рукав, разорвал пудинг пальцами и съел целиком. Воспоминание об этом человеке с пудингом осталось у меня как память о самом призрачном существе, встреченном за все мои бездомные странствия. Лишь дважды довелось мне побывать в том заведении, и дважды я видел, как он вваливался туда (как мне казалось, прямо из постели и направляясь в скором времени обратно в постель), извлекал свой пудинг, кромсал свой пудинг, вытирал кинжал и съедал свой пудинг до конца. Очертания его фигуры обещали исхудание, но лицо было донельзя красным, хотя и лошадиной формы. Во второе мое посещение он хрипло бросил сонному человеку: «Я красен сегодня?» — «Красен», — безапелляционно ответил тот. «Моя матушка, — изрек призрак, — была краснолицей женщиной, любившей выпить, и я пристально вглядывался в нее, когда она лежала в гробу, и перенял этот цвет лица». После этого пудинг показался мне каким-то нездоровым, и я больше не попадался ему на глаза.

Когда рынка не было или когда мне требовалось разнообразие, прибытие утренней почты на железнодорожный вокзал оказывалось плодотворной компанией. Но, как и большинство доступных в этом мире компаний, продолжалось оно совсем недолго. Вокзальные фонари вспыхивали ослепительным пламенем, носильщики появлялись из потаенных уголков, кэбы и тележки с грохотом занимали свои места (почтовые фургоны уже стояли на своих), и, наконец, начинал звенеть колокол, и с грохотом врывался поезд. Но пассажиров было мало, багажа тоже, и все разбегалось с величайшей поспешностью. Почтовые вагоны с их огромными сетями — словно они тралили страну в поисках трупов — распахивали двери и изрыгали запах лампы, изнуренного клерка, кондуктора в красном мундире и мешки с письмами; паровоз пыхтел, содрогался и потел, словно вытирая лоб и заявляя, каков был пробег; и через десять минут фонари гасли, а я снова оказывался бездомным и одиноким.

Но вот по большой дороге погнали скот; животные (как это всегда свойственно скоту) норовили свернуть прямо в каменные ограды, протиснуться в шестидюймовую щель железной решетки, опускали головы (тоже по извечной скотской привычке) для бодания с совершенно воображаемыми собаками и доставляли себе самим и всякому преданному существу, шедшему с ними рядом, невероятное количество ненужных хлопот. Теперь же осознавший свое присутствие газ начинал бледнеть от предчувствия дневного света, на улицах уже появлялись бредущие с ночной работы люди, и подобно тому, как бодрствующая жизнь угасла вместе с последними искорками пирожника, она вновь разгоралась с помощью огней первых уличных торговцев завтраками. И так все более и более быстрыми шагами, пока последние шаги не стали совсем стремительными, наступал день, я уставал и мог заснуть. И вовсе не наименее удивительная вещь в Лондоне — в отличие от того, что я привык думать, возвращаясь домой в такие часы, — заключается в том, что в истинной пустынной области ночи бездомный странник одинок. Я прекрасно знал, где отыскать порог Порока и Нищеты всякого рода, если бы пожелал; но они были скрыты с глаз, и моя бездомность располагала милями и милями улиц, где она могла идти — и шла — своим собственным уединенным путем.

XIV
АПАРТАМЕНТЫ

Поскольку мне довелось уладить кое-какие дела с поверенным, занимающим крайне суицидальный набор апартаментов в Инне Грея, впоследствии я немного прогулялся по большому квадрату этой цитадели Меланхолии, размышляя в соответствующем окружении о своем опыте проживания в апартаментах.

Начал я, вполне естественно, с апартаментов, которые только что покинул. Это были комнаты на верхнем этаже с гнилой лестницей, с таинственной каютой или переборкой на площадке перед ними, скорее мореходного и угольщико-судового вида, выкрашенные в глубокий черный цвет. Прошло немало пыльных лет с тех пор, как этот рундук Джона Джонса использовался для каких-либо целей, и за весь период на памяти живущих людей он был на задвижке и замке. Я не могу точно уяснить себе, предназначался ли он изначально для приема угля или тел, либо в качестве места временного хранения для добычи, «награбленной» прачками; но я склоняюсь к последнему мнению. Он примерно по грудь высотой и обычно служит подставкой для поднаторевших в стесненных обстоятельствах ответчиков, чтобы те прислонялись к нему и предавались раздумьям, когда являются с обнадеживающей целью попытаться заключить мировое соглашение без денег — при каковых благоприятных обстоятельствах чаще всего случается, что нужный им юридический джентльмен оказывается весьма занят, и они долгое время околачиваются на лестнице. Против этой противостоящей тумбы самым нелепым образом уставилась в темной засаде полуоткрытая-полузакрытая весь день могильного вида внешняя дверь апартаментов поверенного (которая тоже выкрашена в глубокий черный цвет). Помещения поверенного состоят из трех комнат: ломтя, кедра и клина. Ломоть отведен двум клеркам, келья занята главой конторы, а клин посвящен завалящим бумагам, старым корзинам для дичи из провинции, умывальнику и модели патентного судового камбуза, выставлявшейся в Канцлерском суде в начале нынешнего века по иску о судебном запрещении нарушения патентных прав. Примерно в половине десятого каждое буднее утро младший из двух клерков (который, насколько мне известно, задает тон в Пентонвилле по части трубок и сорочек) принимается выколачивать пыль из своего служебного ключа о вышеупомянутый рундук или шкафчик; и ключ его настолько подвержен запылению и столь прочно удерживает эту избыточную субстанцию, что в исключительную летнюю погоду, когда в моем присутствии на шкафчик падала солнечная луча, я замечал, что его невыразительное лицо глубоко изрезано подобием брамановой рожицы или оспы.

Этот комплекс апартаментов (как я постепенно выяснил, когда у меня возникала беспокойная нужда навести справки или оставить записку в нерабочее время) находится в ведении дамы по фамилии Суини, по фигуре крайне напоминающей старый фамильный зонт; ее жилище смотрит на глухую стену в тупике близ переулка Инна Грея, и ее обычно вызывают в проход этого убежища с какого-нибудь соседнего предприятия, обладающего любопытным свойством придавать ее лицу воспаленный вид. Миссис Суини принадлежит к числу профессиональных прачек и является составительницей примечательного рукописного тома под названием «Книга миссис Суини», откуда можно почерпнуть немало любопытных статистических сведений относительно высоких цен и малого полезного выхода соды, мыла, песка, дров и прочих подобных предметов. Я создал в своем воображении легенду — и потому веруя в нее с величайшим упорством, — что покойный мистер Суини был носильщиком при Почтеннейшем обществе Инна Грея и что в знак признания его долгих и ценных услуг миссис Суини была назначена на нынешний пост. Ибо, несмотря на отсутствие личного очарования, я замечал, что эта дама обладает способностью завораживать пожилых носильщиков (в особенности под аркой, а также по углам и в подъездах), что я могу объяснить лишь тем, что она принадлежит к их братству, но не конкурирует с ним. Все, что нужно сказать об этих апартаментах, уже сказано, когда я добавлю, что они находятся в большом сдвоенном доме на площади Инна Грея, сильно запущенном, а внешний портал безобразным образом украшен некими каменными останками, имеющими вид расчлененного бюста, торса и конечностей окаменевшего бенчера.

По правде говоря, я считаю Инн Грея в целом одним из самых удручающих заведений из кирпича и раствора, ведомых роду человеческому. Может ли что-нибудь быть тоскливее его засушливой площади, этой пустыни Сахары законников, с безобразными старыми черепичными крышами строений, грязными окнами, объявлениями «Сдается», «Сдается», дверными косяками, исписанными наподобие надгробных плит, безумной аркой, выходящей в грязный переулок, угрюмым, зарешеченным тюремным проходом в Верулам-билдингс, плесневелыми красноносыми носильщиками с маленькими табличками на манер гробовых, и почему-то в фартуках, сухим, жестким, скелетоподобным видом всей этой кучи мусора? Когда мои некоммерческие странствия устремляются в это мрачное место, утешением мне служит его ветхое состояние. Воображение упивается наступлением времен, когда лестницы окончательно развалятся — они ежедневно истираются в дурно пахнущий порошок, но еще не совсем развалились, — когда последнего старого многословного бенчера старых времен извлекут из окна верхнего этажа с помощью пожарной лестницы и уволокут в Холборнский союз; когда последний клерк выведет последний пергамент за последним пятном на последнем из забрызганных грязью окон, которые весь слякотный год торчат у позорного столба неузнаваемыми в переулке Инна Грея. Тогда убогая канавка с буйной травой и колонкой посредине, пролегающая между кофейней и Южной площадью, будет целиком отдана во власть кошкам и крысам, а не делить империю, как ныне, между этими животными и горсткой двуногих без мест — несомненно призванных к адвокатуре голосами обманчивых духов, коль скоро они никому на свете там не нужны, — которые смотрят вниз из своих унылых и тусклых комнат глазами куда более мутными, чем их оконные переплеты. Тогда дорога на Северо-Запад, пролегающая ныне под коротким мрачным портиком, где летом сорные мухи из конторских окон влетают в глаза непосвященным, засорится обломками и счастливо станет непроходимой. Тогда сады, где газон, деревья и гравий облачены в судебную ливрею черного цвета, одичают, и паломники отправятся в Горхембери посмотреть на статую Бэкона в сидячем положении, а не придут сюда (что они, по правде сказать, делают редко) посмотреть, где он хаживал. Тогда, словом, старый давний продавец периодики останется сидеть в своей крошечной конурке-лавке за Холборнскими воротами, точно тот неуклюжий Марий среди развалин Карфагена, который тяжким грузом давит на тысячу миллионов сравнений.

В один из периодов моей некоммерческой карьеры я часто хаживал в другие апартаменты на площади Инна Грея. То были, как говорится в просторечии, «апартаменты на самом верху», и все съестное и выпивное, привносимое туда, приобретало привкус чердака. Мне доводилось замечать, как неоткрытый страсбургский паштет прямиком из магазина «Фортнум и Мейсон» впитывал этот чердачный дух через глиняную посуду и пропитывался им до самого центра своего сокровеннейшего трюфеля за три четверти часа. Впрочем, это была не самая любопытная особенность тех апартаментов; она заключалась в глубокой уверенности моего многоуважаемого друга Паркла (их съемщика), что они содержатся в чистоте. Никак не удавалось мне выяснить, было ли это врожденной галлюцинацией или же ее внушила ему прачка миссис Миггот. Но, кажется, он пошел бы за нее на костер. Меж тем они были до того грязны, что на любом предмете мебели можно было отпечатать четкий контур моей фигуры, стоило лишь прилечь на него на пару минут; и у меня было тайное развлечение — отпечатывать себя, если можно так выразиться, по всей комнате. Это был мой первый крупный тираж. В другой раз я случайно взмахнул оконной шторой посреди оживленной беседы с Парклом, и мне на руку падали барахтающиеся насекомые, которые определенно были красными и уж точно не божьими коровками. И тем не менее Паркл прожил на этом верхнем этаже долгие годы, телом и душой преданный суеверию, будто они чисты. Когда его поздравляли с этим, он имел обыкновение говаривать: «Ну, знаете ли, в одном отношении они не похожи на другие апартаменты; они чистые». Параллельно у него зрела мысль, которую он никогда не мог толком объяснить, что миссис Миггот неким образом связана с Церковью. Когда он пребывал в особенно приподнятом настроении, он верил, что ее покойный дядя был деканом; когда же хворал и падал духом, то верил, что ее брат был викарием. Мы с миссис Миггот (она была благовоспитанной женщиной) состояли в доверительных отношениях, но я никогда не замечал, чтобы она делала какие-либо определенные заявления на этот счет; она лишь претендовала на причастность к Церкви, принимая при ее упоминании такой вид, будто это побуждение пробуждает дремавшее Прошлое и касается ее лично. Возможно, именно эта дружеская уверенность в лучших днях миссис Миггот и вдохновляла моего приятеля в его заблуждении относительно апартаментов, но он ни на секунду не изменял своей вере, хотя по уши увязал в грязи на протяжении семи лет.

Два окна этих апартаментов выходили в сад; и мы сиживали там вдвоем долгими летними вечерами, рассуждая о том, как здесь приятно, и беседуя о разном. Своим знакомством с теми верхними комнатами я обязан тремя самыми яркими личными впечатлениями об одиночестве жизни в апартаментах. Они последуют здесь по порядку: во-первых, во-вторых и в-третьих.

Во-первых. Мой друг из Инна Грея как-то раз повредил ногу, и она серьезно воспалилась. Не ведая о его недуге, я в один из летних вечеров направлялся к нему с визитом, как обычно, и был весьма удивлен, встретив в Филд-корте (Инн Грея) резвого медицинского пиявца, который, судя по всему, направлялся в Уэст-Энд Лондона. Поскольку пиявка была одна и, разумеется, не могла объяснить свое положение, даже если бы пожелала (а такого желания у нее не наблюдалось), я прошел мимо и двинулся дальше. Завернув за угол площади Инна Грея, я был неизъяснимо поражен встречей с другой пиявкой — также совершенно одинокой и тоже продвигающейся в западном направлении, хотя и с меньшей целеустремленностью. Размышляя об этом удивительном обстоятельстве и сикось-накось пытаясь вспомнить, не доводилось ли мне читать в «Философских трудах» или каком-либо труде по естествознанию о миграции пиявок, я поднялся на верхний этаж мимо унылой череды закрытых парадных дверей контор и пары пустующих помещений, разделявших эту высотную обитель от земли. Войдя в комнаты друга, я обнаружил его распростертым на спине, словно Прометей Окованный, под присмотром совершенно обезумевшего носильщика вместо Коршуна; этот беспомощный субъект, робкий и испуганный, (как объяснил мне приятель в величайшем гневе) уже несколько часов старался поставить ему на ногу пиявок и пока приладил лишь двух из двадцати. К этому смятению несчастного между влажной тряпкой, на которую он поместил пиявок для освежения, и гневными призывы моего друга «Прилепи их, сэр!» я и отнес столкнувшееся со мной явление; тем более что два отборных экземпляра в этот момент направлялись к двери, в то время как на столе разворачивалось всеобщее восстание остальных. Спустя некоторое время наши объединенные усилия увенчались успехом, и когда пиявки отпали и пришли в себя, мы тщательно завязали их в графине. Но больше я о них ничего не слышал, кроме того, что на следующее утро все они исчезли, а посыльный парень конторы «Бикл, Буш и Боджер» с первого этажа был покусан и окровавлен неким неустановленным существом. К прачке миссис Миггот они так и не «присосались»; но я неизменно лелею веру в то, что она бессознательно носила нескольких из них при себе, пока те постепенно не нашли себе дорожку в жизни.

Во-вторых. На той же лестнице, что и мой друг Паркл, и на том же этаже жил законовед, который вел дела в другом месте, а эти апартаменты использовал как жилье. Года три-четыре Паркл скорее знал о нем, нежели знал его самого, но после этой — для англичан — короткой паузы на раздумья они начали перекидываться словами. Паркл обменивался с ним репликами исключительно в его частном качестве и ничего не ведал о его деловых привычках или средствах. Он был человеком, довольно много ходившим по городу, но вечно одиноким. Мы подчас замечали друг другу, что, хотя мы часто сталкиваемся с ним в театрах, концертных залах и подобных общественных местах, он неизменно один. И тем не менее он не был угрюмым человеком и отличался решительной разговорчивостью; настолько, что вечерами подчас прохаживался с сигарой в зубах, наполовину в комнатах Паркла и наполовину в коридоре, часами обсуждая злободневные темы. В такие минуты он намекал, что у него есть четыре претензии к жизни: во-первых, она обязывает человека вечно заводить часы; во-вторых, Лондон слишком мал; в-третьих, ему поэтому недостает разнообразия; в-четвертых, в нем слишком много пыли. Пыли в его собственных выцветших апартаментах и впрямь было столько, что они напоминали усыпальницу, обставленную в пророческом предчувствии нынешних времен и недавно извлеченную на свет после нескольких тысячелетий погребения. В один сухой, жаркий осенний вечер в сумерках этот человек, перешагнувший пятидесятилетний рубеж, заглянул к Парклу в своем обычном развязном стиле, с сигарой в зубах, как всегда, и произнес: «Я уезжаю из города». Поскольку он никогда не уезжал из города, Паркл отозвался: «Вот как! Наконец-то?» — «Да, — отвечал он, — наконец-то. Ибо что делать человеку? Лондон так мал! Поедешь на запад — попадешь в Хаунслоу. Поедешь на восток — попадешь в Бо. Поедешь на юг — там Брикстон или Норвуд. Поедешь на север — не избавишься от Барнета. А эта монотонность улиц, улиц, улиц — и всех этих дорог, дорог, дорог — и пыли, пыли, пыли!» Сказав это, он пожелал Парклу спокойной ночи, но возвратился и вымолвил, глядя на часы: «Ох, право же, я больше не могу снова и снова заводить эти часы; будьте добры, присмотрите за ними». Ну, Паркл посмеялся и дал согласие, и этот человек уехал из города. Человек отсутствовал так долго, что его почтовый ящик забился до отказа, письма больше в него не влезали, и их стали оставлять у портье, где они и скапливались. Наконец главный носильщик после совещания со стюардом решил воспользоваться мастер-ключом, заглянуть в апартаменты и проветрить их. Тогда обнаружилось, что он повесился на собственной кровати и оставил письменную записку: «Я предпочел бы, чтобы меня срезал мой сосед и друг (если он позволил бы мне так его называть), Э. Паркл, эсквайр». На этом квартирантство Паркла закончилось. Он немедленно съехал на частную квартиру.

В-третьих. Пока Паркл жил в Инне Грея, а я сам некоммерчески готовился к адвокатуре — что делается, как всякому известно, путем облачения в потрепанную старую тогу в кладовой старухой, страдающей хроническим воспалением кожи и водянкой, и в таком виде заглатывания скверного обеда в компании из четырех человек, где каждый индивидуум не доверяет остальным троим, — словом, пока все это продолжалось, жил в одном из двориков Темпла некий пожилой джентльмен, бывший великим знатоком и любителем портвейна. Каждый день он обедал в своем клубе, выпивал бутылочку-другую портвейна, а каждую ночь возвращался в Темпл и ложился спать в своих одиноких апартаментах. Это продолжалось много лет без изменений, как вдруг в одну ночь по возвращении домой у него случился удар, он упал и сильно рассек голову, но отчасти пришел в себя и стал шарить в темноте в поисках двери. Когда его впоследствии нашли мертвым, по следам его рук вокруг комнаты было отчетливо доказано, что он именно так и поступал. И надо же такому случиться в ночь под Рождество, а над ним проживал молодой малый, у которого были сестры и молодые друзья из провинции; в ту ночь он устроил для них небольшую вечеринку, во время которой они играли в жмурки. Ради пущего веселья они играли при свете одного лишь камина; и однажды, когда все они тихонько шуршали и крались вокруг, а жмурка пытался отыскать самую симпатичную сестричку (в чем я далеко не склончен его винить), кто-то воскликнул: «Слушайте! Должно быть, человек этажом ниже играет сам с собой в жмурки!» Они прислушались и услышали звуки шагов и спотыкания о мебель; все рассмеялись этой шутке и продолжили игру, веселые и беззаботные пуще прежнего. Так эти две столь различные игры — жизни и смерти — разыгрывались бок о бок, с завязанными глазами, в двух наборах апартаментов.

Таковы происшествия, которые, дойдя до моего сведения, давным-давно преисполнили меня острым чувством одиночества апартаментов. Существовала фантастическая иллюстрация примерно на тот же лад, в которую истово верил один странный малый, ныне покойный; я знал его в ту пору, когда еще не вполне достиг юридического совершеннолетия, хотя уже подвизался по некоммерческой части.

То был человек, который, хотя ему было не больше тридцати, повидал свет в самых разных взаимоисключающих амплуа — между прочим, служил офицером в южноамериканском полку, — однако особых успехов на каком-либо поприще не добился, пребывал в долгах и скрывался. Он занимал апартаменты удручающего свойства в Лионз-Инне; имя его, однако, не значилось ни на двери, ни на косяке, а вместо него красовалось имя друга, который скончался в этих апартаментах и оставил ему мебель. История эта брала начало от мебели и сводилась к следующему: пусть прежнего владельца апартаментов, чье имя все еще красовалось на двери и косяке, зовут мистер Тестатор.

Мистер Тестатор снял апартаменты в Лионз-Инне, когда у него имелась лишь самая скудная мебель для спальни и вовсе никакой для гостиной. Несколько зимних месяцев он прожил в подобном состоянии и нашел его весьма убогим и холодным. Однажды за полночь, когда он сидел за работой и ему предстояло сделать еще то, что не терпело отлагательства до утра, он обнаружил, что у него кончился уголь. Уголь у него имелся внизу, но в собственном подвале он никогда не бывал; правда, ключ от подвала лежал на каминной полке, и если, спустившись туда, он отворит подвал и ключ подойдет, он вполне может считать уголь в том подвале своим. Что же до прачки, та обитала среди угольных барж и лодочников с Темзы — ибо в ту пору там промышляли лодочники, — в какой-то неведомой крысиной норе у реки, в лабиринтах переулков и тупиков по ту сторону Стренда. Что до кого-либо еще, кто мог бы встретиться ему или преградить путь, Лионз-Инн предавался снам, пьянствовал, раскисал, предавался унынию, делал ставки, размышлял о векселях — спал или бодрствовал, занимаясь своими делами. Мистер Тестатор взял угольную корзину в одну руку, свечу и ключ в другую и спустился в самые мрачные подземелья Лионз-Инна, где запоздалые экипажи на улицах грохотали подобно грому, а все водопроводные трубы в округе, казалось, подавились макбетовским «Аминь» и отчаянно пытались вытолкнуть его наружу. Пошарив тут и там без всякого толку среди низких дверей, мистер Тестатор в конце концов наткнулся на дверь с ржавым висячим замком, к которой подошел его ключ. С великим трудом отворив дверь и заглянув внутрь, он обнаружил не уголь, а сваленную в кучу мебель. Испугавшись этого вторжения в чужую собственность, он снова запер дверь, отыскал собственный подвал, наполнил корзину и вернулся наверх.

Но увиденная им мебель непрестанно кружилась на колесиках из конца в конец в голове у мистера Тестатора, когда в холодный час пять утра он наконец лег в постель. Ему позарез нужен был письменный стол, а стол, созданный специально для письма, как раз находился на переднем плане этой кучи. Когда утром прачка выползла из своей норки поставить кипятиться его чайник, он хитро подвел разговор к теме подвалов и мебели; но эти две идеи явно не связывались в ее голове. Когда она ушла и он сидел за завтраком, думая о мебели, он вспомнил о ржавчине на висячем замке и заключил, что мебель, должно быть, хранилась в подвалах долгое время — быть может, про нее забыли? Владелец, возможно, умер? Обдумав это в течение нескольких дней, за которые из Лионз-Инна не удалось вытянуть ни слова о мебели, он отчаялся и решил одолжить тот стол. Тем же вечером он так и поступил. Прошло совсем немного времени после появления стола, как он решил одолжить кресло; не успело оно пробыть у него долго, как он умыслил забрать книжный шкаф; затем кушетку; затем ковер и коврик. К тому моменту он почувствовал, что «зашел в мебели столь далеко», что одалживать остальное уже не хуже. Следовательно, он одолжил все остальное и запер подвал насовсем. После каждого визита он неизменно запирал его. Он перетаскивал каждое отдельное изделие глубокой ночью и в худшем случае чувствовал себя эдаким похитителем тел. Всякий предмет оказывался покрытым сизым пушком, когда его вносили в комнаты, и ему приходилось убийственным и виноватым образом полировать его, пока Лондон спал.

Мистер Тестатор прожил в своих обставленных мебелью апартаментах два-три года, а то и дольше, и постепенно убаюкал себя мыслью, будто меблировка эта — его собственная. В таком удобном состоянии духа пребывал он поздно ночью, как вдруг на лестнице послышались шаги, чья-то рука зашарила по его двери в поисках стукалки, а затем последовал один глубокий и торжественный удар, который вполне мог быть пружиной в кресле мистера Тестатора, выбросившей его оттуда; столь стремительным оказался этот эффект.

Со свечой в руке мистер Тестатор подошел к двери и обнаружил там очень бледного и очень высокого человека; сутулого человека; человека с очень высоким плечевым поясом, очень узкой грудью и весьма красным носом; человека потрепанно-аристократического вида. Он был завернут в длинный потертый черный сюртук, скрепленный спереди скорее булавками, чем пуговицами, и подмышкой прижимал зонт без ручки, словно играл на волынке. Он произнес: «Прошу прощения, но не могли ли вы подсказать мне…» — и умолк, устремив взор на какой-то предмет внутри апартаментов.

— Подсказать что? — осведомился мистер Тестатор, отметив его заминку с внезапной тревогой.

— Прошу прощения, — вымолвил незнакомец, — но… это не тот вопрос, который я собирался задать… не вижу ли я там какого-нибудь мелкого имущества, принадлежащего мне?

Мистер Тестатор начал было бормотать, что он не в курсе… как гость проскользнул мимо него в апартаменты. Там пугающим образом, от которого у мистера Тестатора кровь застыла в жилах, он осмотрел сначала письменный стол и произнес: «Мое»; затем кресло и произнес: «Мое»; затем книжный шкаф и произнес: «Мое»; затем загнул уголок ковра и произнес: «Мое!»; словом, изучил каждый предмет мебели из подвала по очереди и произнес: «Мое!» К исходу этого досмотра мистер Тестатор заметил, что гость насквозь пропитан спиртным и что спиртное это — джин. Он не шатался от джина ни в речах, ни в походке; но в обоих отношениях был от него окостенелым.

Мистер Тестатор пребывал в ужасном состоянии, ибо (согласно его версии развития событий) возможные последствия его безрассудного и дерзкого поступка впервые предстали перед ним во всем своем объеме. Постояв так некоторое время и глядя друг на друга, он дрожащим голосом начал:

— Сэр, я сознаю, что полнейшие объяснение, компенсация и возвращение принадлежат по праву вам. Они будут вашими. Позвольте умолять вас, без гнева, без даже естественного раздражения с вашей стороны, дайте нам немного…

— Пропустить по рюмашке, — вставил незнакомец. — Я согласен.

Мистер Тестатор намеревался сказать: «повести тихую беседу», но с огромным душевным облегчением принял эту поправку. Он извлек графин с джином и уже суетился в поисках горячей воды и сахару, как обнаружил, что его гость уже осушил половину содержимого графина. С горячей водой и сахаром гость допил остальное до того, как прошел час с момента его появления в апартаментах по колоколам церкви св. Марии в Стрэнде; и во время этого процесса он то и дело бормотал про себя: «Мое!»

Когда джин иссяк, и мистер Тестатор гадал, что же последует за этим, гость поднялся и с возросшей окостенелостью произнес: «В который час утра, сэр, вам будет удобно?» Мистер Тестатор осмелился предположить: «В десять?» — «Сэр, — вымолвил гость, — ровно в десять я буду здесь». Затем он несколько неторопливо созерцал мистера Тестатора и обронил: «Храни вас бог! Как поживает ваша жена?» Мистер Тестатор (у которого никогда не было жены) с большим чувством ответил: «Глубоко встревожена, бедняжка, но в остальном здорова». После этого гость повернулся, удалился и дважды упал, сходя по лестнице. С той поры о нем больше никто ничего не слыхал. Был ли он призраком, или призрачной иллюзией совести, или пьяным человеком, которому там делать было нечего, или пьяным законным владельцем мебели с проблеском кратковременной памяти; добрался ли он благополучно домой или ему было некогда добираться; скончался ли он по дороге от зелья или век веком жил в хмелю — о нем больше никогда не слыхали. Такова была история, унаследованная вместе с мебелью и сочтенная столь же весомой ее вторым обладателем на верхнем этаже апартаментов в мрачном Лионз-Инне.

Стоит заметить насчет апартаментов вообще, что они должны строиться именно как апартаменты, дабы обрести нужный сорт одиночества. Можно сделать огромный жилой дом весьма унылым, изолировав анфилады комнат и нарекая их апартаментами, но истинного сорта одиночества в нем не добиться. В жилых домах случались семейные праздники; в них росли дети, девушки расцветали в них до женского возраста, в них происходили сватовства и бракосочетания. Настоящие апартаменты никогда не были молодыми, детскими, девичьими; в них отродясь не было кукол, лошадок-качалок, крестин, помолвок или маленьких гробков. Пусть Инн Грея укажет ребенка, который впервые соприкоснулся руками и сердцами с Робинзоном Крузо в любом из его многочисленных «наборов», и маленькая статуя этого ребенка из белого мрамора с золотой надписью будет к его услугам, за мой счет и иждивение, в качестве питьевого фонтанчика для духа, чтобы освежить его жаждущую площадь. Пусть Линкольнс-Инн извлечет из всех своих домов хотя бы двадцатую долю процессии, исторгаемой любым жилым домом двадцатилетней давности, состоящей из прекрасных юных невест, вышедших замуж по любви и надежде, а не из-за брачных контрактов, и тогда всех вице-канцлеров впредь станут бесплатно снабжать бутоньерками по заявке на имя автора сих строк. Не отрицается, что на террасе Адельфи или на любой из улиц этого места, источающего конюшенный дух подземелий, либо вокруг Бедфорд-роу, или Джеймс-стрит того же разлива (жутковатое местечко), либо где угодно в кварталах, что отцвели и пошли в рассыпущу, можно отыскать Апартаменты, преисполненные удобств уединения, тесноты и темноты, где можно предаться унынию столь же успешно, как в подлинном образце, и быть с такой же легкостью убитым с безмятежной репутацией лица, якобы удалившегося к морскому побережью. Но бурные воды жизни некогда текли музыкально в тех иссохших руслах — в Иннах же никогда. Единственная народная легенда, известная в отношении любого из тусклого семейства Иннов — мрачный шепот Олд-Бейли насчет Клементс-Инна, согласно которому черный тип, держащий там солнечные часы, был негром, убившим своего господина и воздвигнувшим мрачное громадье из содержимого его шкатулки; за одно только это архитектурное преступление он должен был быть приговорен к пожизненному в нем проживанию. Но какая толпа станет растрачивать фантазию на подобное место, или на Нью-Инн, Стейпл-Инн, Барнардс-Инн, или на любую из этой убогой шайки?

Настоящая прачка тоже представляет собой институт, который невозможно застать во всей его полноте вне подлинных Апартаментов и вдали от них. Опять же, не отрицается, что вас могут обокрасть где-то еще. В другом месте вы можете обрести — за деньги — нечестность, пьянство, грязь, лень и глубокую несостоятельность. Но истинную сияюще-краснолицую бесстыдную прачку; подлинную миссис Суини — по фигуре, цвету, фактуре и запаху напоминающую старый сырой фамильный зонт; первоклассную сложнейшую мерзость из чулок, спиртного, чепчика, хлипкости, распущенности и воровства — можно отыскать только у первоисточника. Миссис Суини недоступна для индивидуального искусства. Требуются совместные усилия нескольких мужей, дабы обеспечить столь великий результат, и развивается он во всем совершенстве лишь под сенью Почтеннейшего общества и в судебном Инне.

XV
РАССКАЗЫ НЯНИ

Не так уж много найдется мест, возвращаться в которые в часы праздности мне приятнее, нежели те, где я никогда не бывал. Ибо знакомство мое с этими уголками столь давнее и переросло в столь нежную близость, что я питаю особый интерес к тому, чтобы убедиться в их неизменности.

Я никогда не был на острове Робинзона Крузо, однако то и дело возвращаюсь туда. Основанная им колония вскоре зачахла, и теперь там не живет ни один потомок суровых и учтивых испанцев или Уилла Аткинса и прочих мятежников, и остров вернулся в свое первоначальное состояние. Ни единого прутика не осталось от его плетеных хижин, козы его давно снова одичали, визгливые попугаи затмили бы солнце тучей пестрых кричащих цветов, грянь там ружейный выстрел, и ничье лицо не отражается в водах ручейка, через который переплыл Пятница, преследуемый двумя братьями-людоедами с алчными желудками. Сверив впечатления с другими путешественниками, которые точно так же возвращались на Остров и добросовестно осматривали его, я удостоверился, что на нем не осталось ни малейшего следа ни домашнего уюта мистера Аткинса, ни его теологии, хотя след его в памятный вечер высадки капитана на берег, когда его водили кругами до наступления темноты, лодка его была разбита, а силы и дух изменили ему, прослеживается по-прежнему отчетливо. Как и вершина холма, на которой Робинзон был поражен немотой от радости, когда спасенный капитан указал на корабль, стоявший на якоре в полумиле от берега и призванный увезти его на двадцать девятый год его уединения в этом одиноком месте. Как и песчаный пляж, на котором отпечатался памятный след ноги и куда дикари вытаскивали пироги, когда прибывали на берег для тех ужасных публичных трапез, что приводили к пляскам худшего свойства, нежели речи. Как и пещера, где горящие глаза старой козы выглядели столь призрачно в темноте. Как и место хижины, где Робинзон обитал с собакой, попугаем и кошкой и где претерпел те первые муки одиночества, которые — как ни странно — никогда не сопровождались призрачными видениями; обстоятельство столь примечательное, что, пожалуй, он упустил нечто, создавая свои записки? Вокруг сотен подобных предметов, сокрытых в густой тропической листве, вечно плещется тропическое море; и над ними сияет ярким и безоблачным светом тропическое небо, если не считать короткого сезона дождей.

Не доводилось мне и застревать впотьмах среди волков на границе Франции и Испании; и никогда, с наступлением ночи и покрывающей землю землей, я не собирал свой маленький отряд за срубленными деревьями, служившими бруствером, и не поджигал там пороховую дорожку столь искусно, что внезапно три-четыре десятка пылающих волков озаряли темноту вокруг нас. Тем не менее я время от времени возвращаюсь в этот мрачный край и проделываю сей фокус снова; и поистине обоняние паленого и шкворчания горящих волков, созерцание того, как они поджигают друг друга в беготне и кувыркании, наблюдение за тем, как они катаются по снегу, тщетно пытаясь затушить себя, и слышимое эхо их вой в сочетании с воем всех невидимых волков в чаще заставляют меня трепетать.

Я никогда не бывал в разбойничьей пещере, где жил Жиль Блас, но часто возвращаюсь туда и нахожу люк все таким же тяжелым для подъема, каким он был всегда, пока этот негодный увечный Негр извечно проклинает все на чем свет стоит в постели. Я никогда не бывал в кабинете Дона Кихота, где он читал рыцарские романы, пока не поднимался и не кромсал воображаемых великанов, а после подкреплялся огромными глотками воды, однако вы не смогли бы сдвинуть там книгу без моего ведома или моего согласия. Я никогда (слава Богу) не водил компанию с маленькой старушкой, что выковыляла из сундука и велела купцу Абуде отправляться на поиски талисмана Оромана, но я считаю своим долгом знать, что она отлично сохранилась и невыносима, как прежде. Я никогда не учился в школе, где мальчик Гораций Нельсон выбирался из постели, чтобы украсть груши: не потому, что они ему были нужны, а потому, что всякий другой мальчик боялся; однако я несколько раз возвращался в эту Академию, чтобы посмотреть, как его спускают из окна на простыне. Равно как с Дамаском, Багдадом, Бробдингнегом (в чьем названии по странной прихоти обычно делают ошибку при письме), Лиллипутом, Лапутой, Нилом, Абиссинией, Гангом, Северным полюсом и сотнями других мест — я никогда там не бывал, однако для меня дело жизни — сохранять их в неприкосновенности, и я вечно возвращаюсь к ним.

Но когда я однажды оказался в Далборо, вновь обращаясь к воспоминаниям моего детства, о которых рассказывалось на предыдущих страницах этих записок, мой опыт на сей счет показался совершенно ничтожным и несущественным по сравнению с тем множеством мест и людей — совершенно невозможных мест и людей, но оттого не менее пугающе реальных, — с которыми, как оказалось, меня познакомила моя няня до того, как мне исполнилось шесть лет, и куда меня по ночам заставляли возвращаться помимо всякой моей воли. Если бы мы все знали свои собственные желания (в более широком смысле, чем общепринятое понимание этой фразы), я подозреваю, мы бы обнаружили, что наши няни несут ответственность за большинство темных углов, куда нас против воли заставляют возвращаться.

Первым дьявольским персонажем, вторгшимся в мою мирную юность (как я вспомнил в тот день в Далборо), был некий Капитан Убийца. Этот негодяй, должно быть, происходил из семьи Синей Бороды, но в те времена я и не подозревал об их кровном родстве. Его зловещее имя, казалось, не вызывало к нему общего предубеждения, ибо он был допущен в лучшее общество и обладал несметным богатством. Миссией Капитана Убийцы было женитьба и удовлетворение каннибальского аппетита нежными невестами. В день своей свадьбы он всегда приказывал засадить обе стороны дороги к церкви диковинными цветами; и когда его невеста говорила: «Дорогой Капитан Убийца, я никогда раньше не видела таких цветов: как они называются?», он отвечал: «Они называются Гарнир к молочному барашку», — и жутко смеялся своей свирепой шутке, тревожа умы знатных свадебных гостей очень острым оскалом зубов, который продемонстрировал впервые. Он ухаживал в карете запряженной шестеркой лошадей, а женился в карете с двенадцатью лошадьми, и все его лошади были молочно-белыми, с одним красным пятном на спине, которое он велел скрывать упряжью. Ибо пятно все равно появлялось там, хотя каждая лошадь была молочно-белой, когда Капитан Убийца покупал ее. И пятном этим была кровь молодой невесты. (Этому ужасающему моменту я обязан своим первым личным опытом содрогания и холодных капель на лбу.) Когда Капитан Убийца заканчивал пиршество и веселье, отпускал знатных гостей и оставался наедине с женой ровно через месяц после свадьбы, у него была причудливая привычка доставать золотую скалку и серебряную доску для пирогов. Примечательной особенностью ухаживаний Капитана было то, что он всегда спрашивал, умеет ли молодая леди делать тесто для пирогов; а если она не умела от природы или по воспитанию, ее этому учили. Что ж. Когда невеста увидела, как Капитан Убийца достает золотую скалку и серебряную доску для пирогов, она вспомнила об этом и засучила свои кружевные шелковые рукава, чтобы испечь пирог. Капитан вынес огромное серебряное блюдо для пирога, а также принес муку, масло, яйца и все необходимое, кроме начинки для пирога; материалов для основы самого пирога Капитан не принес ни малейших. Тогда прекрасная невеста сказала: «Дорогой Капитан Убийца, что это за пирог будет?» Он ответил: «Мясной пирог». Тогда прекрасная невеста сказала: «Дорогой Капитан Убийца, я не вижу мяса». Капитан шутливо парировал: «Посмотри в зеркало». Она посмотрела в зеркало, но по-прежнему не увидела мяса, и тогда Капитан громогласно рассмеялся, внезапно нахмурился, обнажил шпагу и велел ей раскатать тесто. И она раскатала тесто, роняя на него крупные слезы, потому что он был так сердит, а когда она выложила тестом блюдо и нарезала тесто точно по размеру верха, Капитан крикнул: «Я вижу мясо в зеркале!» И невеста подняла глаза на зеркало как раз вовремя, чтобы увидеть, как Капитан отрубает ей голову; и он изрубил ее на куски, поперчил, посолил, положил в пирог, отправил к пекарю, съел целиком и обглодал кости.

Капитан Убийца продолжал в том же духе, преуспевая сверх всякой меры, пока не решил выбрать невесту из двух сестер-близнецов и поначалу не знал, какую выбрать. Ибо, хотя одна была светловолосой, а другая темноволосой, обе они были одинаково прекрасны. Но светлая близзняшка любила его, а темная ненавидела, поэтому он выбрал светлую. Темная близзняшка попыталась бы предотвратить свадьбу, если бы могла, но не смогла; однако накануне вечером, сильно подозревая Капитана Убийцу, она выкралась из дома, перелезла через его садовую стену, заглянула в окно через щель в ставне и увидела, как ему точат зубы до остроты. На следующий день она прислушивалась целый день и услышала его шутку про молочного барашка. А ровно через месяц он раскатал тесто, отрубил светлой близзняшке голову, изрубил ее на куски, поперчил, посолил, положил в пирог, отправил к пекарю, съел целиком и обглодал кости.

Теперь подозрения темной близзняшки значительно усилились из-за заточки зубов Капитана, а затем и из-за шутки про молочного барашка. Сложив все воедино, когда он объявил, что ее сестра умерла, она догадалась о правде и решила отомстить. Итак, она подошла к дому Капитана Убийцы, постучала в молоток и подергала за колокольчик, а когда Капитан вышел к двери, сказала: «Дорогой Капитан Убийца, женись теперь на мне, ибо я всегда любила тебя и ревновала к сестре». Капитан принял это за комплимент, вежливо ответил, и свадьба была быстро устроена. Накануне вечером невеста снова забралась к его окну и снова увидела, как ему точат зубы. При виде этого она издала такой страшный смех в щель ставни, что у Капитана застыла кровь в жилах, и он сказал: «Надеюсь, мне ничего не повредило в желудке!» Услышав это, она рассмеялась снова, еще более страшным смехом, ставню открыли и обыскали все вокруг, но она ловко скрылась, и никого не было. На следующий день они поехали в церковь в карете с двенадцатью лошадьми и поженились. А ровно через месяц она раскатала тесто для пирога, и Капитан Убийца отрубил ей голову, изрубил ее на куски, поперчил, посолил, положил в пирог, отправил к пекарю, съел целиком и обглодал кости.

Но прежде чем начать раскатывать тесто, она приняла смертельный яд ужаснейшего свойства, выгнанный из лягушачьих глаз и паучьих коленей; и Капитан Убийца едва успел обглодать ее последнюю кость, как начал раздуваться, синеть, покрываться пятнами и вопить. Он продолжал раздуваться, становиться все синее, покрываться пятнами и вопить, пока не заполнил пространство от пола до потолка и от стены до стены; а затем, в час ночи, он взлетел на воздух с громким взрывом. От этого звука все молочно-белые лошади в конюшнях сорвались с привязи и обезумели, а затем они затоптали насмерть всех в доме Капитана Убийцы (начав с семейного кузнеца, который точил ему зубы), пока все не погибли, после чего они ускакали прочь.

Сотни раз слышал я эту легенду о Капитане Убийце в ранней юности, и еще сотни раз меня преследовало непреодолимое мысленное принуждение лежа в постели заглядывать в его окно, как заглядывала темная близзняшка, и вновь посещать его ужасный дом, и смотреть на него в его синей, пятнистой и вопящей фазе, когда он простирался от пола до потолка и от стены до стены. Молодая женщина, познакомившая меня с Капитаном Убийцей, с дьявольским наслаждением упивалась моими страхами и имела обыкновение начинать — в качестве некоего вступительного увертюрного акта — с того, что царапала воздух обеими руками и испускала долгий, низкий, глухой стон. Столь остро я страдал от этого ритуала в сочетании с этим адским Капитаном, что порой умолял ее, говоря, будто еще недостаточно силен и взросл, чтобы слушать эту историю снова. Но она не щадила меня ни на слово и поистине прижимала страшную чашу к моим устам как единственное известное науке средство против «Черного кота» — жуткого сверхъестественного кота с горящими глазами, который, по слухам, бродил по свету по ночам, высасывая дыхание младенцев, и обладал особой страстью (как мне давали понять) именно к моем дыханию.

Эта женщина-сказительница — да воздастся ей сторицей за мой долг благодарности в виде кошмаров и холодного пота! — всплывает в моей памяти как дочь корабельного плотника. Звали ее Мерси, хотя ко мне она была немилосердна. В следующей истории был определенный дух кораблестроения. Поскольку она неизменно возвращается ко мне в смутной ассоциации с каломелевыми пилюлями, я полагаю, что она приберегалась для унылых ночей, когда я был слаб после лекарств.

Жил-был корабельный плотник, и работал он на государственной верфи, и звали его Чипс. И отца его звали Чипс, и деда его звали Чипс, и все они были Чипсами. И отец Чипса продал себя Дьяволу за железный котел, бушель десятипенсовых гвоздей, полтонны меди и говорящую крысу; и дед Чипса продал себя Дьяволу за железный котел, бушель десятипенсовых гвоздей, полтонны меди и говорящую крысу; и прадед Чипса распорядился собой в том же направлении на тех же условиях; и сделка эта передавалась в семье из поколения в поколение очень-очень долго. И вот однажды, когда молодой Чипс работал в доковом эллинге совершенно один, в темном трюме старого линейного корабля о семидесяти четырех пушках, поставленного на ремонт, перед ним явился Дьявол и заметил:

У лимона есть косточки, у верфи есть суденышки, а я заберу Чипса!

(Не знаю почему, но этот факт, что Дьявол изъясняется рифмами, действовал на меня особенно тяжело.) Чипс поднял глаза, услышав эти слова, и увидел Дьявола с глазами-блюдцами, которые страшно косили и непрерывно высекали искры синего огня. И каждый раз, когда он моргал, сыпались ливни синих искр, а его ресницы стучали, как кремни и огнива, высекающие огонь. На одной его руке за ручку висел железный котел, под этой же рукой был бушель десятипенсовых гвоздей, под другой рукой — полтонны меди, а на одном плече сидела говорящая крыса. И Дьявол повторил:

У лимона есть косточки, у верфи есть суденышки, а я заберу Чипса!

(Неизменным эффектом этой пугающей тавтологии со стороны Злого Духа было то, что я на несколько мгновений лишался чувств.) Итак, Чипс не ответил ни слова, а продолжал свою работу. «Что ты делаешь, Чипс?» — спросила говорящая крыса. «Я вставляю новые доски туда, где вы с вашей шайкой источили старые», — сказал Чипс. «Но мы и эти съедим, — сказала говорящая крыса, — и пустим воду, и утопим команду, и их тоже съедим». Чипс же, будучи всего лишь плотником, а не матросом военного корабля, ответил: «Ради бога, милости просим». Но он не мог отвести глаз от полутонны меди и бушеля десятипенсовых гвоздей; ибо гвозди и медь — возлюбленные любого корабельного плотника, и плотники норовят умыкнуть их при первой же возможности. Тогда Дьявол сказал: «Я вижу, на что ты смотришь, Чипс. Тебе лучше заключить сделку. Ты знаешь условия. Твой отец прекрасно с ними знаком, как и дед с прадедом до него». Чипс говорит: «Медь мне нравится, гвозди мне нравятся, и против котла я ничего не имею, но крыса мне не по душе». Дьявол свирепо отвечает: «Металл без нее не получишь — а она диковинка. Я ухожу». Чипс, испугавшись потерять полтонны меди и бушель гвоздей, сказал тогда: «Давай сюда!» И он получил медь, гвозди, котел и говорящую крысу, а Дьявол исчез. Чипс продал медь, продал гвозди и с радостью продал бы и котел; но стоило ему предложить его на продажу, как крыса оказывалась внутри, и торговцы бросали его, наотрез отказываясь иметь дело с такой сделкой. Тогда Чипс решил убить крысу; и вот, работая как-то на верфи — с большим котлом горячей смолы по одну руку и железным котлом с крысой внутри по другую, — он влил кипящую смолу в котел и наполнил его доверху. Затем он глаз не спускал с него, пока тот не остыл и не затвердел, а потом оставил его на двадцать дней, после чего снова разогрел смолу и перелил ее обратно в котел, а затем погрузил котел в воду еще на двадцать дней, а потом попросил плавильщиков отправить его в печь еще на двадцать дней, и тогда они выдали его ему — раскаленным докрасна, похожим на раскаленное стекло вместо железа, но крыса сидела внутри, точно такая же, как прежде! И в тот момент, когда она попалась ему на глаза, она издевательски произнесла:

У лимона есть косточки, у верфи есть суденышки, а я заберу Чипса!

(Этого рефрена я ждал с момента его последнего появления с невыразимым ужасом, который теперь достиг наивысшей точки.) Чипс теперь твердо уразумел в душе, что крыса от него не отстанет; крыса, отвечая на его мысль, сказала: «Не отстану — как смола!»

Когда же крыса выпрыгнула из котла, сказав это, и скрылась, Чипс начал надеяться, что она не сдержит слова. Но на следующий день произошло страшное. Ибо, когда настало время обеда и колокол на верфи прозвонил об окончании работы, он сунул складной метр в длинный карман на брюках и обнаружил там крысу — не ту самую, а другую. В шляпе он нашел еще одну; в носовом платке — третью; а в рукавах пальто, когда надевал его, собираясь на обед, — еще две. И с того времени он обнаружил до того пугающую близость со всеми крысами на верфи, что они карабкались по его ногам, когда он работал, и усаживались на его инструменты, пока он ими пользовался. И все они умели говорить друг с другом, а он понимал их язык. Они забрались в его жилище, в его постель, в его чайник, в его пиво и в его сапоги. И вот он собирался жениться на дочери торговца зерном; и когда он подарил ей шкатулку для рукоделия, которую сделал для нее сам, из нее выпрыгнула крыса; а когда он обнял ее за талию, к ней прицепилась крыса; так что свадьба расстроилась, хотя оглашение уже было дважды оглашено — о чем приходской клерк прекрасно помнит, ибо, когда он передавал книгу священнику для второго оглашения, крупная жирная крыса пробежала прямо по странице. (К этому моменту целый водопад крыс катился у меня по спине, и все мое маленькое слушающее существо было ими наводнено. С тех пор я время от времени боюсь собственного кармана, как бы моя шарящая рука не обнаружила там парочку экземпляров этих паразитов.)

Можете поверить, что все это было очень страшно для Чипса; но даже все это было еще не худшим. К тому же он знал, что делают крысы, где бы они ни находились. Поэтому порой он кричал вслух, находясь вечером в своем клубе: «О! Не пускайте крыс на кладбище каторжников! Не позволяйте им этого!» Или: «Одна из них добралась до сыра внизу!» Или: «Две из них обнюхивают младенца на мансарде!» Или что-нибудь в этом роде. Наконец, его признали безумным, он лишился работы на верфи и не мог найти никакой другой. Но королю Георгу нужны были люди, так что вскоре его завербовали на военный корабль. И вот однажды вечером его отвезли на лодке на его корабль, стоявший на Спитхеде в полной готовности к отплытию. И первым делом, когда он приблизился к нему, он разглядел носовую фигуру того самого старого корабля о семидесяти четырех пушках, где видел Дьявола. Корабль назывался «Аргонавт», и они проплыли прямо под бушпритом, где носовая фигура Аргонавта со шкурой овцы в руке и в синем платье всматривалась в море; а на лбу его, уставившись неподвижно, сидела говорящая крыса, и ее точные слова были таковыми: «Чипс, ахой! Старина! Мы и этих почти съели, и команду потопим, и их тоже съедим!» (Здесь я всегда доходил до крайнего обморока и попросил бы воды, да только лишился дара речи.)

Корабль направлялся в Индию; и если вы не знаете, где это, то должны знать, иначе ангелы вас никогда не полюбят. (Здесь я почувствовал себя изгоем в загробной жизни.) Корабль отплыл в ту же ночь, и он плыл, плыл и плыл. Чувства Чипса были ужасны. Ничто не могло сравниться с его страхами. И неудивительно. Наконец, в один прекрасный день он попросил разрешения поговорить с Адмиралом. Адмирал разрешил. Чипс опустился на колени в Большой парадной каюте. «Ваша честь, если ваша честь без потери ни единой минуты не возьмет курс к ближайшему берегу, это обреченный корабль, и имя ему — Гроб!» «Молодой человек, твои слова — слова безумца». «Ваша честь, нет; они источивают нас». «Кто они?» «Ваша честь, эти ужасные крысы. Прах и пустота там, где должен быть прочный дуб! Крысы прогрызают могилу для каждого человека на борту! О! Любите ли вы, ваша честь, вашу леди и ваших милых детей?» «Да, дружище, разумеется». «Тогда ради бога держите курс к ближайшему берегу, ибо в эту самую минуту все крысы прервали работу и смотрят прямо на вас оскаленными зубами, и говорят друг другу, что вы никогда, никогда, никогда, никогда больше не увидите вашу леди и ваших детей». «Бедняга, ты пациент для доктора. Часовой, отведите этого человека!»

И вот его пускали кровь, ставили ему горчичники, делали то и се целых шесть дней и ночей. И тогда он снова попросил разрешения поговорить с Адмиралом. Адмирал разрешил. Он опустился на колени в Большой парадной каюте. «Ну а теперь, Адмирал, вы должны умереть! Вы не послушали предостережения; вы должны умереть! Крысы никогда не ошибаются в своих расчетах, и они подсчитали, что прогрызут обшивку сегодня ровно в двенадцать. Так что вы должны умереть! — Вместе со мной и со всеми остальными!» И вот в двенадцать часов в корабле обнаружилась огромная пробоуина, хлынул поток воды, и ничто не могло его остановить, и все они пошли ко дну, каждая живая душа. А то, что осталось от Чипса после крыс — будучи водяными крысами, — в конце концов прибило к берегу, и на нем сидела огромная разросшаяся крыса и смеялась; когда труп коснулся пляжа, она нырнула и больше не появлялась. На останках было полно водорослей. И если взять тринадцать кусочков водорослей, высушить их и сжечь в огне, они сгорят с треском, в точности образуя эти тринадцать слов, ясных яснее некуда:

У лимона есть косточки, у верфи есть суденышки, а у меня есть Чипс!

Та же женщина-сказительница — происходившая, возможно, от тех страшных старинных скальдов, которые, казалось, существовали исключительно для того, чтобы пудрить мозги человечеству, когда оно начинает изучать языки, — выдвигала постоянную претензию, которая сильно помогала возвращать меня в кучу отвратительных мест, которых я всеми силами старался избегать. Претензия эта заключалась в том, что все ее истории о призраках приключились с ее собственными родственниками. Вежливость по отношению к достойному семейству запрещала мне сомневаться в них, и они приобретали ореол достоверности, подорвавший мои пищеварительные способности на всю жизнь. Существовал рассказ о потустороннем животном, предвещающем смерть, которое явилось среди бела дня на улице горничной, отправившейся принести пиво к ужину: сперва (как я теперь припоминаю) приняв обличье черной собаки, а затем постепенно поднимаясь на задние лапы и раздуваясь до подобия какого-то четвероногого, значительно превосходящего бегемота; это видение — вовсе не потому, что я считал его хоть сколько-нибудь невероятным, а потому, что оно казалось мне поистине слишком огромным, чтобы его вынести, — я слабо пытался объяснить чем-то рациональным. Но когда Мерси с уязвленным достоинством возразила, что горничная приходилась ей родной невесткой, я понял, что надежды нет, и смирился с этим зоологическим феноменом как с одним из моих многочисленных преследователей. Был и другой рассказ, описывающий призрак молодой женщины, которая выходила из стеклянного шкафа и преследовала другую молодую женщину до тех пор, пока та не расспросила ее и не выяснила, что ее кости (Господи! Подумать только, что она так щепетильно относилась к своим костям!) были зарыты под тем самым стеклянным шкафом, тогда как она требовала похоронить их со всей похоронной торжественностью ценою до двадцати четырех фунтов десяти шиллингов в совершенно другом месте. Этот рассказ я считал — у меня был личный интерес опровергнуть его, потому что дома у нас были стеклянные шкафы, и как иначе я мог быть застрахован от вторжения молодых женщин, требующих, чтобы я хоронил их на сумму до двадцати четырех фунтов десяти шиллингов, когда у меня было всего два пенса в неделю? Но моя безжалешная няня выбила почву из-под моих нежных ног, сообщив мне, что Она и есть та самая другая молодая женщина; и я не мог сказать: «Я тебе не верю»; это было невозможно.

Таковы лишь немногие из некоммерческих путешествий, которые меня заставляли совершать против моей воли, когда я был совсем юн и неразумен. И действительно, что касается последней их части, то прошло не так уж много времени — если подумать, — с тех пор как меня попросили предпринять их еще раз с невозмутимым выражением лица.

XVI
АРКАДИЙСКИЙ ЛОНДОН

Будучи нынешней осенью в настроении полной уединенности и непрерывных размышлений, я снял жилье на шесть недель в самом безлюдном уголке Англии — словом, в Лондоне.

Убежище, в которое я удалился, — это Бонд-стрит. Из этого уединенного места я совершаю паломничества в окружающую глушь и пересекаю обширные просторы Великой Пустыни. Переборов первое торжественное чувство изоляции, преодолев первое гнетущее осознание глубокого уединения, я наслаждаюсь этим чувством свободы и ощущаю пробуждающуюся во мне дремлющую дикость первобытного дикаря, которую (в общем-то, довольно часто) отмечали Путешественники.

Мое жилье — у шляпника, моего собственного шляпника. Выставив в своем окне в течение нескольких недель лишь пляжные мягкие шляпы, охотничьи кепки и выбор грубых непромокаемых головных уборов для вересковых пустошей и гор, он водрузил на головы членов своей семьи столько этого товара, сколько они смогли увезти, и увез их на остров Танет. Единственный его молодой помощник остался — и остается один в магазине. Молодой человек погасил огонь, на котором нагреваются утюги, и, не будь у него столь сильного чувства долга, я не вижу причин, почему бы ему вообще снимать ставни.

К счастью для себя и для своей страны, этот юноша — волонтер; к величайшему счастью для него самого, иначе, думаю, он стал бы жертвой перманентной меланхолии. Ибо жить в окружении человеческих шляп и в отрыве от человеческих голов, на которые их примеряют, — поистине тяжкое испытание. Но молодой человек, поддерживаемый занятиями строевой подготовкой и постоянной чисткой своего уставного пера (излишне уточнять, что, будучи шляпником, он служит в корпусе петушиных перьев), покорен судьбе и не жалуется. По субботам, когда он закрывается пораньше и облачается в бриджи-нордкиндеры, он даже жизнерадостен. Я с благодарностью уделяю ему столь подробное внимание, ибо он является моим компаньоном на протяжении многих мирных часов.

У моего шляпника есть конторка на возвышении за прилавком, огороженная наподобие места церковного клерка. Я запираюсь в этом укромном уголке после завтрака и размышляю. В такие минуты я наблюдаю, как молодой человек с величайшей точностью заряжает воображаемое ружье и ведет самый изнурительный и разрушительный огонь по национальному врагу. Я публично благодарю его за компанию и патриотизм.

Простой характер моей жизни и безмятежная природа окружающих меня пейзажей побуждают меня вставать рано. Я выхожу в туфлях и прогуливаюсь по тротуару. Как пасторально чувствовать свежесть воздуха в необитаемом городе и ценить пастушеский характер тех немногих молочниц, которые поставляют так мало молока, что никому не стоило бы труда разбавлять его, останься кто-нибудь желающий взяться за это дело. На переполненном морском берегу высокий спрос на молоко в сочетании с непреодолимым местным искушением мелом проявился бы в ухудшении качества продукта. В Аркадийском Лондоне я получаю его прямо от коровы.

Аркадийская простота столицы в целом и первобытные обычаи, в которые она впала в этот осенний Золотой век, делают ее совершенно новой для меня. В нескольких сотнях ярдов от моего убежища находится дом друга, у которого служит роскошнейший дворецкий. До вчерашнего дня я никогда не видел этого дворецкого иначе как в суперфинном черном сукне. До вчерашнего дня я никогда не видел его вне службы, никогда не видел его (он лучший из дворецких) с видом, будто у него есть мысли о чем-то, кроме славы его хозяина и друзей его хозяина. Вчера утром, прогуливаясь в туфлях возле дома, оплотом и украшением которого он служит, — дома, ныне представляющего собой царство ставень, — я встретил этого дворецкого, также в туфлях, в однотонном охотничьем костюме и в соломенной шляпе с низкой тульей, курящего утреннюю сигару. Он почувствовал, что прежде мы встречались в другом состоянии бытия и что мы перенеслись в новую сферу. Мудро и благоразумно он прошел мимо меня, не узнав. Под мышкой он нес утреннюю газету, а вскоре после этого я видел, как он сидел на ограде на приятном открытом просторе Риджент-стрит, не спеша изучая ее в лучах зреющего солнца.

Поскольку мой хозяин увез всю свою прислугу в засолку, за мной ухаживает пожилая женщина, страдающая хроническим насморком, которая в сумеречный час девять с половиной вечера каждого дня впускает в парадную дверь тощего и плесневелого старика, которого я до сих пор еще не видел без плоской пинты пива в оловянной кружке. Тощий и плесневелый старик — ее муж, и эта парочка обладает унылым осознанием того, что они не имеют права появляться на поверхности земли. Они вылезают из какой-то норы, когда Лондон пустеет, и прячутся обратно, когда он наполняется. Я видел, как они прибыли в тот вечер, когда я сам вступил во владение, и прибыли они с той самой плоской пинтой пива и своей постелью в узле. Старик — слабый старик, и мне показалось, что он спустил кровать по кухонным ступенькам, скатываясь вместе с ней и падая на нее. Они стелют свою кровать в самом низком и удаленном углу подвала, они пахнут постелью и не имеют никакого имущества, кроме постели: разве что (что я скорее предполагаю по фоновому привкусу в них) сыра. Я узнал их фамилию благодаря тому, что обратил внимание жены в половине десятого на второй вечер нашего знакомства на то обстоятельство, что у входной двери кто-то стоит; на что она извиняющимся тоном пояснила: «Это всего лишь мистер Клем». Что происходит с мистером Клемом весь день, когда он уходит и куда или почему — загадка, которую я не могу постичь; но в половине десятого он неизменно оказывается на пороге с плоской пинтой пива. И эта пинта пива, выдохшаяся таковая, настолько важнее его самого, что мне всегда кажется, будто она подобрала его, бродящего слюнявым по улице, и гуманно привела домой. Пробираясь вниз, мистер Клем никогда не идет посреди коридора, как всякий христианин, а шаркает вдоль стены, словно умоляя меня заметить, что он занимает в доме как можно меньше места; и всякий раз, когда я сталкиваюсь с ним лицом к лицу, он пятится от меня в зачарованном смущении. Самым необычным обстоятельством, прослеженным мной в связи с этой пожилой четой, является то, что у них есть мисс Клем, их дочь, судя по всему, лет на десять старше каждого из них, у которой тоже есть постель, которая пахнет ею, таскает ее по земле в сумерках и прячет в заброшенных домах. Я узнал об этом потому, что миссис Клем умоляла меня разрешить мисс Клем укрыться под этой крышей на одну единственную ночь, «между тем как она присматривает за верхней частью в Пэ-Мэлле, которую семейство его спины, и домом на Сент-Джеймс-стрит, который семейство покидает завтра». Я дал свое милостивое согласие (не имея к этому, насколько мне известно, никакого отношения), и в сумеречный час мисс Клем стала заметна на пороге, борющаяся с постелью в узле. Где она устраивала ее на ночь, я не могу сказать наверняка, но, полагаю, в раковине. Я знаю, что с инстинктом рептилии или насекомого она запрятала ее и себя в глубокую темноту. В семействе Клем я заметил еще один замечательный дар природы — способность превращать все в пух. Те объедки, что они берут тайком, судя по всему (каков бы ни был характер яств), неизменно порождают пух; и даже ночная пинта пива, вместо того чтобы усваиваться естественным образом, кажется мне, прорывается в этой форме одинаково как на потрепанном платье миссис Клем, так и на потертом сюртуке ее мужа.

Миссис Клем понятия не имеет о моем имени — что же до мистера Клема, он вообще ни о чем понятия не имеет, — и знает меня лишь как своего доброго господина. Таким образом, сомневаясь, нахожусь ли я в своей комнате, миссис Клем стучит в дверь и говорит: «Здесь ли мой добрый господин?» Или же, если бы посланец, желающий меня видеть, соответствовал моему уединению, она ввела бы его со словами: «Вот мой добрый господин». Я обнаружил, что это родовой обычай. Ибо я собирался заметить ранее, что в аркадийское время всю мою часть Лондона невнятно пронизывает вид клемов. Они ползают с кроватями и ложатся спать в милях заброшенных домов. Они не поддерживают никаких дружеских отношений, если не считать того, что иногда после наступления темноты двое из них выходят из противоположных домов и встречаются посреди дороги, как на нейтральной земле, или заглядывают из соседних домов через разделяющий их барьер цокольных решеток, обмениваясь сдержанными, недоверчивыми замечаниями насчет своих добрых дам или добрых господ. Это я обнаружил во время различных одиночных прогулок, которые совершал к северу от своего убежища вдоль жутких перспектив Уимпол-стрит, Харли-стрит и подобных хмурых районов. Их эффект едва ли отличался бы от эффекта первобытных лесов, если бы не бродяги-клемы; их можно смутно заметить с падением тяжелых теней: они снуют туда-сюда, защелкивают дверную цепочку, втаскивают пинту пива, маячат призраками у окон темных гостиных или тайком общаются под землей с мусорным баком и водяным баком.

В Берлингтон-Аркаде я с особым удовольствием наблюдаю, как первобытные нравы вытеснили губительное влияние ультрацивилизации. Ничто не может превзойти невинность дамских обувных магазинов, лавок искусственных цветов и складов головных уборов. В это время года они находятся в чужих руках — руках непривычных к делу людей, которые плохо знакомы с ценами на товары и созерцают их с неискушенным восторгом и удивлением. Дети этих добродетельных людей обмениваются любезностями в Аркаде и смягчают суровость двух высоких бидлов. Их детская болтовня необычным образом сливается с гармоничной тенистостью сцены, и общий эффект напоминает птичьи голоса в роще. В этом счастливом восстановлении золотого века мне довелось даже увидеть жену старшего бидла. Она принесла ему обед в миске, и он съел его в своем кресле, а после заснул, как насытившийся ребенок. У мистера Труфитта, прекрасного парикмахера, учат французский язык, чтобы скоротать время; и даже те немногие одиночки, оставшиеся на посту у мистера Аткинсона, парфюмера за углом (обычно самого неумолимого джентльмена в Лондоне и больше всего презирающего три шиллинга с пенсом), немного снисходят, сонно пережидая или вспоминая свою очередь преследовать убывающего Нептуна на ребристом морском песке. Из ювелирного магазина Ханта и Роскелла исчезло все, кроме драгоценных камней, золота да серебра, а также солдатоватого пенсионера у дверей с орденами на груди. Я мог бы простоять день и ночь целый месяц напролет на Сэвилл-роу с высунутым языком, но так и не нашел бы доктора, который взглянул бы на него ни за какие коврижки. Инструменты дантистов ржавеют в ящиках, а их жуткие прохладные приемные, где люди делают вид, будто читают «Книгу на каждый день» и вовсе не боятся, отбывают епитимью за свою мрачность в белых чехлах. Легковесный малый прохныканного вида, у которого один глаз вечно зажмурен, словно он круглый год ест кислый крыжовник, обычно стоявший у въезда в каретный двор на очень коротких ногах под огромным жилетом, отправился в Донкастер. До того простодушен его наивный двор теперь — с гравием, фасолью и желтым брейком под стеклянной крышей в углу, — что я почти верю, будто меня там не смогли бы надуть, даже если бы я попытался. В заведениях великих портных зеркала трельяж тусклы и покрыты пылью оттого, что в них никто не смотрится. Ряды корпусов пальто и жилетов из коричневой оберточной бумаги выглядят столь траурно, будто это гербовые щиты клиентов, чьи имена на них начертаны; сантиметровые ленты висят на стене без дела; приемщик заказов, оставленный на безнадежную удачу заглядывания кого-нибудь в дверь, доходит до крайнего изнурения над альбомом образцов, словно пытается прочесть эту увлекательную библиотеку. Отели на Брук-стрит пусты, и обслуживающий персонал уныло таращится из всех окон в ожидании следующего сезона. Тот самый человек, который ходит словно вертикальная черепаха между двумя щитами с рекламой шестнадцатишиллинговых панталон, осознает себя полой фальшивкой и щелкает фундуки, прислонившись задним панцирем к стене.

Среди этих успокаивающих предметов я с наслаждением прогуливаюсь и размышляю. Убаюканный окружающим меня покоем, я незаметно бреду на значительные расстояния и нахожу дорогу назад по звездам. Так я наслаждаюсь контрастом нескольких все еще частично обитаемых и оживленных мест, где еще не погасли все огни, где не увяли все гирлянды, откуда уехали не все, кроме меня. Тогда мне кажется, что в нашу эпоху от Человека на пестрых улицах столицы шумно требуют трех вещей. Во-первых, почистить сапоги. Во-вторых, съесть мороженое за пенни. В-третьих, сфотографироваться. И тогда я размышляю: кем были те изможденные мастера, что стоят у дверей фотоателье в греческих шапочках, с образцом в руке, и таинственно приветствуют публичные массы — женскую половину с настойчивой нежностью — зайти и быть «снятыми»? Что они делали со своими сальными любезностями до эры дешевой фотографии? К какому классу принадлежали их прежние жертвы и в чем заключалась их виктимизация? И как они добыли и как оплатили ту большую коллекцию портретов, которые якобы были сделаны внутри, к созданию ни одного из которых это заведение имело ровно столько же отношения, сколько к взятию Дели?

Но это лишь маленькие оазисы, и вскоре я снова возвращаюсь в столичную Аркадию. По моим ощущениям, во многом своим безмятежным и мирным характером она обязана отсутствию привычной Болтовни. Откуда мне знать, нет ли в Болтовне тонких влияний, способных терзать души людей, которые ее не слышат? Откуда мне знать, не может ли Болтовня за пять, десять, двадцать миль проникнуть в воздух и расстроить мое пищеварение? Если я встаю с постели, смутно встревоженный, уставший и пресыщенный жизнью во время сессии Парламента, кто поручится, что мой благородный друг, мой достопочтенный друг, мой высокопочтенный друг, мой почтенный друг, мой почтенный и ученый друг или мой почтенный и храбрый друг не несут ответственности за это воздействие на мою нервную систему? Слишком много озона в воздухе, как мне сообщают и я в это вполне верю (хотя понятия не имею, что это такое), подействовало бы на меня поразительно неприятным образом; почему бы не подействовать так же избытку Болтовни? Я не вижу и не слышу озон; я не вижу и не слышу Болтовню. А болтовни так много; слишком много; столько крику и так мало шерсти; столько стрижки и так мало руна! Оттого в аркадийский сезон я нахожу восхитительным триумфом дойти до опустевшего Вестминстера и посмотреть на закрытые Суды; пройти чуть дальше и увидеть закрытые Обе Палаты; постоять во дворе Аббатства, подобно новозеландцу из великой английской истории (относительно которого, несчастного человека, вечно обнаруживают целую вереницу несуществующих сенсаций), и злорадствовать над развалинами Болтовни. Возвращаясь к своему первобытному уединению и ложась спать, мое благодарное сердце переполняется сознанием того, что нет никаких отложенных дебатов, никаких министерских объяснений, некому заявлять о намерении задать благородному лорду во главе правительства Ее Величества двадцать пять бесполезных вопросов разом, нет судебных сроков с юридическими дебатами, нет процесса Ниси Приус с красноречивыми призывами к британскому присяжному; что воздух завтра, и завтра, и завтра останется невозмущенным этим избыточным порождением Болтовни. В меньшей степени для меня является восхитительным триумфом зайти в клуб и увидеть снятые ковры, а зануд и прочую пыль, развеянную по всем четырем ветрам. Снова по-новозеландски я стою на холодном очаге и говорю в тишине: «Здесь я наблюдал за Занудой № 1, чей голос всегда был таинственно тих, а голова — таинственно опущена, шепчущим политические секреты на ухо доверчивым детям Адама. Будь проклята память его во веки веков!»

Но все это время я подводил к тому, что счастливый характер моего уединения прекраснейшим образом выражается в том, что оно является обителью Любви. Это, так сказать, недорогая Агапемона: ничья апелляция, всеобщая прибыль. Главным результатом возвращения к первобытным привычкам и (что равнозначно) отсутствия больших дел является изобилие Любви.

Вид клемов неспособен на более мягкие эмоции; вероятно, у этой низшей кочевой расы все более мягкие эмоции выродились в пух. Но за этим исключением все обитатели моего убежища предаются любви.

Я упоминал Сэвилл-роу. Мы все знаем слугу доктора. Мы все знаем, какой он респектабельный человек, какой он жесткий, сухой человек, какой он твердый человек, какой он доверенный человек: как он впускает нас в приемную, словно человек, который в деталях знает, что с нами не так, но из которого даже дыба не выжмет этот секрет. В прозаический «сезон» он отчетливо производит впечатление человека, знающего о деньгах в сберегательном банке и твердо стоящего обеими ногами на своей респектабельности. В то время связать его с расслаблением или какой-либо человеческой слабостью так же невозможно, как встретиться с ним взглядом и не почувствовать себя виноватым в недомогании. В благословенное аркадийское время как же он изменился! Я видел его в пиджаке «соль с перцем» — пиджаке — и желтовато-серых брюках, обнимающего за талию служанку сапожника и улыбающегося средь бела дня. Я видел его у колонки возле Олбани, бескорыстно качающего воду для двух прекрасных юных созданий, чьи фигуры, когда они склонялись над своими бидонами, были — если позволено будет использовать оригинальное выражение — моделью для скульптора. Я видел его пробующим пианино в гостиной доктора указательным пальцем и слышал, как он напевает мелодии во славу прекрасной женщины. Я видел его сидящим на пожарной машине и едущим (явным образом в поисках острых ощущений) на пожар. Я видел его в лунный вечер, когда мир и чистота нашего аркадийского запада достигали апогея, танцующим польку с прекрасной дочерью чистильщика перчаток — от крыльца его собственного дома через Сэвилл-роу, вокруг Клиффорд-стрит и Олд-Берлингтон-стрит обратно к Берлингтон-гарденс. Возродился ли это Золотой век или это Железный Лондон?

Слуга дантиста. Разве этот человек не является для нас загадкой, неким типом невидимой силы? Этот грозный индивидуум знает (кто же еще?), что делается с удаленными зубами; он знает, что происходит в маленькой комнатке, где вечно что-то моют или подпиливают; он знает, какой теплый пряничный настой наливают в удобный стакан, из которого мы полощем наш исцарапанный рот с брешью в нем, кажущейся фур шириной; он знает, является ли то, куда мы сплевываем, стационарным устройством, соединенным с Темзой, или его можно убрать для танцев; он видит ужасную приемную, когда в ней нет пациентов, и он мог бы поведать, если бы захотел, что стает тогда с «Книгой на каждый день». Убеждение моей трусливой совести, когда я вижу этого человека в профессиональном свете, заключается в том, что он знает всю статистику моих зубов и десен — коренных, резцов, пломбированных и здоровых. В этом аркадийском покое я не боюсь его, как безвредного, бессильного существа в шотландской шапочке, которое боготворит барышню в пышном кринолине в соседней бильярдной и чья страсть не изменилась бы, окажись все до единого ее зубы фальшивыми. Быть может, так оно и есть. Он принимает их все на веру.

В уединенных уголках моего убежища имеются крошечные магазинчики, скрытые от общественного любопытства и никогда не стоящие по два рядом, где скупаются барские чаевые и остатки. Кухарка может сбыть жир в этих скромных и удобных лавочках; дворецкий — бутылки; камердинер и горничная — одежду; в общем, большинство слуг сбывают все, до чего им удается дотянуться. Мне рассказывали, что в суровые времена любовная переписка, в противном случае запретная, поддерживалась письмами через посредство некоторых из этих полезных заведений. В аркадийскую осень подобная хитрость не нужна. Все любят, и любят открыто и безгрешно. Молодой человек моего хозяина любит всю сторону Олд-Бонд-стрит и вдобавок любим несколькими домами выше по Нью-Бонд-стрит. Я не выглядываю в окно так, чтобы не видеть вокруг себя воздушных поцелуев. Утренний обычай — скользить из магазина в магазин и обмениваться нежными чувствами; вечерний обычай — стоять парами рука об руку у дверей домов или бродить, сцепившись в этой цветущей манере, по безлюдным улицам. Больше делать нечего, кроме как любить; а то, что положено делать, делается.

В унисон с этим стремлением, в домашних привычках Аркадии царит чистая простота. Ее немногочисленные и рассеянные жители обедают рано, живут скромно, ужинают в обществе друг друга и спят крепко. Ходят слухи, что бидлы Аркады, некогда смертные враги мальчишек, со слезами на глазах подписали обращение к лорду Шефтсбери и внесли пожертвование в пользу школы для бедных. И неудивительно! Ведь они могли бы превратить свои тяжелые булавы в посохи и пасти овец в Аркаде под журчание поливочных машин, которые дают жаждущим улицам гораздо больше питья, чем те способны унести.

Счастливый Золотой век и безмятежное спокойствие. Очаровательная картина, но она померкнет. Железный век вернется, Лондон вернется в город, и если я покажу тогда язык на Сэвил-роу хотя бы на полминуты, мне пропишут лекарство, а человек Доктора и человек Дантиста станут делать вид, будто этих дней неквалифицированной невинности никогда не существовало. Где в то время будут мистер и миссис Клем и их кровать, человеческому разуму постичь не дано; но моя хижина-шляпная мастерская перестанет их знать, как не узнает больше и меня. Письменный стол, за которым я написал эти размышления, возмемездно послужит составлению моего счета, а колеса роскошных экипажей и копыта высоко поднявших ноги лошадей выжмут тишину из Бонд-стрит — сотрут Аркадию в порошок и развеют ее по ветру в виде гранитного праха.

XVII
ИТАЛЬЯНСКИЙ УЗНИК

Восстание итальянского народа против невыразимых притеснений и запоздалый рассвет, озаривший его после долгой-долгой ночи угнетения, которая омрачала их прекрасную страну, естественно, заставляли меня в последнее время часто размышлять о моих собственных небольших странствиях по Италии. С ними связана любопытная маленькая драма, в которой роль, сыгранную мной самим, была до того второстепенной, что я могу поведать эту историю без всякого страха быть заподозренным в красовании перед публикой. Это сущая правда.

Я только что прибыл летним вечером в некий маленький городок на Средиземном море. Я пообедал в гостинице, и мы с комарами вместе выходим на улицы. До Неаполя далеко; но яркая, смуглая, пухленькая служанка в гостинице — неаполитанка и до того живо и искусно подражает всему в лицах, что в одно мгновение, отвечая на мою просьбу почистить пару туфель, оставленных наверху, она воображает щетки и в точности разыгрывает всю сцену полировки туфель с последующим водружением их у моих ног. Я улыбаюсь бойкой женщине, совершенно довольный ее расторопностью; а бойкая женщина, любезно довольная мной за то, что доволен я, хлопает в ладоши и восхитительно смеется. Мы во дворе гостиницы. Пока яркие глаза маленькой женщины сверкают на сигарету, которую я курю, я осмеливаюсь предложить ей одну; она принимает ее ничуть не менее весело оттого, что я касаюсь кончиком папиросы очаровательной ямочки на ее пухлой щеке. Взглянув на множество зеленых решеток, чтобы убедиться, что хозяйка не смотрит, маленькая женщина упирает свои две маленькие ямочные руки в бока и встает на цыпочки, чтобы прикурить сигарету от моей. «А теперь, дорогой маленький господин, — говорит она, выпуская дым самым невинным и херувимским образом, — идите прямо вперед, сверните на первом повороте направо, и, пожалуй, увидите его стоящим у дверей».

Я дал поручение «ему» и наводил о нем справки. Я носил это поручение по всей Италии несколько месяцев. Перед тем как я покинул Англию, ко мне однажды ночью пришел некий благородный и мягкосердечный англичанин (в те дни, когда я рассказываю эту историю, его уже нет в живых, и изгнанники лишились своего лучшего британского друга) с такой просьбой: «Когда вы окажетесь в таком-то городе, не разыщите ли вы некоего Джованни Карлаверо, который держит там небольшой винный погребок, не назовете ли ему внезапно мое имя и не посмотрите ли, как оно на него подействует?» Я принял это поручение и направляюсь выполнить его.

Сирокко дует весь день, и вечер выдался жарким, нездоровым, без малейшего прохладного морского бриза. Комары и светлячки вполне резвы, но большинство других существ еле живы. Кокетливый вид хорошеньких молодых женщин в крошечных и зловещих дамских соломенных шляпках, которые высовываются из открытых решетчатых ставней, — едва ли не единственный признак жизни вокруг. Очень уродливые и изможденные старухи с прялками и с серой куделью пакли на них, из-за чего кажется, будто они прядут собственные волосы (полагаю, в молодости они тоже были хорошеньки, но в это верится с трудом), сидят на тротуаре, прислонившись к стенам домов. Все, кто пришел за водой к фонтану, так там и остаются и кажутся неспособными к столь энергичной мысли, как возвращение домой. Вечерня закончилась, хотя и не настолько давно, чтобы я не мог учуять тяжелый смолистый запах ладана, проходя мимо церкви. Никто, кажется, не работает, кроме чеканщика. В итальянском городе он всегда работает и всегда стучит самым убийственным образом.

Я иду прямо вперед и в надлежащее время добираюсь до первого поворота направо: узкая унылая улица, где я вижу видного мужчину приятной наружности и с военной выправкой в великом плаще, стоящего у дверей. Приблизившись к этому порогу, я вижу, что это порог небольшого винного погребка; и в тусклом свете могу разобрать надпись, что им владеет Джованни Карлаверо.

Я касаюсь шляпы в знак приветствия фигуры в плаще, вхожу внутрь и придвигаю табурет к маленькому столу. Лампа (точь-в-точь такая же, какие откапывают в Помпеях) зажжена, но помещение пусто. Фигура в плаще последовала за мной и стоит передо мной.

«Хозяин?»

«К вашим услугам, сударь».

«Будьте добры стакан местного вина».

Он поворачивается к небольшому прилавку, чтобы принести его. Поскольку его поразительное лицо бледновато, а движения явно выдают слабость, я замечаю, что опасаюсь, не болен ли он. Это пустяки, вежливо и сурово отвечает он, хотя и тяжело переносится, пока длится: лихорадка.

Когда он ставит вино на маленький столик, я, к его явному удивлению, кладу руку поверх его руки, смотрю ему в лицо и говорю тихим голосом: «Я англичанин, и вы знакомы с одним моим другом. Не припомните ли вы...» — и я назвал имя моего благородного соотечественника.

Тотчас же он издает громкий крик, заливается слезами и падает на колени у моих ног, обнимая мои ноги обеими руками и склоняя голову к земле.

Несколько лет назад этот человек у моих ног, чье переполненное сердце вздымается так, будто оно сейчас вырвется из груди, а слезы влажат надетую на мне одежду, был каторжником на севере Италии. Он был политическим преступником, замешанным в тогдашнем последнем восстании, и был приговорен к пожизненному заключению. То, что он умер бы в цепях, несомненно, если бы не обстоятельство: англичанин случайно посетил его тюрьму.

Это была одна из гнусных старых тюрем Италии, и часть ее находилась ниже уровня вод гавани. Местом его заключения была арочная подземная и подводная галерея с решетчатыми воротами на входе, через которые туда проникали свет и воздух — ровно столько, сколько перепадало. Состояние ее было невыносимо зловонным, и чужеземец едва ли мог там дышать или что-либо разглядеть при свете факела. В дальнем конце этого подземелья и, следовательно, в худшем положении, как наиболее удаленном от света и воздуха, англичанин впервые узрел его сидящим на железной койке, к которой он был прикован тяжелой цепью. Его облик показался англичанину не имеющим ничего общего с лицами уголовников, с которыми он содержался вместе, и он поговорил с ним, узнав, как тот здесь оказался.

Когда англичанин вышел из этого страшного логова на дневной свет, он спросил своего проводника, тюремного начальника, почему Джованни Карлаверо поместили в худшее место?

«Потому что он особо рекомендован», — последовал строгий ответ.

«Рекомендован, иными словами, к смерти?»

«Извините; особо рекомендован», — прозвучал ответ вновь.

«У него большая опухоль на шее, несомненно вызванная лишениями его несчастной жизни. Если за ним продолжат не ухаживать и он останется там, где находится, она убьет его».

«Извините, я ничего не могу поделать. Он особо рекомендован». Англичанин останавливался в том городе и отправился к себе домой; но образ этого человека, прикованного к койке, не давал ему покоя и разрушил его отдых и мир в душе. Он был англичанином необыкновенно нежного сердца и не мог вынести этой картины. Он возвращался к тюремной решетке; возвращался снова и снова, и разговаривал с этим человеком, и подбадривал его. Он использовал все свое влияние, чтобы несчастного отстегнули от койки — пусть хотя бы ненадолго в течение дня — и разрешили подходить к решетке. Прошло много времени, но общественное положение англичанина, его личный характер и твердость намерений сломили сопротивление настолько, что эта милость в конце концов была дарована. Через прутья решетки, когда ему удалось таким образом получить доступ к опухоли, англичанин вскрыл ее ланцетом, и все прошло успешно, и рана зажила. Его сильный интерес к узнику к тому времени значительно возрос, и он принял отчаянное решение приложить максимум самоотверженности и усилий, чтобы добиться помилования Карлаверо.

Если бы узник был разбойником и убийцей, если бы он совершил все неполитические преступления из Ньюгейтского списка и за его пределами, для человека, имеющего хоть какое-то влияние при дворе или среди духовенства, не было бы ничего проще, чем добиться его освобождения. Но в данном случае не было ничего более трудного. Итальянские власти и британские власти, имевшие при них вес, в один голос уверяли англичанина, что его затея безнадежна. Он не встретил ничего, кроме уверток, отказов и насмешек. Его политический узник стал местной шуткой. Особенно примечательно, что британская волокита и путешествующее британское общество шутили на эту тему с той же легкостью, с какой волокита и общество могут шутить на любую тему без потери положения в свете. Тем не менее англичанин обладал (и блестяще доказал это в своей жизни) весьма редким среди нас мужеством: он ни капли не боялся показаться занудой ради благого, гуманного дела. И он продолжал упорно пытаться, и пытаться, и пытаться вызволить Джованни Карлаверо. После операции на опухоли этого узника снова сурово приковали цепями, и было мало надежды, что его жалкая жизнь продлится долго.

Однажды, когда весь город уже знал об англичанине и его политическом узнике, к англичанину пришел некий бойкий итальянский адвокат, которого он отчасти знал; и тот сделал ему странное предложение. «Дайте мне сто фунтов стерлингов для освобождения Карлаверо. Я думаю, что за эти деньги смогу добиться для него помилования. Но я не могу сказать вам, что собираюсь делать с деньгами, и вы никогда не должны задавать мне этот вопрос в случае успеха, равно как и требовать у меня отчета об этих деньгах в случае неудачи». Англичанин решил рискнуть ста фунтами. Он сделал это и больше не услышал об этом ни слова. С полгода или около того адвокат никак не проявлял себя и ни словом не обмолвился, будто эта тема у него на уме. Тогда англичанин был вынужден сменить место жительства и переехать в другой, более известный город на севере Италии. Он расстался с беднягой-узником с тяжелым сердцем, как с обреченным человеком, для которого нет иного освобождения, кроме Смерти.

Англичанин прожил на новом месте еще с полгода или больше и не получал никаких вестей о несчастном узнике. Наконец, однажды он получил от адвоката холодное, лаконичное, таинственное письмо следующего содержания: «Если вы все еще желаете оказать благодеяние человеку, к которому некогда проявляли интерес, пришлите мне еще пятьдесят фунтов, и я думаю, это можно будет гарантировать». К тому времени англичанин уже давно решил про себя, что адвокат — бессердечный мошенник, который нажился на его доверчивости и сочувствии к несчастному страдальцу. Поэтому он сел и написал сухой ответ, давая адвокату понять, что теперь он стал умнее, чем прежде, и что из его кармана больше не удастся вытянуть ни пенни.

Он жил за городскими воротами, в миле или двух от почтамта, и привык сам ходить в город с письмами и опускать их в почтовый ящик. В прекрасный весенний день, когда небо было исключительно голубым, а море — божественно прекрасным, он совершил свою обычную прогулку, держа в кармане это письмо к адвокату. По дороге его мягкое сердце было глубоко тронуто прелестью пейзажа и мыслью о медленно угасающем узнике, прикованном к кровати, для которого у вселенной не было радостей. По мере того как он все ближе подходил к городу, где должен был отправить письмо, на душе у него становилось все тревожнее. Он рассуждал про себя: неужели все-таки оставалась хоть малейшая возможность вернуть к свободе этого ближнего, которого он так жалел и ради которого так упорно старался? Он не был сказочно богатым англичанином — совсем нет, — но у него в банке нашлась свободная полсотня фунтов. Он решил рискнуть. Без сомнения, Господь вознаградил его за это решение.

Он отправился в банк, взял вексель на эту сумму и вложил его в письмо к адвокату, которое я бы с удовольствием повидал. Он просто написал адвокату, что он человек весьма небогатый и понимает, что с его стороны было огромной слабостью расстаться с такой суммой на основании столь туманного послания; но вот деньги, и он молит адвоката распорядиться ими с толком. Если же тот поступит иначе, из этого не выйдет ничего хорошего и однажды это тяжким грузом ляжет ему на душу.

Не прошло и недели, как англичанин сидел за завтраком и услышал на лестнице приглушенные звуки беспокойства, а Джованни Карлаверо впрыгнул в комнату и бросился ему на грудь — свободный человек!

Сознавая, что в мыслях своих он обошлся с адвокатом несправедливо, англичанин написал ему искреннее и полное благодарности письмо, признавая этот факт и умоляя довериться, какими средствами и через каких посредников ему удалось добиться столь блестящего успеха. Адвокат ответил по почте: «Многие вещи, как вы знаете, в этой нашей Италии безопаснее и лучше даже не упоминать — не говоря уж о том, чтобы писать о них. Мы можем встретиться когда-нибудь, и тогда я расскажу вам то, что вы хотите знать; но не здесь и не сейчас». Однако встретиться им больше было не суждено. Адвокат уже умер, когда англичанин вручал мне мое поручение, и то, как именно этот человек обрел свободу, осталось для англичанина и для него самого столь же великой загадкой, сколь и для меня.

Но вот что я знал: перед глазами моими в эту душную ночь стоял этот человек на коленях у моих ног, потому что я был другом англичанина; вот его слезы на моем платье; вот его рыдания, перехватывающие горло; вот его поцелуи на моих руках, потому что они касались рук, приложивших руку к его освобождению. Ему не нужно было говорить мне, что для него было бы счастьем умереть за своего благодетеля; сомневаюсь, доводилось ли мне когда-либо видеть до или после столь подлинную, искреннюю, горячую душевную благодарность.

За ним пристально следили и подозревали его, рассказывал он, и ему стоило немалых трудов не навлечь на себя неприятности. Это, а также неудачи в житейских делах привели к тому, что он прервал обычную переписку с англичанином на — насколько я помню этот срок — каких-то два или три года. Но теперь его виды на будущее были светлее, его жена, которая тяжело болела, поправилась, лихорадка оставила его, он купил небольшой виноградник и не отвез ли он благодетелю вино из его первого урожая? О да, отвезет (сказал я ему с восторгом), и ни единой капли не прольется и не пропадет!

Прежде чем заговорить о себе, он осторожно закрыл дверь и говорил с таким избытком чувств и на таком труднопонимаемом провинциальном итальянском наречии, что мне не раз приходилось останавливать его и умолять сжалиться надо мной, говоря помедленнее и спокойнее. Постепенно он успокоился и мирно зашагал со мной обратно в отель. Там я сел перед сном и написал о нем правдивый отчет англичанином, который завершил словами, что непременно доставлю вино на родину вопреки любым трудностям, до последней капли.

Ранним утром следующего дня, когда я вышел из дверей отеля продолжать свой путь, я обнаружил своего друга ожидающим меня с одной из тех огромных бутылок, в которых итальянские крестьяне хранят вино, — бутылкой вместимостью около полудюжины галлонов, оплетенной для пущей безопасности в дороге корзиной. Я вижу его сейчас в ярких лучах солнца, со слезами благодарности на глазах, с гордостью привлекающего мое внимание к этой пузатой бутылке. (На углу улицы неподалеку два колоритных здоровенных монаха — притворяясь, будто о чем-то беседуют, не спускают с нас четырех злобных глаз.)

Каким образом эта бутылка оказалась там, осталось загадкой; но трудность водворения ее в ветхий экипаж-веттурино, в котором я отправлялся в путь, была столь велика, а места она занимала столько, что, когда ее наконец уложили, я предпочел ехать снаружи. Последнее, что я видел из Джованни Карлаверо, — как он бежит через весь город рядом с позвякивающими колесами, сжимая мою руку, которую я протянул ему с козел, засыпая меня тысячей последних любящих и преданных поручений для своего дорогого покровителя и напоследок заглядывая в бутылку, покоившуюся внутри, с восхищением ее столь достойным способом путешествовать, который был безмерно восхитителен.

А теперь, какое беспокойство ума начала доставлять мне эта нежно любимая и высоко ценимая Бутылка, не ведает никто. Она была моей драгоценной ношей в течение долгого путешествия, и на протяжении сотен миль я ни днем, ни ночью не выпускал ее из головы. Преодолевая дурные дороги — а их было немало, — я цеплялся за нее с преисполненным любви отчаянием. Карабкаясь на горы, я заглядывал в нее и с ужасом видел, как она беспомощно заваливается на спину. У бесчисленных дверей гостиниц в дурную погоду меня заставляли залезать в экипаж раньше, чем удавалось втащить Бутылку, и приходилось вынимать Бутылку наружу, прежде чем ко мне мог приблизиться кто-либо из людей. Злой дух с тем же именем, за исключением того, что все его связи были дурными, а эти связи были сплошь хорошими, оказался бы менее хлопотным попутчиком. Я мог бы послужить мистеру Крукшенку сюжетом для новой иллюстрации к страданиям Бутылки. Национальное общество трезвости могло бы составить из меня мощный трактат.

Подозрения, окружавшие эту невинную Бутылку, значительно усугубили мои трудности. Она была точь-в-точь как яблочный пирог из детской книжки. Парма дулась на нее, Модена насмехалась над ней, Тоскана бралась за нее, Неаполь пощипывал ее, Рим отвергал ее, Австрия обвиняла ее, солдаты подозревали ее, иезуиты махинировали с ней. Я сочинил аккуратную речь, раскрывающую мои безобидные намерения в отношении этой Бутылки, и произносил ее на бесчисленных гауптвахтах, у множества городских ворот и на каждом подъемном мосту, углу и бастионе целой системы укреплений. Раз по пятьдесят на дню я слезал с повозки, чтобы произнести тираду перед разъяренными солдатами по поводу Бутылки. Пробираясь сквозь скверное запустение презренных и мерзких Папских областей, я испытывал с Бутылкой ровно столько же трудностей, будто в ней была закупорена целая система еретического богословия. В неаполитанских краях, где каждый был шпионом, солдатом, священником или лаццарони, бесстыдные нищие всех четырех мастей беспременно набрасывались на Бутылку и делали ее предлогом для вымогания у меня денег. Квиры — что я говорю, квиры? — ресмы формуляров, неразборчиво отпечатанных на серовато-коричневой бумаге, исписывались по поводу Бутылки, и ее подвергали такому количеству штампов и присыпки песком, какого я отроду не видывал. Возможно, из-за этой песочной завесы дело неизменно тормозилось и в нем вечно таились мрачные угрозы поворота назад или невозможности двигаться дальше, кои смягчались лишь серебром, положенным в протянутую из обтрепанного рукава мундира испачканную руку без рубашки. И все же, несмотря на все препятствия, я держался за свою Бутылку и твердо стоял на своем решении: каждая капля ее содержимого должна достичь пункта назначения Бутылки.

Эта последняя тонкость стоила мне отдельной груды хлопот по собственной части. Какие только штопоры ни пускали в ход военные против этой Бутылки; какие буравы, шилья, лозоходные палочки, мерки и неведомые приборы и инструменты! В некоторых местах они упорно заявляли, что вино нельзя пропускать без вскрытия и дегустации; я же, протестуя, устраивался аргументировать этот вопрос, усевшись прямо на Бутылку, чтобы они не вскрыли ее вопреки моим возражениям. На юге Италии из-за этой Бутылки поднимались такие яростные вопли, гримасы и жестикуляция, такая страсть в речах, выражении лиц и движениях, какой не сопровождалось и полсотни убийств на северных широтах. Она поднимала с постелей важных чиновников среди глухой ночи. Мне доводилось видеть, как с полдюжины армейских фонарей рассредоточивались по всем закоулкам огромной спящей Пьяццы, и каждый фонарь вызывал какое-нибудь должностное лицо, чтобы то немедленно встало, нахлобучило треуголку и явилось остановить Бутылку. Было весьма характерно, что пока эта невинная Бутылка с таким огромным трудом передвигалась из одного маленького городка в другой, синьор Мадзини и огненный крест бороздили Италию вдоль и поперек.

И все же я цеплялся за свою Бутылку, как благородный старый английский джентльмен старых времен. Чем сильнее чинились препятствия Бутылке, тем тверже (если это возможно) становилась моя изначальная решимость вручить ее соотечественнику в целости и сохранности, в точности так, как ее вручил мне человек, столь благородно возвращенный им к жизни и свободе. Если я когда-либо и бывал упрям в свои дни — а такое случалось, скажем, разок-другой, — так это в отношении Бутылки. Но я взял за правило всегда держать наготове карман с мелкой монетой ради нее и никогда не выходить из себя по ее вине. Так мы с Бутылкой и продвигались вперед. Однажды мы потерпели аварию; довольно скверную аварию на крутом обрыве над морем, в бурный вечер, когда ветер свистел вовсю. Мы правили четверкой норовистых коней впрямую, на южный манер, и остановить их было непросто. Я сидел снаружи и не вылетел; но никакие слова не способны описать мои чувства, когда я увидел, как Бутылка, путешествовавшая внутри, по обыкновению, вышибает дверцу и пузатым колобком выкатывается на дорогу. Благословенная Бутылка, наделенная счастливым талисманом, она не пострадала; мы починили повреждения и продолжили путь с триумфом.

Мне тысячу раз внушали, что Бутылку необходимо оставить здесь или там, а потом забрать при случае. Я ни разу не поддался ни на одно из этих увещеваний и никогда не расставался с Бутылкой ни под каким предлогом, соображением, угрозой или уговором. Я не верил ни в какие официальные квитанции на Бутылку и ничто не могло заставить меня принять ее. Эта строптивая политика в конце концов привела меня и Бутылку — по-прежнему триумфаторшу — в Геную. Там я нежно и с тяжелым сердцем распрощался с ней на несколько недель и вручил надежному английскому капитану для доставки морем в порт Лондона.

Пока Бутылка совершала морское путешествие в Англию, я следил за судовыми сводками с таким же волнением, будто был страховщиком. После того как я сам добрался до Англии через Швейцарию и Францию, разыгралась буря, и сердце мое сильно екнуло от опасений, что Бутылка могла потерпеть крушение. Наконец, к моей великой радости, я получил известие о ее благополучном прибытии, немедленно отправился в доки Сент-Катрин и обнаружил ее в почетном плену на таможне.

Вино оказалось чистейшим уксусом, когда я водрузил его перед благородным англичанином (пожалуй, оно было чем-то вроде уксуса и тогда, когда я забирал его у Джованни Карлаверо), но ни одна капля его не пролилась и не пропала. И англичанин сказал мне с глубоким волнением на лице и в голосе, что никогда еще не пробовал вина, которое казалось бы ему столь приятным и крепким. И еще долгое время Бутылка украшала его стол. И в последний раз, когда я видел его в этом осиротевшем без него мире, он отвел меня в сторонку в толпе, чтобы с ласковой улыбкой произнести: «Мы только сегодня вспоминали вас за обедом, и я пожалел, что вас не было с нами, ибо к столу подавали кларет в бутылке Карлаверо».

XVIII
НОЧНОЙ ПОЧТОВЫЙ ПОЕЗД ДО КАЛЕ

Для меня остается нерешенным вопросом, оставить ли Кале что-нибудь солидное в завещании или же разразиться в его адрес проклятиями. Я так сильно его ненавижу и в то же время всегда так безумно рад его видеть, что нахожусь в состоянии перманентной нерешимости по этому поводу. Когда я впервые познакомился с Кале, я представлял собой унылого юного мерзавца в липком поте и сочащегося солеными испарениями, который не осознавал никаких своих конечностей, кроме одной великой конечности — морской болезни; который был всего лишь желчным торсом с затерявшейся где-то в желудке головной болью; которого усадили на ужасные качели в Дуврском порту и который в головокружительном угаре вывалился из них то ли на французском берегу, то ли на острове Мэн, то ли черт знает где еще. Времена изменились, и теперь я въезжаю в Кале уверенным в себе и здравомыслящим человеком. Я заранее знаю, где оно находится, высматриваю его, узнаю знакомые ориентиры, знаком с его нравами и знаю — а также могу вынести — его худшие выходки.

Злобное Кале! Низкорослый аллигатор, ускользающий от взора и подрывающий надежду! Увертливая плоская полоса, то по этот борт, то по тот, то везде, то нигде! Напрасно мыс Гри-Не, открыто выступая в море, призывает слабых духом и желудком сохранять стойкость: подлое Кале, притаившееся за своей отмелью, тошнотворно взывает к отчаянию. Даже когда оно уже не может полностью скрыться в своей мутной гавани, у Кале есть дурная привычка пятиться назад, что куда безнадежнее его невидимости. Пирс уже у самого бушприта, и вам кажется, что вы прибыли — удар, рев, плеск! — Кале унесло на мили вглубь суши, а Дувр вырвался вперед на его поиски. У Кале есть особенная черта — совершать напоследок нырок и скольжение, за которые его так и тянет предать преисподней. Тжды проклят тот гарнизонный городок, когда он ныряет под киль судна и выныривает на милю-другую правее, в то время как пакетбот дрожит, фыркает и таращится во все глаза в его поиски!

Не то чтобы я не питала враждебности к Дувру. Я особенно ненавижу Дувр за то самодовольство, с которым он отправляется спать. Ложась спать (когда я отправляюсь в Кале), он всегда выставляетпоказ куда более яркую иллюминацию из ламп и свечей, чем любой другой город. Мистер и миссис Бирмингем, хозяин и хозяйка отеля «Лорд Уорден», — мои глубоко уважаемые друзья, но они слишком задирают нос по поводу удобств этого заведения, когда отправляется Ночной почтовый поезд. Я знаю, что это хороший отель, и вовсе не хочу, чтобы этот факт подчеркивался всеми его теплыми светящимися окнами в такой час. Я знаю, что «Уорден» — здание стационарное, которое никогда не раскачивает и не штормит, и я возражаю против того, чтобы его массивный силуэт словно бы подчеркивал это обстоятельство и, так сказать, давил на меня всем своим авторитетом, когда меня укачивает на палубе судна. Будь проклят этот «Уорден» за то, что загораживает тот угол и злит ветер, когда тот огибающий его вихрем. Разве я не узнаю о том, что дует, достаточно скоро, без назойливого вмешательства «Уордена»?

Пока я жду здесь, на борту ночного пакетбота, прибытия Юго-Восточного поезда с почтой, Дувр кажется мне иллюминованным в честь какого-то донельзя тягостного празднества в знак моего личного бесчестья. Все его звуки отдают насмешливыми хвалами суше и хулой в адрес мрачного моря, а также меня самого за то, что я осмелился выйти на него. Барабаны на высотах уже легли спать, иначе, я знаю, они выстукивали бы издевательства надо мной за то, что я так неуверенно стою на этой скользкой палубе. Множество газовых глаз Марин-Парейд мерцают оскорбительным образом, словно издеваясь. Далекие дуврские псы лают на меня в моих нескладных обмотках, будто я Ричард Третий.

Визг, звонок и два красных глаза скользят вниз по Адмиралтейскому пирсу с плавностью хода, которая кажется еще более плавной из-за качки судна. Море издает звуки о пирс, словно несколько гиппопотамов чавкают у него под боком, причем обстоятельства, не зависящие от них, мешают им спокойно пить. Мы, судно, приходим в неистовство — грохот, гул, визг, рев, и вот у каждого гребного колеса разворачивается масштабная семейная стирка. В поезде вспыхивают яркие пятна, когда открываются двери почтовых вагонов, и немедленно сгорбленные фигуры с мешками за плечами начинают виднеться среди свай, спускаясь, казалось бы, призрачной процессией прямиком к праотцам. Пассажиры поднимаются на борт; несколько туманных французов с шляпными коробками в форме пробок гигантских бутылок; несколько туманных немцев в огромных шубах и сапогах; несколько туманных англичан, готовых к худшему и притворяющихся, что они этого не ожидали. Я не могу скрыть от своего некоммерческого разума прискорбный факт, что мы — сборище изгоев; что сопровождающих нас слуг ровно столько, чтобы отделаться от нас в кратчайшие сроки; что зевак, интересующихся нами, нет; что нежелающие гореть фонари зябко содрогаются при виде нас; что наша единственная цель — быть преданными пучине и брошенными на произвол судьбы. О, глядят два красных глаза во все возрастающем удалении, и вот сам поезд уже отбыл ко сну до нашего отправления!

Какова моральная поддержка, извлекаемая некоторыми любителями морских путешествий из зонта? Почему определенные путешественники через пролив непременно раскрывают этот предмет и держат его с мрачным и свирепым упорством? Ближний мой — которого я признаю за ближнего лишь по его зонту, без коего он мог бы сойти за темный уступ утеса, пирса или переборки — с отчаянным упорством вцепляется в этот инструмент, которое не ослабнет до самого причаливания в Кале. Есть ли какая-то аналогия в определенных организмах между поддержанием зонта в раскрытом состоянии и поддержанием бодрости духа? Брошенный на борт с глухим стуком канат отзывается: «Приготовиться!» — «Приготовиться внизу!» — «Пол-оборота вперед!» — «Пол-оборота вперед!» — «Малый ход!» — «Малый ход!» — «Лево руля!» — «Лево руля!» — «Прямо!» — «Прямо!» — «Полный ход!» — «Полный ход!»

Вбитый мне в правый висок и выходящий из левого тяжелый деревянный клин, плавающее отложение тепловатого масла в горле и сжатие переносицы тупыми щипцами — таковы личные ощущения, по которым я понимаю, что мы отчалили, и по которым буду продолжать это понимать, пока не окажутся на почве Франции. Мои симптомы едва успевают с комфортом устроиться, как два-три скользящих тени, пытавшихся ходить или стоять, сталкиваются вместе, а другие две-три тени в брезенте съезжают вместе с ними в углы и накрываются с головой. Затем огни Южного Форленда начинают икать на нас в манере, не предвещающей ничего хорошего.

Примерно в это время моя ненависть к Кале не знает границ. Про себя я заново даю клятву, что никогда не прощу этот ненавистный город. Я уже делал это раньше, много раз, но то в прошлом. Позвольте мне дать обет. Непримиримая враждебность к Кале навеч... — это была неприятная волна, и труба, кажется, разделяет мое мнение, поскольку издает жалобный рев.

Ветер дует свежий с северо-востока, море бурлит, мы зачерпываем немало воды, ночь темна и холодна, а бесформенные пассажиры валяются в унылых узлах, словно их рассортировали для прачки; но со своей стороны некоммерческого путешественника я не могу притвориться, будто все это доставляет мне сильные неудобства. Я сознаю общий вой, свист, плеск, бульканье и чавканье, а также общую тряску от столкновения с Природой, но впечатления мои весьма туманны. В сладком, полуобморочном настроении, отдаленно напоминающем запах испорченных апельсинов, я, пожалуй, почувствовал бы себя лениво благожелательным, если бы у меня было время. Времени у меня нет, поскольку я нахожусь во власти странного принуждения занимать себя ирландскими мелодиями. «Редки и дороги были самоцветы, что она носила», — вот особая мелодия, которой я предаюсь с упоением. Я напеваю ее про себя очаровательнейшим образом и с величайшим выражением. Время от времени я поднимаю голову (я сижу на самом жестком из мокрых сидений, в самой неудобной из мокрых поз, но мне все равно) и замечаю, что я — кружащийся волан между огненной ракеткой маяка на французском берегу и огненной ракеткой маяка на английском берегу; но я не замечаю этого в особенности, разве что чувствую отъявленную ненависть к Кале. Затем я продолжаю: «Редки и дороги были драго-о-гоценности, что она носи-и-ла, И яркое золотое кольцо на ру-у-ке она но-о-сила, Но о, ее красота бы-ы-ыла далеко...» — я особенно горжусь своим исполнением здесь, когда ощущаю очередной неприятный толчок от моря и очередной протест со стороны трубы, а также соседа у гребного колеса, который проявляет недомогание куда громче, чем, по моему мнению, следовало бы: «Ее сверкающие драгоценности или белоснежная... Но о, ее красота была дале-е-е-ко за...» — еще один неловкий толчок здесь, а сосед с зонтом уже опустил его и поднимает вновь: «Ее све-е-етящиеся драго-о-ценности, или ее... Лево руля! Лево руля! Прямо! Прямо! белоснежный сосед у гребного колеса донельзя эгоистично подает голос, бум, рев, всплеск, белая палочка».

Поскольку мое исполнение ирландских мелодий соразмерно моему несовершенному восприятию происходящего вокруг меня, происходящее вокруг меня превращается в нечто иное, чем оно есть на самом деле. Кочегары открывают внизу дверцы топок, чтобы подбросить угольку, и я снова сижу на козлах старого экспресс-диллижанса «Эксетер Телеграф», и это свет навек погасших фонарей диллижанса, а отсвет на люках и кожухах гребных колес — это их отсвет на коттеджах и стогах сена, а монотонный стук машин — это мерный перезвон великолепной упряжки. Вскоре прерывистый протестующий рев трубы при каждом резком крене превращается в ровный гул парома высокого давления, и я узнаю тот самый чрезвычайно взрывоопасный пароход, на котором поднимался по Миссисипи еще до американской гражданской войны, когда существовали лишь ее причины. Обломок мачты, на который падает свет фонаря, кусок веревки и подергивающийся блок наводят на мысли о цирке Франкони в Париже, где я, возможно, окажутся сегодня же ночью (ведь должно быть уже утро), и они танцуют под тот же самый ритм и мотив, что и дрессированный жеребец Черный Ворон. Какова бы ни была специфика этих набегающих волн, я не могу отвлечься от настоятельных требований, предъявляемых ко мне самоцветами, которые она носила, чтобы выяснить это, но они нагружены чем-то про Робинзона Крузо, и мне кажется, что именно на рейде Ярмута он впервые отправился в плавание и чуть не потерпел крушение (какой ужасный звук имело это слово для меня в детстве!) во время своего первого шторма. И все же, несмотря на все это, я должен вопрошать ее (кто же она, интересно!), в пятидесятый раз и без остановки: Не боится ли она бродить так одиноко и прекрасно по этой унылой дороге, и неужели сыны Эрина так добры или так холодных, чтобы не поддаться искушению со стороны других соседей у гребного колеса или золота? О рыцарь, я не чувствую ни малейшей тревоги, ни один сын Эрина не причинит мне вреда, ибо хоть они и любят... сосед с опущенным зонтом вновь и золотой запас, о рыцарь, они... какое огромное... любят честь и добродетель пуще: ибо хоть они и любят стюардов с ярким бычьим глазом, они побеспокоят вас насчет вашего билета, сэр, — сегодня ночью штормит!

Я охотно признаю, что это жалкое проявление человеческой слабости и непоследовательности, но едва я осознаю эти последние слова стюарда, как мое сердце начинает смягчаться по отношению к Кале. Если раньше я мстительно желал, чтобы те буржуа из Кале, которые вышли из своего города коротким путем в историю Англии с теми роковыми петлями на шеях, благодаря которым их впоследствии втащили во столько карикатур, были повешены на месте, то теперь я начинаю рассматривать их как весьма респектабельных и добродетельных лавочников. Оглядевшись по сторонам, я вижу свет мыса Гри-Не далеко за кормой судна на шлюпбалках с подветренной стороны и огни гавани Кале, которые несомненно занимаются своими старыми штучками, но все еще впереди и светят. Чувства прощения Кале, не говоря уже об привязанности к нему, начинают переполнять мою грудь. У меня рождаются слабые мысли остаться там на день-другой по пути назад. Бледный и распростертый незнакомец, застывший в глубокой задумчивости над краем таза, спрашивает меня, что за место это Кале? Я отвечаю ему (да простит мне Бог!) — место весьма приятное, скорее холмистое, чем наоборот.

Время летит так странно и в целом так быстро — хотя мне по-прежнему кажется, что я нахожусь на борту уже целую неделю, — что меня встряхивает, раскачивает, бурлит, плещет и швыряет в гавань Кале как раз тогда, когда ее девичья улыбка окончательно озаряет ее сквозь Изумрудный Остров: Ибо благословен вовеки тот, кто положился на въезд в Кале в прилив. Ибо нам не нужно высаживаться сегодня ночью среди этих илистых бревен — покрытых зеленой шевелюрой, словно это любимое место расчесывания для русалок, — где приходится выползать на поверхность причала, словно выброшенная на берег креветка, но мы на всех парах поднимаемся вверх по гавани к причалу железнодорожного вокзала. И пока мы продвигаемся, вода плещется взад и вперед среди свай и досок с глухими тяжелыми ударами и весьма яростно (чем мы гордимся), и фонари дрожат на ветру, а колокола Кале, бьющие час, кажется, посылают свои вибрации, борясь с неспокойным воздухом, как мы боролись с неспокойной водой. И теперь, внезапно почувствовав облегчение и вытирая лица, все находящиеся на борту выглядят так, будто у каждого только что вырвали огромный зуб мудрости и в эту самую секунду освободили от рук зубного врача. И теперь мы все впервые осознаем, как мы мокры, холода и просолены; и теперь я люблю Кале всем сердцем!

«Отель Дессен!» (но в данном случае это не голосовой крик, а лишь яркий блеск в глазах жизнерадостного представителя этой лучшей из гостиниц). «Отель Мерис!» «Отель де Франс!» «Отель де Кале!» «Королевский отель, сэр, английское заведение!» «Вы едете в Париж, сэр?», «Ваш багаж, зарегистрирован напрямую, сэр?» Благослови вас Бог, мои зазывалы, благослови вас Бог, мои комиссионеры, благослови вас Бог, мои голодные тайны в фуражках военного образца, которые вечно здесь, днем или ночью, в хорошую погоду или в шторм, в поисках непостижимых поручений, за выполнением которых я вас никогда не застаю! Благослови вас Бог, мои таможенники в зеленом и сером; позвольте мне пожать приветливые руки, которые опускаются в мою дорожную сумку, с обеих сторон, и встречаются на самом дне, чтобы особым образом встряхнуть смену моего белья, словно это мера мякины или зерна! Мне нечего декларировать, господин таможенник, за исключением того, что, когда я перестану дышать, на моем сердце будет высечено «Кале». Никаких предметов, облагаемых местным налогом, у меня с собой нет, господин акцизный чиновник, разве что избыток чувств, преданных вашему очаровательному городу, подлежит обложению в таком качестве. О, взгляните у трапа при мерцающем фонаре на моего дорогого брата и друга, бывшего служащего паспортного стола, того, кто собирает имена! Да пребудет он вечно неизменным в своем застегнутом на все пуговицы черном сюртуке, с блокнотом в руке и высокой черной шляпой, венчающей его круглое, улыбающееся, терпеливое лицо! Обнимемся же, мой дорогой брат. Я ваш навсегда — на вечные времена.

Кале бодрствует и хлопочет на железнодорожной станции, и Кале спит и видит сны в постели; Кале с некоторым «древним и рыбным душком» вокруг него и Кале, продутый и вымытый морем; Кале, представленный в буфете аппетитными жареными цыплятами, горячим кофе, коньяком и бордо; и Кале, представленный повсюду снующими людьми с манией менять деньги — хотя в моем нынешнем состоянии существования мне никогда не понять, как они на это живут, но, полагаю, я бы понял, если бы разбирался в валютном вопросе, — Кале оптом и Кале в розницу, прости того, кто глубоко перед тобой виновен. — Я не до конца осознал это на том берегу, но я имел в виду Дувр.

Дзинь-дзинь! По вагонам, господа путешественники! Садитесь же, господа путешественники, на Хазебрук, Лилль, Дуэ, Брюссель, Аррас, Амьен и Париж! Я, скромный представитель некоммерческих интересов, сажусь вместе со всеми. Поезд сегодня идет налегке, и я делю свое купе всего с двумя попутниками: один — соотечественник в старомодном галстуке, который считает совершенно необъяснимым, почему на французской железной дороге не поддерживают «лондонское время», и которого приводит в ярость мое скромное предположение о возможности того, что парижское время им ближе; другой — молодой священник с очень маленькой птичкой в очень маленькой клетке, который кормит пташку перышком, а затем помещает ее в сетку над своей головой, откуда она подпрыгивает к передним прутьям, чирикая, и, кажется, обращается ко мне с предвыборной речью. Соотечественник (который переправлялся на судне и которого я считаю какой-то важной персоной, поскольку он был заперт, как величественный вид кролика, в отдельной клетке на палубе) и молодой священник (присоединившийся к нам в Кале) вскоре засыпают, и тогда мы с птичкой остаемся предоставлены сами себе.

Все еще бурная ночь; ночь, которая дикой и изменчивой рукой треплет провода электрического телеграфа; ночь настолько штормовая, с добавлением бури от движения поезда, что когда кондуктор приходит в обход проверять билеты на полном ходу (настоящая жуть в экспрессе, хотя он самым хладнокровным образом держится за открытое окно локтями), он оказывается в таком вихре, что я крепко хватаю его за воротник и считаю отпущение его грехов сродни непредумышленному убийству. И все же, когда он исчезает, та самая маленькая-маленькая птичка остается у своих передних прутьев, слабо чирикая мне — чирикая и чирикая, пока, откинувшись назад на своем месте и глядя на нее в сонном очаровании, я не обнаруживаю, что она словно бы освежает мою память по мере того, как мы мчимся вперед.

Путешествия некоммерческого путешественника (как щебетала эта крошечная, крошечная птичка) пролегали его праздным, небережливым путем через всю эту полосу болот и дамб, как и через многие другие диковинные места; и здесь, как вам хорошо известно, находятся те странные старые каменные фермы, к которым ведут подъемные мосты, и ветряные мельницы, куда добираются на лодках. Здесь простираются земли, где женщины полощут и копают, переплывая на лодках с поля на поле, и здесь стоят кабаре и другие крестьянские дома, где каменные голубятни во дворах, заваленных всяким хламом, прочны, как башни стражи в старых замках. Здесь тянутся долгие монотонные мили каналов с ярко раскрашенными огромными баржами голландской постройки и бурлачками, которых иногда запрягают за лоб, а иногда за пояс и плечи — зрелище не из приятных. По всей этой стране разбросаны грандиозные творения Вобана, о котором вы знаете, и полки таких капралов, каких вам доводилось слышать некогда, и немало голубоглазых Бебель. По этим равнинным районам в сияющие летние дни вышагивают те длинные, гротескные процессии молодых послушников в огромных треуголках, которых вы помните чернеющими на земле, расчерченной аллеями лиственных деревьев. И теперь, когда Азбрук дреманет в нескольких километрах впереди, вспомните тот летний вечер, когда ваши запыленные ноги, бредя со станции, наугад направились к местной ярмарке, где старейшие жители с величайшей важностью кружились и кружились на деревянных лошадках под шарманку, и где главным зрелищем на ярмарке был Религиозный Ричардсон — буквально, согласно собственной афише крупными буквами, Theatre Religieux. В этом назидательном храме драматическое представление состояло из «всех интересных событий из жизни нашего Господа, от яслей до могилы»; причем главная женская роль, без всяких оговорок и исключений, в момент вашего прибытия была занята подравниванием внешних ламп Модератора (поскольку дело клонилось к сумеркам), в то время как другая главная женская роль собирала деньги, а Юный Святой Иоанн резвился вверх тормашками на помосте.

Взглянув в этот момент наверх, чтобы подтвердить всё, что упомянула маленькая-маленькая птичка, я обнаруживаю, что она перестала щебетать и спрятала голову под крыло. Поэтому на свой лад я следую этому доброму примеру.

XIX. НЕКОТОРЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ О СМЕРТНОСТИ

Я расстался с маленькой птичкой примерно в четыре часа утра, когда она вышла в Аррасе и была встречена двумя ожидавственными треуголками на станции, которые производили подобающе орнитологическое и воронье впечатление. Мой соотечественник и я направились в Париж; мой соотечественник время от времени просвещал меня длинным списком колоссальных неудобств поездок по французским железным точкам — каждое из которых, будь я грешник, было для меня совершенно новым, хотя у меня опыта поездок по французским железным дорогам столько же, сколько у большинства некоммерческих путешественников. Я оставил его на вокзале (поскольку он был убежден, вопреки всем объяснениям и увещеваниям, что его багажная квитанция — это его пассажирский билет), с величайшим жаром доказывая дежурному чиновнику, что в качестве своей собственной личности он представляет собой четыре места багажа весом в столько-то килограммов — как будто он был Кассим Баба! Я искупался, позавтракал и прогуливался по светлым набережным. Предметом моих размышлений был вопрос о том, действительно ли в сущности и природе вещей заложено, как склонна думать некая школа британцев, будто столицу необходимо заманить в ловушку и поработить, прежде чем ее можно сделать прекрасной: тут я поднял глаза и обнаружил, что мои ноги, блуждая подобно моему разуму, привели меня к собору Парижской Богоматери.

Иными словами, Нотр-Дам был передо мной, но между нами лежало большое открытое пространство. Совсем недавно я оставил это пространство покрытым плотно сгрудившимися зданиями; а теперь оно было расчищено ради какого-то нового чуда в виде общественной улицы, площади, сада, фонтана или всего вместе. Только непристойный маленький морг, ютившийся на берегу реки и которому предстояло вскоре быть снесенным, оставался там, выглядя смертельно стыдящимся самого себя и преувеличенно зловещим. Я лишь бросил взгляд на этого старого знакомого, как увидел воздушную процессию, шествующую перед Нотр-Дамом мимо большой больницы. В ней было что-то от Мазаньелло, с развевающимися полосатыми занавесками посредине, и она с живейшим видом танцевала вокруг собора.

Я размышлял о свадьбе в рабочей среде, или о крещении, или о каком-то другом семейном торжестве, которое я бы досмотрел до конца, как вдруг из разговоров быстро пронесшейся мимо меня толпы рабочих в блузах понял, что это везут тело в морг. Поскольку мне никогда раньше не доводилось случайно сталкиваться с подобным посвящением, я тоже вообразил себя рабочим в блузе и побежал в морг вместе со всеми. День был очень грязевой, и мы принесли с собой изрядное количество грязи, а процессия, шедшая по нашим следам, принесла еще больше. Процессия пребывала в наилучшем расположении духа и состояла из зевак, которые пришли с занавешенными носилками от места их отправления, и из всех подкреплений, подобраных по пути. Они опустили носилки посреди морга, а затем два смотрителя громко объявили, что все мы «приглашены» выйти вон. Это приглашение стало еще более настойчивым, если не более лестным, оттого, что нас вытолкнули и затворили за нами створчатые ворота.

Те, кто никогда не видел морг, могут прекрасно представить его себе, вообразив нечто вроде плохо вымощенного каретного сарая, доступного с улицы через пару створчатых ворот; слева от каретного сарая, занимая всю его ширину, находится большое витринное стекло какого-нибудь лондонского портного или галантерейщика, доходящее до самого пола; внутри витрины, на двух рядах наклонных плоскостей, выставлено то, что может показать каретный сарай; а сверху, свисая подобно неровным сталактитам с потолка пещеры, висит множество одежды — одежды мертвых и преданных погребению экспонатов каретного сарая.

Мы были чрезвычайно взволнованы, увидев, как смотрители сбросили сюртуки и закатали рукава рубашек, когда процессия приближалась. Это выглядело так интригующе по-деловому. Оказавшись запертыми на грязной улице, мы теперь страстно жаждали узнать все подробности. Было ли это рекой, пистолетом, ножом, любовью, азартной игрой, грабежом, ненавистью, сколько ножевых ранений, сколько пулевых, свежий или разложившийся труп, самоубийство или убийство? Сбившись в кучу и пялясь друг на друга с вытянутыми вперед шеями, мы задавали эти вопросы и сотню других подобных. Незаметно стало известно, что вон тот высокий и бледный каменщик знаком с фактами. Не будет ли этот высокий и бледный каменщик, на которого нахлынула новая наша волна, иметь доброту поделиться сведениями? Это был всего лишь бедный старик, проходивший по улице под одним из новых зданий, на которого упал камень, и он замертво рухнул. Его возраст? Новая волна накатила на высокого и бледного каменщика, а наша волна прокатилась дальше и разбилась, и возраст его оказался любым от шестидесяти пяти до девяноста лет.

Старик — это было немного; более того, нам бы хотелось, чтобы его лишили жизни человеческие руки — его собственные или чьи-то еще; последнее предпочтительнее, — но нашим утешением было то, что при нем не оказалось ничего, что могло бы привести к его опознанию, и его близким придется искать его здесь. Быть может, они даже сейчас ждали его к обеду? Нам это нравилось. Те из нас, у кого были носовые платки, медленно, истово и долго вытирали ими носы, а затем заталкивали платки за пазуху своих блуз. Другие же из нас, у кого не было платков, приносили аналогичное облегчение своему перенапряженному уму посредством продолжительных мазков или вытираний рта о рукава. Один человек с мрачным строением бровей — убийственный рабочий, занятый с белилами, судя по его синеватому оттенку кожи и некоторому налету паралича, пропитывавшему его, — вцепился зубами в воротник своего сюртука и принялся с аппетитом его грызть. Несколько приличных женщин прибыли на окраину толпы и приготовились ринуться в мрачный каретный сарай, когда представится возможность; среди них хорошенькая молодая мать, делая вид, что кусает указательный палец своего маленького мальчика, держала его между своими розоватыми губами, чтобы он был под рукой для указания на экспонат. Тем временем все лица были обращены к зданию, и мы, мужчины, ждали с твердой и суровой решимостью: по большей части со скрещенными руками. Воистину, это было единственное публичное французское зрелище из виденных этими некоммерческими глазами, на котором ожидающая публика не выстроилась в очередь. Но здесь не было такого порядка организации; лишь всеобщее стремление прорваться вперед и склонность возражать против нескольких мальчишек, которые забрались на два каменных столба у петлей ворот с намерением сигануть внутрь, когда петли повернутся.

Вот они повернулись, и мы ринулись! Сильный нажим и пара криков спереди. Затем пара смешков, кое-какие выражения разочарования, ослабление напора и утихание борьбы. — Старика там нет.

«Но чего же вы хотите?» — резонно рассуждает смотритель, выглядывая из своей маленькой дверцы. — «Терпение, терпение! Мы делаем ему туалет, господа. Он будет выставлен в свое время. Необходимо действовать по правилам. Его туалет делается не в одно мгновение. Он будет выставлен вовремя, господа, вовремя». И на этом удаляется, покуривая, с взмахом своей безнадежной руки в сторону окна, давая понять: «Развлекайте себя тем временем прочими диковинками. К счастью, музей сегодня не пустует».

Кто бы мог подумать о публичном непостоянстве даже в морге? Но оно проявилось там, в том случае. Три некогда популярных экспоната, которые привлекали всеобщее внимание, когда носилки впервые были замечены танцующими вокруг угла у великого собора, теперь были настолько полностью низвергнуты, что никто, кроме двух маленьких девочек (одна из которых показывала их кукле), не хотел на них смотреть. И все же главный из трех, экспонат в первом ряду, получил рваную рану левого виска; а остальные два в заднем ряду, утопленники, лежавшие бок о бок с головами, очень слегка повернутыми друг к другу, казалось, сверяли впечатления по этому поводу. Поистине, эти двое из заднего ряда выглядели столь скрытно и (в своей одутловатой манере) с таким убийственным знанием дела по отношению к тому, что в первом ряду, что трудно было поверить, будто эти трое никогда не встречались при жизни и оказались случайными спутниками лишь после смерти. Было ли это всеобщим мнением, как и мнением некоммерческого путешественника, или нет, но нельзя было отрицать, что группа эта тесно сплотилась за десять минут. И тем не менее теперь непостоянная публика отвернулась от них и даже беспечно облокотилась локтями на решетку за окном, стряхивала грязь с ботинок, а также одалживала и занимала огонь для трубок.

Смотритель снова появляется из своей двери. «Еще раз, господа, вы приглашены...» Никаких дальнейших приглашений не требуется. Готовность ринуться на улицу. Туалет окончен. Старик выходит.

На этот раз интерес разгорелся настолько сильно, что не терпел присутствия мальчишек на каменных столбах. Работник, занятый с белилами, совершил прыжок на одного мальчишку, который взбирался наверх, и поверг его на землю среди всеобщего одобрения. Теснясь друг к другу, мы все же разбились на группы — группы для бесед, не отделяясь при этом от общей массы — чтобы обсудить старика. У соперников высокого и бледного каменщика появились конкуренты, и здесь вновь проявилось народное непостоянство. Эти соперники привлекали аудиторию, и их слушали с жадностью; и в то время как они почерпнули информацию исключительно у высокого и бледного, услужливые члены толпы теперь стремились просветить его самого на основе собственной авторитетности. Превращенный этим социальным опытом в железолицего и закоренелого мизантропа, каменщик свирепо глядел на человечество и явно лелеял в груди желание, чтобы все присутствующее общество поменялось местами с покойным стариком. И вот слушатели стали невнимательны, люди делали рывок вперед при малейшем звуке, нечестивый огонь загорался в глазах публики, а те, что стояли ближе к воротам, нетерпеливо колотили по ним, словно они были какими-то людоедами и испытывали голод.

Петли снова заскрипели, и мы ринулись. Некоторое время царила беспорядочная давка, прежде чем некоммерческий индивид протиснулся в первый ряд суммы. Странно было видеть столько жара и шума, бурлящих вокруг одного бедного, сухощавого, седого старика, успокоившегося навеки. Черты его лица были спокойны и не обезображены, когда он лежал на спине — получив удар в затылок и будучи отброшен вперед, — и какое-то подобие слезинки или двух выступило из закрытых глаз и влажно лежало на лице. Некоммерческий интерес, насытившись с первого взгляда, переключился на борющуюся толпу по обе стороны и сзади: в раздумьях, можно ли было по одному лишь выражению этих лиц догадаться, на какого рода зрелище они смотрят. Различий в выражениях было немного. Было немного жалости, но не много, и то в основном с эгоистичным оттенком — словно говоря: «Буду ли я, бедный я, выглядеть так же, когда придет мое время!» Больше было тайного, угрюмого созерцания и любопытства вроде: «Этот человек мне не нравится и я затаил на него обиду; таковым ли будет его вид, если кто-нибудь — не будем называть имен — каким-нибудь случайным образом двинет его по голове?» Был волчий взгляд на объект, в котором особенно выделялся работник, занятый с белилами. И было гораздо более общее, бесцельное, пустое глазение на него — как будто смотришь на восковые фигуры без каталога и не знаешь, что с этим делать. Но все эти выражения сходились в одном основополагающем выражении: смотреть на то, что не может ответить взглядом. Некоммерческое наблюдение установило это как нечто весьма примечательное, когда новый напор, внезапно хлынувший с улицы, бесславно зажал его в тиски и забросил в объятия (снова в рукавах) смотрителя, который покуривал у своей двери и отвечал на вопросы между затяжками с неким безмятежным, исполненным достоинства видом человека, который не гордится, хотя и занимает высокий пост. И упоминая о гордости, можно между делом заметить, что нельзя было не наделить первоначального единственного обитателя первого ряда презрительным отношением к законной достопримечательности бедного старика, в то время как двое во втором ряду казалось, ликовали по поводу этой вытесненной популярности.

Прогуливаясь вскоре вокруг сада башни Сен-Жак-де-ла-Бушри, а затем снова перед Отель-де-Вилль, я вспомнил о некотором унылом открытом морге, на который мне довелось случайно натолкнуться в Лондоне однажды в суровую зиму 1861 года и который показался мне в момент его совести столь странным, словно я обнаружил его в Китае. Ближе к тому часу зимнего полудня, когда фонарщики начинают зажигать фонари на улицах немного раньше, чем они требуются, потому что темнота сгущается быстро и скоро, я возвращался пешком из деревни по северной стороне Риджентс-парка — скованного морозом и безлюдного, — как вдруг увидел пустой кэб с откидным верхом, подъехавший к сторожке у Глостер-гейт, и возницу, который с большим волнением звал тамошнего человека: тот быстро достал с дерева длинный шест и, ловко схваченный возницей за воротник, запрыгнул на подножку его маленького сиденья, и таким образом кэб с грохотом выкатился из ворот, мчась по скованной льдом дороге. Я побежал следом, хотя и не столь быстро, так что, когда я добрался до правого канального моста возле пешеходной дорожки к Чок-Фарм, кэб стоял на месте, лошадь дымилась от жару, длинный шест лежал без дела на земле, а кучер и парк-кипер смотрели через парапет моста. Заглянув туда же, я увидел лежащую на бечевнике женщину лицом кверху, мертвую уже день или два, на вид моложе тридцати, как я прикинул, бедно одетую в черное. Ноги были легко скрещены в лодыжках, а темные волосы, отброшенные со лба назад, словно это было последнее движение ее отчаянных рук, раскинулись по земле. Вокруг нее плескалась вода и битый лед, осыпавшийся с ее одежды и брызнувший, когда ее вытаскивали. Полицейский, только что извлекший ее оттуда, и проходивший мимо разносчик, который ему помогал, стояли возле тела; последний — с тем самым взглядом на него, который я уподобил посещению выставки восковых фигур без каталога; первый — оглядывая свой товар со служебной скованностью и хладнокровием в ту сторону, откуда ожидались носильщики, за которыми он послал. До чего же жутко одиноким, до чего же скорбным, до чего же таинственным было это зрелище нашей дорогой преставившейся сестры! Подошла баржа, ломая плавающий лед и тишину, и ею управляла женщина. Мужчина с лошадью, тянувшей баржу, настолько мало заботился о теле, что спотыкающиеся копыта уже прошлись по волосам, а буксирный канат зацепил и повернул голову, прежде чем наш крик ужаса заставил его схватиться за уздечку. При этом звуке женщина у руля подняла на нас глаза с моста с невыразимым презрением, а затем, глядя вниз на тело с таким же выражением — словно оно было создано по иному подобию, чем она сама, было надевлено иными страстями, погибло по иным случайностям, имело другую природу, повергнутую в погибель, — направила баржу так, что та окатила тело брызгами грязи, и проплыла мимо.

Лучший опыт, но тоже из разряда морга, в котором случай счастливым образом сделал меня полезным в незначительной степени, всплыл в моей памяти, когда я направлялся по бульвару Севастополь к более ярким зрелищам Парижа.

Это случилось, скажем, лет двадцать пять назад. Я был тогда скромным молодым некоммерческим путешественником, робким и неопытным. Много солнц и ветров опалили меня на этом поприще, но то были мои бледные дни. Только что сняв дом в некотором выдающемся столичном приходе — дом, который казался мне тогда жутко первоклассным семейным особняком, влекущим за собой страшную ответственность, — я стал жертвой бидла. Полагаю, бидл видел, как я входил или выходил, и заметил, что я шатаюсь под тяжестью своего величия. Или же он прятался под соломой, когда я покупал свою первую лошадь (в привлекательном конном дворе, примыкающем к первоклассному семейному особняку) и когда продавец заметил мне оригинальным образом, подводя ее на смотр, снимая с нее попону и шлепая ее: «Вот, сэр! Вот это лошадь!» И когда я галантно сказал: «Сколько вы за нее хотите?», и когда продавец сказал: «Не больше шестидесяти гиней с вас», и когда я лихо сказал: «Почему не больше шестидесяти именно с меня?», и когда он сокрушительно ответил: «Потому что ей-богу она считалась бы дешевой и за семьдесят для того, кто понимает в этом толк, — но вы-то не понимаете». Я говорю, бидл, возможно, прятался под соломой, когда постиг меня этот позор, или же он заметил, что я слишком зелен и молод для Атланта, чтобы с умом нести бремя первоклассного семейного особняка. Как бы то ни было, бидл поступил со мной так же, как Меланхолия с юношей в элегии Грея: он пометил меня как свою добычу. А поступил бидл следующим образом: он вызвал меня присяжным заседателем на свои коронерские дознания.

В своей первой лихорадочной тревоге я отправился «за безопасностью и за подмогой» — подобно тем прорицательным северным пастухам, которые, не имея до того никаких оснований верить в юного Норвала, благоразумно не стали порождать рискованную идею верить в него — к солидному домовладельцу. Этот глубокомысленный человек сообщил мне, что бидл рассчитывает на то, что я откуплюсь от него; на то, что я дам ему взятку, дабы он не вызывал меня; и что если я явлюсь на дознание с бодрым выражением лица и заявлю о готовности послужить отечеству на этом поприще, бидл упадет духом и бросит эту игру.

Я собрался с силами, и в следующий раз, когда коварный бидл вызвал меня, я пошел. Бидл был самым растерянным бидлом из всех, на каких мне доводилось смотреть, когда я откликнулся на свое имя; и его замешательство придало мне смелости довести дело до конца.

Мы были призваны расследовать смерть совсем крошечного ребенка. Это была старая жалкая история. Совершила ли мать меньшее преступление — сокрытие родов, или же она совершила большее преступление — убийство ребенка, — таков был вопрос, ради которого мы потребовались. Мы должны были предать ее суду по одному из этих двух пунктов.

Дознание происходило в приходском работном доме, и у меня до сих пор сохранилось живое впечатление, что мои собратья присяжные единодушно приняли меня за собрата предельной степени ничтожности. А также о том, что перед началом работы маклер, который незадолго до этого страшно надул меня с парой ломберных столов, выступал за всю суровость закона. Я помню, что мы сидели в некоем подобии зала заседаний на столь огромных квадратных стульях с обивкой из конского волоса, что я гадал, для какой расы патагонцев они были изготовлены; и кроме того, что некий гробовщик вручил мне свою визитную карточку, когда мы находились в полном моральном подъеме сразу после присяги, как «жителю, недавно прибывшему в приход и у которого предположительно будет молодое семейство». Затем дело было изложено нам коронером, после чего мы спустились вниз — ведомые заговорщиком-бидлом — осмотреть тело. С того дня и по сей день бедная маленькая фигурка, удостоенная этого громкого юридического наименования, лежит в моем воображении на том же месте и в том же окружении. В некоем склепе, отведенном под хранение приходских гробов, посреди настоящей панорамы гробов всех размеров, она была простерта на ящике; мать положила ее в свой ящик — в этот ящик — почти сразу после рождения, и вскоре она была там обнаружена. Оно было вскрыто и аккуратно зашито, и с этой точки зрения выглядело как чучело. Оно покоилось на чистой белой ткани с парой хирургических инструментов под рукой, и с этой точки зрения казалось, будто ткань «накрыта» и великан идет обедать. В этом бедном существе не было ничего отталкивающего, и оно требовало лишь формальности осмотра. Итак, мы посмотрели на старого нищего, который ходил среди гробов с фунтовым складом, словно проводил самообмер; и мы посмотрели друг на друга; и мы сказали, что помещение во всяком случае хорошо побелено; и тогда наши разговорные способности как британского жюри иссякли, и старшина присяжных сказал: «Всё в порядке, господа? Возвращаемся, мистер бидл!»

Несчастное юное создание, которое произвело на свет этого ребенка всего за несколько дней до того и сразу после этого мыло холодные сырые ступени крыльца, было приведено перед наши очи, когда мы вернулись на свои стулья с конским волосом, и присутствовало во время судебного разбирательства. У нее самой был стул с конским волосом, поскольку она была очень слаба и больна; и я помню, как она повернулась к несимпатичной сиделке, которая ухаживала за ней и которая вполне могла бы служить носовой фигурой корабля нищих, и как она прятала лицо, рыдая и плача, на этом деревянном плече. Я помню также, как сурова была к ней ее хозяйка (она была служанкой за все), и с какой жестокой упертостью эта частица добродетели пряла нить своих свидетельских показаний вдвойне, переплетая ее с самой суровой нитью истолкования. Глубоко потрясенный страшным тихим стоем абсолютно одинокой девушки-сироты, который не прекращался в течение всего дознания, я набрался храбрости задать этому свидетелю пару вопросов, которые, судя по всему, допускали ответ, способный придать делу благоприятный оборот. Она сделала этот поворот настолько малоблагоприятным, насколько это было возможно, но все же принесла некоторую пользу, и коронер, который был благородно терпелив и гуманен (это был покойный мистер Уэкли), бросил в мою сторону взгляд сильного поощрения. Затем перед нами предстал доктор, проводивший осмотр, с обычными тестами на предмет того, родился ли ребенок живым; но он был робким, путаным доктором, запутался, противоречил сам себе, отказывался утверждать одно и не мог поручиться за другое, а непорочный маклер задавил его авторитетом, и наша сторона снова покатилась назад. Тем не менее я попытался снова, и коронер снова поддержал меня, за что я был ему вечно благодарен тогда, как благодарен и поныне его памяти; и мы добились еще одного благоприятного поворота от какого-то другого свидетеля, какого-то члена семьи со значительной предвзятостью против грешницы; и я думаю, что мы снова вызывали доктора; и я знаю, что коронер подвел итог в пользу нашей стороны, и что я со своими британскими собратьями повернулся назад, чтобы обсудить наш вердикт и запутаться в великих трудностях с нашими большими стульями и маклером. На том этапе дела я снова изо всех сил попытался, будучи убежден, что имею на то основания; и наконец мы вынесли решение о менее тяжком преступлении — лишь сокрытии родов; и бедное одинокое создание, которое было выведено во время нашего совещания, будучи вновь введено, чтобы услышать вердикт, опустилось перед нами на колени с заверениями в том, что мы правы — заверениями одними из самых трогательных, каких я когда-либо слышал в своей жизни, — и было унесено без чувств.

(В частной беседе после того, как всё было окончено, коронер изложил мне свои соображения как дипломированный хирург, почему он считает невозможным, чтобы ребенок, при самых благоприятных обстоятельствах, мог сделать много вдохов, в весьма сомнительном случае того, дышал ли он вообще; и всё это — из-за обнаружения какого-то инородного тела в трахее, совершенно несовместимого со многими мгновениями жизни.)

Когда испуганная девушка произнесла те последние заверения, я видел ее лицо, и оно гармонировало с ее растерянным, разбитым сердцем голосом, и это было очень трогательно. Оно, конечно, не поразило меня никакой красотой, и если я когда-либо увижу его снова в другом мире, то узнаю лишь с помощью какого-то нового чувства или разумения. Но оно явилось мне во сне в ту ночь, и я эгоистично отделался от него самым эффективным способом, какой смог придумать. Я распорядился проявить к ней некоторую дополнительную заботу в тюрьме и нанять адвоката для ее защиты, когда ее будут судить в Олд-Бейли; и приговор оказался мягким, а ее история и поведение доказали его правильность. Совершив то немногое, что я сделал для нее, я помню, что пользовался любезной помощью какого-то мягкосердечного чиновника, к которому обратился — но какого именно чиновника, я давно забыл, — который, полагаю, официально присутствовал на дознании.

Я считаю это весьма примечательным некоммерческим опытом, потому что от бидла произошло это благо. И насколько мне известно, по моему разумению и вере, это единственное благо, которое когда-либо исходило от бидла с тех пор, как первый бидл надел свою треуголку.

XX. ПРАЗДНОВАНИЯ ДНЕЙ РОЖДЕНИЯ

Мне пришло в голову вспомнить в этих записках о немногих постоялых дворах, где я останавливался во время своих путешествий; и, поистине, я уже было взялся за перо с этой целью, как мне помешало случайное обстоятельство. Нужно было прерваться, чтобы пожелать обладательнице какого-то сияющего лица, заглянувшего в мою дверь, «всяческих благ по случаю дня рождения». Вслед за тем в мою ум пришли новые мысли, вытеснившие предшествующую, и я принялся вспоминать — вместо гостиниц — дни рождения, в которых я «останавливался на постой» на пути к этому самому листу бумаги.

Я очень хорошо помню, как меня водили в гости к какому-то персиковому созданию в синем кушаке и соответствующих туфельках, чья жизнь, как я полагал, состояла исключительно из дней рождения. На медовом печенье, сладком вине и сияющих подарках, казалось мне, воспитывалась исключительно эта прославленная юная особа. На столь раннем этапе моих странствий я присутствовал на праздновании годовщины ее рождения (и влюбился в нее), что еще не приобрел сокровенного знания о том, что день рождения является общим достоянием всех родившихся, но полагал его особым даром, пожалованным благосклонными небесами тому единственному выдающемуся младенцу. Никакой другой компании не было, и мы сидели в тенистой беседовой — под столом, как подсказывает мне лучшее (или худшее) знание, — и потчевали себя сахаристыми веществами и жидкостями, пока не настало время расставаться. На следующее утро мне прописали горький порошок, и я чувствовал себя несчастным. В общем, довольно точное предзнаменование моих более зрелых впечатлений в таком роде!

Затем наступило время, когда неотделимым от собственного дня рождения было некое чувство заслуги, осознание заслуженного отличия. Когда я рассматривал свой день рождения как изящное достижение собственного авторства, памятник моей настойчивости, независимости и здравого смысла, делающий мне великую честь. Это произошло примерно в тот период, когда Олимпия Сквайрс оказалась замешана в эту годовщину. Олимпия была прекраснейшей (разумеется), и я любил ее до такой степени, что по ночам вынужден был выбираться из своей маленькой кроватки, чтобы выразить Одиночеству: «О, Олимпия Сквайрс!» Видения Олимпии, облаченной целиком в шалфейно-зеленый цвет, из чего я делаю вывод о дефектно воспитанном вкусе ее уважаемых родителей, которые неминуемо были не знакомы с Южно-Кенсингтонским музеем, до сих пор возникают передо мной. Истина священна, и видения венчаются сияющей белой бобровой шляпой, невероятно намекающей на маленького женского почтового гонца. Моя память преподносит день рождения, когда Олимпия и я были отведены бессердечным родственником — каким-то жестоким дядей или вроде того — на медленную пытку под названием «Планетарий». Страшный прибор был установлен в местном театре, и утром я выразил кощунственное пожелание, чтобы это была пьеса: за что сердобольная тетушка глубоко прозондила мою совесть и еще глубже мой карман, потребовав назад подаренные полкроны. Это был почтенный и потрепанный планетарий, по крайней мере на одну тысячу звезд и двадцать пять комет отставший от века. Тем не менее это было ужасно. Когда унылый джентльмен с указкой произнес: «Дамы и господа» (имея в виду в особенности Олимпию и меня), «огни сейчас будут погашены, но нет ни малейшего повода для тревоги», это было весьма тревожно. Затем планеты и звезды пришли в движение. Иногда они не хотели загораться, иногда не хотели гаснуть, иногда в них были дыры, и по большей части они не производили впечатления хорошего сходства. Всё это время джентльмен с указкой продолжал вещать в темноте (постукивая между делом по небесным светилам, как утомительный дятел) о сфере, вращающейся вокруг собственной оси восемьсот девяносто семь тысяч миллионов раз — или миль — за двести шестьдесят три тысячи пятьсот двадцать четыре миллиона чего-то там еще, до тех пор, пока я не подумал, что если это день рождения, то лучше бы и вовсе не рождаться. Олимпия тоже сильно пала духом, и мы оба то дремали, то просыпались сердитыми, а джентльмен все продолжал вещать в темноте — в звездах ли, на сцене ли, трудно было бы разобрать, даже если бы это стоило попыток — вычисляя плоскости орбит до такой гнусной степени, что Олимпия, доведенная до безумия, в самом деле лягнула меня. Какое прекрасное праздничное зрелище, когда огни снова зажглись и все школы в городе (включая церковно-приходскую, которые прошли бесплатно, и поделом им, ибо они вечно швырялись камнями) были обнаружены с изможденными лицами, втиравшими костяшки пальцев в глаза или сжимавшими руками головы. Какая прелестная праздничная речь, когда доктор Слик из городской бесплатной школы высунул свою пудреную голову из директорской ложи и заявил, что перед тем, как это собрание разойдется, он действительно должен попросить выразить свое полное одобрение лекции столь же назидательной, сколь и поучительной, лишенной всего, что могло бы вызвать румянец на щеке юношества, какую ему только доводилось слышать. Какой чудесный день рождения в целом, когда астрономия не могла оставить в покое бедную маленькую Олимпию Сквайрс и меня, а должна была положить конец нашей любви! Ибо мы так и не оправились от этого; затрепанный планетарий пережил нашу взаимную нежность; человек с указкой оказался сильнее мальчика с луком.

Когда же я перестану связывать смешанные запахи апельсинов, оберточной бумаги и соломы с теми другими школьными днями рождения, когда грядущая корзина с провизией отбрасывает свою тень заранее и когда неделя социального согласия — добавлю ли я: восхищенной и преданной популярности — вела к этому заведению? Какие благородные чувства выражались мне в дни, предшествовавшие появлению корзины, какие клятвы в дружбе приносились мне, какие чрезвычайно старые ножи дарились мне, какие великодушные признания в том, что были неправы, исходили от некогда упрямых душ, некогда числившихся среди моих врагов! День рождения паштета в горшочке и гуанового желе до сих пор памятен мне благодаря благородному поступку Гробсона-Задиры. Письма из дома таинственно осведомлялись, не буду ли я сильно удивлен и разочарован, если среди сокровищ в прибывающей корзине обнаружу паштет в горшочке и гуановое желе из Вест-Индии. Я поделился этими намеками по секрету с несколькими друзьями и пообещал раздать, как ныне нахожу основания полагать, целую красивую стаю куропаток в горшочках и около центнера гуанового желе. Именно тогда Гробсон, более не задира, разыскал меня на игровой площадке. Он был большим толстым мальчиком с большой толстой головой и большим толстым кулаком и в начале того семестра оставил на моем лбу такую шишку, что я не мог надеть свою парадную шляпу, чтобы идти в церковь. Он заявил, что после некоторого интервала хладнокровных размышлений (четыре месяца) он теперь чувствует тот удар ошибкой суждения и желает за него извиниться. Мало того, но, опустив свою большую голову между двумя большими руками, дабы я мог дотянуться до нее с удобством, он попросил меня в качестве акта справедливости, который умиротворит его пробудившуюся совесть, наставить на ней ответную шишку в присутствии свидетелей. Это прекрасное предложение я скромно отклонил, после чего он обнял меня, и мы удалились, беседуя. Мы беседовали о Вест-Индских островах, и в стремлении к знаниям он с большим интересом расспрашивал меня, не встречал ли я в ходе своего чтения какого-либо надежного описания способа изготовления гуанового желе; или же не доводилось ли мне когда-нибудь попробовать это консервированное лакомство, которое, как его уверили, отличается редким превосходством.

Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать; и затем с увядающими месяцами росло непрерывно ощущение достоинства двадцатилетия. Бог свидетель, мне нечего было «получать в наследство», кроме самого голого дня рождения, и все же я дорожил им как великим достоянием. Время от времени я прокладывал путь к своему статусу достоинства, начиная какое-нибудь суждение случайными словами: «скажем, когда человеку исполняется двадцать один», или с помощью мимолетного допущения факта, который нельзя было оспаривать в здравом уме, вроде: «ибо когда малый дорастает до двадцати одного года». По этому случаю я устроил вечеринку. Она там присутствовала. Нет необходимости называть Ее более подробно; Она была старше меня и заполнила каждую щелочку и трещинку моего мозга в течение трех или четырех лет. Я провел тома воображаемых разговоров с ее матерью на предмет нашего союза и написал той осмотрительной женщине писем больше, чем Горас Уолпол, с просьбой руки ее дочери в браке. У меня никогда не было и малейшего намерения отправлять хоть одно из этих писем; но писать их, а через несколько дней разрывать — было возвышенным занятием. Иногда я начинал: «Многоуважаемая сударыня. Я думаю, что дама, одаренная теми способностями к наблюдению, какими, как я знаю, вы обладаете, и наделенная теми женскими симпатиями к молодежи и пылу, сомневаться в коих было бы большим грехом, едва ли могла не заметить, что я люблю вашу обожаемую дочь — глубоко, преданно». В менее бодром состоянии духа я начинал: «Смиритесь со мной, дорогая сударыня, смиритесь с дерзким несчастным, который собирается сделать вам удивительное признание, совершенно неожиданное для вас самой, и которое он умоляет вас предать пламени, как только вы осознаете, до какой головокружительной высоты парит его безумное честолюбие». В другие времена — в периоды глубокой душевной депрессии, когда Она уходила на балы, где меня не было — черновик принимал трогательную форму записки, которую следовало оставить на моем столе после моего отбытия в пределы земного шара. А именно: «Для миссис Оновенев — эти строки, когда рука, выводящая их, будет далеко. Я не мог выносить ежедневную пытку безнадежной любви к дорогой особе, чье имя я называть не стану. Жарясь на побережье Африки или замерзая на берегах Гренландии, мне куда, куда лучше там, чем здесь». (В этом чувстве мой более хладнокровный рассудок сознает, что семейство возлюбленного объекта согласилось бы самым полным образом.) «Если я когда-нибудь выйду из безвестности и мое имя когда-нибудь будет оглашено славой, то лишь ради нее самой. Если я когда-нибудь накоплю золото, то лишь для того, чтобы бросить его к ее ногам. Если же, с другой стороны, я стану добычей воронов...» Сомневаюсь, что я когда-либо вполне определился с тем, что должно было предпринять в этом трогательном случае; я пробовал: «значит, так лучше»; но не чувствуя уверенности в том, что так будет лучше, я колебался между тем, чтобы оставить всё остальное незаполненным, что выглядело выразительно и сурово, или закончить словами: «Прощай!»

Эта моя вымышленная переписка виновата в предыдущем отступлении. Я собирался продолжить утверждение о том, что в свой двадцать первый день рождения я устроил вечеринку, и Она там присутствовала. Это была прекрасная вечеринка. Не было ни единого одушевленного или неодушевленного предмета, связанного с ней (кроме компании и меня самого), который я видел бы раньше. Всё было нанято, и прислуживающие наемники были для меня совершенно незнакомы. За дверью, в крошечном уголке ночи, когда винные бокалы обнаруживались в неожиданных местах, я заговорил с Ней — высказался Ей. Что произошло, я не могу как человек чести раскрывать. Она была сплошной ангельской нежностью, но было упомянуто слово — короткое и страшное слово из трех букв, начинающееся с буквы «Б», которое, как я заметил в тот момент, «обуглило мой мозг». Вскоре после этого Она ушла, и когда пустая толпа (впрочем, это было вовсе не по их вине) рассеялась, я вышел в сопровождении развратного насмешника и, как я ему прямо заявил, «отправился на поиски забвения». Оно нашлось, вместе со страшной головной болью, но длилось недолго; ибо в стыдливом свете полудня следующего дня я поднял тяжелую голову в постели, оглядываясь на оставшиеся позади дни рождения и отслеживая круг, по которому я всё-таки вернулся к горькому порошку и несчастью.

Этот реакционный порошок (принимаемый человеческим родом в столь больших количествах, что я склонен рассматривать его как универсальное лекарство, некогда разыскиваемое в лабораториях) может быть приготовлен в другой форме для использования в день рождения. Любому давно потерянному брату не стоит объявляться в день рождения. Будь у меня давно потерянный брат, я бы заранее знал, что он окажется грандиозным братским провалом, если назначит встречу с объятиями на мой день рождения. Первый волшебный фонарь, который я когда-либо видел, был тайным и тщательным образом запланирован как главный эффект очень юношеского дня рождения; но он не работал, и его изображения были тусклыми. Мой опыт использования волшебных фонарей на днях рождения взрослых, возможно, был неудачным, но он определенно был схожим. У меня перед глазами есть наглядный день рождения: день рождения моего друга Флипфилда, чьи дни рождения долгое время славились как общественные успехи. В них не было ничего заученного или официального; Флипфилд обычно просто говорил за два-три дня до этого: «Не забудь прийти пообедать, старина, по обыкновению»; — не знаю, что он говорил дамам, которых приглашал, но могу смело предположить, что это была не «старушка». То были восхитительные сборища, и ими наслаждались все участники. В злосчастный час давно потерянный брат Флипфилда объявился в чужих краях. Где он прятался или чем занимался, я не знаю, ибо Флипфилд смутно сообщил мне, что он обнаружился «на берегах Ганга» — отзываясь о нем так, словно его вынесло волной на берег. Потерянный возвращался домой, и Флипфилд сделал неудачный расчет, основанный на известной регулярности пароходов компании P. & O., что всё можно подстроить так, чтобы потерянный появился точно в срок в день его (Флипфилда) рождения. Деликатность велела мне подавить мрачные предчувствия, которыми преисполнилась моя душа, когда я услышал об этом плане. Настал роковой день, и мы собрались в полном составе. Пожилая миссис Флипфилд составляла интересную черту в группе, с миниатюрой покойного мистера Флипфилда с синими прожилками вокруг шеи в овале, напоминающем пирожное из кондитерской: его волосы были напудрены, а яркие пуговицы на сюртуке — очевидно, очень похожие. Ее сопровождала мисс Флипфилд, старшая из ее многочисленных детей, которая прижимала носовой платок к груди с величественным видом и говорила со всеми нами (никто из нас никогда раньше ее не видел) благочестивым и снисходительным тоном обо всех семейных распрях, происходивших с ее младенчества — которое должно было быть давным-давно — и до этого часа. Потерянный не появился. Обед, на полчаса позже обычного, был объявлен, но потерянного все не было. Мы сели за стол. Нож и вилка потерянного образовали пустоту в природе, и когда шампанское обошло круг в первый раз, Флипфилд махнул на него рукой на этот день и велел убрать приборы. Именно тогда потерянный завоевал вершину своей популярности в компании; со своей стороны, я чувствовал себя убежденным, что нежно люблю его. Обеды Флипфилда безупречны, и он самый непринужденный и лучший из хозяев. Обед шел блестяще, и чем больше потерянный не являлся, тем уютнее мы себя чувствовали и тем выше ценили его. Собственный слуга Флипфилда (питающий ко мне расположение) как раз боролся с невежественным наемным официантом, пытаясь вырвать у него птичью ножку цесарки, которую тот навязывал моему принятию, и заменить ее ломтиком грудки, как звонок у входной двери прервал борьбу. Я огляделся вокруг и заметил внезапную бледность, которую, как я знал, являло мое собственное лицо, отраженную на лицах собравшихся. Флипфилду спешно пришлось извиниться, он вышел, отсутствовал около минуты или двух, а затем вновь вошел с потерянным.

Смею определенно заявить, что если бы незнакомец принес с собой Монблан или явился в сопровождении свиты вечных снегов, он не смог бы более эффективно остудить компанию до мозга костей. Воплощенная неудача восседала на челе потерянного и пропитывала его до самых его потерянных ботинок. Напрасно пожилая миссис Флипфилд, раскинув объятия, воскликнула: «Мой Том!» — и прижала его нос к фальшивому портрету его второго родителя. Напрасно мисс Флипфилд в первых исступлениях этого воссоединения показала ему вмятину на своей девичьей щеке и спросила, помнит ли он, как сделал это мехом? Мы, посторонние, были потрясены, но потрясены осязаемым, нескрываемым, полным и абсолютным крахом потерянного. Ничто из того, что он мог бы сделать, не исправило бы его положения в наших глазах, кроме его немедленного возвращения на Ганг. В те же самые мгновения стало очевидно, что чувство было взаимным и что потерянный презирает нас. Когда друг семьи (не я, честно слово), желая запустить дело снова, спросил его, пока он ел суп — спросил с добротой намерения, заслуживающей всяческих похвал, но со слабостью исполнения, чреватой провалом — какую речку он считает Гангом, потерянный, глядя на друга семьи из-за своего супового ложки исподлобья, как на представителя отвратительного рода, ответил: «Ну, реку с водой, полагаю», — и зачерпнул суп в себя с такой злобой в руке и взгляде, что сокрушил доброжелательного вопрошателя. От потерянного нельзя было добиться ни единого мнения, гармонирующего с настроениями кого-либо из присутствующих. Он начисто опроверг Флипфилда, прежде чем тот успел съесть своего лосося. Он не имел понятия — или делал вид, что не имеет понятия, — что это день рождения его брата, и по сообщению ему этого интересного факта лишь пожелал прибавить ему четыре года к возрасту. Он был антипатичным существом с особой силой и даром наступать всем на самые болезненные мозоли. В Америке говорят о чьей-то «платформе». Я бы описал платформу потерянного как платформу, состоящую из чужих мозолей, по которой он прошагал изо всех сил и со всем усердием к своему нынешнему положению. Излишне добавлять, что великий день рождения Флипфилда пошел прахом и что он представлял собой руину, когда при расставании я делал вид, будто желаю ему всяческих благ.

Существует еще один класс дней рождения, в которых я участвовал столь часто, что могу считать их довольно хорошо известными всему человечеству. День рождения моего друга Мэйдея — пример тому. Гости не знают друг друга ни по какому другому поводу, кроме этого единственного дня в году, и целый год за неделю до встречи ужасаются перспективе вновь увидеть друг друга. Среди нас существует фикция, будто у нас есть необыкновенные причины быть особенно оживленными и бодрыми по такому случаю, тогда как глубокое уныние — это далеко не то слово, что выражает наши чувства. Но поразительная особенность этого случая заключается в том, что мы молчаливо сходимся на том, чтобы избегать этой темы — держать ее как можно дальше и как можно дольше — и говорить о чем угодно, только не об этом радостном событии. Я могу зайти даже так далеко, чтобы утверждать: между нами заключен негласный договор делать вид, что это СОВСЕМ НЕ день рождения Мэйдея. Таинственное и мрачное Существо, которое, как говорят, училось в школе вместе с Мэйдеем и которое до того тощие и сухощаво, что серьезно ставит под сомнение рацион заведения, где они воспитывались вместе, неизменно ведет нас, можно сказать, на плаху, возлагая свою жилистую руку на графин и умоляя нас наполнить бокалы. Ухищрения и предлоги, которые мне доводилось пускать в ход, чтобы отсрочить роковой момент и встать между этим человеком и его целью, бесчисленные. Я знал отчаянных гостей, которые, видя приближающуюся к графину жилистую руку, без всякой предварительной подготовки дико начинали: «Это напоминает мне…» — и пускались в длинные рассказы. Когда рука и графин наконец соединяются, дрожь, ощутимая, осязаемая дрожь пробегает по столу. Мы воспринимаем напоминание о том, что это день рождения Мэйдея, так, будто речь идет о годовщине какого-то глубокого позора, которому он подвергся, а мы пытаемся его утешить. И когда мы выпиваем за здоровье Мэйдея и желаем ему долгих лет жизни, нас на несколько мгновений охватывает жуткое жизнелюбие, неестественное легкомыслие, словно мы переживаем первую приливную волну облегчения после перенесенной хирургической операции.

Дни рождения этого рода имеют как общественную, так и частную сторону. Мой «мальчишеский дом», Даллборо, представляет собой яркий пример. Даллборо требовался Бессмертный Кто-то, чтобы на один день рябью тронуть застойную гладь вод; он был довольно нужен Даллборо в целом и очень нужен содержателю главного отеля. В истории графства стали искать местного Бессмертного Кого-то, но все зарегистрированные достопамятные граждане Даллборо оказались Никем. При таком положении дел едва ли нужно упоминать, что Даллборо поступило так, как поступает каждый человек, когда он хочет написать книгу или прочитать лекцию и обеспечен всеми материалами, кроме темы. Оно обратилось к Шекспиру.

Стоило только решить отпраздновать день рождения Шекспира в Даллборо, как популярность бессмертного барда стала поразительной. Можно было бы подумать, что первое издание его сочинений вышло на прошлой неделе и восторженный Даллборо осилил их наполовину. (К слову, я сомневаюсь, что оно когда-либо делало что-либо подобное, но это частное мнение). Какой-то молодой человек сонетом, удержание которого в течение двух лет ослабил его ум и подорвало колени, протащил сонет в «Даллборо уорден» и поправился в весе. Портреты Шекспира повылазили в витринах книжных магазинов, а наш главный художник написал большой оригинальный портрет маслом для украшения столовой. Он ни капли не был похож ни на один из других портретов и невероятно восхищал окружающих, причем голова была сильно раздута. В Институте Дискуссионный клуб обсуждал новый вопрос: были ли достаточные основания полагать, что бессмертный Шекспир когда-либо крал оленей? Это было с возмущением решено подавляющим большинством голосов в отрицательном смысле; впрочем, нашелся лишь один голос в пользу браконьерства, и это был голос оратора, который взялся отстаивать эту точку зрения и который стал весьма одиозной фигурой — особенно среди даллбороских «хулиганов», которые были осведомлены в этом вопросе примерно так же, как и большинство остальных людей. Выдающиеся ораторы были приглашены и почти приехали (но не совсем). Открылись подписки, заседали комитеты, и на пике этого возбуждения было бы далеко не популярной мерой заявить Даллборо, что оно вовсе не Стратфорд-на-Эйвоне. И тем не менее, после всех этих приготовлений, когда состоялось великое торжество и портрет, возвышаясь особняком, оглядывал общество так, будто ему грозило взорвать мину интеллекта и взлететь на воздух, согласно непостижимым таинственным законам вещей действительно случилось так, что никого нельзя было уговорить — не то что коснуться Шекспира, но даже подойти к нему на милю, пока главный оратор Даллборо не поднялся, чтобы предложить тост за бессмертную память. Что он и сделал с ошеломляющим и удивительным результатом: не успел он повторить великое имя с полдюжины раз или пробыть на ногах столько же минут, как на него обрушился общий крик: «К делу!»

XXI
РАБОТАЮЩИЕ ПО ПОЛОВИНЕ ДНЯ

«В каких-нибудь нескольких ярдах от этой моей ковент-гарденской квартиры, как и в нескольких ярдах от Вестминстерского аббатства, собора Святого Павла, зданий Парламента, тюрем, судов, всех институтов, управляющих страной, я могу обнаружить — должен обнаружить, хочу я того или нет — на открытых улицах позорные примеры пренебрежения к детям, невыносимой терпимости к порождению нищих, лодырей, воров, пород жалких и разрушительных калек как телесно, так и духовно, являющихся мучением для самих себя, мучением для общества, позором для цивилизации и надругательством над христианством. — Я знаю как факт, столь же легко доказуемый, как любая задача из элементарных правил арифметики, что если бы государство начало свою работу и свой долг с самого начала и сильной рукой забрало этих детей с улиц, пока они еще дети, и мудро воспитало их, оно сделало бы их частью славы Англии, а не ее позором, силой Англии, а не ее слабостью, вырастило бы хороших солдат и матросов, хороших граждан и многих великих людей из зачатков ее преступного населения. И все же я продолжаю мириться с этим безобразием так, будто оно ничего не стоит, и продолжаю читать парламентские дебаты так, будто они что-то значат, и забочусь о каком-то одном железнодорожном мосту через общественную дорогу куда больше, чем о дюжине поколений золотухи, невежества, злодейства, проституции, нищеты и уголовщины. Я могу выскользнуть за свою дверь в глухие часы после любой полуночи и в одном круге по закоулкам рынка Ковент-Гарден лицезреть состояние младенчества и юности, столь гнусное, будто на английском троне восседает Бурбон; при этом многочисленная полиция лишь безучастно наблюдает, имея полномочия разве что гонять и загонять это ужасное отребье по углам да оставлять их там. В пределах длины нескольких улиц я могу найти работный дом, управляемый с таким тупым, близоруким упрямством, что его величайшие возможности в отношении принимаемых им детей оказываются упущенными, и при этом ни фартинга никому не сэкономлено. Но колесо крутится, крутится и крутится; и поскольку оно крутится — так мне говорят самые вежливые авторитеты, — все идет хорошо».

Так размышлял я в один из дней прошлой Троицкой недели, когда плыл по Темзе среди мостов, глядя — вполне уместно — на багры, висевшие у определенных грязных ступеней для вылавливания утопленников, и на многочисленные удобства, призванные облегчить их падение в воду. Цель этого моего некоммерческого путешествия вызвала к жизни другую череду мыслей, и она была такова:

«Когда я учился в школе одним из семидесяти мальчиков, интересно, по какому тайному соглашению наше внимание начинало рассеиваться, после того как мы несколько часов просиживали над книгами? Интересно, какой изобретательностью мы вызывали то спутанное состояние ума, когда здравый смысл становился бессмыслицей, когда цифры не складывались, когда мертвые языки не переводились, когда живые языки не желали произноситься, когда память не приходила, а тупость и пустота не уходили? Я не помню, чтобы мы когда-нибудь сговаривались клонить ко сну после обеда или чтобы мы особенно жаждали отупеть и получить раскрасневшиеся лица и горячие бьющиеся головы, или обнаружить сегодня днем безнадежное тупиковое уныние в том, что станет совершенно ясным и светлым на свежую голову завтра утром. Мы страдали от этого, и это делало нас достаточно несчастными. Также я не помню, чтобы мы связывали себя какой-либо тайной присягой или иным торжественным обязательством находить сиденья становившимися слишком жесткими, чтобы на них усидеть по истечении определенного времени; или испытывать невыносимые подергивания в ногах, делающие нас агрессивными и злобными посредством этих конечностей; или страдать от подобного беспокойства в локтях, влекущего за собой кулачные последствия для соседей; или носить по два фунта свинца в груди, четыре фунта в голове и по нескольку активных синих мух в каждом ухе. И все же, несомненно, мы страдали от этих невзгод и с нас всегда спрашивали за то, что мы мучились ими, как будто мы навлекали их на себя собственными умышленными действиями и поступками. Что касается того, что умственная их часть была моей собственной виной в моем собственном случае — я хотел бы спросить любого хорошо подготовленного и опытного учителя, не говоря уже о психологе. А что касается физической части — я хотел бы спросить профессора Оуэна».

Случилось так, что у меня с собой был небольшой сверток бумаг о так называемой «системе половинного времени» в школах. Обратившись к одной из этих бумаг, я обнаружил, что неутомимый мистер Чедвик опередил меня и уже задал вопрос профессору Оуэну, который любезно ответил, что я не виноват, но поскольку меня утруждает скелет и я устроен согласно определенным естественным законам, я и мой скелет, к несчастью, связаны этими законами даже в школе — и вели себя соответственно. Весьма утешенный тем, что добрый профессор оказался на моей стороне, я продолжил чтение, чтобы выяснить, затронул ли неутомимый мистер Чедвик умственную сторону моих страданий. Я обнаружил, что да, и что он привлек на мою сторону сэра Бенджамина Броди, сэра Дэвида Уилки, сэра Вальтера Скотта и здравый смысл человечества. За что я прошу мистера Чедвика, если это попадет ему на глаза, принять мою сердечную признательность.

До того времени я сохранял опасение, что семьдесят несчастных, среди которых был и я, должно быть, сами того не ведая, были связаны духом зла в некое подобие бессрочного заговора Гая Фокса, чтобы шарить по подвалам с темными фонарями после определенного периода непрерывных занятий. Но теперь опасение развеялось, и я поплыл дальше с умиротворенным разумом, чтобы увидеть систему половинного времени в действии. Ибо таковой была цель моего путешествия — как на пароходе по Темзе, так и по весьма грязной железной дороге на берегу. Каковому последнему заведению я позволю себе порекомендовать законное использование кокса в качестве паровозного топлива вместо незаконного использования угля; эта рекомендация совершенно бескорыстна, ибо меня во время поездки снабжали мелким углем весьма щедро и безо всякой платы. У меня не только глаза, нос и уши были забиты им, но также шляпа, все карманы, портмоне и часы.

О.Г.И.М.К. (Очень Грязная и Маленькая Железнодорожная Компания) доставила меня прямо к месту назначения, и я вскоре обнаружил систему половинного времени учрежденной в просторных помещениях и свободно предоставленной к моим услугам и в мое распоряжение.

Что я хотел увидеть в системе половинного времени прежде всего? Я выбрал военную муштру. «Вни-мание!» Мгновенно сотня мальчиков предстала на вымощенном дворе как один мальчик: яркие, быстрые, нетерпеливые, собранные, настороженно ловящие взгляд командира, мгновенно готовые по слову. Была не только полная точность — полное зрительное и слуховое согласие, — но и такая живость в выполнении задания, которая странным образом лишала его монотонного или механического характера. Царило безупречное единообразие, и в то же время — индивидуальный дух и соперничество. Ни один зритель не мог усомниться в том, что мальчикам это нравится. С унтер-офицерами ростом от ярда до полутора ярдов этот результат иначе и не мог бы быть достигнут. Они маршировали, контрамаршировали, строились в линию, каре, роту, по одному и по два в ряд и выполняли множество маневров — все превосходно. Создавая впечатление приятного понимания того, чем они заняты, в чем английским солдатам почему-то отказано, эти мальчики могли бы сойти за мелкие французские подразделения. Когда их распустили и началась ружейная гимнастика с широкими мечами, ограниченная гораздо меньшим числом участников, мальчики, не задействованные в этой новой муштре, либо внимательно наблюдали за происходящим, либо резвились в гимнастическом зале неподалеку. Устойчивость мальчиков с мечами на их коротких ножках и твердость, с которой они удерживали различные позиции, была поистине замечательной.

Едва закончилась ружейная гимнастика с мечами, как внезапно поднялось великое волнение и все бросились вперед. Морская муштра!

В углу площадки стоял макет палубного судна с настоящими мачтами, реями и парусами — грот-мачта высотой в семьдесят футов. По команде Шкипера этого корабля — старого морского волка с выдубленным лицом, с неизменным жвачным табаком за щекой, истинной морской походкой и всем прочим, исполненным удивительно полно, — такелаж покрылся роем мальчишек: один, первый вскочивший в ванти, опередил всех остальных и в мгновение ока очутился на площадке брам-стеньги грот-мачты.

И вот мы вышли в открытое море самым поразительным образом; сам Шкиппер, весь экипаж, Некоммерческий путешественник и все присутствующие на борту безоговорочно верили, что терять ни минуты нельзя, что ветер в эту самую секунду переменился и подул попутный, и что мы уходим в кругосветное путешествие. Поставить все паруса! От души, ребята! Выходи на грот-рей! Живее с наветренной шкотовой нотольню! Веселей, мальчики! Отдать шкот, теперь! По местам у брасов, вы! От души, наверх! Крепить правую вахту! Флейтист! Иди на шкафут, флейтист, и задай им тон! Тотчас же вскакивает флейтист с флейтой в руке — самый крошечный мальчик на свете, с огромной шишкой на виске от недавнего падения на булыжную мостовую, — и во всю мочь и силу задает им тон. Ура-а, флейтист! От души, ребята! Сыграй им что-нибудь пободрей, флейтист! Флейтист играет им что-то пободрей, и волнение нарастает. Вытряхивайте паруса, ребята! Отлично! Вот она у вас! Прелестно, прелестно! Все до единой тряпки, какие она может нести, ветер прямо в корму, и корабль рассекает воду со скоростью пятнадцать узлов в час!

В этот благоприятный момент плавания я поднял тревогу: «Человек за бортом!» (на гравий), но его немедленно подобрали, и он нисколько не пострадал. Вскоре я заметил за бортом Шкипера, но воздержался упоминать об этом, поскольку он казался ничуть не смущенным этим происшествием. И в самом деле, я вскоре стал считать Шкипера амфибией, ибо он так непрерывно бросался за борт, чтобы поглазеть на матросов наверху, что чаще находился в лоне океана, чем на палубе. Его гордость своим экипажем в такие моменты восхищала, а условная непонятность его команд для некоммерческих сухопутных крыс и юнг, хотя для команды они всегда были понятны, доставляла не меньшее удовольствие. Но мы не могли рассчитывать плыть в таком духе вечно: началась скверная погода, затем погода ухудшилась еще сильнее, и, когда мы меньше всего этого ожидали, мы попали в невероятные трудности. Быть может, ослаб винт в карте — определенно что-то было не так где-то еще, — но вот мы неслись со скалами впереди, ребята, прямо на всех парах прямо на подветренный берег! Шкипер изрек это ужасающее сообщение в таком сильнейшем волнении, что маленький флейтист, не игравший сейчас на флейте, а стоявший и наблюдавший возле штурмана с флейтой подмышкой, на мгновение показался совершенно лишенным детскости, хотя быстро обрел присутствие духа. В последовавших тяжелых обстоятельствах Шкипер и команда доказали, что стоят друг друга. Шкипер страшно охрип, но в остальном владел ситуацией. Рулевой творил чудеса; все руки (кроме флейтиста) были подняты на поворот оверштаг; и я заметил, что флейтист в момент нашей наивысшей опасности заглянул в какой-то документ в кармане жилета, который, как я полагал, был его завещанием. Кажется, она ударилась о риф. Я сам не осознавал никакого столкновения, но видел Шкипера столь часто смываемого за борт и обратно, что мог объяснить это лишь ударами корабля о волны. Я недостаточно моряк, чтобы описывать маневры, с помощью которых мы спаслись, но они сильно разогрели Шкипера (напоминая французскую полировку его выдубленного лица) и сделали команду чрезвычайно проворной, и увенчались удивительным успехом; ибо всего через несколько минут после первой тревоги мы совершили поворот оверштаг, сняли судно с мели и были полностью «в струе» — чему я был чрезвычайно благодарен: не то чтобы я знал, что это значит, но я заметил, что до этого мы не были полностью «в струе». На нашем наветренном носу показалась земля, и мы проложили к ней курс, имея ветер в галфинд и часто меняя рулевого, дабы каждый успел отстоять свою вахту. Мы вошли в гавань при благоприятных обстоятельствах, убрали паруса, опустили реи и привели все в образцовый и красивый порядок, и на том наше путешествие завершилось. Когда при расставании я сделал комплимент Шкиперу по поводу его усилий и усилий его доблестной команды, он сообщил мне, что последние подготовлены к худшему, поскольку всех учат плавать и нырять; и он добавил, что опытный матрос на площадке брам-стеньги грот-мачты особенно способен нырять так же глубоко, как высоко взбирается.

Следующим приключением, выпавшим на мою долю во время визита к Работающим по половине дня, стало внезапное появление военного оркестра. Я осматривал гамаки экипажа славного корабля, как вдруг с удивлением заметил, что несколько музыкальных инструментов, медных и огромных размеров, по-видимому, внезапно отрастили по две ноги каждый и рысцой бегают по двору. И мое удивление усилилось, когда я увидел большой барабан, который до этого беспомощно прислонялся к стене, принимая устойчивое положение на четырех ногах. Подойдя к этому барабану и заглянув за него, я обнаружил двух мальчиков позади него (его было многовато для одного), а затем обнаружил, что каждый из медных инструментов вывел в свет по мальчику и собирается извлекать сладкие звуки. Мальчики — не исключая флейтиста, игравшего теперь на новом инструменте — были одеты в аккуратные мундиры и стояли в кругу у своих пюпитров, совсем как любой другой военный оркестр. Они сыграли марш-другой, затем мы послушали «Радуйтесь, мальчики, радуйтесь», затем — «Янки Дудл», и закончили, как велит священный долг перед родиной, гимном «Боже, храни Королеву». Мастерство оркестра было поистине чудесным, и совсем не было чудом то, что весь дружный коллектив Работающих по половине дня слушал с лицами, выражавшими живейший интерес и удовольствие.

Что произошло дальше среди Работающих по половине дня? Словно оркестр выдул меня в большую классную комнату из своих медных труб, я очутился в большой классной комнате, где весь хоровой состав Работающих по половине дня распевал под фисгармонию хвалу летнему дню, а мой маленький, но весьма уважаемый друг флейтист вовсю заливался голосом, словно берег дыхание последние двенадцать месяцев; кроме того, весь экипаж славного корабля «Безымянный» взбирался вверх и вниз по гаммам так, будто никогда не карабкался по вантам. Покончив с этим, мы вложили всю свою мощь в песню «Боже, храни принца Уэльского» и благословляли его Королевское Высочество до такой степени, что я, в качестве Некоммерческого лица, снова задохнулся, когда все закончилось. Как только это было сделано, мы с поразительной свежестью построились в сомкнутые каре и принялись за устные уроки так, будто никогда не делали ничего другого и никогда не помышляли об этом.

Пусть завеса будет опущена над теми проговорками, в которые Некоммерческий путешественник оказался бы вовлечен, если бы не благоразумная сдержанность в сочетании с видом абсолютной мудрости со стороны этой хитроумной персоны. Возьмите квадрат пяти, умножьте его на пятнадцать, разделите на три, вычтите из этого восемь, прибавьте четыре дюжины, назовите мне результат в пенсах и скажите, сколько яиц я мог бы на это купить по три фартинга за штуку. Задача едва сформулирована, как дюжина маленьких мальчиков сыплет ответами. Некоторые мимо цели, некоторые очень близки к истине, некоторые решены настолько далеко, насколько возможно, с такой точностью, которая сразу показывает, какое звено цепи было упущено в спешке. На мгновение никто не прав до конца; но вот мы видим бьющийся дух, стучащий по пуговицам своего телесного жилета в процессе внутренних вычислений и хмурящий случайную шишку на телесном лбу в концентрации умственной арифметики! Это мой почтенный друг (если он позволь мне так его назвать) флейтист. С жадно вытянутой правой рукой в знак наития с ответом и с выставленной вперед правой ногой флейтист разрешает загадку: затем убирает и руку, и ногу и с затаившейся шишкой поджидает следующую задачку. Возьмите квадрат трех, умножьте его на семь, разделите на четыре, прибавьте к этому пятьдесят, отнимите тринадцать, умножьте на два, удвойте, назовите результат в пенсах и скажите, сколько это полупенсов. Мудр как змий исполнитель на ближайшем к нему инструменте из числа тех, чья правая рука мгновенно появляется и гасит этот арифметический огонь. Расскажите мне что-нибудь о Великобритании, расскажите мне что-нибудь о ее главных производствах, расскажите мне что-нибудь о ее портах, расскажите мне что-нибудь о ее морях и реках, расскажите мне что-нибудь об угле, железе, хлопке, строевом лесе, олове и скипидаре. Сомкнутое каре щетинится вытянутыми правыми руками; но всегда верен фактам флейтист, всегда мудр как змий исполнитель на этом инструменте, всегда заметно бодры и блестящи все участники оркестра. Я замечаю, что исполнитель на тарелках бросается к какому-нибудь звенящему ответу время от времени, лишь бы не остаться в стороне; но я полагаю, что это свойственно его инструменту. Все эти вопросы и множество подобных задаются сгоряча и тем, кто никогда не экзаменовал этих мальчиков. Некоммерческий путешественник, приглашенный добавить еще один, дрожащим голосом вопрошает: сколько дней рождения отметит человек, родившийся двадцать девятого февраля, по достижении своего пятидесятилетия? Общее ощущение подвоха и ловушки мгновенно возникает повсюду, и видно, как флейтист отступает за вельветовые штаны своих ближайших соседей, чувствуя особую необходимость собраться с мыслями и пообщаться со своим разумом. Между тем мудрость змия подсказывает, что у этого человека за все это время был только один день рождения, ибо как может у кого-то быть больше одного, если он рождается один раз и умирает один раз? Покрасневший Некоммерческий путешественник стоит исправленный и вносит поправку в формулу. Начинаются раздумья, предлагаются два-три неправильных ответа, и Тарелки выдают «Шесть!», но не знают почему. Затем, скромно появляясь из своей Академической рощи вельвета, предстает флейтист, правая рука вытянута, правая нога впереди, шишка излучает сияние. «Двенадцать, и два в уме!»

Женская часть Работающих по половине дня прошла через аналогичный экзамен, и тоже весьма достойно. Возможно, справились бы лучше при большей сердечности со стороны их наставницы-учительницы; ибо холодный взгляд, мой юный друг, и жесткая, резкая манера вовсе не являются столь мощными инструментами, какими их считает ваша наивность. Как девочки, так и мальчики превосходно писали по прописям и под диктовку; и те и другие умели готовить; и те и другие умели чинить собственную одежду; и те и другие умели приводить в порядок все вокруг себя аккуратно и умело, причем у девочек имелись вдобавок женские домашние знания. Порядок и метод начинались в песнях Детской школы, которую я также посещал, и они обнаруживались, пусть даже в зачаточном детском размере, в Яслях, где трость Некоммерческого была унесена под восторженные возгласы и где «Доктор» — двухлетний медицинский джентльмен, получивший свою степень в ночь, когда его нашли у аптекарской двери, — выполнял обязанности хозяина заведения с величайшей учтивостью и весельем.

Это давным-давно превосходные школы, задолго до дней системы половинного времени. Я впервые увидел их двенадцать или пятнадцать лет назад. Но со времени введения системы половинного времени здесь было доказано, что восемнадцать часов в неделю книжного обучения приносят больше пользы, чем тридцать шесть, и что ученики гораздо сообразительнее и ярче, чем прежде. Благотворное влияние музыки на весь детский коллектив также нашло удивительное подтверждение. Очевидно, еще одним огромным преимуществом системы половинного времени для дела хорошего образования является значительное сокращение его стоимости и того периода времени, на который оно растягивается. Последнее обстоятельство имеет важнейшее значение, поскольку бедные родители всегда нетерпеливы извлечь выгоду из труда своих детей.

Возражения будут таковы: во-первых, все это прекрасно, но для такого успеха необходимы особые местные преимущества и особый отбор детей. Во-вторых, все это прекрасно, но должно быть очень дорогим. В-третьих, все это прекрасно, но у нас нет никаких доказательств результатов, сэр, никаких доказательств.

По первому пункту — насчет местных преимуществ и особого отбора. Был бы Лаймхаус-Хол выбран в качестве места для Детского рая? Или законные и незаконные дети-парии прибрежного населения такого речного района рассматривались бы как исключительно благоприятные образцы для работы? И тем не менее эти школы находятся в Лаймхаусе и являются парийскими школами Степнийского союза бедных.

По второму пункту — насчет расходов. Будет ли шесть пенсов в неделю считаться очень большой стоимостью обучения каждого ученика, включая все жалованье учителей и их пайки? Но если бы стоимость составляла не шесть пенсов в неделю, а не пять пенсов? Она составляет ЧЕТЫРЕ ПЕНСА С ПОЛОВИНОЙ.

По третьему пункту — насчет отсутствия доказательств, сэр, никаких доказательств. Есть ли доказательства в тех фактах, что здесь при системе половинного времени было подготовлено большее число учителей-практикантов с более высокой квалификацией, чем при системе полного времени? Что Работающие по половине дня в конкурсе по чистописанию превзошли учащихся полного времени из Национальной школы первого класса? Что мальчики-матросы пользуются таким спросом на торговых судах, что если раньше при обучении каждого мальчика давалась премия в 10 фунтов стерлингов — слишком часто какому-нибудь жадному скоту пьяному шкиперу, который исчезал до истечения срока ученичества, если не исчезал дурно обрамленный мальчик, — то теперь капитаны самой безупречной репутации берут этих мальчиков более чем охотно, вообще без всякой премии? Что они также весьма почитаемы на Королевском флоте, которому отдают предпочтение, «потому что там все так аккуратно, чисто и упорядочено»? Или есть ли доказательства в письмах капитанов военно-морского флота: «Ваши малые — это все, чего я могу пожелать»? Или есть ли доказательства в таком свидетельстве: «Владелец судна зашел в школу и рассказал, что, когда его корабль с одним из мальчиков из школы на борту спускался по Проливу во время последнего рейса, лоцман сказал: “Неплохо было бы убрать роял; я бы хотел, чтобы он был убран”. Не дожидаясь никаких приказаний и оставаясь незамеченным лоцманом, мальчик, которого они взяли на борт из школы, мгновенно взлетел на мачту и убрал роял, а при следующем взгляде лоцмана на топ мачты он обнаружил, что парус спущен. Он воскликнул: “Кто это сделал?” Владелец, находившийся на борту, сказал: “Это тот малый, которого я взял на борт два дня назад”. Лоцман немедленно произнес: “Да где же он мог воспитываться?” Мальчик никогда до этого не видел моря и не бывал на настоящем корабле»? Или есть ли доказательства в том, что эти мальчики пользуются в полковых оркестрах большим спросом, чем Союз может удовлетворить? Или в том, что девяносто восемь из них попали в полковые оркестры за три года? Или в том, что двенадцать из них состоят в оркестре одного полка? Или в том, что полковник этого полка пишет: «Нам нужно еще шесть мальчиков; они превосходные ребята»? Или в том, что один из мальчиков дослужился до капрала оркестра в том же полку? Или в том, что работодатели всех видов хором твердят: «Дайте нам обученных шагистике мальчиков, ибо они расторопны, послушны и пунктуальны»? Другие доказательства я сам лицезрел этими некоммерческими глазами, хотя и не считаю себя вправе рассказывать, в каких социальных положениях они видели уважаемых мужчин и женщин, которые некогда были детьми-париями Степнийского союза.

В каких восхитительных солдат способны превратиться другие из этих мальчиков, мне не нужно указывать. Многие из них вечно стремятся к военной службе; и некогда, когда старый воспитанник вернулся повидать старое место, кавалерийский солдат во всей красе, со шпорами на сапогах, в нем прорвалась такая тоска попасть в кавалерийские полки и носить эти великолепные придатки, что это стало одним из величайших волнений, когда-либо известных в школе. Девочки вырастают превосходными домашними служанками и в определенные периоды возвращаются по два десятка за раз, чтобы повидать старое здание, попить чаю со старыми учителями, послушать старый оркестр и увидеть старый корабль с его мачтами, возвышающимися над соседними крышами и дымовыми трубами. Что касается физического здоровья этих школ, оно до того исключительным образом замечательно (просто потому, что санитарные правила так же хороши, как и прочие правила воспитания), что когда мистер Тафнелл, инспектор, впервые заявил об этом в отчете, его, несмотря на его высокую репутацию, сочли впавшим в какое-то экстраординарное заблуждение или преувеличение. В нравственном здоровье этих школ — где телесные наказания неизвестны — правдивость стоит высоко. Когда корабль был только возведен, мальчикам запрещалось подниматься наверх, пока сети, которые теперь там есть всегда, не были натянуты в качестве предосторожности против несчастных случаев. Определенные мальчики в своем рвении нарушили запрет, вылезли в окно ранним утром и забрались на топ мачты. Один мальчик, к несчастью, сорвался и насмерть разбился. Никаких улик против остальных не было; но всех мальчиков собрали вместе, и председатель Совета обратился к ним. «Я ничего не обещаю; вы видите, какое страшное событие произошло; вы знаете, какое тяжкое преступление привело к такому последствию; я не могу сказать, как поступят с виновными; но, мальчики, вас здесь учили прежде всего уважать правду. Мне нужна правда. Кто нарушители?» Мгновенно все причастные мальчики отделились от остальных и выступили вперед.

Ну а ум и сердце этого джентльмена (излишне говорить: добрый ум и доброе сердце) глубоко интересовались этими школами на протяжении многих лет и интересуются до сих пор; и заведение весьма счастливо иметь превосходнейшего наставника, к тому же школы Степнийского союза не могли бы стать тем, чем они являются, если бы Степнийский совет опекунов не состоял из искренних и гуманных людей, глубоко проникающихся чувством своей ответственности. Но то, что одна группа людей может сделать в этом роде, может сделать и другая группа людей; и это благородный пример для всех других органов и союзов, и благородный пример для государства. Будучи поддержан и развит путем его применения к плохим родителям, он очистил бы улицы Лондона от самых ужасных объектов, которыми они поражают взор — мириад маленьких детей, которые со страшно извращенными словами Спасителя принадлежат не Царству Небесному, но Царству Ада.

Очистить общественные улицы от такого позора, а общественную совесть — от такого упрека? О! Почти пророческий, конечно же, детский стишок:

Когда это будет,
Звонят колокола Степни!

XXII
НАПРАВЛЯЮЩИЕСЯ К БОЛЬШОМУ СОЛЕНОМУ ОЗЕРУ

Узреть меня на пути к Эмигрантскому судну жарким утром в начале июня. Мой путь лежит через ту часть Лондона, которая обычно известна посвященным как «У Доков». У Доков — это дом для доброй дюжины людей, для слишком многих, если судить по переизбытку местного населения на улицах, — но мой нос намекает, что число тех, для кого это Милый дом, можно легко сосчитать. У Доков — это район, который я бы выбрал в качестве своего пункта посадки на корабль, если бы я был эмигрантом. Он представил бы мое намерение в столь здравом свете; он показал бы мне столько всего, от чего следует бежать.

У Доков едят самые большие устрицы и разбрасывают самые грубые устричные раковины, известные потомкам Святого Георгия и Дракона. У Доков потребляют самых слизистых моллюсков, которых, кажется, соскребли с медного днища кораблей. У Доков овощи у дверей зеленных лавок приобретают соленый и чешуйчатый вид, словно их скрестили с рыбой и морской водорослью. У Доков «берят на пансион моряков» в харчевнях, пивных, магазинах готового платья, кофейнях, лавках подержанных товаров, во всяких лавках, упоминаемых и неупоминаемых, — берут на пансион, так сказать, в пиратском смысле, заставляя их истекать кровью в буквальном смысле и не давая пощады. У Доков матросы бродят среди улицы посреди дня, вывернув карманы наизнанку и с не лучшим образом соображающими головами. У Доков дочери правящей волнами Британии тоже шастают в шелковых нарядах, с непокрытыми косами, развевающимися на ветру, с банданами, спадающими с плеч, и непременно в кринолинах. У Доков можно послушать, как несравненный Джо Джексон поет «Стандарт Англии» с матросским танцем, в любой вечер; или в любой день увидеть в музее восковых фигур за пенни и без очереди того самого, кто убил полицейского в Актоне и поплатился за это. У Доков можно купить ливерную колбасу, сардельки и разные колбасные изделия, если вы не особо придирчивы к тому, из чего они сделаны, помимо специй. У Доков сыны Израиля пробираются в любые мрачные конурки и прихожие, которые могут арендовать, и развешивают там дешевый скарб — оловянные часы, шляпы-зюйдвесточки, непромокаемые комбинезоны: «Первоклаthный товарth, Джджек». У Доков такие торговцы, выставляющие на раме полный морской костюм без утонченности воскового лица в шляпе, представляют воображаемого владельца поникшим на нок-реи, с его морскими и земными хлопотами позади. У Доков плакаты в магазинах обращаются к покупателю, фамильярно зная его наперед: «Послушай-ка, Джек!», «Вот то, что надо, парень!», «Попробуй нашу морскую смесь по два и девять!», «Правильная экипировка для британского моряка!», «Судно, на абордаж!», «Заложи шкимурку, брат!», «Ну, взбодритесь, ребята! У нас лучшие ликеры, и вы найдете что-то новенькое в нашем чудесном пиве!». У Доков ростовщик дает деньги под носовые платки с Юнион Джеком, под часы с маленькими суднишками, кивающими носом и кормой на циферблате, под подзорные трубы, навигационные приборы в футлярах и тому подобное. У Доков аптекарь заводит дело в самом жалком масштабе — в основном на линтах и пластырях для перевязки ран — и без ярких склянок, и без маленьких ящичков. У Доков убогая похоронная лавка похоронит вас почти даром после того, как малайец или китаец пырнет вас ножом совершенно бесплатно, так что вам вряд ли стоит надеяться на более дешевый конец. У Доков любой пьяный станет задираться с любым пьяным или трезвым, и все остальные примут в этом участие, и в кратчайший срок вы можете закружиться в водовороте красных рубашек, косматых бород, диких шевелюр, обнаженных татуированных рук, дочерей Британии, злобы, грязи, бормотания и безумия. У Доков пиликают скрипки в пивных весь день напролет, и пронзительно поверх их гама и всякого гама поднимается визг бесчисленных попугаев, привезенных из чужих краев, которые кажутся весьма удивленными тем, что они обнаруживают на этих наших родных берегах. Возможно, попугаи не знают, а возможно, и знают, что У Доков — это дорога к Тихому океану с его прекрасными островами, где дикие девушки плетут цветы, дикие мальчики вырезают из кокосовых орехов шкатулки, а суровые слепые идолы размышляют в тенистых рощах ровно с той же целью, что жрецы и вожди. И возможно, попугаи не знают, а возможно, и знают, что благородный дикарь — это утомительный самозванец, где бы он ни находился, и на его совести пятьсот тысяч томов посредственной рифмы при полном отсутствии здравого смысла.

Церковь в Шадвелле! Приятные шепотки о том, что вниз по реке воздух свежее, чем у Доков, игриво преследуют друг друга в проемах ее шпиля. Гигантским силуэтом в бассейне прямо за церковью высится мое Эмигрантское судно; его название — «Амазонка». Носовая фигура корабля не обезображена так, как, по преданию, обезображивали себя те прекрасные прародительницы расы волевых женщин ради удобства натягивания лука, но я сочувствую резчику:

Пристрастный резчик, чьей заботой
Было лепить бюсты такими, какими им должно быть, а не какими они были.

Мое Эмигрантское судно стоит лагом к причалу. Два больших трапа, сделанных из рангоутных деревьев и досок, соединяют его с причалом; и по этим трапам непрерывной толпой туда и обратно, внутрь и наружу, подобно муравьям, движутся эмигранты, которым предстоитплыть на моем Эмигрантском судне. Кто с капустой, кто с буханками хлеба, кто с сыром и маслом, кто с молоком и пивом, кто с ящиками, тюфяками и узлами, кто с младенцами — почти все с детьми — почти все с новенькими жестяными банками для их ежедневной порции воды, неприятно напоминающими о привкусе жести в питье. Туда и сюда, вверх и вниз, на борт и на берег, роясь здесь, там и везде, мои эмигранты. И по мере того как ворота дока скрипят на петлях, появляются кэбы, появляются телеги и фургоны, привозящих новых моих эмигрантов с новой капустой, новыми буханками, новыми сыром и маслом, новым молоком и пивом, новыми ящиками, тюфяками и узлами, новыми жестяными банками и накопленными на эти судоходные вложения сложными процентами детей.

Я поднимаюсь на борт своего Эмигрантского судна. Я иду сначала в большую каюту и нахожу ее в обычном состоянии каюты при таком столпотворении. Потеющие сухопутные люди с разбросанными бумагами, с перьями и чернильницами заполняют ее; и общее впечатление таково, будто похороны покойного мистера Амазона только что вернулись с кладбища, а опечаленные попечители миссис Амазон обнаружили дела в полном беспорядке и ищут завещание по всем углам. Я выхожу на шлюпочную палубу подышать воздухом и, оглядывая эмигрантов на палубе внизу (впрочем, они толпятся вокруг меня и там наверх тоже), обнаруживаю еще работающие перья и чернильницы, новые бумаги и бесконечную путаницу в расчетах с каждым по поводу жестяных банок и прочего. Но никто не пребывает в дурном настроении, никто не пьян, никто не сквернословит и не употребляет грубых слов, никто не выглядит подавленным, никто не плачет, и внизу на палубе в каждом углу, где только можно найти несколько квадратных локтей, чтобы опуститься на колени, скорчиться или прилечь, люди в самых неподходящих для письма позах пишут письма.

Теперь мне доводилось видеть эмигрантские суда и до этого июньского дня. И эти люди настолько поразительно отличаются от всех остальных людей в подобных обстоятельствах, каких я когда-либо видел, что я вслух удивляюсь: «Что бы посторонний человек мог подумать об этих эмигрантах!»

Бдительное, сияющее лицо обветренного капитана «Амазонки» оказывается у меня за плечом, и он говорит: «И впрямь, что же! Большинство из них поднялись на борт вчера вечером. Они прибыли из разных уголков Англии небольшими группами, которые никогда раньше не видели друг друга. И тем не менее они не пробыли на борту и двух часов, как учредили собственную полицию, установили собственные правила и выставили собственные караулы у всех люков. До девяти часов корабль был столь же упорядочен и тих, как военный корабль».

Я снова огляделся вокруг и увидел, что написание писем продолжается с удивительным хладнокровием. Совершенно отрешенные посреди толпы; в то время как огромные бочки раскачивались наверху и опускались в трюм; пока взмыленные агенты суетились туда и сюда, улаживая бесконечные счета; в то время как двести незнакомцев повсюду разыскивали двести других незнакомцев и расспрашивали о них еще у двухсот; в то время как дети бегали по всем ступенькам и туда-сюда между ног у всех людей и, к общему ужасу, то и дело норовили свалиться во всех опасных местах, авторы писем продолжали спокойно писать. По правому борту корабля седой мужчина диктовал длинное письмо другому седому мужчине в огромной меховой шапке; каковое письмо было столь глубокомысленным, что переписчику периодически приходилось снимать меховую шапку обеими руками для вентиляции мозга и пялиться на диктовавшего как на человека многих тайн, на которого стоило посмотреть. По левому борту женщина покрыла нагель белой тряпкой, чтобы устроить из него аккуратный столик, и сидела на ящичке, не торопясь выписывая все, словно счетовод. Уткнувшись грудью в доски палубы у ног этой женщины, причем ее голова ныряла под балку фальшборта с той стороны в поисках подходящего убежища для своего листа бумаги, аккуратная и миловидная девушка писала добрый час (наконец она упала в обморок), поднимаясь на поверхность лишь изредка, чтобы обмакнуть перо в чернила. Рядом со шлюпкой, близко ко мне на шлюпочной палубе, другая девушка, свежая, рослая деревенская девчушка, писала другое письмо прямо на голой палубе. Позже в тот же день, когда эта самая шлюпка заполнилась хором, долго исполнявшим партии и песни, одна из певиц, девушка, все это время механически выводила свою партию и писала письмо на дне шлюпки.

«Посторонний человек был бы озадачен, пытаясь угад подобрать правильное название для этих людей, мистер Некоммерческий», — говорит капитан.

«Еще бы».

«Если бы вы не знали, смогли бы вы когда-нибудь подумать…»

«Как я мог! Я бы сказал, что они, в своем роде — цвет и сливки Англии».

«Я бы тоже», — говорит капитан.

«Сколько их?»

«Около восьмисот в круглом счете».

Я спустился в трюм между палубами, где семьи с детьми кишмя кишмя кипели в темноте, где неизбежная путаница была вызвана последними прибывшими и где неразбериха усиливалась приготовлениями к обеду, которые велись в каждой группе. Тут и там некоторые женщины потерялись и смеялись над этим, спрашивая дорогу к своим или обратно на палубу. Некоторые из бедных детей плакали, но в остальном всеобщее жизнелюбие поражало. «Мы утрясемся к завтрашнему дню». «Мы придем в норму со дня на день». «На море будет больше света». Такие фразы я слышал повсюду, пока пробирался впотьмах меж сундуков, бочонков, балок, неразмещенного груза, рым-болтов и эмигрантов до нижней палубы, а оттуда снова на дневной свет и к своему прежнему месту.

Поистине удивительный народ в своей способности к отрешению от всего земного! Все те же авторы писем по-прежнему спокойно писали, и в мое отсутствие развелось еще немало эпистоляров. Мальчик с сумкой книг в руке и грифельной доской подмышкой вынырнул снизу, сосредоточился поблизости от меня (высмотрев для своих целей подходящий световой люк) и принялся за решение задачи с видом полной глухоты. Отец, мать и несколько малолетних детей на главной палубе подо мной образовали семейный кружок близ входа на тесный, беспокойный трап, где дети свили себе гнездо в бухте троса, а отец и мать — она кормила грудью младшего — обсуждали семейные дела столь мирно, будто находились в полном уединении. Пожалуй, самой примечательной чертой этой восьмисотенной массы было полное отсутствие спешки.

Восьмисотенной чего? «Гусей, негодяй?» Восьмисом мормонов. Я, Некоммерческий путешественник фирмы «Братья Человеческий Интерес», поднялся на борт этого эмигрантского судна, чтобы посмотреть, каковы из себя эти восемьсот святых последних дней, и нашел их (к полному краху и сокрушению всех моих ожиданий) именно такими, какими я их сейчас скрупулезно описываю.

Мне указали на мормонского агента, который проявил большую активность в их сборе и в заключении договора с моими друзьями, владельцами корабля, о доставке их до Нью-Йорка на пути к Большому Соленому озеру. Коренастый, красивый мужчина в черном, довольно низкорослый, с роскошными каштановыми волосами и бородой и ясными, блестящими глазами. Судя по речи, я бы отнес его к американцам. Вероятно, человек, изрядно «помотавшийся по свету». Человек с открытым, прямым манером поведения и несгибаемым взглядом; при этом человек весьма сообразительный. Полагаю, он совершенно не подозревал о моей некоммерческой индивидуальности и, следовательно, о моем громадном некоммерческом значении.

Некоммерческий путешественник. Какая у вас прекрасная подборка людей собралась здесь.

Мормонский агент. Да, сэр, это очень прекрасная подборка людей.

Некоммерческий путешественник (оглядываясь). Пожалуй, было бы трудно найти восемьсот человек вместе где-нибудь еще и обнаружить среди них столько красоты, силы и работоспособности.

Мормонский агент (не оглядываясь, а пристально глядя на Некоммерческого). Полагаю, что да. Вчера мы отправили еще около тысячи из Ливерпуля.

Некоммерческий путешественник. Вы не отправляетесь с этими эмигрантами?

Мормонский агент. Нет, сэр. Я остаюсь.

Некоммерческий путешественник. Но вы же были на территории Мормонов?

Мормонский агент. Да; я покинул Юту около трех лет назад.

Некоммерческий путешественник. Меня удивляет, что все эти люди такие жизнерадостные и так легко смотрят на то огромное расстояние, которое лежит перед ними.

Мормонский агент. Ну, видите ли, у многих из них есть друзья в Юте, и многие рассчитывают встретить друзей в дороге.

Некоммерческий путешественник. В дороге?

Мормонский агент. Вот как это обстоит. Этот корабль высаживает их в городе Нью-Йорк. Затем они отправляются по железной дороге прямо за Сент-Луис, к той части берегов Миссури, где они выходят к Прериям. Там фургоны из поселения встречают их, чтобы составить им компанию в путешествии длиной примерно в двенадцать сотен миль. Трудолюбивые люди, которые приезжают в поселение, вскоре обзаводятся собственными фургонами, и поэтому друзья некоторых из них приезжают на собственных фургонах, чтобы встретить их. Они очень этого ждут.

Некоммерческий путешественник. Во время их долгом путешествия через Пустыню вы вооружаете их?

Мормонский агент. Главным образом вы обнаружите, что у них уже есть с собой оружие того или иного рода. Тех, у кого не было оружия, мы вооружали через Прерии для общей защиты и обороны.

Некоммерческий путешественник. Привезут ли эти фургоны какую-либо продукцию к Миссури?

Мормонский агент. Ну, с началом войны мы занялись выращиванием хлопка, и они, скорее всего, привезут хлопок для обмена на машины. Нам нужны машины. Также мы занялись выращиванием индиго, что является отличным прибыльным товаром. Обнаружено, что климат по ту сторону Большого Соленого озера отлично подходит для выращивания индиго.

Некоммерческий путешественник. Мне говорят, что эти люди, находящиеся сейчас на борту, в основном с юга Англии?

Мормонский агент. И из Уэльса. Это правда.

Некоммерческий путешественник. Много ли у вас шотландцев?

Мормонский агент. Немало. [Не совсем так: «Not many» — Не много.]

Некоммерческий путешественник. Горцев, например?

Мормонский агент. Нет, не горцев. Они недостаточно интересуются всеобщим братством, миром и доброй волей.

Некоммерческий путешественник. Старая боевая кровь сильна в них?

Мормонский агент. Ну да. И кроме того, у них нет веры.

Некоммерческий путешественник (который жаждал добраться до пророка Джо Смита и, казалось, обнаруживает лазейку). Вера в...!

Мормонский агент (слишком сильный противник для Некоммерческого). Ну... Во что угодно!

Подобным же образом в этом отношении Некоммерческий потерпел поражение от уилтширского батрака: простого, румяного сельского работника лет тридцати восьми, который одно время стоял рядом с ним, наблюдая за новоприбывшими, и с которым он вел следующий диалог:

Некоммерческий путешественник. Вы не возражаете, если я спрошу, из какой вы части страны?

Уилтширец. Ни капельки. Вот! (торжествующе) Я всю жизнь проработал на Солсберийской равнине, прямо под сенью Стоунхенджа. Вы бы не подумали, а я вот работал.

Некоммерческий путешественник. И края приятные.

Уилтширец. А! Край приятный.

Некоммерческий путешественник. У вас есть семья на борту?

Уилтширец. Двое детей, мальчик и девчонка. Я вдовец, да, и отправляюсь в путь вместе с моим мальчиком и девчонкой. Это моя девчонка, и она прекрасная девчонка шестнадцати лет (указывая на девочку, которая пишет у шлюпки). Я пойду приведу своего мальчика. Я бы хотел показать вам моего мальчика. (Здесь уилтширец исчезает и вскоре возвращается с крупным, застенчивым двенадцатилетним мальчиком в избыточно больших сапогах, который совсем не рад тому, что его представляют.) Он тоже прекрасный мальчик, и мальчик работать! (Поскольку мальчик непочтительно удрал, уилтширец оставляет его в покое.)

Некоммерческий путешественник. Должно быть, вам стоило больших денег отправиться так далеко втроем.

Уилтширец. Уйма денег. Вот! По восемь шиллингов в неделю, по восемь шиллингов в неделю, по восемь шиллингов в неделю откладывали из недельного заработка черт знает сколько времени.

Некоммерческий путешественник. Ума не приложу, как вам это удалось.

Уилтширец (признавая в этом родственную душу). Вот видишь теперь! Я и сам ума не приложу, как я это сделал! Но то с помощью небольшой подписки тут, то с помощью небольшой помощи там, это было сделано наконец, хотя я едва ли знаю как. Потом нам не повезло, понимаете ли, что нас продержали в Бристоле так долго — чуть ли не две недели, — из-за недоразумения с братом Холлидеем. Скушало денег, это точно, когда мы могли бы проехать прямо.

Некоммерческий путешественник (деликатно подбираясь к Джо Смиту). Вы, конечно, мормонской веры?

Уилтширец (уверенно). О да, я мормон. (Затем задумчиво.) Я мормон. (Затем, оглядывая корабль, делает вид, что замечает особого друга в пустом месте, и ускользает от Некоммерческого навсегда.)

После полуденного перерыва на обед, во время которого мои эмигранты находились почти поголовно между палубами, и «Амазона» казалась безлюдной, состоялся общий смотр. Смотр проводился для церемонии прохождения правительственного инспектора и доктора. Эти официальные лица восседали во временном величии посреди палубы у пары бочонков; и, зная, что все восемьсот эмигрантов должны предстать перед ними лицом к лицу, я занял позицию позади них. Они, полагаю, абсолютно ничего не знали обо мне, и мое свидетельство о непритязательной мягкости и добродушии, с которыми они исполняли свои обязанности, может иметь тем большую ценность. В их действиях не было ни малейшего намека на канцелярию «Окружным путем».

Эмигранты теперь все были на палубе. Они плотной толпой теснились на корме и кишели на шлюпочной палубе, как пчелы. Двое или трое мормонских агентов стояли наготове, чтобы подводить их к инспектору и передавать вперед после прохождения. Какими успешными методами в этих людей была внедрена особая способность к организации, я, разумеется, сообщить не могу. Но я знаю, что даже теперь не было ни беспорядка, ни спешки, ни трудностей.

Все готово, первую группу подносят. Тот член партии, которому поручен пассажирский билет на всех, был предупрежден одним из агентов держать его наготове, и вот он у него в руке. В каждом случае из всех восьмисот, без исключения, эта бумажка всегда наготове.

Инспектор (читая билет). Джесси Джобсон, Софрония Джобсон, снова Джесси Джобсон, Матильда Джобсон, Уильям Джобсон, Джейн Джобсон, снова Матильда Джобсон, Бригам Джобсон, Леонардо Джобсон и Орсон Джобсон. Вы все здесь? (поглядывая на группу поверх очков).

Джесси Джобсон Номер Второй. Все здесь, сэр.

Эта группа состоит из старых дедушки и бабушки, их женатаго сына с женой и их семьи детей. Орсон Джобсон — маленький ребенок, спящий на руках у матери. Доктор с добрым словом приподнимает уголок материнской шали, смотрит на лицо ребенка и касается маленькой сжатой ручки. Будь мы все так же здоровы, как Орсон Джобсон, врачевание было бы бедной профессией.

Инспектор. Совершенно верно, Джесси Джобсон. Возьмите свой билет, Джесси, и проходите.

И они отправляются дальше. Мормонский агент, искусный и тихий, передает их дальше. Мормонский агент, искусный и тихий, подводит следующую партию.

Инспектор (снова читая билет). Сюзанна Клеверли и Уильям Клеверли. Брат и сестра, да?

Сестра (деловая молодая женщина, подгоняющая медлительного брата). Да, сэр.

Инспектор. Очень хорошо, Сюзанна Клеверли. Возьмите свой билет, Сюзанна, и берегите его.

И они отправляются дальше.

Инспектор (снова беря билет). Сэмпсон Диббл и Дороти Диббл (оглядывая очень пожилую пару поверх очков с некоторым удивлением). Ваш муж совершенно слеп, миссис Диббл?

Миссис Диббл. Да, сэр, он совсем слеп.

Мистер Диббл (обращаясь к мачте). Да, сэр, я совсем слеп.

Инспектор. Скверное дело. Возьмите ваш билет, миссис Диббл, не теряйте его и проходите.

Доктор постукивает мистера Диббла указательным пальцем по брови, и они отправляются дальше.

Инспектор (снова беря билет). Анастасия Видл.

Анастасия (красивая девушка в яркой блузке «гарибальди», единогласно избранная сегодня Красавицей Корабля). Это я, сэр.

Инспектор. Едете одна, Анастасия?

Анастасия (постряхивая локонами). Я с миссис Джобсон, сэр, но на минуту отбилась.

Инспектор. О! Вы с Джобсонами? Совершенно верно. Пойдет, мисс Видл. Не теряйте свой билет.

Она удаляется и присоединяется к ожидающим ее Джобсонам, наклоняется и целует Бригама Джобсона, который, по мнению нескольких мормонов чуть старше двадцати, наблюдающих за этим, кажется слишком маленьким для такого занятия. Прежде чем ее пышные юбки успевают отойти от бочонков, там появляется приличная вдова с четырьмя детьми, и перекличка продолжается.

Лица некоторых валлийцев, среди которых было много пожилых людей, определенно были наименее интеллигентными. Некоторые из этих эмигрантов оплошали бы страшным образом, если бы не направляющая рука, которая всегда была наготове. Интеллект здесь несомненно был низкого порядка, а головы — слабого типа. В целом дело обстояло наоборот. Было много изможденных лиц, носящих следы терпеливой бедности и тяжелого труда, и в этом классе наблюдалась большая стойкость цели и много сдержанного самоуважения. Несколько молодых людей ехали в одиночку. Несколько девушек ехали по двое или трое вместе. Последних, как мне показалось, было очень трудно соотнести в мыслях с их оставленными домами и занятиями. Пожалуй, они были больше похожи на деревенских модисток и начинающих учительниц в несколько аляповатых нарядах, чем на любые другие классы молодых женщин. Среди множества носимых мелких украшений я заметил не одну брошь с фотографией принцессы Уэльской, а также покойного принца-консорта. Некоторые одинокие женщины от тридцати до сорока, которых можно было принять за вышивальщиц или изготовительниц соломенных шляпок, очевидно, отправлялись на поиски мужей, подобно тому как знатные дамы отправляются в Индию. Что у них были какие-то четкие представления о множестве мужей или жен, я не верю. Предполагать, что семейные группы, из которых состояло большинство эмигрантов, практиковали многоженство, означало бы предполагать нелепость, очевидную для любого, кто видел этих отцов и матерей.

Я бы сказал (у меня не было возможности выяснить это наверняка), что здесь были представлены почти все привычные виды ремесел. Батраки, пастухи и им подобные имели свою полную долю представительства, но я сомневаюсь, что они преобладали. Было интересно видеть, как ведущий дух в семейном кругу неизменно проявлял себя даже в простом процессе ответа на имена по мере их вызова и отметки владельцев имен. Иногда это был отец, гораздо чаще мать, иногда бойкая маленькая девочка, вторая или третья по старшинству. Некоторым неповоротливым отцам, казалось, впервые приходило в голову, какие у них большие семьи; и их глаза блуждали во время оглашения списка, словно они наполовину подозревали, что в их собственную семью контрабандой затесалась какая-то чужая. Среди всех прекрасных красивых детей я заметил лишь двоих со следами на шее, которые, вероятно, были туберкулезного происхождения. Из всего числа эмигрантов лишь одна старуха была временно отведена доктором в сторонку по подозрению в лихорадке; но даже она впоследствии получила чистое свидетельство о здоровье.

Когда все «прошли» и день начал клониться к вечеру, на палубе показался черный ящик, который находился в ведении определенных особ, также одетых в черное, из которых лишь одна имела традиционный вид странствующего проповедника. Этот ящик содержал запас гимнов, аккуратно напечатанных и оформленных, изданных в Ливерпуле, а также в Лондоне в «Книжном складе святых последних дней по Флоренс-стрит, 30». Некоторые экземпляры были богато переплетены; более простые пользовались большим спросом, и многие были куплены. Заглавие гласило: «Священные гимны и духовные песни для Церкви Иисуса Христа Святых Последних Дней». Предисловие, датированное Манчестером 1840 годом, гласило: «Святые в этой стране весьма желали иметь книгу гимнов, адаптированную к их вере и богослужению, чтобы они могли воспевать истину с понимающим сердцем и выражать свою хвалу, радость и благодарность в песнях, приспособленных к Новому и Вечному Завету. В соответствии с их пожеланиями мы отобрали следующий том, который, надеемся, окажется приемлемым до тех сор [орфографическая опечатка источника: до тех пор], пока не будет добавлено большее разнообразие. С чувствами глубокого уважения и почтения подписываемся вашими братьями в Новом и Вечном Завете, Бригам Янг, Парли П. Пратт, Джон Тейлор». Из этой книги — отнюдь не объясняющей для меня Новый и Вечный Завет и вовсе не делающей мое сердце понимающим в вопросе этого таинства — был спет гимн, который не привлек особого внимания и поддерживался довольно избранным кругом. Но хор в лодке был очень популярным и приятным; должен был быть и духовой оркестр, только корнетист опоздал подняться на борт. В течение дня с берега появилась мать в поисках своей дочери, «которой вскружили голову мормоны» [букв.: сбежавшей с мормонами]. Она получила всю помощь от инспектора, но ее дочь на борту не обнаружилась. Святые, как мне показалось, не проявили особой заинтересованности в ее поиске.

Около пяти часов камбуз наполнился чайниками, и по кораблю распространился приятный аромат чая. Не было никакой толкотни или давки за кипятком, никакого дурного настроения, никаких ссор. Поскольку «Амазона» должна была отплыть с следующим приливом, а полная вода наступала не раньше двух часов ночи, я покинул ее с в разгаре чаепития, со стоящим рядом праздным буксиром, который на время уступил пар и дым чайникам.

Впоследствии я узнал, что капитан перед тем, как выйти в просторы Атлантики, отправил домой депешу, в которой превозносил поведение этих эмигрантов и безупречный порядок и благопристойность всех их социальных устоев. Что ожидает бедных людей на берегах Большого Соленого озера, какими счастливыми заблуждениями они тешат себя сейчас, на какое жалкое ослепление могут открыться их глаза впоследствии, я брать на себя судить не буду. Но я поднялся на борт их корабля, чтобы свидетельствовать против них, если они того заслуживали, как я вполне был уверен; к моему великому изумлению, они этого не заслуживали, и мои предубеждения и склонности не должны влиять на меня как на честного свидетеля. Я сошел с борта «Амазоны», чувствуя невозможность отрицать, что до сих пор какое-то замечательное влияние произвело замечательный результат, которого часто не достигают более известные влияния.

XXIII ГОРОД ОТСУТСТВУЮЩИХ

Когда мне кажется, что я заслужил особую похвалу и заработал право побаловать себя небольшим удовольствием, я прогуливаюсь из Ковент-Гардена в Сити Лондона после окончания там рабочих часов в субботу или — еще лучше — в воскресенье и брожу по его пустынным уголкам и закоулкам. Для полного наслаждения этими странствиями необходимо, чтобы они совершались летом, ибо тогда уединенные места, где я люблю бывать, пребывают в самом праздном и унылом состоянии. Легкий дождь не возбраняется, а теплый туман выгодно подчеркивает мои любимые укрытия.

Среди них церковные погосты Сити занимают видное место. Столь странные кладбища прячутся в Сити Лондона; кладбища порой настолько отделенные от церквей, всегда так теснимые домами; такие маленькие, заросшие, тихие, забытые всеми, кроме тех немногих людей, что порой заглядывают в них из своих дымных окон. Стоя у железных ворот и решеток и заглядывая внутрь, я могу сдирать с них ржавый металл, словно кору со старого дерева. Неразборчивые надгробные плиты скривились, могильные холмы потеряли форму в дождях столетней давности, а ломбардский тополь или платан, бывший некогда дочерью торговца бакалеей и несколькими общинными советниками, засох подобно тем достопочтенным мужам, и его опавшие листья лежат пылью под ним. Заразный дух медленного разрушения навис над этим местом. Выцветшие черепичные крыши окружающих зданий стоят так криво, что едва ли способны выдержать любую непогоду. Старые безумные кирпичные трубы нависают над ними и словно смотрят вниз, сомнительно подсчитывая, как далеко им придется падать. В углу стен некогда бывшая сторожка могильщика сгнивает, покрытая чешуйками грибов. Водосточные трубы и желоба для отвода дождевой воды с окружающих фронтонов, сломанные или преступно срезанные ради старого свинца давным-давно, теперь позволяют дождю капать и плескать как вздумается на заросшую сорняками землю. Порой неподалеку находится ржавая колонка, и, заглядывая сквозь решетки в раздумьях, я слышу, как она работает под чьей-то неведомой рукой с со скрипучим протестом: словно усопшие на погосте призывают: «Позвольте нам лежать здесь с миром; не всасывайте и не пейте нас!»

Один из моих самых любимых погостов я называю кладбищем Святого Жуткого Мрачного; относительно того, как его называют люди в целом, у меня нет сведений. Оно лежит в сердце Сити, и Блэкволлская железная дорога визжит у его стен ежедневно. Это маленький-маленький погост с свирепыми, крепкими, увенчанными пиками железными воротами, как у тюрьмы. Эти ворота украшены черепами и скрещенными костями больше натуральной величины, высеченными из камня; но святому Жуткому Мрачному пришло также в голову, что воткнуть железные пики поверх каменных черепов, словно они посажены на кол, будет забавной выдумкой. Поэтому черепы жутко ухмыляются сверху, насквозь пронзенные железными копьями. Отсюда для меня существует притяжение отталкивания в святом Жутком Мрачном, и, часто созерцая его при дневном свете и в темноте, я однажды почувствовал тягу к нему в полуночную грозу. «Почему бы и нет?» — сказал я в свое оправдание. «Я ходил смотреть Колизей при свете луны; хуже ли идти смотреть на святого Жуткого Мрачного при свете молнии?» Я отправился к святому в наемном кэбе и нашел черепы весьма впечатляющими: они производили впечатление публичной казни и казались при вспышках молнии подмигивающими и ухмыляющимися от боли пик. Не имея другого лица, которому можно было бы излить свое удовлетворение, я поделился им с извозчиком. Он не только не проявил сочувствия, но и окинул меня — от природы он был картофельноносым, краснолицым человеком — побледневшим лицом. И когда он вез меня обратно, он то и дело заглядывал через плечо в маленькое переднее окошко своей кареты, словно подозревая, что я — пассажир, изначально прибывший с могилы на кладбище святого Жуткого Мрачного, который мог упорхнуть домой без оплаты.

Порой причудливый Зал какой-нибудь причудливой Компании выходит окнами на такой погост, и, когда члены гильдии обедают, вы можете услышать (если заглядываете сквозь железные решетки, чего вы никогда не делаете, когда это делаю я), как они провозглашают тосты за собственное Достопочтенное процветание. Порой оптовый торговый дом, требующий много места для хранения, занимает одну или две или даже все три стороны окружающего пространства, и тыльные стороны тюков с товарами загромождают окна, словно внутри они проводят какое-то переполненное торговое собрание. Порой командные окна совершенно пусты и не показывают больше признаков жизни, чем могилы внизу — даже меньше, ибо те все же повествуют о том, что некогда было жизнью несомненно. Таково было окружение одного погоста в Сити, который я видел прошлым летом, в субботний вечер волонтерского сбора около восьми часов, когда к своему удивлению я обнаружил в нем очень-преочень старого старика и очень-преочень старую старуху, заготавливающих сено. Да, из всех занятий на этом свете — заготовку сена! Это был очень ограниченный клочок погоста, лежащий между Грейсчерч-стрит и Тауэром, способный дать, скажем, фартук сена. Каким образом очень-преочень старые старики попали туда с почти беззубыми граблями для ворошения сена, я постичь не мог. Никакого открытого окна не было видно; никакого окна вообще не было видно достаточно близко к земле, чтобы их старые ноги могли спуститься из него; ржавые кладбищенские ворота были заперты, мшистая церковь была заперта. Сосредоточенно среди могил они делали сено, совершенно одни. Они выглядели как Время и его жена. У них были одни-единственные грабли на двоих, и они оба держались за них с пасторально-нежным видом, а на черном чепце старухи было сено, словно старик недавно резвился. Старик был совершенно старомодным стариком в кюлотах и грубых серых чулках, а старуха носила митенки, похожие на его чулки по текстуре и цвету. Они не обращали на меня никакого внимания, пока я наблюдал за ними, не будучи в силах их объяснить. Старуха была слишком яркой для церковной служки, старик — слишком кротким для бидла. На старом надгробии на переднем плане между мной и ими находились два херувима; не будь эти небесные украшения представлены не имеющими никакой возможной надобности в кюлотах, чулках или митенках, я сравнил бы их с сенокосцами и поискал сходства. Я кашлянул и разбудил эхо, но сенокосцы даже не посмотрели на меня. Они орудовали граблями с размеренными движениями, подтягивая скудный урожай к себе; и поэтому я был вынужден оставить их под тремя с половиной ярдами темнеющего неба, сосредоточенно заготавливающих сено среди могил, совершенно одних. Возможно, они были призраками, а мне требовался медиум.

На другом кладбище Сити столь же тесных размеров я видел тем же летом двух довольных детей из приюта. Они предавались любви — колоссальное доказательство живучести этой бессмертной категории, ибо они были одеты в изящную форму, под которой английская Благотворительность любит прятаться, — и они были переростками, а их ноги (по крайней мере его ноги, ибо я скромно некомпетентен рассуждать о ее ногах) были так же не к месту, как простая пассивная слабость характера может сделать ноги. О, то был свинцовый погост, но без сомнения золотая почва для тех молодых людей! Впервые я увидел их в субботний вечер и, заметив по их занятию, что субботний вечер — время их свиданий, я вернулся ровно через неделю и возобновил их созерцание. Они приходили туда вытряхивать куски циновок, разостланные в церковных проходах, а затем сворачивали их, он сворачивал свой конец, она — свой, пока они не встречались, и поверх двух некогда разделенных, а теперь соединенных рулонов — сладкая эмблема! — обменивались целомудренным поцелуем. Было так освежающе обнаружить один из моих увядших погостов расцветающим таким образом, что я вернулся во второй раз, и в третий, и в конце концов произошло следующее: они оставили дверь церкви открытой во время уборки пыли и наведения порядка. Войдя в церковь, чтобы осмотреть ее, я при тусклом свете заметил его на кафедре, ее — на читальном месте, его — смотрящего вниз, ее — смотрящую вверх и обменивающихся нежными речами. Немедленно оба нырнули и исчезли, так сказать, в небытие на этой сфере. С напускной невинностью я повернулся, чтобы покинуть священное здание, как вдруг у входа возникло тучное тело, одышливо требующее Джозефа или за неимением Джозефа — Селию. Схватив это чудовище за рукав и заманив его наружу под предлогом показать ему того, кого он ищет, я дал время для появления Джозефа и Селии, которые вскоре направились к нам по погосту, сгибаясь под тяжестью пыльных циновок, представляя собой картину цветущего и бессознательного трудолюбия. Было бы излишне намекать, что с тех пор я считал этот эпизод предметом своей величайшей гордости.

Но такие случаи, как и любые признаки жизни, поистине редки на моих кладбищах в Сити. Пара воробьев изредка пытается поднять оживленное чириканье на своем одиноком дереве — возможно, иначе глядя на червей, чем человечество, — но голоса у них плоские и хриплые, как у причетника, органа, колокола, священника и всей прочей церковной машинерии, когда ее заводят на воскресенье. Певчие жаворонки, дрозды или черные скворцы в клетках, висящие в соседних дворах, страстно изливают свои трели, словно унюхав дерево, пытаясь вырваться на свободу и снова увидеть листья перед смертью, но песня их звучит на мотив «Ива, Ива» — с кладбищенским оттенком. Внутри церквей моих кладбищ, когда те сосуществуют, обитает столь мало света, что часто лишь по случайности и после долгого знакомства я обнаруживаю наличие витражей в каком-нибудь странном окне. Заходящее солнце косыми лучами проникает на погост через какой-нибудь необычный проем, несколько призматических слезинок падают на старое надгробие, и окно, которое, как я думал, было просто грязным, на мгновение оказывается сплошь усыпанным драгоценными камнями. Затем свет проходит, и цвета увядают. Хотя даже тогда, если остается достаточно места, чтобы я мог отойти назад настолько, чтобы взглянуть на самую маковку церковной башни, я вижу ржавый флюгер, заново начищенный, который кажется с радостным блеском смотрящим поверх моря дыма на далекий берег сельской местности.

Моргающие старики, которых выпускают из работных домов по часам, имеют склонность сидеть на обломках цокольных камней на этих кладбищах, опираясь обеими руками на палки и астматически задыхаясь. Нищий класс пониже рангом тоже приносит сюда объедки и жует их. Я нахожусь в приятельских отношениях с задумчивым крановым мастером [букв.: водопроводчиком, управляющим задвижками; или смотрителем гидрантов], который слоняется в одном из них и в котором я подозреваю склонность к поэзии; тем более что он выглядит не в духе, когда делает пренебрежительный рывок пожарной колонки с помощью того большого камертона, который протер бы плечо его пальто, если бы не предохранительная вставка из кожи. Пожарные лестницы, в отношении которых я убежден, что никто ничего о них не знает, а ключи от них были утеряны в древние времена, тлеют на больших погостах под карнизами, похожими на деревянные брови; и до того эти уголки удалены от мест обитания людей и мальчишек, что однажды, пятого ноября, я обнаружил там «Гэя» [чучело Гая Фокса], которому доверили заботиться о самом себе, пока его владельцы ушли обедать. О выражении его лица я ничего не могу сообщить, потому что оно было повернуто к стене; но его приподнятые плечи и десять растопыренных пальцев, казалось, обозначали, что он философствовал в своем соломенном кресле над тайной смертности, пока не махнул на нее рукой как на дохлое дело.

Вы не натыкаетесь на эти погосты с налету; в окрестностях есть переходные формы. Старинный магазин газет или парикмахерская, по-видимому лишенные клиентов еще в ранние дни Георга Третьего, предупредили бы меня, что нужно высматривать один из них, если бы какие-то открытия в этом отношении оставались для меня возможными. Весьма тихий тупик в сочетании с необъяснимой красильней и чисткой одежды подготовил бы меня к кладбищу. Весьма уединенный кабак с висящим на виду в запыленной гостиной в форме омника бильярдным столом и с полкой чаш для пунча в баре известил бы меня, что я стою возле освященной земли. «Молочная лавка», выставляющая в своем скромном окне один очень маленький бидончик для молока и три яйца, подсказала бы мне неизбежность обнаружения домашней птицы поблизости, клюющей моих предков. Впервые я догадался о близости святого Жуткого Мрачного по некому налету особой безмятежности и мрачности, царящему над огромным складом.

Из тишины этих мест приятно перейти в тихие убежища бизнеса. Прогуливаясь по переулкам, мне нравится видеть повозки и фургоны, сбившиеся вместе в безмолвии, праздные краны и закрытые склады. Останавливаясь в аллеях за закрытыми банками могучей Ломбард-стрит, испытываешь почти что богагатое чувство [букв.: чувство богатства], думая о широких прилавках с бортиком по краю, созданных для того, чтобы отсчитывать на них деньги, весах для взвешивания драгоценных металлов, громоздких бухгалтерских книгах и, главное, о ярких медных совках для зачерпывания золота. Когда я снимаю деньги со счета, они никогда не кажутся мне столь крупной суммой, как тогда, когда их вычерпывают передо мной из яркого медного совка. Мне нравится произносить: «Золотом», — и видеть, как семь фунтов музыкально сыплются из совка, словно семьдесят; при этом банк словно говорит мне — я выделяю курсивом словно — «если вам нужно больше этой желтой земли, мы держим ее в тачках к вашим услугам». Думать о банковском клерке, чьим ловким пальцем перелистываются хрустящие края стофунтовых банкнот, взятых жирной пачкой из ящика, — значит снова слышать шелест этого восхитительного южно-денежного ветра. «Как вам выдать?» — услышал я однажды этот обычный вопрос у банковского прилавка пожилой женщине в трауре и погруженной в простоту, которая ответила во все глаза, с кривыми пальцами, смеясь от предвкушения: «Какая разница!» [букв.: «Как-нибудь!»]. Вспоминая эти вещи, когда я прогуливаюсь среди банков, я задаюсь вопросом, не имеет ли видов на банки другой одинокий воскресный человек, которого я прохожу мимо. Ради интереса и загадочности этого дела я почти надеюсь, что может иметь, и что его сообщник в этот момент снимает воском слепки с ключей от железных шкафов, и что совершается восхитительное ограбление. Около Колледж-хилл, Марк-лейн и так далее по направлению к Тауэру и докам заброшенные винные погреба купцов — прекрасная тема для размышлений; но заброшенные денежные погреба банкиров, и их сейфы для серебра, и их сейфы для драгоценностей — какие это подземные области Волшебной лампы! И опять же: возможно, какой-нибудь босоногий мальчишка в лохмотьях прошел по этой улице вчера, которому суждено стать банкиром по прошествии времени и стать баснословно богатым. Такие превратности случались со времен Уиттингтона и случались задолго до того. Я хочу знать, есть ли у мальчика хоть предблеск этого блестящего состояния сейчас, когда он ступает по этим камням, голодный. Точно так же, как мне хочется знать, было ли у следующего человека, которого повесят вон там в Ньюгейте, какое-то подозрение в том, что он неуклонно движется к этой участи, когда он так много говорил о последнем человеке, который уплатил тот же великий долг у той же маленькой Дверки Должников.

Где все те люди, которые в оживленные рабочие дни наполняют эти места? Подвижный банковский клерк, который носит черный портфель, прикованный к нему стальной цепью, где он? Ложится ли он спать со своей цепью — в церковь со своей цепью — или откладывает ее? И если он откладывает ее, то что становится с его портфелем, когда его расковывают на выходные? Корзины для бумаги этих закрытых контор приоткрыли бы мне немало намеков на деловые вопросы, если бы я исследовал их; и какие сердечные тайны я бы обнаружил на «блокнотах» молодых клерков — листах оберточной и промокательной бумаги, проложенных между их письмом и столами! Блокнотам доверяют в самые нежные моменты, и часто, когда я наносил деловой визит и называл свое имя из внешней конторы, мне настойчиво бросалось в глаза, что исполняющий обязанности молодой джентльмен снова и снова выписывал имя Амелия чернилами разных дат на уголках своего блокнота. Пожалуй, блокнот можно считать законным современным преемником старого лесного дерева: на котором эти молодые рыцари (не имея досягаемого леса ближе Эппинга) вырезают имена своих дам сердца. В конце концов, это более удовлетворительный процесс, чем резьба по дереву, и его можно повторять чаще. Так что эти дворы в своем воскресном отдыхе являются дворами Любви Всемогущей (я с радостью вспоминаю об этом), какими бы сухими они ни казались. А вот и Гарравей, задвинутый и заколоченный наглухо ставнями! Можно представить человека, который режет сэндвичи, лежащим на спине на лугу; можно представить его конторку, как конторку клерка в церкви, без него; но воображение не в силах преследовать тех людей, которые ждут у Гарравея всю неделю людей, которые никогда не приходят. Когда их силой выдворяют из Гарравея в субботу вечером — что они и должны делать, ибо они никогда не ушли бы по собственной воле — куда они исчезают до понедельника? В первое воскресенье, когда я забрёл сюда, я ожидал обнаружить их слоняющимися вокруг этих переулков, словно беспокойные призраки, и пытающимися заглянуть в Гарравей через щели в ставнях, если не пытающимися повернуть замок двери отмычками, фомками и отвертками. Но удивительно то, что они исчезают подчистую! И теперь, когда я думаю об этом, удивительно то, что каждый заполняющий эти места в рабочий день человек исчезает подчистую. Человек, который продает ошейники для собак и маленькие игрушечные угольники, чувствует себя обязанным удалиться подальше в такой же степени, как «Глин и Ко» или «Смит, Пейн и Смит». Под Гарравеем есть старая монастырская крипта (я бывал в ней среди портвейна), и, возможно, Гарравей, сжалившись над заплесневелыми людьми, которые ждут в его общественном зале всю свою жизнь, предоставляет им прохладное помещение внизу на выходные; но катакомбы Парижа не были бы достаточно велики, чтобы вместить остальных пропавших без вести. Эта особенность Сити Лондона сильно помогает ему быть тем живописным местом, каким оно является в еженедельную паузу бизнеса, и сильно помогает моему воскресному ощущению в нем себя Последним Человеком. В своем одиночестве, поскольку все носильщики ушли вместе со всеми остальными, я осмеливаюсь прошептать тихим кирпичам и камням свое конфиденциальное удивление по поводу того, почему носильщик, который никогда не делает никакой работы своими руками, обязан носить белый фартук, и почему крупный церковный сановник, который тоже никогда не делает никакой работы своими руками, точно так же обязан носить черный.

XXIV СТАРИННАЯ ПОСТОЯЛАЯ ДИЛИЖАНСНАЯ СТАНЦИЯ

Прежде чем официантка закрыла дверь, я забыл, сколько дилижансов, по ее словам, меняли лошадей в городе каждый день. Но это было неважно; любое большое число подошло бы не хуже другого. Это был некогда большой дилижанный город в великие дилижанные времена, и безжалостные железные дороги убили и похоронили его.

Вывеской дома была «Голова дельфина». Почему только голова, я не знаю; ибо изображение дельфина в полный рост и вверх тормашками — как и положено дельфину при художественной обработке, хотя я полагаю, что в естественном состоянии он иногда бывает правильной стороной вверх — украшало вывеску. Вывеска скрипела на ржавых крюках снаружи эркера моей комнаты и представляла собой убогое творение. Ни один посетитель не мог отрицать, что дельфин умирает медленной смертью, но ярких красок он не выказывал. Он некогда служил другому хозяину; внизу виднелась более свежая полоса краски, с непоследовательной свежестью демонстрирующая надпись: «От Дж. Меллоуза».

Моя дверь снова открылась, и представительница Дж. Меллоуза вернулась. Я спросил ее, что я могу заказать на обед, и теперь она вернулась со встречным вопросом: что бы мне хотелось? Поскольку у «Дельфина» не было ничего из того, что мне нравится, я был вынужден уступить предложению утки, которую я не люблю. Представительница Дж. Меллоуза была унылой молодой женщиной с поддающимся управлению глазом и одним неуправляемым глазом; последний, казалось, блуждал в поисках дилижансов, усиливая меланхолию, в которую был погружен «Дельфин».

Эта молочная женщина [опечатка в оригинале «young woman», переводим верно: молодая женщина] только закрыла дверь, удалившись снова, как я вспомнил о том, чтобы добавить к своему заказу слова: «с хорошими овощами». Выглянув в дверь, чтобы произнести их с выражением, я обнаружил ее уже в состоянии задумчивой каталепсии в пустой галерее, ковыряющую в зубах булавкой.

На железнодорожной станции в семи милях отсюда я вызвал удивление, когда заказал наемный экипаж, чтобы приехать сюда. И когда я дал указание: «К „Голове дельфина“», я заметил зловещий взгляд на лице крепкого молодого человека в плисовых брюках, который был перронным служащим компании. На прощание он также крикнул моему извозчику: «Все в по-о-рядке! Не повесишься, когда приедешь, Джо-о-рдж!» — в саркастическом тоне, по поводу которого у меня возникали мимолетные мысли пожаловаться на него генеральному директору.

У меня не было дел в городе — у меня никогда нет никаких дел ни в каком городе, — но меня охлватила прихоть приехать и посмотреть на него в его упадке. Моя цель прекрасно воплотилась в «Голове дельфина», которая повсюду выражала былое изобилие дилижансов и нынешнее их отсутствие. Цветные гравюры с изображением дилижансов, отправляющихся, прибывающих, меняющих лошадей, дилижансов на солнце, дилижансов на снегу, дилижансов на ветру, дилижансов в тумане и дождь, дилижансов в день рождения короля, дилижансов во всех обстоятельствах, совместимых с их торжеством и победой, но никогда в момент поломки или опрокидывания, заполняли дом. Из этих произведений искусства одни, в рамах, но без стекла, имели дыры; лак других настолько потемнел и потрескался, что они выглядели как передержанная корочка для пирога; рисунки третьих были почти стерты мухами за многие лета. Битые стекла, поврежденные рамы, косо висящие полотна и ссылки неисправимых калек в убежища по темным углам свидетельствовали об опустошении остального. В старой комнате на первом этаже, где пассажиры «Хайфлаера» имели обыкновение обедать, не было ничего, кроме жалкого зрелища веточек и цветочных горшков в широком окне, чтобы скрыть наготу этого места, а в углу стояла детская коляска маленького Меллоуза, у которой даже козырек от солнца был уныло повернут к стене. Другая комната, где публика почтовых лошадей обычно ждала, пока сменяются экипажи во дворе, все еще держалась на плаву, но была столь же безвоздушной, насколько, по моим представлениям, является катафалк: до такой степени, что мистер Питт, висящий высоко на перегородке (с пятнами на нем вроде портвейна, хотя загадочно, как портвейн вообще мог забрызгаться так высоко), имел все основания задирать нос и принюхиваться. Графины без пробок на тонконогих буфетах находились в унылом состоянии: соус из анчоусов посинел несколько лет назад, а кайенский перец (с совочком внутри вроде маленькой модели деревянной ноги) затвердел. Старые мошеннические свечи, за которые вечно платили и которые никогда не использовали, наконец догорели; но их высокие ходули-подсвечники все еще оставались и продолжали оскорблять человеческий интеллект, притворяясь серебряными. Мшистый старый неочищенный член парламента от боро, с правой рукой, заложенной за бортук сюртука, и спиной, характерно повернутой к тюкам петиций от своих избирателей, тоже был там; а кочерги, которой никогда не было среди каминных принадлежностей, дабы публика почтовых лошадей не слишком ворошила огонь, там не было, как встарь.

Продолжая свои изыскания в «Голове дельфина», я обнаружил, что та сильно уменьшилась в размерах. Когда ею завладел Дж. Меллоуз, он отгородил стеной половину бара, и теперь там располагалась табачная лавка с отдельным входом со двора, — того некогда славного двора, куда почтальоны с хлыстами в руках и вечно застегивающие на ходу жилеты в самый последний момент выбегали, чтобы вскочить в седло и умчаться. Вывеска «Научная ковка — кузнец и ветеринарный врач» еще дальше вторглась во двор; а мрачно-сатирический делец, объявивший о сдаче внаем «аккуратного одноконного экипажа и одноконной телеги», устроил свое дело, себя и свою семью в части обширных конюшен. Другая часть была начисто отрезана от «Головы дельфина» и теперь вмещала часовню, мастерскую колесника и Общество взаимного совершенствования и дискуссий молодых людей (на сеновале), и всё это образовывало задний переулок. Ничья дерзкая рука не сорвала флюгер с центрального купола конюшен, но он покрылся ржавчиной и замер на отметке «С-Север» (N-Nil), в то время как пара десятков голубей, сохранивших верность своим исконным традициям и этому месту, выстроились в ряд на коньке крыши единственной хозяйственной постройки, оставшейся за «Дельфином», причем все внутренние голуби пытались столкнуть наружных. Я счел это символом борьбы за посты и места в железнодорожные времена.

Бродя по городу и выйдя через крытый с колоннами вход во двор «Дельфина», некогда источавший ароматы супа и конской подстилки, а ныне смердящий затхлым запустением, я зашагал по улице. День был жарким, маленькие солнечные маркизы магазинов опущены, а наиболее предприимчивые лавочники заставили своих учеников поливать водой мостовую перед фасадом. Казалось, будто они проливают слезы по дилижансам и сушат свои тщетные носовые платки. Подобная слабость была бы простительна, ибо дела шли — как сообщил мне один унылый торговец свининой, чей магазин отказывался отвечать ему взаимностью и содержать его — «чертовски плохо». Большинство шорников и торговцев зерном разделили участь дилижансов, но приятным свидетельством вечного шествия детей по этому старому крутому спуску — Долине Смертной Тени — было то, что на смену тем торговцам пришли в основном продавцы сладостей и дешевых игрушек. Конкурирующее заведение напротив «Дельфина», некогда славившееся как «Новый белый олень», давно зачахло. В приступе глубокой депрессии оно выбелило известью окна, заколотило парадный вход и свелось к боковому проходу, однако и он оказался непомерно широким для Литературного института, ставшего его последним воплощением; ибо институт тоже загнулся, и из амбициозных букв надписи на фасаде «Белого оленя» уцелели лишь эти:

Л И
ИНС Т

— намекающие на «Плачевно несостоятельный» (Lamentably Insolvent). Что же касается соседней рыночной площади, она, казалось, полностью отказалась от торговли, уступив ее торговцу глиняной посудой, чьи горшки и сковородки расставились почти на полпути через нее, да торговцу-разноноше (Cheap Jack), сидевшему со скрещенными на груди руками на оглоблях своей телеги и свысока поглядывавшему по сторонам; его вельветовый жилет явно питался серьезными сомнениями насчет того, стоит ли ему оставаться на ночь в таком месте.

Когда я покидал это место, церковные колокола принялись звонить, но они ничуть не улучшили дело, ибо вопрошали раздраженным тоном и с некоторым трудом преодолевая досаду: «Что-ста-лось-с-ДИ-ли-жан-СА-ми!» Да и (как я выяснил, прислушавшись) они никогда не меняли ударения, разве что становились еще резче и злее, а неизменно твердили: «Что-ста-лось-с-ДИ-ли-жан-СА-ми!», неизменно начиная вопрос с неучтивой резкости. Быть может, со своей высоты они видели железную дорогу, и это их раздражало.

Наткнувшись на мастерскую каретника, я принялся озираться по сторонам с возродившимся духом, думая, что, возможно, обнаружу там какие-то следы былых времен городского величия. Работал всего один человек — суховатый, седой и уже в годах, но высокий и прямой, который, заметив, что я наблюдаю за ним, выпрямился, сдвинул очки на кепку из оберточной бумаги и, казалось, вознамерился бросить мне вызов. На что я миролюбиво произнес:

— Добрый день, сэр!

— Чего? — сказал он.

— Добрый день, сэр.

Он, казалось, обдумал это и со мной не согласился. — Вы что-то выискиваете? — справился он затем многозначительно.

— Мне было интересно, не завалялся ли тут случайно какой-нибудь осколок старого дилижанса.

— И всё?

— Всё.

— Нету.

Теперь настала моя очередь сказать «Ах!», и я это сказал. Ни единого больше слова не произнес сухой и седой человек, а снова согнулся над работой. В каретострочные времена маляры пробовали свои кисти на столбе рядом с ним; и на нем можно было прочесть целый календарь минувших слав толщиной в несколько дюймов, синего, желтого, красного и зеленого цветов. Вскоре он снова поднял голову.

— Похоже, у вас уймища свободного времени, — проворчал он.

Я признал этот факт.

— По-моему, жаль, что вас ни к какому делу не приставили, — изрек он.

Я ответил, что тоже так считаю.

Осененный, судя по всему, какой-то идеей, он отложил рубанок (ибо работал именно рубанком), снова сдвинул очки на лоб и подошел к двери.

— А по-шай вам не подойдет? — спросил он.

— Не уверен, что понимаю вас.

— Подошла бы вам по-шай, — повторил каретник, останавливаясь вплотную ко мне и скрещивая руки на груди на манер адвоката на перекрестном допросе. — Отвечала бы она вашим взглядам? Да или нет?

— Да.

— Тогда топайте прямо вон туда, пока не увидите ее. Увидите, если пройдете достаточно далеко.

С этими словами он развернул меня за плечо в нужном направлении, вошел внутрь и принялся снова за работу на фоне листьев и винограда. Ибо, хоть он и был человеком ожесточенным и недовольным, его мастерская представляла собой то приятное смешение города и деревни, улицы и сада, которое часто можно встретить в небольшом английском городке.

Я пошел в указанном им направлении и вышел к пивной с вывеской «Первая и последняя», оказавшись за пределами города на старой лондонской дороге. Я дошел до шлагбаума и обнаружил, что он своим безмолвным образом красноречиво свидетельствует об изменениях, постигших дорогу. Домик смотрителя шлагбаума весь заросла плющом; а сам смотритель, не имея возможности прокормиться за счет сборов, промышлял ремеслом сапожника. Мало того, его жена продавала имбирное пиво и в том самом смотровом окошке, через которое сборщики податей в прежние времена с благоговением наблюдали приближение великих лондонских дилижансов на галопе, выставила на продажу леденцовые полосатые палочки в липком фонаре.

Политическая экономия хозяина шлагбаума выражалась следующим образом.

— Как идут дела со шлагбаумом, хозяин? — обратился я к нему, когда он сидел на своем крылечке и чинил башмак.

— Никак не идут, хозяин, — ответил он мне. — Стали.

— Плохо дело, — сказал я.

— Плохо? — повторил он. И он указал на одного из своих загорелых чумазых детей, карабкавшегося на ворота шлагбаума, и произнес, раскинув правую руку ладонью вверх в укоризненном обращении к Универсальной Природе: — Пятеро их!

— Но как же улучшить дела со шлагбаумом? — осведомился я.

— Есть способ, хозяин, — молвил он с видом человека, глубокомысленно размышлявшего над этим вопросом.

— Хотел бы я его узнать.

— Берите пошлину со всего, что проходит сквозь; берите пошлину с пешеходов. Берите еще одну пошлину со всего, что не проходит сквозь; берите пошлину с тех, кто сидит дома.

— Разве последнее средство будет справедливым?

— Справедливым? Те, кто сидит дома, могли бы пройти сквозь, если бы захотели, верно?

— Допустим, могли бы.

— Облагайте их пошлиной. Если не проходят сквозь, это их проблемы. Во всяком случае — облагайте пошлиной!

Обнаружив, что спорить с этим финансовым гением так же невозможно, как если бы он был канцлером казначейства и, следовательно, человеком на своем месте, я смиренно пошел дальше.

Мое сердце теперь начало подсказывать мне, что разочарованный каретник отправил меня на поиски несуществующей вещи и что в этих краях нет никакой почтовой кареты. Но, завидев у обочины дороги некие участки под огороды, я взял подозрения назад и признался себе, что поступил с ним несправедливо. Ибо там я узрел, вне всякого сомнения, самую бедную заброшенную почтовую карету из всех оставшихся на земле.

Это была почтовая карета, снятая с оси и колес и шмякнутая прямо на глинистую почву среди одичалой поросли овощей. Это была почтовая карета, поставленная на землю даже не ровно, а набок, словно она выпала из воздушного шара. Это была почтовая карета, которая долго находилась в столь плачевном состоянии и по которой вилась алая фасоль. Это была почтовая карета, латаная-перелатаная старыми подносами для чая или обрезками железа, похожими на них, с заколоченными досками окнами, но снабженная стучалкой на дверце со стороны проезжей части. Используется ли эта почтовая карета как сарай для инструментов, дача или жилье, я выяснить не смог, так как дома в почтовой карете при моем стуке никого не оказалось, но использовалась она определенно подо что-то и запиралась на замок. Пораженный этим открытием, я много раз обошел вокруг почтовой кареты и присел рядом с ней в ожидании дальнейших прояснений. Никаких прояснений не последовало. Наконец я пробрался обратно к старой лондонской дороге через дальний конец огородных участков и, следовательно, в точке, расположенной дальше той, откуда я свернул. Мне пришлось продираться сквозь изгородь и спускаться по крутому откосу, и я едва не свалился на голову маленькому тощему человеку, который сидел у обочины и разбивал камни.

Он занес молоток и произнес, таинственно глядя на меня сквозь темные проволочные очки:

— Известно ли вам, сэр, что вы нарушаете границу?

— Я свернул с дороги, — пояснил я, — чтобы посмотреть на ту странную почтовую карету. Вы случайно ничего о ней не знаете?

— Я знаю, что она много лет колесила по дороге, — ответил он.

— Я так и предполагал. Вы не знаете, кому она принадлежит?

Камнедробильщик нахмурил брови и заглянул в свои очки поверх кучи камней, словно раздумывая, отвечать на вопрос или нет. Затем, подняв на меня свои загороженные сеткой глаза, как и прежде, он произнес:

— Мне.

Будучи совершенно не готов к такому ответу, я встретил его довольно неловким «Вот как! Боже мой!» Вскоре я добавил: «Вы...» Я хотел сказать «живете здесь?», но это показалось столь нелепым вопросом, что я заменил его на «живете где-то поблизости?»

Камнедробильщик, который с самого начала нашего разговора не разбил ни единого осколка, проделал следующее. Он приподнялся, опираясь пальцем на молоток, и закинул на руку пальто, на котором сидел. Затем он попятился к более пологому месту откоса, чем то, по которому спускался я, всё это время молча устремив на меня свои темные очки, после чего взвалил молоток на плечо, резко повернулся, поднялся наверх и был таков. Лицо его было столь крошечным, а очки столь огромными, что он оставил меня в полном неведении относительно своих черт; однако он оставил во мне глубокое впечатление, что кривые ноги, которые я видел сзади, когда он исчезал, были ногами старого почтальона. Только после этого я заметил, что он работал возле заросшего травой дорожного столба, похожего на надгробие, воздвигнутое над могилой лондонской дороги.

Поскольку приближался час моего обеда, у меня не было времени преследовать очки или этот предмет дальше, и я направился обратно к «Голове дельфина». В воротах я обнаружил Дж. Меллоуза, смотревшего в пустоту и, судя по всему, ощущавшего, что это не поднимает ему настроения.

— Плевать мне на этот город, — изрек Дж. Меллоуз, когда я выразил ему признательность за санитарные преимущества, которыми тот, возможно, обладает, а возможно, и нет. — Хотел бы я никогда не видеть этого города!

— Вы ведь не отсюда, мистер Меллоуз?

— Отсюда! — повторил Меллоуз. — Если бы я принадлежал к городу поприличнее этого, я бы взял да и утопился в кадке.

— Всё, что нам нужно, — произнес Меллоуз, срывая шляпу и делая вид, будто вытряхивает из нее последнюю порцию отвращения, исторгнутого его мозгом, прежде чем водрузить ее обратно для новой порции, — всё, что нам нужно, — это ветка. Петиция о законе о ветке лежит в кофейной. Не поставите ли вы под ней свою подпись? Мал золотник, да дорог.

Я обнаружил искомый документ, расправленный на столе в кофейной при помощи кое-каких гирек из кухни, и добавил к нему вес своей некоммерческой подписи. Насколько я помню, я подписался под скромным утверждением, что всеобщее движение, счастье, процветание и цивилизация вкупе с безграничным национальным триумфом в соревновании с иностранцами неминуемо проистекут из этой ветки.

Совершив этот конституционный подвиг, я осведомился у мистера Меллоуза, не сможет ли он скрасить мой обед пинтой доброго вина. Мистер Меллоуз ответил так.

— Если бы я не мог предложить вам пинту доброго вина, я бы... вот те крест! — я бы взял да и утопился в кадке. Но меня провели, когда я покупал это дело, и товар был в полном беспорядке, и я еще не перепробовал его целиком, чтобы как следует разобрать. Поэтому, если вы закажете одно, а получите другое, меняйте, пока не придет в норму. Ибо что, — изрек Меллоуз, вновь разгружая свою шляпу, — что бы вы или любой джентльмен стали делать, если бы вы заказали один сорт вина, а от вас потребовали пить другой? Ну конечно, вы бы (и вполне естественно и подобающе, обладая чувствами джентльмена), вы бы взяли да и утопились в кадке!

XXV
ВАРЕНАЯ ГОВЯДИНА ИЗ НОВОЙ АНГЛИИ

Убожество нашей английской столицы по сравнению с Парижем, Бордо, Франкфуртом, Миланом, Женевой — чуть ли не с любым крупным городом континентальной Европы — кажется мне весьма поразительным после сколько-нибудь долгого отсутствия в заморских краях. Лондон убог на фоне Эдинбурга, Абердина, Эксетера, Ливерпуля, яркого маленького городка Бери-Сент-Эдмундс. Лондон убог на фоне Нью-Йорка, Бостона, Филадельфии. В деталях, пожалуй, он почти неизменно оказывается разочаровывающим образцом убожества для чужеземца из любого из этих мест. В самом Риме нет ничего более убогого, чем Друри-лейн. Ничтожность Ридджент-стрит на фоне великой линии парижских бульваров поражает так же, как несостоятельное уродство Трафальгарской площади на фоне лихой красоты Площади Согласия. Лондон убог при дневном свете и еще убоже при газовом освещении. Ни один англичанин не знает, что такое газовый свет, пока не увидит улицу Риволи и Пале-Рояль после наступления темноты.

Масса лондонцев выглядит убого. Отсутствие форменной или отличительной одежды, несомненно, играет здесь свою роль. Носильщики Виноторговой компании, извозчики фургона и мясники — пожалуй, единственные люди, которые носят отличительную одежду; да и то они не надевают ее по праздникам. У нас нет ничего, что по дешевизне, чистоте, удобству или живописности могло бы сравниться с подпоясанной блузой. Что же касается наших женщин, то в следующую пасхальную или троицкую неделю взгляните на шляпки у Британского музея или Национальной галереи и вспомните хорошенькую белую французскую шапочку, испанскую мантилью или генуэзский меццеро.

Вероятно, в Лондоне продается не больше подержанной одежды, чем в Париже, и тем не менее масса лондонского населения имеет какой-то секонд-хендовый вид, не обнаруживаемый у массы парижского населения. Я думаю, это главным образом потому, что парижский рабочий ничуть не заботится о том, во что одет парижский праздный гуляка, а одевается на манер своего собственного класса и ради собственного удобства. В Лондоне же, напротив, моды спускаются сверху; и вы никогда до конца не поймете, насколько мода неудобна или нелепа, пока не увидите ее на последней ступени этого спуска. Не далее как на днях на ипподроме я наблюдал четырех человек в ландо, получавших огромное удовольствие от созерцания четырех человек пеших. Те четверо пеших были двое молодых людей и две молодые женщины; те четверо в ландо были двое молодых людей и две молодые женщины. Четыре молодые женщины были одеты в абсолютно одинаковом стиле; четыре молодых человека были одеты в абсолютно одинаковом стиле. И тем не менее две парочки на колесах были забавлены двумя пешими парочками точно так же, будто они совершенно не подозревали, что сами установили эти моды или что в данный момент заняты их демонстрацией.

Только ли в вопросе одежды мода спускается здесь, в Лондоне — а следовательно, и в Англии, — порождая тем самым убожество? Давайте призадумаемся и будем справедливы. «Черная страна» вокруг Бирмингема — очень черная страна; но так ли уж она черна, как ее малевали в последнее время? Чудовищное происшествие случилось в Народном парке близ Бирмингема в июле этого года, когда он был заполнен людьми из «Черной страны», — чудовищное происшествие, явившееся следствием позорно опасного представления. Произошло ли это позорно опасное представление от моральной черноты «Черной страны» и от особой любви черноземного люда к волнению, сопровождающему огромный личный риск, на который они со стороны смотрели, но в котором не участвовали? В «Черной стране» остро ощущается недостаток света. О, в этом мы все согласны. Но мы не должны забывать и о толпах благородных господ, которые задали эту позорно опасную моду. Мы не должны забывать и о предприимчивых директорах заведения, кичащегося грандиозными образовательными претензиями, которые раздули низкопробную сенсацию до предела, натянув канат Блондена как можно выше. Всё это не должно затмеваться чернотой «Черной страны». Зарезервированные места высоко у каната, расчищенное пространство внизу, чтобы никому не разбиться, кроме артиста, притворство, будто поскальзываешься и падаешь, корзины для ног и мешок для головы, повсеместные фотографии и полное отсутствие праведного гнева — всё это не должно полностью раствориться в черноте угольно-черной страны.

Какая бы мода ни устанавливалась в Англии, она непременно спускается вниз. Это готовая тема для непрекращающейся проповеди об осмотрительности при введении мод. Когда вы обнаруживаете моду в низах, поищите назад то время (оно никогда не будет далеко), когда она была модой в верхах. Это тема для непрекращающейся проповеди о социальном равенстве. От подражаний эфиопским менестрелям до подражаний сюртукам и жилетам принца — оригинал вы неизменно найдете в приходе Сент-Джеймс. Когда менестрели надоедают, ищите их истоки за пределами «Черной страны»; когда сюртуки и жилеты становятся невыносимы, ищите их источник в высших сферах угодничества.

Джентльменские клубы некогда содержались для целей яростной партийной борьбы; рабочие клубы тех же времен принимали тот же характер. Джентльменские клубы стали местами спокойного, безобидного отдыха; рабочие клубы начали следовать их примеру. Если рабочие казались несколько медлительными в оценке преимуществ объединения, которые сберегли кошельки джентльменов и повысили их комфорт, то лишь потому, что рабочие из-за отсутствия капитала едва ли могли инициировать такие объединения без посторонней помощи; а помощь была неотделима от этого великого хамства — покровительства. Инстинктивный бунт духа против покровительства — качество, заслуживающее глубокого уважения в английском рабочем. Это основа основ его лучших качеств. И неудивительно, что он излишне подозрителен к покровительству и порой обижается на него даже там, где его нет, учитывая, какой поток пресной болтовни обрушивался на его преданную голову или с каким самодовольным снисхождением эту самую преданную голову гладили и похлопывали. Для меня доказательством его самообладания служит то, что он никогда не пускает в ход кулаки направо и налево, когда к нему обращаются как к одному из «Моих друзей» или «Моих собравшихся друзей»; что он не звереет и не начинает крушить все подряд а ля малайэц, едва завидев двуногого в сукне, взбирающегося на трибуну, чтобы поучать его; что любое покушение на облагораживание его ума не сводит его мгновенно с ума и не заставляет подбросить услужливого покровителя, как разъяренный бык.

Ибо сколь часто приходилось мне слышать наставления несчастному рабочему, звучавшие так, будто он — малолетний сирота из богадельни с вечно влажным носом, донельзя буквальный в значении своего катехизиса и призванный Провидением прошагать все свои дни в общественном положении, которое по праздничным дням символизируют кружка теплого молока с водой и сдоба! Каких только хлопушек шуток не доводилось моим ушам слышать в его адрес, каких идиотских сентиментов, каких жалких умозаключений, какой азбучной морали, каких адаптации невыносимой скуки оратора к предполагаемому уровню его понимания! Будь его кувалды, лопаты и кирки, пилы и стамески, малярные банки и кисти, горны, печи и машины, лошади, которыми он правил на работе, и механизмы, которые заставляли его работать, игрушками в одной маленькой картонной коробке, а он — младенцем, играющим с ними, — и тогда с ним не смогли бы говорить более нагло и нелепо, чем то, как, по моим наблюдениям, с ним беседовали бесчисленное множество раз. Следовательно, будучи не дураком и не подхалимом, он пришел к тому, чтобы отвечать на покровительство практическим заявлением: «Оставьте меня в покое. Если вы не понимаете меня лучше, сэр и мадам, оставьте меня в покое. Вы, смею надеяться, желаете мне добра, но мне это не по душе, и я больше не приду сюда за новой порцией».

Всё, что делается для комфорта и прогресса рабочего человека, должно делаться им самим в той мере, в какой оно поддерживается им самим. И в этом не должно быть ни нотки снисхождения, ни тени покровительства. В крупных рабочих районах эта истина изучена и усвоена. Когда американская гражданская война потребовала сначала в Глазго, а затем в Манчестере показать трудящимся, как извлечь выгоду из преимуществ системы и объединения масс при покупке и приготовлении пищи, эта истина имелась в виду прежде всего. Быстрым следствием этого стало то, что подозрительность и нежелание были побеждены, а начинание привело к удивительному и полному успеху.

Подобные мысли бродили у меня в голове июльским утром нынешнего лета, когда я направлялся к Коммершл-стрит (не к Некоммерческой улице) в Уайтчепеле. Система Глазго и Манчестера была недавно запущена там определенными джентльменами, испытывавшими интерес к ее распространению, и меня привлекла следующая листовка, отпечатанная на розовой бумаге:

КУХНЯ САМООБСЛУЖИВАНИЯ
ДЛЯ РАБОЧИХ КЛАССОВ

Коммершл-стрит, Уайтчепел,

Где созданы условия для удобного обеда
300 человек одновременно.

Открыто с 7 утра до 7 вечера.

ЦЕНЫ.

Все продукты высочайшего качества.

Чашка чая или кофе

Один пенни

Хлеб с маслом

Один пенни

Хлеб с сыром

Один пенни

Ломтик хлеба — пол-пенни или

Один пенни

Варреное яйцо

Один пенни

Имбирное пиво

Один пенни

Вышеуказанные продукты всегда готовы.

Помимо вышеперечисленного, с 12 до 3 часов можно получить:

Миска шотландского бульона

Один пенни

Миска супа

Один пенни

Порция картофеля

Один пенни

Порция рубденой говядины

Два пенса

Порция холодной говядины

Два пенса

Порция холодной ветчины

Два пенса

Порция пудинга с изюмом или риса

Один пенни

Поскольку экономия в кулинарии во многом зависит от простоты организации, при которой большое число людей может обслуживаться одновременно, верхний зал этого заведения будет специально отведен под

Общественный ОБЕД каждый день

С 12 до 3 часов,

Состоящий из следующих блюд:

Миска бульона или супа, Порция холодной говядины или ветчины, Порция картофеля, Пудинг с изюмом или рис.

ФИКСИРОВАННАЯ ПЛАТА 4½ пенса.

ПРЕДОСТАВЛЯЮТСЯ ЕЖЕДНЕВНЫЕ ГАЗЕТЫ.

N. B. — Данное заведение ведется на строжайших коммерческих принципах с твердым намерением сделать его самоокупаемым, так что каждый может посещать его с чувством полной независимости.

От всех посетителей столовой уверенно ожидается содействие в пресечении всего, что нарушает комфорт, тишину и порядок в заведении.

Пожалуйста, не уничтожайте эту листовку, а передайте ее кому-нибудь другому, кого она может заинтересовать.

 

Кухня самообслуживания (не самое лучшее название, и предпочтительнее было бы дать ей английское) арендовала недавно построенный склад, который сдавался внаем; поэтому она располагалась не в специально спроектированных для этого помещениях. Но при небольших затратах они оказались чрезвычайно хорошо приспособлены для этой цели: светлые, хорошо проветриваемые, чистые и радостные. Они состояли из трех больших комнат. Помещение на цокольном этаже служило кухней, на первом этаже находилась общая столовая, а на этаже выше располагался Верхний зал, упомянутый в листовке, где ежедневно подавался общественный обед по четыре с половиной пенса с человека. Приготовление пищи осуществлялось с большой экономией пространства и топлива при помощи американских кухонных плит и молодыми женщинами, ранее не работавшими поварчиками; стены и колонны двух столовых были приятно оживлены декоративными красками; столы вмещали по шесть-восемь человек каждый; обслуживающий персонал состоял исключительно из молодых женщин, одетых подобающе, аккуратно и одинаково. Мне кажется, весь штат состоял из женщин, за исключением управляющего.

Мои первые вопросы касались зарплаты этого персонала; ибо если какое-либо заведение, претендующее на самоокупаемость, живет за счет грабежа кого-либо или чего-либо или влачит жалкое существование на нищенские подачки и убогие ресурсы (как это делают слишком многие так называемые институты для ремесленников), я беру на себя смелость высказать свое некоммерческое мнение, что ему незачем жить и лучше бы ему умереть. Из бухгалтерских книг мне стало ясно, что каждый задействованный сотрудник получал достойную оплату. Мои следующие вопросы касались качества закупаемых продуктов и условий их приобретения. Мне стало столь же ясно, что качество было наилучшим и что все счета оплачивались еженедельно. Мои следующие вопросы касались балансового отчета за последние две недели — всего лишь третью и четвертую неделю существования заведения. Мне стало столь же ясно, что после оплаты всего купленного и после отнесения на счет каждой недели ее полной доли расходов на зарплату, аренду и налоги, амортизацию используемого оборудования и проценты на капитал из расчета четыре процента годовых, прошлая неделя принесла прибыль в размере (в круглых цифрах) полутора фунтов, а предыдущая — прибыль в шесть с половиной фунтов. К тому моменту я почувствовал, что у меня проснулся здоровый аппетит к обедам.

Как раз пробило двенадцать, и в маленьком окошке в стене огороженного пространства, где я сидел за просмотром книг, уже начала мелькать череда лиц. Внутри этого окошка, словно в кассе театра, аккуратная и расторопная молодая женщина принимала деньги и выдавала билеты. Каждый входящий обязан был взять билет. Либо билет за четыре с половиной пенса в верхний зал (самый популярный билет, по-моему), либо билет за пенни на миску супа, либо столько билетов по пенни, сколько он или она пожелает купить. За три билета по пенни получался довольно широкий выбор. Порция холодной вареной говядины с картофелем; или порция холодной ветчины с картофелем; или порция горячей рубленой говядины с картофелем; или миска супа, хлеб с сыром и порция пудинга с изюмом. Задумавшись о том, что именно взять, некоторые посетители, усевшись за столы, впадали в задумчивость — слегка терялись — откладывали решение и растерянно заявляли, что подумают об этом. Когда я сидел среди столиков в нижнем зале, я заметил одного старика, которого меню повергло в изумление, и он сидел, созерцая его так, словно оно было чем-то потусторонним. Решения мальчишек были столь же стремительны, сколь и исполнение, и неизменно включали пудинг.

Среди обедающих было несколько женщин, а также несколько клерков и приказчиков. Были плотники и маляры из соседних ремонтируемых зданий, были люди морских профессий и, как заметил мне один обедающий, «всякая тварь по паре». Одни были одиноки, другие приходили вдвоем, третьи обедали компаниями по три-четыре или шесть человек. Последние беседовали друг с другом, но уж точно никто не шумел громче, чем в моем клубе на Пэлл-Мэлл. Один паренек довольно пронзительно свистел, поджидая свой обед, но я с удовольствием отметил, что делал он это явно в знак вызова моей некоммерческой индивидуальности. Разумно согласившись с ним, что мне нечего там делать, если только я не обедаю как все, я, как говорится, «раскошелился» на четыре с половиной пенса.

В зале для четырехпенсового с полтиной банкета, как и в нижнем зале, имелась стойка, на которой были выстроены в ряд великом множестве холодные порции, готовые к раздаче. За этой стойкой в глубоких баках исходил паром ароматный суп, а из аналогичных емкостей выуживался превосходно приготовленный картофель. Ни до чего съедобного не дотрагивались руками. У каждой официантки были свои столы, за которыми она ухаживала. Как только она видела, что новый клиент усаживается за один из ее столов, она забирала со стойки весь его обед — суп, картофель, мясо и пудинг, — ловкогромоздко укладывала всё это в обе руки, ставила перед ним и забирала его билет. Такая подача всего обеда сразу, как выяснилось, значительно упрощала работу официанток, а также нравилась посетителям, получавшим возможность разнообразить трапезу за счет изменения порядка блюд: начиная с супа сегодня, ставя суп в середину завтра, помещая суп в конец послезавтра и проделывая аналогичные фокусы с мясом и пудингом. Скорость, с которой обслуживался каждый новенький, была поразительной, а сноровка, с которой официантки (совершенно не знакомые с этим ремеслом месяц назад) выполняли свои обязанности, была столь же приятна для глаз, как и та аккуратная элегантность, с которой они носили свои платья и укладывали волосы.

Если мне редко доводилось видеть лучший сервис, то я поистине никогда не ел лучшего мяса, картофеля или пудинга. А суп был честным и наваристым, с рисом и ячменем, и с «мелкими штучками, пощекотать зубы», как уже выражался мой цитированный ранее друг из нижнего этажа. Сервировка стола тоже не отличалась вопиющим уродством ни Высокого, ни Низкого искусства, но имела приятный и чистый вид. И последнее замечание относительно съестного и его приготовления. Несколькими днями позже я пообедал в упомянутом клубе на Пэлл-Мэлл ровно за вдвое большие деньги и и вполовину не так вкусно.

После того как пробил час дня, публика стала плотнее и менялась довольно быстро. Хотя знакомство с этим местом стало возможным совсем недавно, и хотя на улице и вокруг входа всё еще сохранялось изрядное любопытство, общий настрой был лучше некуда, и посетители легко втянулись в порядки заведения. Мне, однако, было ясно, что они пришли туда получить то, за что заплатили, и находиться на независимом положении. По моему разумению, их можно было выжить оттуда покровительством в течение месяца. При целенаправленных визитах и за счет допросов, чтения им лекций и нравоучений от них можно было бы даже избавиться (на следующие четверть века) вдвое быстрее.

Это бескорыстное и мудрое движение сулит столько здоровых перемен в жизни рабочего человека и столько пользы в деле преодоления той подозрительности, которую породило наше собственное бессознательное хамство, что критиковать детали пока едва ли приличествует; тем более что неоспоримо: управители уайтчепельского заведения самым тщательным образом ощущают свою ответственность перед клиентами в мельчайших деталях управления. Но хотя американские плиты не умеют жарить, они наверняка способны сварить один вид мяса не хуже другого и не должны вечно ограничивать свои варочные таланты рамками ветчины и говядины. Самый ярый поклонник этих основательных блюд, вероятно, не возражал бы против периодической непостоянности в отношении свинины и баранины или, особенно в холодную погоду, против небольшого невинного баловства с ирландским рагу, мясными пирогами и сосисками в тесте. Еще одним недостатком уайтчепельского заведения является отсутствие пива. Рассматривая это исключительно с точки зрения политики, это крайне неразумно, поскольку имеет тенденцию толкать рабочих в пивную, где, как говорят, торгуют джином. Но есть и гораздо более высокие основания, по которым отсутствие пива нежелательно. Оно выражает недоверие к рабочему человеку. Это фрагмент той старой мантии покровительства, в которую столько достопочтенных головорезов, столь мрачно бродящих по моральному миру, поклялись его завернуть. Хорошее пиво — хорошая вещь для него, говорит он, и оно ему по вкусу; Депо могло бы давать ему хорошее пиво, а теперь он получает его плохим. Почему Депо не дает ему хорошее пиво? Потому что он напился бы. Почему Депо не позволяет ему выпить пинту за обедом, от которой он не опьянел бы? Потому что он мог бы выпить еще пинту или еще две перед тем, как прийти. Так вот, это недоверие является оскорблением, крайне не согласуется с уверенностью, которую управители выражают в своих листовках, и представляет собой трусливую остановку на полпути на прямой дороге. Это также несправедливо и неразумно. Это несправедливо, потому что наказывает трезвого человека за порог пьяного. Это неразумно, потому что любой человек, хоть сколько-нибудь опытный в подобных делах, знает, что пьяный рабочий напивается не там, где он ест и пьет, а там, где он пьет — специально пьет. Предполагать, что рабочий не может сформулировать этот вопрос для себя столь же ясно, сколь формулирую его здесь я, значит предполагать, что он младенец, и снова говорить ему в старой утомительной, снисходительной, покровительственной манере, что он должен вести себя пай-мальчиком, делать то, что ему велено, а не воображать себя взрослым или избирателем, но сложить ручки и быть младенцем.

Из отчетности Уайтчепельской кухни самообслуживания я выяснил, что каждый товар, продаваемый в ней, даже по указанным мною ценам, приносит верную небольшую прибыль! Частные спекулянты, конечно же, уже появились на арене и, конечно же, уже присваивают себе название. Классы, для блага которых созданы настоящие кухни, сумеют отличить два вида предприятий.

XXVI
ЧАТХЭМСКАЯ ВЕРФЬ

На Темзе и Медуэ есть несколько маленьких глухих пристаней, где я провожу большую часть своих летних праздников. Быстро текущая вода благотворно влияет на мечты, а бурная приливная река — лучшая из бегущих вод для моих мечтаний. Мне нравится наблюдать за большими кораблями, выходящими в море или возвращающимися домой с богатыми грузами, за шустрыми маленькими буксирами, уверенно пыхтящими вместе с ними к морскому горизонту, за флотилией барж, которые, казалось, сорвали свои бурые и рыжие паруса с пожелтевших деревьев пейзажа, за тяжелыми старыми углекопами, идущими в балласте налегке и барахтающимися по течению, за легкими винтовыми барками и шхунами, властно держащими прямой курс, пока остальные терпеливо лавируют и поворачивают оверштаг, за яхтами с их крошечными корпусами и большими белыми простынями парусов, за парусниками поменьше, снующими туда и обратно по своим делам — увеселительным или деловым — и, как свойственно мелкоте, поднимающими колоссальный шум из-за своих пустяковых делишек. Наблюдая за этими объектами, я все же не обязан думать о них или даже видеть их, если только это полностью не соответствует моему настроению. В равной степени я не обязан слышать плеск и шлепок прилива, рябь у моих ног, звяканье воворота вдалеке или гул пароходных колес еще дальше. Всё это вместе со скрипучим мостком, на котором я сижу, и унылыми отметками высокого и низкого уровня воды в грязи, и разрушенной дамбой, и размытым берегом, и сломанными кольями и сваями, наклонившимися вперед так, словно они тщеславны и ищут свое отражение в воде, сольется в любой ход фантазии. Столь же пригодны для любой цели или для никакой вообще позирующие овцы и скот на лугах, чайки, кружащиеся и ныряющие вокруг меня, вороны (на безопасном от ружья расстоянии), возвращающиеся домой с богатых полей урожая, цапля, которая ходила на рыбалку и выглядит там в небе так уныло, словно рыба ей не пошла впрок. Всё в пределах досягаемости чувств при помощи бегущей воды послужит всему, что лежит за пределами этой досягаемости, и превратится в дремотное целое, не лишенное сходства с какой-то мелодией, однако не имеющее точного определения.

Одна из таких пристаней находится возле старого форта (в карманную подзорную трубу отсюда виден Ноурский маяк), откуда таинственным образом появляется мальчик, которому я весьма обязан пополнением своего скудного багажа знаний. Это мальчик с умным лицом, выжженным летним солнцем до цвета пыли, и с жесткими волосами того же оттенка. Это мальчик, в котором я не заметил ничего несовместимого с привычками к усердным изысканиям и размышлениям, если не считать таковым мимолетный синяк под глазом (я постеснялся спросить, отчего он возник). Именно ему я обязан способностью распознавать таможенный катер на любом расстоянии и знакомством со всеми формами и церемониями, соблюдаемыми возвращающимся на родину судном Ост-Индской компании при подъеме вверх по реке, когда на его борт поднимаются таможенники. Не будь его, я, возможно, никогда бы не услышал о «немой лихорадке», относительно которой я теперь образован. Не посиди я у его ног, я мог бы завершить свой земной путь и так и не узнать, что когда я вижу белую лошадь на парусе баржи, эта баржа — известковая. Драгоценными секретами касательно пива я тоже обязан ему, включая предупреждение против пива из определенного заведения по причине того, что оно прокисло из-за отсутствия спроса; хотя мой юный мудрец не считает, будто подобная порча постигла эль. Он также просветил меня насчет болотных грибов и мягко упрекнул мое невежество за то, что я полагал их пропитанными солью. Его манера делиться информацией задумчива и соответствует обстановке. Расположившись рядом со мной, он бросает в реку маленький камушек или крупинку, а затем изъясняется ораторским тоном, словно вещает из центра расходящегося от него по воде круга. Он никогда не просвещает меня без соблюдения этого ритуала.

С этим мудрым мальчиком — которого я знаю не иначе как под именем Духа Форта — я недавно общался в ветреный день, когда река бушевала вокруг нас и была полна жизни. Спускаясь к реке, я видел, как на золотых полях убирают снопы хлеба; а румяный фермер, наблюдавший за своими работниками верхом на пони, рассказывал мне, как на прошлой неделе он сжал двести шестьдесят акров зерновых с длинной соломой и как лучше этой недели он не работал за всю свою жизнь. Мир и изобилие царили в сельской местности в прекрасных формах и красках, и казалось, что сам урожай плывет покорять никогда не жремое море на нагруженных желтизной баржах, скрашивавших даль.

Именно в этот раз Дух Форта, обратив свои реплики к некой плавучей железной батарее, стоявшей недавно на том реке, обогатил мой разум своими мнениями о военно-морской архитектуре и сообщил мне, что он хотел бы стать инженером. Я обнаружил, что он прекрасно разбирается во всем, что делается по части подрядов господами Пето и Брасси — хитер в вопросе бетона — мягок в деле железа — велик в предмете артиллерии. Когда он заговорил о забивке свай и строительстве шлюзов, он не оставил мне ни единого аргумента, и я не могу в достаточной мере выразить признательность за его снисходительность к моему немощному состоянию. Пока он так рассуждал, он несколько раз устремлял глаза в одну отдаленную сторону пейзажа и смутно-таинственным благоговением отзывался о «Верфи». Обдумывая его уроки после нашего расставания, я подумал, что Верфь была одной из наших крупных общественных судоверфей и что она скрывалась среди посевов в низине за ветряными мельницами, словно скромно держалась вне поля зрения в мирные времена и старалась никому не доставлять хлопот. Пораженный этой скромностью со стороны Верфи, я решил поближе познакомиться с Верфью.

Мое хорошее мнение об уединенном характере Верфи не уменьшилось от приближения. Она гудела от стука молотков по железу, а великие эллинги или стапели, под которыми строятся могучие военные корабли, казались деловитыми, если смотреть на них с противоположного берега реки. Тем не менее Верфь не выставляла себя напоказ, а держалась уютно под холмами злаковых полей, хмельников и садов; ее большие трубы дымили с тихим — почти ленивым — видом, словно великаны, курящие табак; а большие плавкраны, ошвартованные у нее, выглядели смиренно и безобидно несоразмерными, как Жираф творения машин. Запас пушек на соседнем артиллерийском причале имел невинный игрушечный вид, а единственный часовой в красном мундире, несший над ними службу, был просто игрушечной фигуркой с заводным механизмом. Когда на нем искрился жаркий солнечный свет, он вполне мог сойти за того самого маленького человечка, у которого было маленькое ружье и чьи пули были сделаны из свинца, свинца, свинца.

Переправившись через реку и высадившись у Пристани, где обрывки щепок и сор пытались прибиться до меня, но не преуспели, а вместо этого забились в угол, я обнаружил, что сами уличные столбы были пушками, а архитектурные украшения — снарядами. И так я добрался до Верфи, которая была наглухо и прочно заперта огромными двустворчатыми воротами, похожими на гигантский несгораемый сейф. Эти ворота поглотили меня, и я переварился в Верфи; поначалу у нее был чисто выметенный праздничный вид, как будто она прекратила работу до следующего военного времени. Хотя на самом деле там и сям из складов вываливалось столько пеньки для канатов, сколько вряд ли лежало бы в виде сена на белых камнях, если бы Верфь была столь безмятежной, какой прикидывалась.

Динь, Бряк, Донг, Бэнг, Бум, Грохот, Бряк, Бэнг, Цзинь, Бэнг, Донг, Бэнг, Трах, БЭНГ БЭНГ БЭНГ! Что на свете это такое! Это есть, или вскоре будет, «Ахиллес», железный броненосный корабль. Двенадцать тысяч человек работают на нем сейчас; двенадцать тысяч человек работают на подмостках над его бортами, над его носом, над его кормой, под его килем, между его палубами, внизу в его трюме, внутри него и снаружи, ползая и втискиваясь в самые изящные изгибы его линий везде, где только возможно для людей извернуться. Двенадцать тысяч клепальщиков, замерщиков, конопатчиков, оружейников, кузнецов, жестянщиков, корабелов; двенадцать тысяч диньщиков, брякальщиков, донгщиков, грохотальщиков, цзиньщиков, бангщиков бангщиков бангщиков! И все же весь этот колоссальный шум вокруг поднимающегося «Ахиллеса» — ничто по сравнению с гулом, которым совершенный «Ахиллес» отзовется в тот страшный день, когда начнется в полную силу работа, для которой это лишь прелюдия — день, когда шпигаты, которые сейчас устанавливаются подобно большим, сухим, жаждущим водопроводным трубам, окрасятся в красный цвет. Все эти занятые фигуры между палубами, смутно видимые сгорбленными за работой в дыму и огне, — ничто по сравнению с фигурами, которые будут выполнять здесь работу иного рода в дыму и огне в тот день. Эти работающие на паре машины рядом, помогающие кораблю передвижением туда и обратно и переносящие тонны железных листов так, словно они были древесными листьями, были бы разорваны в клочья, если бы тогда простояли рядом с ним хоть минуту. Подумать только, что этот «Ахиллес», чудовищная смесь железного бака и дубового сундука, может когда-нибудь плыть или качаться! Подумать только, что любая сила ветра и волны может когда-нибудь сломать его! Подумать только, что везде, где я вижу тлеющий раскаленный железный пружинящий кончик, торчащий из его борта изнутри — как я вижу сейчас, там, и там, и там! — и двух наблюдающих мужчин на подмостках снаружи с оголенными руками и кувалдами, свирепо бьющих по нему и повторяющих удары, пока он не станет черным и плоским, я вижу забиваемую заклепку, коих немало в каждом железном листе и тысячи и тысячи на корабле! Подумать только, что трудность, которую я испытываю в оценке размеров корабля, когда нахожусь на борту, происходит от того, что он представляет собой серию железных баков и дубовых сундуков, так что изнутри он вечно отделывается и вечно начинается, и половина его может быть разбита, и все же оставшаяся половина будет достаточной и целой. Затем, обойдя борт снова и спускаясь среди жижи и сырости ко дну дока, в глубь подземного леса кильблоков и подпорок, которые его поддерживают, и видя, как эта огромная масса выпирает против верхнего света и сужается по направлению ко мне — значит с великим трудом и карабканьем прийти к невозможности осознать, что это вообще корабль, и преисполниться фантазией, будто это огромное неподвижное сооружение, воздвигнутое в древнем амфитеатре (скажем, в Вероне), и почти заполняющее его! И все же чем были бы даже эти вещи без вспомогательных мастерских и механических сил для проделывания отверстий в железных листах — толщиной в четыре с половиной дюйма — под заклепки, придания им формы под гидравлическим прессом до точнейших сужающихся очертаний линий корабля и срезания их ножами, сформированными как клювы сильных и жестоких птиц, под мельчайшие требования проекта! Эти машины огромной силы, так легко управляемые одним внимательным лицом и руководящей рукой, кажутся мне имеющими нечто от уединенного характера Верфи. «Послушный монстр, пожалуйста, перекусите эту массу железа насквозь на равных расстояниях, где эти регулярные следы мелом, кругом». Монстр смотрит на свою работу и, поднимая тяжелую голову, отвечает: «Я не особенно хочу этого делать; но если это должно быть сделано —!» Творения из твердого металла выползают, горячие от хрустящего зуба монстра, и это сделано. «Исполнительный монстр, посмотри на эту другую массу железа. Требуется срезать ее в соответствии с этой деликатно убывающей и произвольной линией, на которую прошу взглянуть». Монстр (пребывавший в задумчивости) опускает свою тупую голову и, во многом на манер доктора Джонсона, пристально смотрит вдоль линии — очень пристально, будучи несколько близоруким. «Я не особенно хочу этого делать; но если это должно быть сделано —!» Монстр бросает еще один близорукий взгляд, прицеливается, и истерзанный кусок извивается и падает раскаленной, туго скрученной змеей среди пепла. Изготовление заклепок — это просто милая круглая игра, в которую играют мужчина и мальчик, кладущие раскаленный ячменный сахар в игрушечное поле, и немедленно заклепки вылетают в окно; но тон великих машин — это тон великой Верфи и великой страны: «Мы не особенно хотим этого делать; но если это должно быть сделано —!»

Как столь колоссальная масса, как «Ахиллес», может удерживаться сравнительно столь малыми якорями, какие предназначены для него и лежат здесь рядом с ним, — это тайна морского дела, которую я переадресую мудрому мальчику. Со своей стороны, я с тем же успехом мог бы подумать о том, чтобы привязать слона к колышку для палатки или крупного гиппопотама в Зоологическом саду к своей булавке для галстука. Вон там в реке, рядом с блокшивом, лежат две полые железные мачты этого корабля. Они достаточно велики для глаза, как я нахожу, и точно так же все прочие его приспособления. Я удивляюсь, почему только его якоря выглядят маленькими.

У меня нет сейчас времени думать об этом, ибо я отправлюсь посмотреть мастерские, где делают все весла, используемые на британском флоте. Полагаю, довольно крупное здание и довольно долгая работа! Что касается здания, то меня ждет скорое разочарование, поскольку вся работа выполняется на одном чердаке. А что касается долгой работы — что это? Два довольно больших ручняка с роящимся над ними роем бабочек? Что может быть в ручняках такого, что привлекает бабочек?

Приблизившись, я замечаю, что это вовсе не ручники, а замысловатые машины, снабженные ножами, пилами и рубанками, которые режут гладко и прямо здесь, а наискосок там, и теперь реют на такую глубину, а теперь пропускают резание вовсе, в соответствии с предопределенными требованиями кусков дерева, которые подталкиваются снизу: каждый из которых должен быть веслом и грубо приспособлен к этой цели, прежде чем окончательно покинет далекие леса и приплывет в Англию. Также я замечаю, что бабочки — вовсе не настоящие бабочки, а деревянные стружки, которые, будучи выброшены вверх из дерева силой машины и поддерживаемые в быстром и неравномерном движении импульсом ее вращения в воздухе, порхают, играют, поднимаются и опускаются и ведут себя в точности как бабочки, насколько того может пожелать сердце. Внезапно шум и движение прекращаются, и бабочки падают замертво. Одно весло было сделано с тех пор, как я вошел, не хватало лишь фигурной рукоятки. Быстрее, чем я могу уследить за этим взглядом и мыслью, то же самое весло переносят к токарному станку. Визг — и щелчок! Рукоятка готова. Весло закончено.

Изысканная красота и эффективность этого механизма не нуждаются в иллюстрациях, но сегодня мне как раз попадается наглядная иллюстрация. Пара весел необычного размера случайно оказывается нужной для особой цели, и их приходится делать вручную. Бок о бок с тонкой и послушной машиной, и бок о бок с быстро растущей стопой весел на полу, человек вытесывает эти особые весла топором. Не сопровождаемый никакими бабочками, щекоча и оставляя зарубки, по сравнению столь неторопливо, словно он был трудящимся язычником, подготавливающим их к своей кончине в возрасте семидесяти лет, чтобы взять с собой в подарок Харону для его лодки, этот человек (в возрасте около тридцати лет) выполняет свою задачу. Машина изготовила бы стандартное весло, пока человек вытирает лоб. Человек мог бы быть похоронен в куче, составленной из полосок тонкой, широкой деревянной ленты, оторванной от дерева и превращенной в весла по мере того, как минуты падают с часов, прежде чем он завершил бы работу первой половины дня своим топором.

Переходя от этого чудесного зрелища снова к Кораблям — ибо мое сердце, что касается Верфи, находится там, где корабли, — я замечаю определенные неоконченные деревянные стены, оставленные отлеживаться на стапелях в ожидании разрешения достоинств вопроса дерева и железа, и имеющие вид выжидания своего часа с угрюмой уверенностью. Имена этих достопочтенных объектов выставлены рядом с ними вместе с их вместимостью в пушках — обычай, чрезвычайно способствующий непринужденности и удовлетворению в социальном общении, если бы его можно было приспособить к человечеству. По доске, более изящно свисающей, чем прочной, я осмеливаюсь подняться на борт транспортного корабля (с железным винтом), только что присланного с верфи подрядчика для осмотра и утверждения. Она представляет собой весьма отрадное впечатление в простоте и гуманности ее обустройства для войск, в ее обеспечении светом, воздухом и чистотой, а также в заботе о женщинах и детях. Мне приходит в голову, по мере того как я исследую ее, что мне потребовалась бы немалая сумма денег, чтобы подняться на ее борт в полночь под колокол Верфи и оставаться на борту в одиночестве до утра; ибо ее непременно должно преследовать множество призраков упрямых старых солдафонов, печально хлопающих своими херувимскими эполетами над изменившимися временами. Хотя мы все же можем научиться благодаря поразительным способам и средствам на наших Верфях ныне больше, чем когда-либо, уважать предков, которые выходили в море, сражались на море и удерживали море без них. Это воспоминание настраивает меня на самый лучший лад по отношению к старому блокшиву, весьма зеленому по части его меди и в целом тусклому и в заплатках, я приподнимаю перед ним шляпу. Каковое приветствие наивный и пушистолицый молодой офицер Инженерных войск, проходивший мимо в этот момент, замечая, присваивает себе — и на это он более чем сердечно приглашается, я уверен.

Будучи разорван на кусочки (в воображении) паровыми циркулярными пилами, вертикальными пилами, горизонтальными пилами и пилами эксцентрикового действия, я подхожу к прогулочной части моей экспедиции и, следовательно, к самой сути моих некоммерческих занятий.

Всюду, прогуливаясь вверх и вниз по Верфи, я встречаю приметы ее тихого и уединенного характера. На ее кирпичных офисах и домах лежит печать солидности, чинное притворство отсутствия каких-либо стоящих упоминания дел, избегание показухи, каких я никогда не видел за пределами Англии. Белые камни мостовой не представляют никаких иных следов Ахиллеса и его двенадцати тысяч бьющих молотками людей (ни один из которых не принимает эффектных поз), кроме нескольких случайных отголосков. Если бы не шепот в воздухе, навевающий мысли о древесных опилках и стружках, изготовление весел и пилы со множеством движений могли бы находиться за милю отсюда. Внизу здесь находится большой резервуар с водой, где древесина вымачивается при различных температурах в рамках процесса выдержки. Над ним, на эстакаде, поддерживаемой колоннами, находится Повозка Китайского Чародея, которая вылавливает бревна, когда они достаточно вымочены, и плавно увозит их для складирования. Когда я был ребенком (Верфь была тогда мне знакома), я думал, что мне хотелось бы поиграть в китайского чародея и получить в свое распоряжение этот аппарат для этой цели от благодетельной страны. Я до сих пор думаю, что мне скорее хотелось бы испробовать эффект написания книги в ней. Ее уединенность полна, и скользить туда-сюда среди штабелей древесины было бы удобным родом путешествия в чужие страны — среди лесов Северной Америки, мокрых гондурасских болот, темных сосновых боров, норвежских морозов и тропических зноев, сезонов дождей и гроз. Дорогой запас древесины уложен и складирован в уединенных местах с повсеместным избеганием шика или эффекта. Она делает из себя как можно меньше шума и не зовет никого: «Придите и посмотрите на меня!» И все же она отобрана из деревьев всего мира; отобрана по длине, отобрана по ширине, отобрана по прямовисне, отобрана по кривизне, выбрана с учетом каждой потребности корабля и шлюпки. Странно искривленные куски валяются вокруг, драгоценные в глазах корабелов. Прогуливаясь по этим рощам, я натыкаюсь на открытую поляну, где рабочие осматривают некоторую недавно доставленную древесину. Сущая пасторальная сцена с фоном из реки и мельницы! И не более похожая на Войну, чем Американские Штаты в настоящее время похожи на Союз.

Прогуливаясь среди канатных работ, я погружаюсь в состояние блаженной праздности, в коем моя жизненная нить кажется настолько распущенной в процессе, что я могу заглянуть далеко в самые ранние дни, когда мои дурные сны — они были страшными, хотя мое более зрелое понимание так и не выяснило почему — состояли из бесконечного рода канатных дел, с длинными крошечными нитями вместо прядей, которые, когда их ссучивали вместе близко к моим глазам, вызывали крики. Затем я иду среди тихих чердаков складов — парусов, рангоута, такелажа, корабельных шлюпок — преисполненный решимости верить, что кто-то облеченный властью носит пояс и сгибается под тяжестью массивной связки ключей, и что, когда такая вещь требуется, он приходит, перебирая ключи, как Синяя Борода, и отпирает такую дверь. Сколь бы бесстрастными ни казались длинные чердаки, пусть электрическая батарея пошлет сигнал, и ставни с дверями взлетят распахнутые, и такой флот вооруженных кораблей, под паром и под парусами, вырвется наружу, что зарядит старый Медуэй — где веселый Стюарт позволил голландцам прийти, пока его не столь веселые матросы голодали на улицах — чем-то стоящим того, чтобы посмотреть на это при отправке в море. Так я бреду обратно к Медуэю, где сейчас как раз прилив; и я обнаруживаю, что река проявляет сильное стремление пробить себе путь в сухой док, где Ахиллеса обслуживают двенадцать тысяч бэнгщиков, с намерением унести все это прочь, пока они не готовы.

До самого конца Верфь сохраняет невозмутимое выражение лица; ибо я пробираюсь к воротам через небольшую тихую рощу деревьев, осеняющую самую причудливую из голландских пристаней, где усыпанная листьями тень корабела, как раз проходящего в самом дальнем конце, вполне могла бы сойти за тень самого русского Петра. И вот двери великого несгораемого сейфа наконец закрываются за мной, и я снова сажусь в лодку: каким-то образом думая, пока весла погружаются в воду, о хвастливом Пистоле и его отродье, а также о тихих монстрах Верфи с их «Мы не особенно хотим этого делать; но если это должно быть сделано —!» Хрусь.

XXVII В ФРАНЦУЗО-ФЛАМАНДСКОЙ СТРАНЕ

«Это ни смелая, ни разнообразная страна, — сказал я про себя, — эта страна, которая на три четверти фламандская и на четверть французская; все же в ней есть и свои привлекательные стороны. Хотя ее пересекают великие железнодорожные линии, поезда оставляют ее позади и с пыхтением уносятся в Париж и на Юг, в Бельгию и Германию, к Северному морскому побережью Франции и в Англию, лишь слегка обдавая ее дымом на прощание. К тому же я ее не знаю, и это веская причина находиться здесь; и я не могу выговорить и половины длинных странных названий, которые я вижу написанными над магазинами, и это еще одна веская причина находиться здесь, поскольку мне определенно следует научиться этому». Короче говоря, я был «здесь», и мне требовался предлог, чтобы не уезжать отсюда, и я придумал его к своему удовлетворению и остался здесь.

Какую роль в моем решении сыграл месье П. Сальси, не имеет никакого значения, хотя я признаю, что столкнулся с фамилией этого джентльмена на красной афише на стене, прежде чем принял решение. Месье П. Сальси «с разрешения г-на мэра» учредил свой театр в побеленной Отель-де-Виль, на ступенях какового славного здания я стоял. И месье П. Сальси, привилегированный директор такового театра, расположенного в «первом театральном округе департамента Севера», приглашал франко-фламандское человечество прийти и вкусить духовный банкет, предоставляемый его семьей драматических артистов в количестве пятнадцати человек. «Семья П. Сальси, состоящая из драматических артистов в числе 15 человек».

Ни смелая, ни разнообразная страна, повторяю я, и к тому же неряшливая страна, но достаточно приятная для поездок верхом, когда мощенные камнем дороги по равнинам и через лощины не слишком глубоки в черной грязи. Страна столь малонаселенная, что я удивляюсь, где же могут жить крестьяне, которые пашут, сеют и жнут землю, а также с помощью каких невидимых воздушных шаров они доставляются из своих отдаленных домов в поля на восходе солнца и обратно на закате. Немчисленные случайные бедные хижины и фермы в этом регионе поистине не могут предоставить укрытие тому чину людей, который необходим для возделывания, хотя работа выполняется столь неторопливо, что за один долгий день жатвы я видел на протяжении двенадцати миль примерно вдвое меньше мужчин и женщин (в общей сложности), занимающихся жатвой и вязкой снопов. И все же я видел больше скота, больше овец, больше свиней, и все в лучшей кондиции, чем там, где говорят на более чистом французском языке, а также лучшие скирды — круглые пухлые скирды в форме волчка, хорошо покрытые соломой; а не бесформенную коричневую кучу, похожую на поджаренный кусок хлеба для гигантского глинтвейна, пришпиленную к земле одним из вертелов из его кухни. У них также есть хороший обычай в этих краях продлевать скатную черепичную крышу фермы или хижины так, чтобы она свисала на три или четыре фута, отводя влагу и создавая хорошее место для сушки, где можно подвесить травы, орудия или еще что-нибудь. Обычай лучший, чем популярный обычай держать кучу отбросов и лужу прямо перед дверью дома: что, хотя я раскрашу свое жилище хоть сколь-нибудь ярко-синим цветом (а оно не может быть слишком сильным для меня здесь, в округе), непременно приведет лихорадку к моему порогу. Удивительная птица франко-фламандской страны, зачем утруждать себя тем, чтобы быть птицей? Почему бы не остановиться на яйцах в подрастающем поколении и не вымереть с концами? Родителей цыплят видел я сегодня, за которыми следовали их жалкие юные семейства, выскребывающие из грязи ничего с видом — шатающихся на ногах столь тощих и слабых, что храброе слово барабанные палочки становится издевкой применительно к ним, а крик господина и повелителя был лишь жалким случаем крупа. Я видел повозки и другие сельскохозяйственные орудия, громоздкие, разболтанные, чудовищные. Тысячи тополей обрамляют поля и окаймляют край плоского пейзажа, так что я чувствую, глядя прямо перед собой, будто когда я минуя самую дальнюю окраину на низком горизонте, свалюсь в открытый космос. Маленькие побеленные черные дыры часовен с зарешеченными дверями и фламандскими надписями изобилуют на углах дорог, и часто они украшены пучком деревянных крестов, похожих на детские мечи; или, в их отсутствие, какое-нибудь дуплистое старое дерево със селящимся в нем святым украшено сходным образом, или шест с очень миниатюрным святым, увенчанным наверху наподобие священной голубятни. Не то чтобы мы испытывали недостаток в таком украшении здесь, в городе, ибо вон у той церкви, снаружи здания, находится живописное представление Распятия, выстроенное из старого кирпича и камней и дополненное раскрашенным холстом и деревянными фигурами: все это венчает запыленный череп какой-то святой осопы (возможно), запертый за маленькой пепельной железной решеткой, как будто его изначально поместили туда для запекания, а огонь давно погас. Ветряная страна, хотя здешние ветряные мельницы настолько сырые и расшатанные, что они чуть не сбиваются с ног при каждом повороте своих крыльев и скрипят с громкой жалобой. Ткацкая страна тоже, ибо в придорожных хижинах ткацкий станок работает с усталым стуком — грохот и щелчок, грохот и щелчок — и, заглядывая внутрь, я вижу бедного крестьянина-ткача, мужчину или женщину, сгорбленного за работой, в то время как ребенок, тоже работая, крутит маленькое ручное колесо, поставленное на землю в соответствии с его ростом. Несоразмерный монстр, станок в маленьком жилище, бесцеремонно заявляющий о себе как о добытчике хлеба, раскинувший ноги поверх детских соломенных тюфяков, стесняющий семью в пространстве и воздухе и делающий себя повсеместно неприятным и деспотичным. Он также платит дань уродливым фабрикам, заводам и белильным площадкам, возвышающимся среди осушенных полей резким обнаженным образом, пренебрегающим, подобно ему самому, стремлением быть декоративными или услужливыми. Окруженный этими вещами, здесь я стоял на ступенях Отель-де-Виль, уговорившись остаться семейством П. Сальси численностью пятнадцать драматических единиц.

Кроме того, была ярмарка. Двойное убеждение было непреодолимо, а моя губка была оставлена в последнем отеле, я совершил обход маленького городка, чтобы купить другую. В маленьких солнечных магазинчиках — галантерейных, оптических и аптекарско-бакалейных, с то тут, то там попадающимися эмпориями религиозных изображений — самые степенные старые фламандские мужья и жены в очках сидели, созерцая друг друга через голые прилавки, в то время как осы, казавшиеся захватившими военным путем город и введшими в нем осяное военное положение, выполняли воинские маневры в витринах. Другие магазины осы захватили целиком, и никто не заботился об этом, и никто не являлся, когда я стучал пятифранковой монетой по прилавку. То, что я искал, было найдено не более того, если бы я искал самородок калифорнийского золота; так что я отправился без губки проводить вечер с Семьей П. Сальси.

Члены Семьи П. Сальси были настолько толстыми и так похожими друг на друга — отцы, матери, сестры, братья, дяди и тети, — что, я полагаю, местная аудитория была сильно запутана сюжетом разыгрываемого произведения и до самого конца ожидала, что каждый непременно окажется давно потерянным родственником всех остальных. Театр располагался на верхнем этаже Отель-де-Виль, и к нему вела длинная голая лестница, на которой в проветриваемом месте один из Семьи П. Сальси — плотный джентльмен, несовершенно утянутый ремнем, — собирал деньги. Это вызвало величайшее волнение вечера; ибо не успел подняться занавес во вводном водевиле и явить в лице молодого любовника (поющего очень короткую песню бровеями), по-видимому, того же самого идентичного плотного джентльмена, несовершенно утянутого ремнем, как все бросились к кассе выяснить, мог ли он хоть коим образом надеть этот фрак, этот чистый цвет лица и эти изогнутые черные певческие брови за столь короткий промежуток времени. Затем стало очевидным, что это был другой плотный джентльмен, несовершенно утянутый ремнем; к которому, прежде чем зрители успели восстановить присутствие духа, присоединился третий плотный джентльмен, несовершенно утянутый ремнем, в точности похожий на него. Эти два «субъекта», составляющие вместе с кассиром три из объявленных пятнадцати, вступили в разговор относительно очаровательной молодой вдовы: которая, появившись вскоре, оказалась толстой дамой, абсолютно неукротимой никакими средствами — совершенно параллельный случай с американским негрм — четвертым из пятнадцати субъектов и сестрой пятого, который заведовал гардеробным отделом. В свое время все пятнадцать субъектов были представлены драматически, и мы получили неизбежные Ma Mère, Ma Mère!, а также неизбежное malédiction d'un père, а также неизбежного маркиза, а также неизбежного провинциального юношу, слабоумного, но верного, который следовал за Жюли в Париж и плакал, смеялся и давился одновременно. История развивалась при помощи добродетельной прялки в начале, порочного набора бриллиантов в середине и ревматического благословения (прибывшего по почте) от Ma Mère ближе к концу; все это вылилось в короткую шпагу в теле одного из плотных джентльменов, несовершенно утянутых ремнем, пятьдесят тысяч франков ежегодно и орден другому плотному джентльмену, несовершенно утянутому ремнем, и уверение от всех провинциальному юноше в том, что если он не является суверенно счастливым — какового состояния у него, казалось, не было никаких оснований достигать, — то он должен быть таковым. Это предоставило ему последнюю возможность плакать, смеяться и давиться одновременно и отправило зрителей домой сентиментально восхищенными. Более внимательных или лучше ведущих себя зрителей невозможно было бы отыскать, хотя места второго ранга в Театре Семьи П. Сальси стоили по шесть пенсов на английские деньги, а места первого ранга — шиллинг. Как пятнадцать субъектов умудрялись так растолстеть на этом, одному милосердному Небу известно.

Какие великолепные фарфоровые фигуры рыцарей и дам, позолоченные так, что они ярко блестели, я мог бы купить на ярмарке для убранства своего дома, если бы я был франко-фламандским крестьянином и у меня были деньги! Какие сияющие чашки и блюдца я мог бы выиграть на рулетках, если бы мне посчастливилось! Очаровательной парфюмерией также и сладостями я мог бы спекулировать, или я мог бы пострелять по призам в множество маленьких куколок в нишах и мог бы поразить куклу всех кукол и выиграть франки и славу. Или, будучи франко-фламандским юношей, я мог бы быть провезен в ручной тачке моими сверстниками, чтобы сойтись в поединке за муниципальные награды на водных квинтинах; что, если только я не вонзал копье насквозь через кольцо, опустошало полное ведро надо мной; чтобы защититься от этого, участники носили гротескные старые шляпы пугал. Или, будучи франко-фламандским мужчиной или женщиной, мальчиком или девочкой, я мог бы кружить всю ночь на своей лошадке-карусели в величественной кавалькаде из четырех лошадей в ряд, перемежающейся триумфальными колесницами, вращаясь и вращаясь и вращаясь и вращаясь, мы, славная компания, распевая нескончаемый хор под музыку шарманки, барабана и тарелок. В целом не более монотонно, чем Рот-Роуд в Гайд-парке в Лондоне, и намного веселее; ибо когда же кружащаяся компания запекает хором там, под шарманку, когда же дамы обнимают своих коней за шею обеими руками, когда же джентльмены обмахивают дам хвостами своих доблестных коней? На все эти вращающиеся прелести и на их собственные особенные лампы и китайские фонарики, вращающиеся вместе с ними, задумчивое лицо ткача светлеет, и Отель-де-Виль источает освещенную линию газового света; в то время как над ним Орёл Франции, очерченный газом и, по-видимому, пораженный преобладающими недугами, обрушившимися на птицу, находится в весьма нерешительном состоянии относительно политики и подобно линяющей птице. Флаги развеваются вокруг. Таково преобладающее веселье, что смотритель тюрьмы сидит на каменных ступенях снаружи тюремной двери, чтобы взглянуть на мир, который не заперт на замок; в то время как та приятная обитель, винный магазин напротив тюрьмы в тюремном переулке (с вывеской La Tranquillité по причине своего очаровательного расположения), оглашается голосами пастухов и пастушек, стекающихся туда в этот праздничный вечер. И это напоминает мне, что только сегодня днем я видел пастуха в беде, направлявшегося сюда по зазубренным камням соседней улицы. Великолепное зрелище было лицезреть его в его блузе, хилого маленького семенящего крестьянина, несомого ветром двух огромных жандармов в треугольниках, для коих улица едва ли была достаточно широкой, каждый нес связку краденого имущества, которая не удержалась бы на его плечевой ленте, и бряцал саблей, затмевавшей заключенного.

«Месье и мадам, я представляю вам на этой ярмарке как знак моего доверия к жителям этого столь прославленного города и как акт уважения к их здравому смыслу и изысканному вкусу — Чревовещателя, Чревовещателя! Далее, месье и мадам, я представляю вам Создателя Лиц, Физиономиста, великого Изменителя Выражений Лица, который преображает черты, дарованные ему Небом, в бесконечную чреду удивительных и необычайных ликов, включающих, месье и мадам, все ужимки, энергичные и выразительные, на которые способно человеческое лицо, и все страсти человеческого сердца, такие как Любовь, Ревность, Месть, Ненависть, Алчность, Отчаяние! Хи-хи! Хо-хо! Лу-лу! Проходите!» В таком роде, с периодическими ударами по звучному подобию бубна — наносимыми от души, словно он олицетворял людей, которые не хотят проходить, — вещает человек высокого и строгого нрава; человек в величественной форме, мрачный от знания, которым он обладает о внутренних секретах балагана. «Проходите, проходите! Ваша возможность представляется сегодня; завтра она исчезнет навсегда. Завтра утром Экспресс-поездом железная дорога вернет Чревовещателя и Создателя Лиц! Алжир вернет Чревовещателя и Создателя Лиц! Да! Ради чести своей страны они приняли предложения невероятного масштаба выступить в Алжире. Увидите их в последний раз перед их отъездом! Мы отправляемся начинать немедленно. Хи-хи! Хо-хо! Лу-лу! Проходите! Берите деньги, которые сейчас поднимаются, мадам; но после этого больше никаких, ибо мы начинаем! Проходите!»

Тем не менее глаза как мрачного Оратора, так и мадам, получающей су в мусульманской беседке, довольно пристально оглядывают толпу после того, как поднявшиеся деньги поднялись, дабы обнаружить какие-либо задерживающиеся су в поворотный момент. «Проходите, проходите! Есть ли еще деньги, мадам, в момент поднятия? Если да, мы ждем их. Если нет, мы начинаем!» Оратор оглядывается через плечо, чтобы произнести это, бичуя зрителей убеждением, что сквозь складки драпировки, в которые он намерен погрузиться, он видит Чревовещателя и Создателя Лиц. Несколько су высыпаются из карманов и поднимаются. «Поднимайтесь же, месье!» — восклицает мадам пронзительным голосом и манит унизанным драгоценностями пальцем. «Поднимайтесь! Это не терпит отлагательств. Месье приказал, чтобы они начинали!» Месье ныряет в свое Внутреннее убранство, и последняя полудюжина из нас следует за ним. Его Внутреннее убранство сравнительно сурово; его Внешность тоже. Истинному Храму Искусства не нужно ничего, кроме сидений, драпировки, маленького столика с двумя лампами-модераторами, висящими над ним, и декоративного зеркала, вставленного в стену. Месье в форме становится за столом и озирает нас с презрением, его лоб становится дьявольски интеллектуальным под модераторами. «Месье и мадам, я представляю вам Чревовещателя. Он начнет со знаменитого Опыта с пчелой в окне. Пчела, по-видимому, подлинная пчела Природы, будет парить в окне и по комнате. Она будет с трудом поймана в руку месье Чревовещателя — она улетит — она снова будет парить — в конце концов она будет вновь поймана месье Чревовещателем и с трудом помещена в бутылку. Совершите же, месье!» Здесь владельца заменяет за столом Чревовещатель, худой и смуглый, болезненного вида. Пока идет номер с пчелой, месье Владелец сидит отдельно на табурете, погруженный в темные и отдаленные мысли. В ту минуту, как пчела оказывается в бутылке, он выступает вперед, мрачно смотрит на нас, пока мы аплодируем, и затем объявляет, сурово взмахнув рукой: «Великолепный Опыт с ребенком, больным коклюшем!» С ребенком покончено, он подскакивает как прежде. «Превосходный и необычайный Опыт диалога между месье Татамбуром в его столовой и его слугой Жеромом в подлестничном помещении; завершающийся певчими птицами рощи и Концертом домашних дворовых животных». Все это проделано, и проделано хорошо, месье Чревовещатель удаляется, и месье Создатель Лиц вламывается так, словно его гримерная была длиной в милю, а не в ярд. Тучный маленький человек в большом белом жилете, с комичной физиономией и с париком в руке. Непочтительное расположение смеяться мгновенно пресекается колоссальной серьезностью Создателя Лиц, который дает понять в своем поклоне, что если мы ожидаем подобного рода вещей, то мы заблуждаемся. Совсем маленькое зеркало для бритья с ножкой сзади подается и помещается на стол перед Создателем Лиц. «Месье и мадам, без никакой иной помощи, кроме этого зеркала и этого парика, я буду иметь честь показать вам тысячу персонажей». В качестве подготовки Создатель Лиц обеими руками выковыривает себя и выворачивает рот наизнанку. Затем он снова становится устрашающе серьезным и говорит Владельцу: «Я готов!» Владелец выступает из пагубной задумки и объявляет: «Юный новобранец!» Создатель Лиц нахлобучивает парик задом наперед, смотрится в зеркало и появляется над ним в качестве столь слабоумного новобранца и столь сильно косящего, что я бы подумал, будто от государства никогда не будет никакой пользы. Громы аплодисментов. Создатель Лиц ныряет за зеркало, вытягивает свои собственные волосы вперед, снова становится собой, ужасающе серьезен. «Выдающийся житель Фобур-Сен-Жермен». Создатель Лиц ныряет, поднимается, предполагается пожилым, слезоточивым, беззубым, слегка парализованным, сверхъестественно вежливым, явно благородного происхождения. «Старейший член Корпуса Инвалидов в день праздника своего господина». Создатель Лиц ныряет, поднимается, носит парик на один бок, стал самым хилым военным занудой в существовании и (ясно) стал бы ужасно лгать о своих прошлых подвигах, если бы не был ограничен пантомимой. «Скупец!» Создатель Лиц ныряет, поднимается, цепляется за суму, и каждый волос парика встает дыбом, выражая то, что он живет в постоянном страхе перед ворами. «Гений Франции!» Создатель Лиц ныряет, поднимается, парик сдвинут назад и приглажен плоско, маленькая треуголка (хитро скрытая до сих пор) водружена поверх него, белый жилет Создателя Лиц сильно выдвинут вперед, левая рука Создателя Лиц за пазухой белого жилета, правая рука Создателя Лиц за спиной. Громы. Это первая из трех позиций Гения Франции. Во второй позиции Создатель Лиц нюхает табак; в третьей — сворачивает правую руку в кулак и озирает беспредельные армии через тот карманный лорнет. Создатель Лиц затем, высунув язык и нося парик как попало, становится Деревенским Идиотом. Самой примечательной чертой во всем его искусном представлении является то, что что бы он ни делал для своего маскирования, это производит эффект придания ему еще большей схожести с самим собой, чем он имел вначале.

На этой ярмарке были панорамы, и я имел удовольствие узнать несколько полей славы, с которыми я хорошо познакомился год или два назад как с крымскими сражениями, ныне исполняющими обязанности мексиканских побед. Перемена была изящно осуществлена некоторым дополнительным задымлением русских и предоставлением маркитанткам свободной зоны на переднем плане для грабежа врагов на предмет их мундиров. Поскольку никакие британские войска никогда не случались в поле зрения, когда художник делал свои первоначальные зарисовки, к счастью вышло так, что никто не путался под ногами и теперь.

Ярмарка завершилась балом. Относительно конкретного дня недели, в который состоялся бал, я отказываюсь брать на себя обязательства; упоминая лишь, что он проводился в конюшенном дворе столь близко к железной дороге, что было чудом, как локомотив не поджег его. (В Шотландии, полагаю, он бы это сделал.) Там, в палатке, мило украшенной зеркалами и мириадами игрушечных флажков, люди танцевали всю ночь. Это было недорогое развлечение, цена двойного билета для кавалера и дамы составляла один шиллинг и три пенса на английские деньги, и даже от этой небольшой суммы пять пенсов подлежали возврату за «consommation»: каковое слово я осмеливаюсь перевести как прохладительные напитки крепостью не выше, в самом крайнем случае, обычного вина, подогретого с сахаром и лимоном в нем. Это был бал великого благодушия и великого наслаждения, хотя очень многие танцоры должны были быть столь же бедны, сколь и пятнадцать субъектов Семьи П. Сальси.

Короче говоря, не захватив с собой на эту ярмарку свой собственный излюбленный национальный пивной кувшин, я был весьма удовлетворен мерой простого наслаждения, которое оно влило в унылую жизнь франко-фламандской страны. Насколько она уныла, я имел возможность обдумать — когда ярмарка закончилась — когда трехцветные флаги были убраны из окон домов на площади, где проводилась ярмарка — когда окна были плотно закрыты, по-видимому, до времени следующей ярмарки — когда Отель-де-Виль отключила свой газ и убрала своего орла — когда два мостильщика, которых я считаю составляющими все мостильное население города, утрамбовывали камни, которые были выворочены для установки декоративных шестов — когда тюремщик захлопнул свою дверь и угрюмо заперся изнутри со своими подопечными. Но затем, пока я шагал по кольцу, отмечавшему след ушедших лошадок-каруселей на рыночной площади, размышляя про себя о том, как долго некоторые лошадки-карусели оставляют свои следы на общественных дорогах и как трудно их стереть, мои глаза были приветствованы прекрасным зрелищем. Я узрел четырех мужских персон, задумчиво шагающих по площади вместе, в солнечном свете, явно не принадлежащих к городу и имеющих на себе определенный непринужденный космополитичный вид принадлежности ни к какому городу. Один был одет в костюм из белого холста, другой в фуражку и блузу, третий в старый военный сюртук, четвертый в бесформенное одеяние, выглядевшее так, будто оно было сделано из старых зонтов. Все носили туфли пыльного цвета. Мое сердце забилось сильнее; ибо в тех четырех мужских персонах, хотя и бесцветных и безбровых, я узрел четырех субъектов Семьи П. Сальси. Пусть и синебородые, и лишенные юношеской гладкости щек, какую придает то, что именуется в Альбионе «вайтчепельским бритьем» (и что является на самом деле мелом, рассудительно нанесенным на челюсти ладонью руки), я узнал их. Пока я стоял восхищаясь, из двора скромного Кабаре появилась превосходная Ma Mère, Ma Mère со словами: «Суп подан»; слова, которые так воодушевили субъекта в холщовом костюме, что, когда они все побежали внутрь отведать его, он пошел последним, танцуя с руками, угловато засунутыми в карманы его холщовых брюк на манер Пьеро. Бросив взгляд вниз по Двору, последнее, что я видел из него, было то, что он заглядывал в окно (на суп, вне сомнения) на одной ноге.

Исполненный этого удовольствия, я вскоре после этого покинул город, мало помышляя о прибавлении к моему везению. Но большее было припасено в резерве. Я ехал на поезде, который был перегружен вагонами третьего класса, полными молодых парней (хорошо охраняемых), которые вытянули несчастливые номера в последнем призыве и направлялись в знаменитый французский гарнизонный город, где большая часть сырого военного материала перерабатывается в солдат. На станции они сидели повсюду в своих потертых домотканых синих одеждах со своими бедными маленькими узелками под мышками, покрытые пылью и глиной и различными почвами Франции; достаточно печальные в душе, большинство из них, но сохраняющие бодрый вид, хлопающие себя по груди и распевающие хоры по малейшему поводу; самые веселые духом взваливали на плечи половинки буханок черного хлеба, насаженные на их трости. Пока мы ехали, они были слышны на каждой станции, дико и фальшиво распевая хором и притворяя высшее веселье. Через некоторое время, однако, они начали прекращать пение и смеяться естественно, в то время как временами с их смехом смешивался лай собаки. Теперь мне нужно было сойти раньше их назначения, и поскольку эта остановка поезда сопровождалась множеством трубления, звона колоколов и провозглашения того, что месье путешественники должны делать и чего не должны делать, чтобы достичь своих соответствующих пунктов назначения, у меня было достаточно досуга пройти вперед по платформе, чтобы бросить прощальный взгляд на моих новобранцев, головы которых торчали из окон и которые смеялись как восхищенные дети. Тогда я заметил, что крупный пудель с розовым носом, бывший их попутчиком и причиной их веселья, стоял на задних лапах, отдавая честь на самом краю платформы, готовый приветствовать их при отправлении поезда. Этот пудель носил военное кивера (излишне добавлять, сильно сдвинутое на один бок над одним глазом), маленький военный мундир и уставные белые гамаши. Он был вооружен маленьким ружьем и маленьким штыком-ножом и стоял, отдавая честь в идеальной позе, немигающим глазом глядя на своего хозяина или старшего офицера, стоявшего рядом с ним. Столь восхитительна была его дисциплина, что, когда поезд тронулся и его приветствовали прощальными возгласами новобранцев, а также градом сантимов, несколько из которых ударили по его киверу и имели тенденцию расстроить его, он оставался стойким на своем посту, пока поезд не ушел. Затем он сдал свое оружие офицеру, снял кивер, потерев о него лапу, опустился на четыре лапы, приводя свой мундир в самые абсурдные отношения с простирающимися над ним небесами, и забегал по платформе в своих белых гамашах, виляя хвостом в чрезвычайно большой степени. Мне показалось, что в пуделе было больше озорства и что он знал, что новобранцы ни пройдут через свои упражнения, ни избавятся от своих мундиров так же легко, как он; обдумывая это в мыслях и ищя в карманах мелочь, чтобы пожаловать ему, я случайно устремил глаза на лицо его старшего офицера и в нем узрел Создателя Лиц! Хотя это был путь не в Алжир, а совсем наоборот, полковник военного пуделя был Создателем Лиц в темной блузе, с небольшим узелком, болтающимся через плечо на конце зонта, и достающим трубку из груди, чтобы покурить, пока он и пудель шли своим таинственным путем.

XXVIII
МЕДИЦИНСКИЕ ЛЕКАРИ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Мои путешествия (в бумажных лодках) среди дикарей часто дают мне пищу для размышлений дома. Любопытно прослеживать дикаря в цивилизованном человеке и обнаруживать живучесть некоторых диких обычаев в обществах, которые так любят хвастаться тем, что стоят неизмеримо выше них.

Интересно, неужели от Медицинского Лекаря североамериканских индейцев никогда не избавиться на североамериканской земле? Он заявляется в мой Вигвам по самым разным поводам и с самым нелепым «знахарством». Мне всегда невероятно трудно, а зачастую просто невозможно не пустить его в свой Вигвам. Для своего юридического «знахарства» он нацепляет на голову шерсть четвероногих, обмазывает её жиром и грязной белой пудрой и несёт какую-то ахинею, совершенно непонятную мужчинам и скво из его племени. Для своего религиозного «знахарства» он облачается в пышные белые рукава, маленькие чёрные фартучки, большие чёрные жилеты особого кроя, сюртуки без воротников с лекарскими петлями, лекарские чулки, гетры и туфли, а венчается всё это крайне гротескной лекарьской шляпой. В одном отношении, конечно, я от него вполне свободен. В те дни, когда Лекари вообще, наряду со множеством всякого рода жителей его деревни, как мужчин, так и женщин, представляются главному Вождю, его туземное «знахарство» представляет собой комичную смесь старых обрывков и лоскутов (взятых напрокат у торговцев), новых вещиц старомодного покроя, кусков красной ткани (до которых он особенно охоч), а также белой, красной и синей краски для лица. Абсурдность этого конкретного «знахарства» достигает апогея в шуточной атаке лавиной, откуда многих скво выносят в весьма потрепанном виде. Мне излишне говорить, насколько это непохоже на приём при дворе в Сент-Джеймсском дворце.

Африканского чародея мне тоже оказывается очень трудно выдворить из своего Вигвама. Этот субъект берёт под свой контроль случаи смерти и траура и нередко доводит до нищеты целую семью своими нелепыми заклинаниями. Он великий едок и выпивоха, неизменно скрывающий ликующий желудок под скорбным фасадом. Его амулеты состоят из бесконечного количества никчёмных обрывков, за которые он берёт огромные деньги. Он внушает беднякам-сородичам, что чем больше его последователей они найдут, чтобы те выставили напоказ такие лоскуты на своей одежде на час-другой (хотя те отроду не видели покойного и пребывают в приподнятом настроении из-за его кончины), тем более почтенно и благочестиво они скорбят по усопшему. Поскольку бедняки покоряются этому фокуснику, формируется дорогостоящая процессия, в которой обломки палок, птичьи перья и множество других бессмысленных предметов, измазанных чёрной краской, проносятся в некоем жутком порядке, смысл которого — если он вообще когда-либо был — никому не понятен, прямо к краю могилы, а затем возвращаются обратно.

На островах Тонга считается, что всё на свете имеет душу, так что когда топорик не подлежит починке, они говорят: «Его бессмертная часть отлетела; он отправился на счастливые охотничьи угодья». Это верование приводит к логическому выводу, что когда человека хоронят, часть его посуды для еды и питья, а также кое-что из его оружия необходимо разломать и похоронить вместе с ним. Суеверно и неверно, но это, безусловно, более респектабельное суеверие, чем аренда нелепых лоскутов для представления, лишённого какого-либо смысла, основанного на искренней вере.

Позвольте мне сделать остановку на моём Некоммерческом пути, чтобы бросить беглый взгляд на некоторые погребальные обряды, которые мне доводилось видеть там, где североамериканских индейцев, африканских чародеев и тонганцев, как предполагается, быть не должно.

Однажды я жил в итальянском городе, где со мной некоторое время обитал англичанин доброго нрава, великого энтузиазма и полного отсутствия рассудительности. Этот друг обнаружил заброшенного чужеземца, оплакивающего внезапную смерть очень дорогого ему человека в уединённом домике среди виноградников отдалённой деревни. Обстоятельства утраты были необычайно тягостными, и оставшийся в живых, незнакомый с местными крестьянами и краем, отчаянно нуждался в помощи, оставшись один на один с телом. С некоторым трудом, но благодаря непреклонному влиянию благого, бескорыстного и решительного намерения мой друг — мистер Киндхарт — добился доступа к скорбящему и взялся организовать похороны.

Неподалёку от городских стен находилось небольшое протестантское кладбище, и когда мистер Киндхарт возвращался ко мне, он свернул туда и выбрал место. Он всегда сильно вспыхивал, совершая услугу в одиночку, и я знал, что для его счастья мне следует держаться подальше от его хлопот. Но когда за обедом он растаял от доброго дела дня и преисполнился блестящей идеей утешить скорбящего «английскими похоронами», я рискнул намекнуть, что, по моему мнению, этот институт, не являющийся абсолютно величественным у себя на родине, может потерпеть фиаско в итальянских руках. Однако мистер Киндхарт был так очарован своей задумкой, что тут же написал в город с просьбой обеспечить к завтрашнему рассвету присутствие некоего маленького обойщика. Этот обойщик славился тем, что изъяснялся на непонятном местном диалекте (своем собственном) куда более непонятным образом, чем любой другой живущий на свете человек.

Когда на следующее утро после купания я невольно подслушал совещание мистера Киндхарта и обойщика на вершине гулкой лестницы; и когда я услышал, как мистер Киндхарт переводит английские похоронные фразы на изысканнейший итальянский, а обойщик отвечает на незнакомых наречиях; и когда вдобавок я вспомнил, что местные похороны ничуть не похожи на английские, в глубине души меня охвели опасения. Но за завтраком мистер Киндхарт сообщил мне, что приняты меры для обеспечения грандиозного успеха.

Поскольку похороны должны были состояться на закате, а я знал, к каким из городских ворот они должны направиться, я вышел через те ворота с закатом солнца и пошёл по пыльной-препыльной дороге. Пройдя совсем немного, я встретил эту процессию:

1. Мистер Киндхарт, сильно смущённый, на огромном сером коне.

2. Ярко-жёлтая карета с парадной упряжкой, которой правил кучер в ярко-красных бархатных бриджах до колен и жилете. (Таково было укоренившееся здесь представление о парадности.) Обе дверцы кареты удерживались распахнутыми гробом, который лежал внутри на боку и торчал наружу с обеих сторон.

3. Позади кареты — шагающий в пыли скорбящий, для которого эта карета и предназначалась.

4. Спрятавшись за придорожным колодцем для полива огорода, восхищённый непонятный Обойщик.

Теперь это уже неважно. Кареты всех цветов одинаковы для бедняги Киндхарта, и он покоится далеко к северу от маленького кладбища с кипарисами у городских стен, где так прекрасна Средиземное море.

Мои первые похороны, вполне типичные похороны своего рода, были похоронами мужа замужней служанки, некогда моей няни. Она вышла замуж по расчету. Салли Фландерс, пробыв в браке год-другой, стала вдовой Фландерса, мелкого подрядчика; и то ли она, то ли сам Фландерс оказали мне честь выразить желание, чтобы я «следовал за гробом». Мне, должно быть, было лет семь или восемь; — достаточно молодо, конечно, чтобы изрядно испугаться этого выражения, поскольку я не знал, где заканчивается это приглашение и насколько далеко от меня ожидается следование за покойным Фландерсом. Получив разрешение от глав семейства, меня нарядили в то, что дома было объявлено приличным трауром (включая чью-то чужую рубашку, если память мне не изменяет), и предупредили, что если во время похорон я суну руки в карманы или выну глаза из носового платка, я погиб как личность и опозорил свою семью. В назначенный день, попытавшись вогнать себя в унылое состояние духа и составив весьма дурное мнение о себе из-за того, что не мог заплакать, я отправился к Салли. Салли была превосходным существом и хорошей женой для старого Фландерса, но в ту же секунду, как я её увидел, я понял, что она находится не в своём истинном естественном состоянии. Она представляла собой нечто вроде герба, сгруппированного из нюхательной соли, платка, апельсина, бутылки уксуса, сестры Фландерса, её собственной сестры, жены брата Фландерса и двух соседок-сплетниц — все в трауре и все готовые поддержать её всякий раз, когда она падает в обморок. При виде бедного маленького меня она пришла в сильнейшее волнение (взбудоражив меня еще больше) и, воскликнув: «О, вот дорогой Мастер Некоммерческий!», впала в истерику и рухнула в обморок, словно я стал причиной её смерти. За этим последовала трогательная сцена, в ходе которой меня передавали из рук в руки и тыкали им в неё разные люди, словно я был флаконом с солями. Слегка очнувшись, она обняла меня, произнесла: «Ты хорошо знал его, дорогой Мастер Некоммерческий, и он знал тебя!» — и снова лишилась чувств, что, как утешительно заметили остальные члены «герба», «делало ей честь». Теперь я знал, что ей вовсе не обязательно было падать в обморок, если бы она того не пожелала, и что она не упала бы в обморок, если бы от неё этого не ждали, точно так же хорошо, как знаю это по сей день. Из-за этого я чувствовал себя неуютно и лицемерно в придачу. Я не был уверен, не будет ли с моей стороны благовоспитанностью упасть в обморок следующим, и решил следить за дядей Фландерса, и если замечу какие-то признаки его движения в ту сторону, последовать за ним из вежливости. Но у дяди Фландерса (хилого маленького старого бакалейщика) была лишь одна идея на уме: что мы все жаждем чаю; и он непрестанно раздавал нам чашки с чаем — отказывались мы или нет. На похоронах присутствовал юный племянник Фландерса, которому Фландерс, по слухам, оставил девятнадцать гиней. Этот племянник выпил весь предложенный ему чай — составивший, я бы сказал, несколько кварт — и съел столько сливового пирога, сколько смог раздобыть; но он считал приличным трауром время от времени замирать посреди куска пирога и делать вид, будто забыл, что рот у него полон, погрузившись в созерцание памяти своего дяди. Я чувствовал, что во всём этом виноват гробовщик, который раздавал нам перчатки с чайного подноса, словно это были маффины, и облачал нас в плащи (мой пришлось закалывать булавками со всех сторон, до того он был мне велик), потому что я знал: он над нами издевается. И когда мы вышли на улицы, и я то и дело расстраивал процессию, спотыкаясь о шедших впереди людей, потому что платок ослеплял мне глаза, и заставляя спотыкаться тех, кто шел позади, потому что мой платок был таким длинным, я чувствовал, что мы все издеваемся друг над другом. Мне было искренне жаль Фландерса, но я понимал, что это вовсе не повод для нас (женщины прятали головы в капюшоны вроде угольных ведер черной стороной наружу) стараться идти в ногу с мужчиной в шарфе, который нёс штуковину, похожую на траурную подзорную трубу, которую он вот-вот собирался раскрыть, чтобы окинуть взором горизонт. Я знал, что мы не стали бы все разговаривать на одной особой ноте, заданной гробовщиком, если бы мы не издевались. Даже лица у каждого из нас были точь-в-точь как у гробовщика, словно мы были его собственной семьей, и я понял, что этого не могло бы случиться, если бы мы не издевались. Когда мы вернулись к Салли, всё было в том же духе. Неизбывная невозможность обойтись без сливового пирога; церемониальное появление пары графинов с портвейном, хересом и пробками; сестра Салли за чайным столом, позвякивающая лучшей посудой и скорбно качающая головой каждый раз, когда она заглядывала в чайник, словно это была гробница; «герб» снова на месте, и Салли как прежде; наконец, слова утешения, обращенные к Салли, когда сочли уместным, чтобы она «пришла в себя как следует»: а именно, что у покойного были «самые что ни на есть уютные похороны, какие только могут быть!»

Другие похороны видел я взрослыми глазами со времени того дня, и бременем их было то же детское бремя. Издевательство. Настоящее огорчение, истинная скорбь и торжественность были поруганы, а похороны — «отработаны». Расточительство, которым отличаются погребальные обычаи многих племен дикарей, сопровождало эти цивилизованные похороны; и раз, и два от всего сердца я желал, чтобы, коль скоро расточительства не избежать, пусть уж гробовщик хоронит деньги, а мне позволит похоронить друга.

Во Франции, в общем и целом, эти церемонии регламентированы более разумно, поскольку в целом они организованы менее затратно. Я не могу сказать, чтобы меня когда-либо сильно воодушевлял обычай привязывать слюнявчик и фартук на фасад дома скорби, или чтобы мне самому особенно хотелось, чтобы меня везли на кладбище в покачивающейся и кивающей повозке, похожей на немощную кровать с четырьмя столбами, чернильный сородич в треуголке. Но, возможно, я от природы невосприимчив кстоинствам треуголки. В провинциальной Франции церемонии достаточно жуткие, но немногочисленные и дешёвые. Друзья и горожане усопшего в своей обычной одежде, а не ряженые под патронажем Африканского Чародея, окружают ручные носилки и часто сами несут их. Не считается обязательным душить носильщиков или даже взгромождать ношу им на плечи; следовательно, её легко поднять и легко опустить, и её проносят по улицам без мучительных барахтаний и шарканья, которые мы видим у себя дома. Пара грязных священников и пара еще более грязных прислужников не придают процессии особого изящества; и я питаю личную враждебность к фаготу, в который время от времени дует большеногий священник (в фагот всегда дует большеногий священник), когда его собратья сливаются в заунывном мощном завывании. Но во всём этом гораздо меньше от Чародея и Медицинского Лекаря, чем при аналогичных обстоятельствах у нас. Мрачные кареты, которые мы приберегаем специально для таких зрелищ, отсутствуют как класс; если кладбище находится далеко от города, для этой цели нанимают те самые кареты, что используются для прочих жизненных нужд; и хотя честные экипажи не притворяются убитыми горем, я никогда не замечал, чтобы находившимся в них людям от этого стало хуже. В Италии капюшоны Братств, сопровождающих похороны, выглядят мрачно и уродливо; но услуги, которые они оказывают, по крайней мере добровольны, никого не разоряют и ничего не стоят. Почему высокая цивилизация и низкое дикарство должны сходиться на точке превращения всего этого в навязанную расточительную и презренную череду форм?

Однажды я потерял друга, который при жизни был изнурен Медицинским Лекарем и Чародеем, и на чьи скромные средства имелось множество претензий. Чародей уверил меня, что я непременно должен «следовать за гробом», и оба они — и он, и Медицинский Лекарь — не сомневались, что я должен ехать в чёрной карете и облачиться в «обмундирование». Я возражал против обмундирования, поскольку оно не имело никакого отношения к нашей дружбе, и возражал против чёрной кареты, так как в большинстве смыслов она была показухой. И тогда мне пришло в голову проверить, что будет, если я тихонько пешком отправлюсь из собственного дома к месту упокоения моего друга и постою у его открытой могилы в своей обычной одежде и облике, благоговея слушая лучшую из служб. Я обнаружил, что это удовлетворило меня ничуть не меньше, чем если бы я был замаскирован в нанятую траурную ленту и шарф, свисающие до самых пят, и обошелся сиротам в час их наивысшей нужды в десять гиней.

Может ли кто-нибудь, хоть раз видевший колоссальные абсурды, сопровождающие «послание от лордов» в Палате общин, ополчаться на Медицинского Лекаря бедных индейцев? Есть ли у того в сумочке из сушеной кожи хоть какое-то «знахарство», столь же высшей степени смехотворное, как два маффина в Канцлерском суде, придерживающие свои черные юбки и бодающие своими нелепыми париками мистера Спикера? И тем не менее существует бесчисленное множество авторитетов, которые уверяют меня — точно так же, как среди индейцев существуют бесчисленные авторитеты, уверяющие их, — что этот бред абсолютно необходим и что его отмена повлечет за собой самые ужасные последствия. Что подумало бы любое разумное создание, никогда не слыхавшее о судебном и адвокатском «обмундировании», о Суде общих тяжб в первый день сессии? Или с каким пробужденным чувством юмора читался бы рассказ Ливингстона о подобной сцене, если бы весь мех, красная ткань, козья шерсть, конский волос, пудреный мел и черные пластыри на макушке оказались в Тала-Мунгонго, а не в Вестминстере? Этот образцовый миссионер и храбрый добрый человек обнаружил по крайней мере одно чернокожее племя с очень сильным чувством смешного, до такой степени, что, будучи народом дружелюбным и кротким, они никогда не могли видеть, как миссионеры располагают свои ноги в позе для коленопреклонения, или слышать, как те начинают гимн хором, без того чтобы не разразиться раскатами неудержимого смеха. Остается надеяться, что ни один член этого шутливого племени никогда не забредет в Англию и не угодит под арест за неуважение к суду.

На уже упомянутых островах Тонга имеется группа лиц под названием матабу — или как-то так, — которые заведуют всеми публичными церемониями и знают точное место, где должен восседать каждый вождь во время торжественного народного собрания: собрания, которое имеет семейное сходство с нашими собственными Общественными Обедами в том отношении, что неотъемлемой частью происходящего является требование к каждому присутствующему джентльмену выпить какую-нибудь гадость. Эти матабу — привилегированное сословие, до того важна их профессия, и они извлекают максимум выгоды из своих высоких функций. Разве далеко за пределами островов Тонга, напротив, весьма близко к Британским островам, не призывали на днях матабу, чтобы решить потрясающий земной шар вопрос о старшинстве? И разве не было высказано со стороны матабу веское мнение, которое, будучи истолковано тому злополучному племени чернокожих с чувством смешного, безошибочно заставило бы всё население покатываться со смеху?

Однако моё чувство справедливости требует признать, что вопрос этот вовсе не однобокий. Если мы кротко покоряемся Медицинскому Лекарю и Чародею и не возвышаемся от этого, дикари могут возразить нам, что в других вопросах, где мы не подражаем им, мы поступаем неразумнее их. Среди диких племен широко распространён обычай: собираясь для обсуждения любого дела государственной важности, сидеть всю ночь напролёт, издавая ужасный шум, танцуя, трубя в раковины и (в тех случаях, когда они знакомы с огнестрельным оружием) выбегая на открытые места и паля из ружей. Возникает вопрос, не могут ли наши законодательные собрания позаимствовать здесь нечто полезное. Раковина — инструмент духовой немелодичный и монотонный; но она столь же музыкальна и не более монотонна, чем собственная труба моего Достопочтенного друга, или та труба, в которую он так истово дует в поддержку Министра. Бесполезность споров с любым сторонником Правительства или Опозиции общеизвестна. Попробуйте танцы. Это упражнение лучше и обладает невыразимой рекомендацией: его невозможно запротоколировать. Достопочтенный и дикий член парламента, у которого есть заряженное ружьё и которому надоели дебаты, вырывается на улицу, стреляет в воздух и возвращается к Палаве спокойным и молчаливым. Пусть достопочтенный и цивилизованный член парламента, столь же переполненный речью, стремглав бросится в клуатре Вестминстерского аббатства в тишине ночи, выпалит свою речь и возвращается невредимым. С первого взгляда не кажется большим разумным обычаям малевать широкую синюю полосу поперёк носа и обеих щек, а широкую красную полосу — от лба до подбородка, навешивать пару фунтов дерева на нижнюю губу, втыкать рыбьи кости в уши и латунное кольцо от занавески в нос, а также натирать тело с ног до головы прогорклым маслом в качестве прелюдии к переходу к делам. Но это вопрос вкуса и церемонии, как и виндзорский мундир. Способ же приступления к самим делам — это другой вопрос. Совет из шести сотен диких джентльменов, совершенно независимых от портных, сидящих колечком на собственных пятках, курящих и время от времени издающих хрюканье, кажется мне, судя по опыту, накопленному в моих странствиях и путешествиях, почему-то выполняющим то, ради чего они собираются вместе; тогда как это вовсе не общий опыт совета из шести сотен цивилизованных джентльменов, весьма зависимых от портных и восседающих на механических приспособлениях. Лучше, чтобы Ассамблея изо всех сил старалась окутать себя дымом, чем чтобы она направляла усилия на окутывание дымом публики; и я предпочел бы, чтобы она зарыла полсотни топориков, чем закопала хоть один предмет, требующий внимания.

XXIX
БОГАДЕЛЬНИ ТИТБАЛЛА

Возле большинства железных дорог, ведущих из Лондона, можно увидеть богадельни и приюты (обычно без какого-нибудь крыла или центральной части и амбициозно стремящиеся стать намного больше, чем они есть), некоторые из которых являются новооснованными учреждениями, а другие — пересаженными старыми заведениями. В этих архитектурных творениях наблюдается тенденция неожиданно вытягиваться вверх, подобно бобовому стеблю Джека, и отличаться вычурностью шпилей часовен и световых фонарей в залах, что могло бы привести к украшению воздуха множеством замков сомнительной красоты, если бы не сдерживающий фактор расходов. Тем не менее нравы, всегда отличающиеся сангвиническим темпераментом, утешают себя планами и фасадами перспективных очертаний в будущем и руководствуются в настоящем филантропией по отношению к пассажирам поездов. Ибо вопрос о том, насколько процветающими и многообещающими могут выглядеть здания в их глазах, обычно вытесняет меньший вопрос о том, как извлечь из них наибольшую пользу для обитателей.

Почему никто из людей, живущих в этих местах, никогда не выглядит в окно и не прогуливается по клочку земли, который вот-вот станет садом, — одно из чудес, пополнивших мой вечно удлиняющийся список чудес света. У меня засело в голове, что они живут в состоянии хронической обиды и озлобления и по этой причине отказываются украшать здание человеческим интересом. Как я знал наследников, глубоко оскорбленных завещанием в пятьсот фунтов стерлингов лишь потому, что это было не пять тысяч, и как я был некогда знаком с государственным пенсионером в размере двухсот фунтов в год, который неустанно предал анафеме свою Страну за то, что он не получал четыреста, не имея при этом никаких прав ни на фартинг: так, возможно, обычно и случается в определенных пределах, что получить небольшую помощь — значит получить мысль о том, что тебя обделили на большую. «Как они проводят свою жизнь в этом прекрасном и мирном месте!» — стало предметом моих размышлений с посетителем, который однажды сопровождал меня в очаровательный деревенский приют для стариков и старух: причудливый старинный фонд в приятной английской глуши, за живописной церковью и среди богатых старых монастырских садов. Домиков там было всего с дюжину, и мы сошлись на том, что поговорим с жителями, пока они сидят в своих комнатах со сводчатыми потолками между светом очага и светом, льющимся из окон с решетками, и всё выясним. Они проводили свою жизнь, считая себя лишёнными определенных унций чая глухим старым кастеляном, который жил среди них во дворе. Не было никаких оснований предполагать, что такие унции чая когда-либо существовали в природе, или что старый кастелян хотя бы представлял себе, в чем дело; — свою жизнь он проводил в размышлениях о том, что бидл периодически обкрадывает его на берёзовую метлу.

Но эти нынешние некоммерческие заметки касаются вовсе не старых богаделен в провинции и не новых богаделен у железной дороги. Они возвращают нас к странствиям по тем заурядным лондонским богадельням с закопченными фасадами и маленьким вымощенным двориком перед ними, обнесенным железной оградой, которые словно занесло снегом из кирпичей и строительного раствора; которые когда-то находились на окраине, а теперь — в густонаселенном городе; прорехи в бурной жизни вокруг них, скобки в плотном и замазанном тексте улиц.

Иногда эти богадельни принадлежат компании или обществу. Иногда они были учреждены частными лицами и содержатся на личные средства, завещанные в бессрочное пользование давным-давно. Мои любимые среди них — богадельни Титбалла, каковое заведение является портретом многих других. О самом Титбалле мне известно лишь то, что он скончался в 1723 году, звали его Томпсон, а по социальному положению он был эсквайром, и что он основал эти богадельни в качестве жилищ для девяти бедных женщин и шести бедных мужчин по своему завещанию. Я не знал бы даже этого, если бы надпись не была высечена на мрачном камне, который очень трудно разобрать, вмонтированном в фасад центрального дома богаделен Титбалла, причем камень этот сверху украшен куском скульптурной драпировки, напоминающей изваяние банного полотенца Титбалла.

Богадельни Титбалла находятся на востоке Лондона, на большой магистрали, в бедном, оживленном и многолюдном районе. Старое железо и жареная рыба, леденцы от кашля и искусственные цветы, вареные свиные ножки и домашняя мебель, выглядящая так, будто её натерли гигиенической помадой, зонты, полные духовной литературы, и блюдца с моллюсками в зеленковатом соке, который, как я надеюсь, свойствен им от природы при хорошем здоровье, украшают замощенные тротуары по пути к Титбаллу. Я полагаю, что со времён Титбалла земля в тех местах поднялась, и в его владения попадаешь по трем каменным ступеням. Именно так я впервые туда и свалился, чуть не разбив лоб о колонку Титбалла, которая стоит спиной к проезжей части прямо у ворот и имеет самодовольный вид человека, проводящего смотр пенсионерам Титбалла.

«А хуже и нету нигде, — заявил злобный старик с кувшином. — Еще более трудную в работе и более скупую на выдачу не сыскать нигде!» На этом старике было длинное пальто, какое мы видим на изображениях носилок Хогарта, и оно было того особого зеленого горошка цвета без зелени, который, кажется, порожден нищетой. От него также исходил тот особый запах чулана, который, кажется, порожден нищетой.

«Колонка, пожалуй, заржавела», — сказал я.

«Куда там, — отрезал старик, глядя на нее с неподдельной злобой водянистым глазом. — Она сроду не годилась зваться колонкой. В этом-то вся и беда».

«Чья же это вина?» — спросил я.

Старик, у которого ходил рот, словно пытаясь прожевать свой гнев и находя, что тот слишком тверд и его чересчур много, ответил: «Этих господ».

«Каких господ?»

«Может, вы один из них?» — подозрительно осведомился старик.

«Попечителей?»

«Я бы сам себе не доверился», — изрек злобный старик.

«Если вы имеете в виду джентльменов, которые управляют этим местом, то нет, я не один из них; и я даже не слыхал о них ни разу в жизни».

«Лучше бы я о них не слыхал, — выдохнул старик. — В мои-то годы — с ревматизмом — таскать воду из этой штуковины!» Не желая унижаться до названия её Колонкой, старик одарил ее еще одним злобным взглядом, подхватил кувшин и внес его в угловой жилой дом, захлопнув за собой дверь.

Оглядевшись вокруг и видя, что каждый домик состоит из двух маленьких комнат; и видя, что маленький продолговатый дворик перед ними похож на кладбище для жильцов, за исключением того, что на его плоских сухих камнях не высечено ни слова; и видя, что потоки жизни и шума проносятся туда-сюда снаружи, не имея к этому месту ровно никакого отношения, словно это какая-то отметка отлива на оживленном пляже; словом, видя всё это и ничего больше, я уже собирался выйти в ворота, как одна из дверей отворилась.

«Вы что-то ищете, сэр?» — спросила опрятная, миловидная женщина.

По правде говоря, нет; не могу сказать, чтобы искал.

«Ни в ком не нуждаетесь, сэр?»

«Нет — по крайней мере, я... скажите, пожалуйста, как зовут пожилого джентльмена, который живет вон в том углу?»

Опрятная женщина вышла наружу, чтобы удостовериться насчет указанной мной двери, и она, колонка и я выстроились в ряд спиной к проезжей части.

«О! Его зовут мистер Баттенс», — понизив голос, произнесла опрятная женщина.

«Я только что разговаривал с ним».

«В самом деле? — удивилась опрятная женщина. — Ишь ты! Удивительно, что мистер Баттенс стал с кем-то говорить!»

«Он обычно так молчалив?»

«Ну, мистер Баттенс здесь самый старый — то есть самый старый из стариков по продолжительности проживания».

Пока она говорила, у нее была привычка водить руками одна над другой и под одной, что выглядело не просто опрятно, но и умиротворяюще; поэтому я спросил, не могу ли я заглянуть в ее маленькую гостиную? Она охотно согласилась, и мы вошли туда вместе: дверь она оставила открытой, имея в виду, как я понял, соображения социальной приличия. Поскольку дверь выходила прямо в комнату без какого-либо прихожей, даже сплетни должны были умолкнуть от такой меры предосторожности.

Это была мрачноватая комната, но чистая, с кружкой левкоев на подоконнике. На каминной полке красовались два павлиньих пера, резной кораблик, несколько ракушек и черный силуэт с одной ресницей; было выше моего понимания, изображает ли этот портрет мужчину или женщину, пока хозяйка не сообщила мне, что это её единственный сын и что портрет «совершенно как живой».

«Он жив, надеюсь?»

«Нет, сэр, — ответила вдова. — Он погиб в кораблекрушении в Китае». Это было произведено со скромным чувством того, что это бросает на его мать определенный географический ореол.

«Если старики здесь не склонны к разговорам, — заметил я, — то я надеюсь, что старухи разговорчивы? — не то чтобы вы были старухой».

Она покачала головой. «Видите ли, они такие сварливые становятся».

«Как так?»

«Ну, лишают ли нас джентльмены на самом деле каких-то мелочей, которые должны принадлежать нам по праву, я утверждать не берусь; но старики считают, что да. А мистер Баттенс даже доходит до того, что сомневается, заслуживает ли Основатель вообще какой-либо благодарности. Ибо мистер Баттенс говорит: во всяком случае, он сделал себе на этом имя и обошлось ему это дешево».

«Боюсь, колонка озлобила мистера Баттенса».

«Может статься, и так, — отозвалась опрятная вдова, — но ручка у нее и вправду ходит очень туго. И всё же я говорю себе: джентльмены могут и не класть в карман разницу между хорошей колонкой и плохой, и мне хотелось бы думать о них хорошо. А жилища, — окинув взглядом комнату, произнесла моя хозяйка, — возможно, это были удобные жилища во времена Основателя, если считать по его времени, и потому винить его не следует. Но миссис Саггерс к ним очень строга».

«Миссис Саггерс здесь старейшая?»

«Старейшая после одной. Миссис Куинч старейшая, но она совершенно выжила из ума».

«А вы?»

«Я здесь живу меньше всех, а следовательно, уважением не пользуюсь. Но когда миссис Куинч дождется блаженного избавления, подо мной окажется еще один жилец. И вряд ли стоит ожидать, что миссис Саггерс окажется бессмертной».

«Верно. Как и мистер Баттенс».

«Что до стариков, — пренебрежительно обронила моя вдова, — они считаются сами по себе. В нашем кругу они не в счет. Мистер Баттенс — исключение, он много раз писал джентльменам и вел против них дело. Поэтому он держится выше. Но вообще стариков мы особо во внимание не принимаем».

Углубившись в тему, я обнаружил, что среди бедных дам традиционно укоренилось мнение, будто бедные джентльмены, независимо от их возраста, все до единого страшно стары и впали в детство. Я также выяснил, что новички и молодежь некоторое время сохраняют угасающее стремление верить в Титбалла и его попечителей, но по мере укрепления своего социального положения эту веру утрачивают и начинают пренебрежительно отзываться о Титбалле и всех его деяниях.

Впоследствии, поддерживая знакомство с этой почтенной дамой по имени миссис Миттс и время от времени заглядывая к ней с небольшим подношением в виде качественного семейного чая «Хисон» в кармане, я постепенно освоился с внутренней политикой и нравами богаделен Титбалла. Но мне так и не удалось узнать, кто такие попечители и где они находятся: одной из неизменных идей этого места было то, что эти инстанции следует упоминать лишь туманно и таинственно — «джентльмены». Секретарь «джентльменов» однажды был указан мне: он очевидным образом отстаивал злосчастную колонку от нападлений недовольного мистера Баттенса; однако я не в состоянии сообщить о нем ничего больше, кроме того, что он обладал бойкой манерой поведения судейского клерка. Из уст миссис Миттс в минуту особой откровенности я узнал, что мистера Баттенса однажды «вызывали к джентльменам», чтобы он ответил за свои обвинения, и что ему вслед бросили старый башмак, когда он покидал здание с этой устрашающей миссией; — и не безрезультатно, ибо встреча завершилась появлением водопроводчика, что было сочтено увенчанием чела мистера Баттенса лавровым венком победы.

В богаделенеких кругах Титбалла местное общество не считается высшим светом. Джентльмен или дама, принимающие гостей со стороны или отправляющиеся пить чай в гости, соответственно, котируются; визиты же или чаепития, которыми обмениваются между собой титбаллцы, в расчет не идут. Впрочем, подобные обмены редки из-за внутренних разногласий, вызванных ведром миссис Саггерс: этот предмет домашнего обихода расколол Титбалл едва ли не на столько партий, сколько жилищ в том квартале. Крайне запутанный характер противоречащих друг другу догм по этому вопросу не позволяет мне изложить их здесь с присущей мне ясностью, но я полагаю, что все они ответвились от коренного вопроса: имеет ли миссис Саггерс право ставить свое ведро возле своего жилища? Этот вопрос подвергся глубокой разработке, но если изложить его в общих чертах, то именно так он и звучит.

В богадельнях Титбалла живут два старика, которые, как мне дали понять, знали друг друга в мире за пределами этой колонки и железной ограды, когда оба они были «при деле». Они извлекают максимум из своих неудач и пользуются всеобщей глубокой антипатией. Это маленькие, сутулые, слезящиеся старички с жизнерадостными лицами, которые ковыляют взад и вперед по дворику, покачивая подбородками и весьма весело беседуя друг с другом. Это вызвало всеобщее недовольство, а заодно породило вопрос, имеют ли они право проходить мимо чьих-либо чужих окон, кроме собственных. Впрочем, мистер Баттенс позволяет им проходить мимо своих окон из презрительного соображения, что их слабоумие почти граничит с невменяемостью, так что им разрешено совершать свои прогулки с миром. Они живут по соседству друг с другом, по очереди читают вслух газету (то есть самую свежую из тех, что могут раздобыть) и по вечерам играют в криббедж. В теплаю и солнечные дни они даже заходили так далеко, что выносили два стула и садились у железной ограды, глядя наружу; но поскольку это низкое поведение бурно обсуждалось во всем Титбалле, возмущенное общественное мнение удержало их от повторения подобных выходок. Ходят упорные слухи — впрочем, возможно, злонамеренные, — что они питают к памяти Титбалла некое слабое подобие почитания и что однажды они даже отправились вместе в паломничество на кладбище приходского церкви, чтобы отыскать его могилу. Именно с этим, возможно, связано всеобщее подозрение, что они — шпионы «джентльменов»; в подтверждение чего, как полагали, они выступили в моем присутствии во время слабой попытки оправдать колонку со стороны клерка джентльменов, когда они появились с непокрытыми головами из дверей своих жилищ — словно их жилища и они сами составляли старомодный барометр двойного действия с двумя фигурками старушек внутри, — и почтительно кланялись ему время от времени, пока он не удалился. Принято считать, что они совершенно одиноки и не имеют родственников. Несомненно, эти двое бедолаг извлекают максимум из своей жизни в богадельнях Титбалла, и несомненно, они (как уже упоминалось) являются там предметом неприкрытого презрения.

По субботним вечерам, когда на улице царит большее, чем обычно, оживление и когда странствующие торговцы всякой всячиной даже занимают места и зажигают свои чадящие лампы перед железной оградой, Титбалл приходит в возбуждение. Знаменитые сердцебиения случаются у миссис Саггерс главным образом по субботним вечерам. Но Титбалл вовсе не приспособлен соперничать с уличным шумом ни в одной из его ипостасей. В Титбалле свято верят, что люди толкаются сильнее прежнего, а также что главная цель населения Англии и Уэльса — повалить тебя и втоптать в грязь. Даже о железных дорогах в Титбалле знают чуть больше, чем их визг (который, по словам миссис Саггерс, пронзает ее насквозь и должен быть запрещен Правительством); а почта за пенни там, пожалуй, до сих пор неизвестна, поскольку я ни разу не видел, чтобы кому-то из обитателей доставили письмо. Однако в Титбалле, в доме номер семь, живет высокая, прямая, смуглая дама, которая ни с кем не разговаривает, окружена суеверным ореолом былого богатства, выполняет работу по дому в перчатках горничной и пользуется тайным глубоким уважением, хотя открыто подвергается криптическим нападкам; и до слухов смутно дошло, что у этой пожилой дамы есть сын, внук, племянник или иной родственник, который является «подрядчиком» и для которого сущим пустяком было бы снести Титбалл, отправить его в Корнуолл и собрать заново. Колоссальный фурор произвела цыганская компания, заехавшая на крытом фургоне, чтобы увезти эту старуху на прогулку на денек в Эппингский лес, и соседи наперебой гадали, кто же из компании — тот самый сын, внук, племянник или иной родственник-подрядчик. Фаворитом считался коренастый субъект в белой шляпе и с сигарой во рту; хотя, поскольку у Титбалла не было иных оснований полагать, что подрядчик вообще здесь, кроме того, что этот человек якобы разглядывал дымовые трубы так, будто не прочь их снести и увезти на телеге, общественное мнение так и не пришло к определенному выводу. В качестве выхода из этого затруднения оно сосредоточилось на признанной Красавице компании, каждый шов в платье которой был мысленно распорот сидевшими тут же старухами, а ее «шашни» с другим, более стройным субъектом в белой шляпе могли бы заливать краской стыда колонку (где они главным образом и обсуждались) еще долгие месяцы после. В этом Титбалл остался верен Титбаллу, ибо питает врожденную неприязнь ко всем чужакам. Что касается новшеств и улучшений, он всегда придерживается мнения, что если что-то не нужно ему самому, то это не должно быть нужно никому. Впрочем, мне доводилось встречать это мнение и за пределами Титбалла.

Из скромных сокровищ мебели, принесенных в Титбалл обитателями при вселении в это место созерцания на оставшиеся дни, большая и наиболее ценная часть по праву принадлежит дамам. Я могу претендовать на честь перешагнуть порог или заглянуть в дверь каждой из девяти дам и заметил, что все они крайне придирчивы в вопросах постелей и содержат любимые и давно заведенные кровати и постельные принадлежности как неотъемлемую часть своего отдыха. Как правило, среди их заветных вещей присутствует старинный комод; чайный поднос — неизменно. Мне известны по крайней мере две комнаты, где маленький чайник из чистого полированного меди соперничает с кошкой в подмигивании огню; а у одной пожилой дамы на комоде парадно выставлен чайный самовар, который используется ею как библиотека и содержит четыре тома в дюжинку и обведенную черной рамкой газету с отчетом о похоронах Ее Королевского Высочества принцессы Шарлотты. У бедных стариков нет подобных изысков. Их мебель производит впечатление собранной, подобно какому-то устаревшему литературному альманаху, «с миру по нитке»; их немногие стулья никогда не подходят друг другу; среди них доживают свой век лоскутные одеяла; а гардеробы они имеют неряшливую привычку хранить в шляпных коробках. Когда я вспоминаю одного старика, который весьма разборчив в отношении щеток для обуви и баночки с ваксой, я исчерпываю всю домашнюю элегантность этой половины здания.

Когда в Титбалле кто-то умирает, выжившие неизменно сходятся во мнении — и это единственный вопрос, по которому они едины, — что покойный сделал что-то такое, «что приблизил кончину». Судя по Титбалле, я бы сказал, что человеческому роду вообще не нужно умирать, если бы они берегли себя. Но они себя не берегут и все-таки умирают, а когда они умирают в Титбалле, их хоронят за счет Фонда. На этот случай предусмотрено определенное пособие, благодаря которому (я фиксирую это на том основании, что видел похороны миссис Куинч) живой соседний гробовщик наряжает четырех стариков и четырех старух, загоняет их в процессию из четырех пар и шествует впереди с большим черным бантом на затылке своей шляпы, время от времени бегло оглядываясь на них через плечо, чтобы убедиться, что никто из участников не потерялся и не грохнулся на землю; точно так же, как если бы они были компанией выцветших старых кукол.

Отказ от жилья случается в Титбалле крайне редко. Там ходит байка о том, как сын одной старухи выиграл в лотерею Тридцать Тысяч Фунтов и тут же подкатил к воротам в собственной карете, с играющими сзади валторнами, мигом умыкнул матушку и оставил десять гиней на пир. Однако мне не удалось подтвердить это какими-либо доказательствами, и я считаю это богадельнеской сказкой. Любопытно, что единственный доказанный случай отказа произошел на моей памяти.

Дело было так. Между дамами идет ожесточенная конкуренция по поводу знатности их гостей, и я так часто замечал, что гости одеты как по случаю праздника, что предполагаю, будто дамы умоляли их выказать максимум показного шика, когда они приходят. При таких обстоятельствах немалое волнение вызвало однажды появление у миссис Миттс гринвичского пенсионера. Это был пенсионер бравой и воинственной внешности, с пустым рукавом пальто, и держался он с необычной заботой о внешнем виде; пуговицы его пальто ослепительно блестели, пустой рукав он носил в изящном праздничном перевязе, а в руке держал трость, которая явно стоила немалых денег. Когда набалдашником своей трости он постучал в дверь миссис Миттс — в Титбалле нет дверных молотков, — соседка из смежного дома услышала, как миссис Миттс испустила возглас удивления, выражавший сильное волнение; и та же соседка впоследствии торжественно утверждала, что, когда его впустили в комнату миссис Миттс, она услышала шлепок. Услышала шлепок, который не был ударом.

В держаться этого гринвичского пенсионера при его уходе было нечто такое, что вселило во все Титбаллз уверенность в том, что он вернется. Его ждали с нетерпением, а за миссис Миттс пристально следили. Между тем, если что-то и могло поставить несчастных шестерых стариков в еще более невыгодное положение, чем то, в котором они постоянно находились, так это появление этого гринвичского пенсионера. Они и без того изрядно усохли, но по сравнению с пенсионером они съежились до полного ничтожества. Даже сами бедные старики казались осознающими свою неполноценность и покорно знали, что им никогда не надеяться превзойти пенсионера с его воинским и морским прошлым и его табачными деньгами в настоящем: его бурную жизнь, полную морских просторов, черного пороха и пролитой за Англию, очаг и красоту алой крови.

Не прошло и трех недель, как пенсионер появился вновь. Он снова постучал ручкой своей трости в дверь миссис Миттс, и его снова впустили. Но ушел он уже не один; ибо миссис Миттс в чепце, в котором опознали следы обновленной отделки, отправилась с ним на прогулку и пробыла на ней до десятичасового пива по гринвичскому времени.

Теперь установилось перемирие даже в отношении неспокойных вод ведра миссис Саггерс; среди дам только и говорили что о поведении миссис Миттс и его губительном влиянии на репутацию Титбаллз. Было решено, что мистер Баттенс «должен заняться этим», и с митером Баттенсом связались по этому поводу. Этот неудовлетворительный субъект ответил, «что он пока не видит возможности», и дамы единогласно постановили, что вредничать у него в природе.

Как так получилось, с некоторым видимым несоответствием, что миссис Миттс бойкотировали все дамы, а пенсионером восхищались все дамы, — неважно. Недели не прошло, как Титбаллз потрясло новое явление. В десять часов утра появился кэб, в котором находились не только однорукий гринвичский пенсионер, но вдобавок и одноногий челсинский пенсионер. Оба сошли с места, чтобы помочь миссис Миттс забраться в кэб, гринвичский пенсионер составил ей компанию внутри, а челсинский пенсионер забрался на козлы рядом с кучером: его деревянная нога торчала наподобие бушприта, словно в шутливую дань уважения морской карьере его друга. Так экипаж и уехал. Никакая миссис Миттс в ту ночь не вернулась.

То, что мистер Баттенс мог бы сделать в деле вмешательства, подстегиваемый разъяренным состоянием общественного мнения на следующее утро, было опережено другим явлением. Тележка, которую катили гринвичский пенсионер и челсинский пенсионер, каждый из которых безмятежно курил трубку и упирался своей воинственной грудью в ручку.

Демонстрация гринвичским пенсионером своего «свидетельства о браке» и его объявление о том, что они с другом зашли за мебелью миссис Г. Пенсионер, бывшей Миттс, отнюдь не примирили дам с поведением их товарки; напротив, говорят, они выглядели более разъяренными, чем прежде. Тем не менее, мои случайные визиты в Титбаллз с момента этого происшествия укрепили во мне впечатление, что это был полезный стимул. Девять дам стали бодрее умом и наряднее в одежде, чем раньше, хотя следует признать, что они презирают шестерых джентльменов до последней степени. У них также появился гораздо больший интерес к оживленной улице за окном, чем тогда, когда я впервые узнал Титбаллз. И всякий раз, когда мне случается прислоняться спиной к водяной колонке или железным перилам, разговаривать с одной из младших дам и видеть, как на ее лице вспыхивает румянец, я сразу же, не оглядываясь, понимаю, что мимо прошел гринвичский пенсионер.

XXX. Громила

Я питаю столь сильное возражение против благозвучного смягчения слова «громила» до «грубияна», которое в последнее время вошло в моду, что возвращаю правильное слово в заголовок этого очерка; тем более, что моя цель — остановиться на том факте, что громилу терпят среди нас до такой степени, которая превосходит всякое негромильское терпение. Я беру на себя смелость полагать, что если громила осаждает мою жизнь, профессиональный громила на свободе на открытых улицах великого города, заведомо не имеющий никакого иного призвания, кроме как быть громилой и тревожить и грабить меня, когда я мирно занимаюсь своими законными делами, ни к кому не приставая, — тогда правительство, при котором я имею великую конституционную привилегию, высшую честь и счастье и все прочее в том же духе существовать, терпит крах в выполнении самого простого элементарного долга любого правительства.

Что я прочел в лондонских ежедневных газетах в первые дни этого минувшего сентября? Что полиция «наконец преуспела в поимке двоих из пресловутой шайки, столь долго осаждавшей Ватерлоо-роуд». Неужели? Какая удивительная полиция! Вот прямая, широкая общественная магистраль с огромным скоплением людей; длиной в полмили; освещенная по ночам газом; с большой освещенной газом железнодорожной станцией вдобавок к уличным фонарям; полная магазинов; пересекаемая двумя популярными поперечными улицами со значительным движением; сама являющаяся главной дорогой на юг Лондона; и восхитительная полиция после долгого оккупирования этого темного и уединенного места шайкой громил поистине заполучила двоих из них. Да разве можно сомневаться, что любой человек с достаточным знанием Лондона и обыкновенной решимостью, вооруженный силой Закона, мог бы захватить всю эту шайку за неделю?

Именно к обереганию класса громил магистратурой и полицией — к их условному сохранению, словно они куропатки, — в значительной степени следует относить их численность и дерзость. Почему известный вор и громила вообще остается на свободе? Он никогда не использует свою свободу ни для чего, кроме насилия и грабежа, он никогда не работал ни дня вне тюрьмы и никогда не будет работать ни дня вне тюрьмы. Как доказанный известный вор он всегда подлежит отправке в тюрьму на три месяца. Когда он выходит, он наверняка такой же известный вор, каким был, когда садился. Так отправьте его обратно! «Справедливое небо!» — вопит Общество защиты протестующих громил. — «Это равносильно приговору к пожизненному заключению!» Именно по этой причине я выступаю за это. Я требую, чтобы громилу убирали с моего пути и с пути всех порядочных людей. Я требую, чтобы громилу принудительно заставили где-нибудь рубить дрова и носить воду для общего блага, вместо того чтобы кромсать подданных ее величества и вытаскивать их часы из карманов. Если это называют неразумным требованием, то требование сборщика налогов ко мне должно быть куда более неразумным и не может не быть грабительским и несправедливым.

Будет замечено, что я рассматриваю вора и громилу как одно целое. Я делаю это потому, что знаю, что в подавляющем большинстве случаев эти два характера совпадают, точно так же, как это знает полиция. (Что касается магистратуры, то за редкими исключениями они не знают об этом ничего, кроме того, что полиция изволит им рассказать.) Существуют беспорядочные классы людей, которые не являются ворами: например, железнодорожные рабочие, кирпичники, распильщики леса, разносчики. Эти классы часто бывают беспокойными и докучливыми; но по большей части среди самих себя, и во всяком случае у них есть свои трудовые занятия, они работают с утра до ночи и работают тяжело. Родовой громила — почетный член того, что нежно именуется грубым элементом, — является либо вором, либо компаньоном воров. Когда он гнусно донимает женщин, выходящих из часовни по воскресным вечерам (за что я велел бы иссечь его спину часто и глубоко), это делается не только для удовлетворения его приятных инстинктов, но и для того, чтобы поднять суматоху, от которой он или его друзья могут извлечь выгоду при совершении грабежей на дорогах или карманных краж. Когда он сбивает констебля полиции с ног и пинает его до беспомощности на всю жизнь, это происходит потому, что этот констебль некогда исполнил свой долг, представ перед правосудием. Когда он врывается в бар пивной и выковыривает глаз у кого-нибудь из присутствующих там или откусывает ему ухо, это потому, что покалеченный им человек дал против него показания. Когда он и шеренга товарищей, простирающаяся поперек пешеходной дорожки — скажем, этого уединенного горного отрога Абруццо, Ватерлоо-роуд, — надвигаются на меня, «дурачась» между собой, мой кошелек или булавка для галстука подвергаются предопределенной опасности из-за его игривости. Всегда громила, всегда вор. Всегда вор, всегда громила.

Теперь, когда я, которому не платят за знание этих вещей, ежедневно узнаю их на основании свидетельств моих чувств и опыта; когда я знаю, что громила никогда не толкает леди на улице и не сбивает шляпу иначе как ради выгоды вора, удивительно ли, что я требую от тех, кому платят за знание этих вещей, их предотвращения?

Посмотрите на эту группу на углу улицы. Номер один — уклоняющийся малый лет двадцати пяти, в неприглядном и зловонном костюме, в брюках из вельвета, в пальто из какой-то неразличимой основы для отложения жира, с шейным платком вроде упрямого угря, с цветом лица как грязное тесто, в паршивой меховой шапке, надвинутой низко на нависшие брови, чтобы скрыть тюремную стрижку. Его руки в карманах. Он сует их туда, когда они бездельничают, так же естественно, как в чужие карманы, когда они заняты, ибо знает, что они не загрубели от работы и что они выдают его с головой. Поэтому, когда он вытаскивает одну руку, чтобы провести рукавом по носу — что случается часто, ибо у него слабые глаза и застарелая простуда, — он немедленно возвращает ее в карман. Номер два — дородный скот лет тридцати пяти, в высокой жесткой шляпе; в его одежде сочетаются черты игрока на скачках и кулачного бойца; с бакенбардами; с бросающейся в глаза булавкой на груди, рядом с которой лежит правая рука; с наглыми и жестокими глазами; широкими плечами; сильными ногами в сапогах со скошенными носками для пинков. Номер три — сорока лет от роду; низкорослый, коренастый, сильный, кривоногий; носит вельветовые бриджи до колен и белые чулки, жилет с очень длинными рукавами, очень большой шейный платок, сложенный вдвое или втрое вокруг горла, а его мертвенно-бледное пергаментное лицо венчает мятая белая шляпа. Этот малый похож на повешенного почтового гонца былых времен, снятого с виселицы слишком рано и возвращенного к жизни и сохраненного по воле дьявола. Номера пятый, шестой и седьмые — здоровенные, праздные, сутулые молодые люди, в заплатках и потрепанные, с короткими рукавами и тесными штанинами, склизко одетые, сквернословящие, отталкивающие мерзавцы внутри и снаружи. Во всей компании наблюдается некая подергивающаяся манера рта и вороватость глаз, которые намекают на то, что под задирой прячется трус. Намек вполне справедливий, ибо это крадущаяся, подлая компашка, гораздо более склонная лечь на спину и отбиваться ногами, когда возникают трудности, чем постоять за себя. (Этим можно объяснить то, что уличная грязь на спинах номеров пятого, шестого и седьмого гораздо свежее, чем застарелые брызги на их ногах.)

На этих прелестных джентльментов созерцательно взирает констебль полиции. Его участок с резервом помощи находится совсем рядом. Они не могут претендовать ни на какое ремесло, даже на то, чтобы быть носильщиками или посланными. Было бы праздным занятием с их стороны пытаться это делать, ибо он знает их, а они знают, что он знает их, как не кого иных, как профессиональных воров и громил. Он знает, где они собираются, знает, какими кличками на жаргоне они называют друг друга, знает, сколько раз они сидели в тюрьме, как долго и за что. Все это известно и на его участке, и (или должно быть) известно в Скотленд-Ярде. Но знает ли он, или знает ли его участок, или знает ли Скотленд-Ярд, или знает ли кто-нибудь вообще, почему эти малые находятся здесь на свободе, когда, будучи признанными ворами, в чем мог бы поклясться целый полицейский дивизион, они все могли бы находиться под замком на каторжных работах? Вовсе нет; поистине он был бы мудрецом, если бы знал это! Он лишь знает, что это члены «пресловутой шайки», которая, согласно газетным полицейским отчетам этого минувшего сентября, «так долго осаждала» ужасные пустынные места Ватерлоо-роуд, и из этих почти неприступных твердынь полиция наконец вытащила двоих к неизъяснимому восхищению всех добропорядочных штатских.

Последствия этой созерцательной привычки со стороны исполнительной власти — привычки, которой скорее ждешь от отшельника, а не от полицейской системы, — всем нам хорошо знакомы. Громила становится одним из узаконенных сословий государственного организма. Под шутливым именем грубияна (как будто он всего лишь шутник) его передвижения и успехи фиксируются в общественных случаях. Собирался ли он в больших числах или малых; был ли он в хорошем расположении духа или угнетен; извлек ли он из своих щедрых усилий великую пользу или Фортуна была против него; был ли он в кровожадном настроении или грабил с любезной грубой шуткой и милостивым вниманием к жизни и конечностям; все это описывается в хронике так, будто он является институтом. Есть ли в Европе хоть один город за пределами Англии, в котором такие порядки царят по отношению к язвам общества? Или в котором в наши дни постоянно совершаются столь насильственные грабежи срыванием с человека, как в Лондоне?

Подготовительные школы хулиганства терпят точно так же. Молодые громилы Лондона — еще не воры, но проходящие подготовку к получению стипендий и степеней в университетах уголовного суда — донимают мирных людей и их имущество до степени, в которую трудно поверить. Бросание камней на улицах стало опасным и разрушительным преступлением, которое поистине не могло бы достичь больших масштабов, даже если бы у нас не было никакой полиции, кроме наших собственных хлыстов для верховой езды и тростей — той полиции, к которой я сам взываю в таких случаях. Бросание камней в окна движущихся железнодорожных вагонов — акт бессмысленной злобы, к которой приложила руку сама нечистая сила, — стало вопиющим злом, когда железнодорожные компании обратили на него внимание полиции. Констебльское созерцание до тех пор оставалось порядком дня.

За последние двенадцать месяцев среди молодых джентльменов Лондона, стремящихся к громильству и культивирующих это столь поощряемое социальное искусство, возникло шутливое восклицание: «Это я беру!», сопровождаемое хватанием за какой-нибудь предмет одежды проходящей мимо дамы. Мне доводилось видеть, как вуаль дамы таким шутливым образом срывали с ее лица и уносили посреди бела дня на открытых улицах; и я имел честь сам пуститься в погоню на Вестминстерском мосту за другим молодым громилой, который средь бела дня ранним летним вечером едва не довел скромную молодую женщину до обморока от возмущения и смущения своей постыдной манерой напасть на нее с этим криком, когда она мирно шествовала передо мной. Мистер Карлейль некоторое время назад вызвал некоторое веселье, написав о собственном опыте столкновения с уличным громилой. Я видел, как громила действовал в полном соответствии с описанием мистера Карлейля бесчисленное количество раз, и я никогда не видел, чтобы его останавливали.

Оглушающее использование самой скверной из возможных бранни в наших общественных проездах — особенно в тех, что отведены для отдыха, — это еще один позор для нас и еще один результат констебльского созерцания, подобного которому я не слышал ни в одной другой стране, куда простирались мои путешествия в качестве некоммерческого путешественника. Много лет назад, когда я был близко заинтересован в определенных детях, которых отправляли с их нянями подышать воздухом и погулять в Риджентс-парк, я обнаружил, что это зло там настолько отвратительно и ужасно, что привлек к нему внимание общественности, а также к его созерцательному восприятию полицией. Заглянув впоследствии в новейший Закон о полиции и обнаружив, что это правонарушение наказуемо по нему, я решил, когда представится подходящий случай, попробовать свои силы в качестве обвинителя. Случай представился достаточно скоро, и я прошел через следующее испытание.

Производительницей упомянутой скверной брани оказалась девушка лет семнадцати-восемнадцати, которая в сопровождении подобающей свиты негодяев, юнцов и мальчишек щеголяла по улицам, возвращаясь с ирландских похорон, шествием, перемежаемым пением и танцами. Она повернулась ко мне и выразилась самым слышным образом к великому восторгу этого избранного кружка. Я следовал за компанией по другую сторону улицы еще с милю, а затем встретил констеблям полиции. Компания до сих пор веселилась за мой счет, но, увидев, что я говорю с констеблем, ее мужские члены мгновенно пустились наутек, оставив девушку одну. Я спросил констебля, знает ли он мое имя? Да, знал. «Возьмите эту девушку под стражу по моему обвинению за использование скверных слов на улицах». Он никогда не слышал о таком обвинении. А я слышал. Даст ли он мне слово, что у него не будет неприятностей? Да, сэр, он это сделает. И он взял девушку, а я пошел домой за своим Законом о полиции.

С этим мощным инструментом в кармане я в буквальном и переносном смысле «вернулся к обвинению» и явился на полицейский участок округа. Там я нашел дежурного очень умного инспектора (они все умные люди), который тоже никогда не слышал о таком обвинении. Я показал ему свою статью, и мы просмотрели ее вместе два или три раза. Она была ясна, и я пообещал явиться к пригородному магистрату завтра утром в десять часов.

Утром я снова сунул Закон о полиции в карман и явился к пригородному магистрату. Он принял меня не столь учтиво, как меня принял бы Лорд-канцлер или Лорд-главный судья, но это был вопрос хороших манер со стороны пригородного магистрата, а у меня была наготове моя статья с загнутой страницей. Что было для меня достаточным.

Между магистратом и клерком состоялось совещание по поводу обвинения. Во время совещания на меня явно смотрели как на гораздо более нежелательную персону, чем арестантка, — человека, доставляющего хлопоты своим добровольным приходом туда, в чем нельзя было обвинить саму арестантку. Арестантка с тех пор, как я в последний раз имел удовольствие ее видеть, была приведена в вид с сильным эффектом белого фартука и соломенного чепца. Она напомнила мне старшую сестру Красной Шапочки, а я, казалось, напомнил сочувствующего трубочиста, который ее сопровождал, Волка.

Магистрат сомневался, мистер Некоммерческий путешественник, можно ли рассматривать это обвинение. Оно не было известно. Мистер Некоммерческий путешественник ответил, что он хотел бы, чтобы оно было более известным, и что, если бы он мог позволить себе свободное время, он приложил бы усилия, чтобы сделать его таковым. Тем не менее, спорил он, здесь не могло быть никаких сомнений. Вот статья.

Статью передали, и последовало новое совещание. После чего мне задали странный вопрос: «Мистер Некоммерческий, вы действительно хотите, чтобы эту девушку отправили в тюрьму?» На что я мрачно ответил, уставившись на него: «Если бы не хотел, с какой стати мне утруждать себя приходом сюда?» В конце концов меня привели к присяге, и я подробно дал свои приятные показания, и Белая Шапочка была оштрафована на десять шиллингов по этой статье или отправлена в тюрьму на столько-то дней. «Господи благослови вас, сэр, — сказал полицейский чин, провожавший меня и сильно наслаждавшийся шуткой насчет того, как эффективно она была снаряжена и вызвала столько колебаний, — если она отправится в тюрьму, для нее это не новость. Она родом с Чарльз-стрит в Друри-Лейн!»

Полиция, учитывая все обстоятельства, — отличная сила, и я внес свое скромное свидетельство в их заслуги. Констебльское созерцание — это результат плохой системы; системы, которой управляет, а не изобретает ее, человек в форме констебля, получающий двадцать шиллингов в неделю. У него есть приказы, и его ждало бы порицание, переступи он их. Чтобы доказать, что система плоха, не требуется долгих аргументов, ибо факт самоочевиден. Будь она чем-то иным, результаты, которые ее сопровождали, просто не могли бы произойти. Кто скажет, что при хорошей системе наши улицы могли бы прийти в их нынешнее состояние?

Возражение против всей полицейской системы в том, что касается громилы, можно сформулировать, а ее провал проиллюстрировать следующим образом. Общеизвестно, что во всех великих случаях, когда они собираются в больших количествах, масса английского народа является своей собственной надежной полицией. Общеизвестно, что везде, где собирается какое-либо честное общее представительство народа, можно рассчитывать на уважение к закону и порядку и решимость пресекать беззаконие и беспорядок. По отношению друг к другу народ является очень хорошей полицией и при этом вполне готов по своему добродушию уступить жалованью полиции славу за умеренность народа. Но все мы бессильны против громилы, потому что мы подчиняемся закону, а для него это единственное ремесло — превосходящей силой и насилием бросать ему вызов. Более того, нас постоянно поучают из высших инстанций (подобно школьникам воскресной школы, вышедшим на прогулку за булочками с молоком и водой), что мы не должны брать закон в свои руки, а должны передать свою защиту ему. Ясно, что общим врагом, которого нужно наказать и истребить прежде всего, является громила. Ясно, что он — паче всех прочих — тот преступник, для подавления которого мы поддерживаем дорогостоящую систему полиции. Его-то мы прямо и представляем полиции для расправы, сознавая, что в целом мы можем вполне разумно ладить друг с другом и ладим. С ним полиция справляется столь неэффективно и абсурдно, что он процветает, размножается и со всеми своими злодеяниями на голове, столь же явными, сколь и его шляпа, расхаживает по улицам не с меньшими помехами или препятствиями, чем мы сами.

XXXI. На борту корабля

Мои поездки в качестве Некоммерческого путешественника от фирмы «Братья Человеческий Интерес» не замедлились с тех пор, как я в последний раз сообщал о них, но держали меня в постоянном движении. Я остаюсь на прежней праздной службе. Я никогда не прошу о заказе, я никогда не получаю никаких комиссионных, я — перекати-поле, которое не обрастает мхом, — если только таковой случайно не найдется среди этих образцов.

Около полугода назад я обнаружил себя в своем самом праздном, мечтательном и совершенно необъяснимом состоянии на борту корабля в гавани города Нью-Йорк в Соединенных Штатах Америки. Из всех хороших кораблей на воде моим был славный пароход «Россия», кап. Кук, компании «Кунард Лайн», направлявшийся в Ливерпуль. Чего еще я мог пожелать?

Мне нечего было желать, кроме благополучного плавания. Мои зеленые дни, когда у меня было зеленое лицо и меня укачивало, ушли вместе с лучшими вещами (и не худшими), и никакое грядущее событие не отбрасывало своей тени заранее.

Всего несколько мгновений назад я мог бы подражать Стерну и сказать: «„И все же, думается мне, Эженио“ — приложив указательный палец с тоской к его рукаву пальто, вот так, — „и все же, думается мне, Эженио, это жалкое дело — расставаться с тобой, ибо какие новые поля... мой дорогой Эженио... могут быть свежее тебя, и на каких новых пастбищах найду я Элизу или назову ее, Эженио, если хочешь, Энни?“» — говорю я, я мог бы это сделать; но Эженио ушел, и я этого не сделал.

Я отдыхал на световом люке на шлюпочной палубе, наблюдая, как корабль очень медленно разворачивается, чтобы взять курс на Англию. Был полдень в самый ослепительный апрельский день, и прекрасная бухта была великолепна и сияла. Множество раз на берегу видел я, как снег падает, падает, падает (сам похожий на пух), пока не ляжет глубоко на всех дорогах людей, и особенно, как казалось, на моей дороге, ибо я уже много месяцев не ходил с сухими ногами. За последние два-три дня я наблюдал, как пушистый снегопад начался с пылом новой идеи, вместо того чтобы волочиться за полами изношенной зимы и давать проблески свежей молодой весны. Но яркое солнце и чистое небо растопили снег в великом тигле природы; и в то утро он снова пролился над морем и сушей, превратившись в мириады золотых и серебряных искр.

Корабль благоухал цветами. Нечто от старой мексиканской страсти к цветам, возможно, постепенно перешло в Северную Америку, где цветы роскошно выращиваются и со вкусом комбинируются в богатейшем изобилии; но как бы то ни было, на борту появились столь пышные цветочные прощания, что маленькая офицерская каюта на палубе, которую я занимал, расцвела прямо в соседние шпигаты, а груды других цветов, которые она не смогла вместить, превратили в сад свободные столы в пассажирском салоне. Эти восхитительные ароматы берега, смешиваясь со свежим морским воздухом, делали атмосферу мечтательной, зачарованной. И вот, пока вахта наверху ставила все паруса, а винт внизу вращался с огромной скоростью и время от времени придавал кораблю сердитую встряску за сопротивление, я впал в свои самые праздные привычки и забылся.

Например, было ли это я, лежащий там, или какая-то другая сущность, еще более загадочная, — в этом мне было слишком лень разбираться. Какое значение имело для меня, если это был я? Или для более загадочной сущности, если это был он? Равно как и в отношении воспоминаний, дремотно проплывавших мимо меня или него, зачем спрашивать, когда или где все это произошло? Разве не достаточно того, что это случалось когда-то и где-то?

Было то участие в церковной службе на борту другого парохода в одно воскресенье при сильном ветре. Возможно, во время перехода туда. Неважно. Приятно слышать, как корабельные колокола звонят так похоже на церковные, как только могут; приятно видеть, как свободная от вахты смена строится и входит: лучшие шляпы, лучшие шерстяные фуфайки, вымытые руки и лица, причесанные головы. Но тут возникли обстоятельства до такой степени буйно комичные, что никакое сдерживание, которое самые серьезные намерения могли на них наложить, не могло удержать их в узде. Вот сцена. Около семидесяти пассажиров собрались за столами в салоне. Молитвословы на столах. Корабль сильно качает. Пауза. Священника нет. Ходят слухи, что скромный молодой священник на борту откликнулся на просьбу капитана провести службу. Снова пауза и очень сильная качка.

Закрытые двустворчатые двери внезапно распахиваются, и два крепких стюарда вкатываются на коньках, поддерживая между собой священника. Общий вид — как у кого-то, кого подобрали пьяным и бесчувственным и везут в полицейский участок. Остановка, пауза и особенно сильная качка. Стюарды выжидают удобный момент и балансируют сами, но не могут сбалансировать священника; тот, борясь с опускающейся головой и тенденцией отклоняться назад, кажется, полон решимости вернуться вниз, в то время как они столь же полны решимости доставить его к пюпитру посреди салона. Пюпитр переносной, соскальзывает вниз по длинному столу и целится в груди различных членов паствы. Тут двустворчатые двери, которые были тщательно закрыты другими стюардами, снова распахиваются, и вваливается мирской пассажир, судя по всему, с замыслами насчет светлого эля: он, ища друга, говорит: «Джо!» Заметив несоответствие, говорит: «Ого! Прошу прощения!» и вваливается обратно. Все это время паства раскалывается на секты — как это часто бывает у паств, — каждая секта уползает сама по себе, и все нападают на самую слабую секту, которая первой сползла в угол. Крайняя точка разногласий вскоре достигается в каждом углу, и начинается неистовая качка. Стюарды наконец совершают рывок; проводят священника к мачте в центре салона, которую он обнимает обеими руками; выкатываются на коньках и оставляют его в таком положении разбираться с паствой.

Было другое воскресенье, когда службу читал офицер корабля. Это было тихо и внушительно, пока мы не пустились в опасный и совершенно ненужный эксперимент — затянуть гимн. После того как он был объявлен, мы все встали, но каждый предоставил кому-то другому начать. В результате воцарившейся тишины офицер (сам не певец) довольно укоризненно повторил нам первую строчку, после чего разрумяненный, как яблочко, старый джентльмен, отличавшийся на протяжении всего плавания жизнерадостной вежливостью, слегка притопнул сапогом (словно запевая народный танец) и бодро вывел нас на путь к совместному пению. К концу первого куплета мы благодаря этой тактике до такой степени взбодрились и ободрились, что никто из нас, сколь бы немелодичным он ни был, не согласился остаться в стороне от второго куплета; что же касается третьего, то мы возвысили свои голоса в священном вое, который оставлял сомнения в том, чем мы больше кичимся: чувствами, которые мы все вместе исповедовали, или тем, как мы их исповедовали, с самым нестройным презрением к ритму и мелодии.

«Господи помилуй!» — подумал я, когда свежее воспоминание об этих вещах заставило меня от души посмеяться в одиночестве в мертвой булькающей пустоте ночи, в то время как я был заклинен в своей койке деревянным бруском, иначе я бы выкатился из нее: «С каким же поручением я тогда отправлялся и до какой абиссинской точки дошли тогда общественные события? Неважно, что до меня. А что до них, если бы чудесное народное увлечение игрушкой (совершенно сбивающее с толку своим непостижимым безумием) не наткнулось тогда на бедного молодого дикого мальчика и бедную старую клячу-лошадь, и не утащило первого за волосы его княжеской головы „инспектировать“ британских добровольцев, а вторую не утащило за волосы ее конского хвоста в Хрустальный дворец, — тем лучше для всех нас за пределами Бедлама!»

Итак, оставаясь верным кораблю, я задал себе труд спросить: хотел ли бы я показать раздачу грога в «скрипке» в полдень Великому объединенному амальгамированному обществу полного воздержания? Да, пожалуй, хотел бы. Я думаю, пошло бы им на пользу понюхать ром при данных обстоятельствах. Над грогом, смешанным в ведре, председательствует боцманмат с маленькой жестяной банкой в руке. Входит команда, виновные потребители, взрослое порождение Великана Отчаяния в противовес банде юного ангела Надежды. Некоторые в сапогах, некоторые в крагах, некоторые в брезентовых комбинезонах, некоторые в робах, некоторые в бушлатах, очень немногие в куртках, большинство в зюйдвестках, все с чем-то грубатым и суровым вокруг горла; все сочатся морской водой там, где стоят; все побиты непогодой, измазаны жиром и закопчены сажей такелажа.

Нож каждого человека в ножнах за поясом, ослабленным к обеду. Подобно тому как первый человек с многозначительно загоревшимся глазом наблюдает за наполнением отравленной чаши (по правде говоря, всего лишь крошечной жестяной кружки, если выражаться прозаически), откидывает голову назад, вливает в себя содержимое, передает пустую чашу и идет дальше, так и второй человек с предвкушающим вытиранием рта рукавом или носовым платком ждет своей очереди, пьет, передает и идет дальше, в нем и в каждом по мере приближения его очереди лучится многозначительно загоревшийся глаз, более светлый нрав и внезапно проснувшаяся склонность пошутить с каким-нибудь товарищем по кораблю. И я даже не замечаю, чтобы человек, заведующий судовыми фонарями, который по праву своей должности имеет двойную пайку отравленных чаш, казался от этого сильно униженным, даже несмотря на то, что он опустошает чаши одну за другой, почти так, будто доставляет их содержимое в какое-то поглощающее учреждение, в котором не имеет личного интереса. Но я замечаю, что все они вскоре на палубе чувствуют себя значительно утешенными, вплоть до циркуляции более алой крови в их холодных синих костяшках пальцев; и когда я смотрю на них, распластавшихся на реях и держащихся изо всех сил среди бьющихся парусов, я никак не могу уразуметь справедливости того, чтобы возлагать на них — или на меня — пьяные преступления любого числа преступников, представших перед строжайшим судом присяжных.

Потакая своему праздному настроению, я закрыл глаза и вспомнил жизнь на борту одного из тех почтовых пакетботов, когда я лежал в тот день в бухте Нью-Йорка, о! Размеренная жизнь начиналась — моя всегда начиналась, ибо после этого я уже не мог уснуть, — с установки насоса, пока еще было темно, и мывки палуб. Какой-нибудь огромный гигант в грандиозном гидропатическом заведении, добросовестно проходящий водолечение во всех его отделах и чрезвычайно щепетильный в отношении чистки зубов, издавал бы именно такие звуки. Хлюп, плещ, скреб, тер, зубная щетка, бульк, хлюп, плещ, бульк, зубная щетка, плещ, плещ, бульк, тер. Затем занимался день, и, спускаясь со своей койки по изящной лесенке, состоящей из приоткрытых ящиков под ней, я вновь открывал свой внешний иллюминатор и внутреннее раздвижное окно (закрытое вахтенным во время водолечения) и выглядывал на длинные, катящиеся свинцово-серые волны с белыми гребнями, поверх которых рассвет холодным зимним утром бросал ровный одинокий взгляд и сквозь которые корабль прокладывал свой меланхоличный путь с ужасающей скоростью. И теперь, снова ложась и ожидая времени жареной ветчины и чаю, я был вынужден прислушиваться к голосу совести — гребному винту.

В некоторых случаях это мог быть не более чем голос желудка; но в своем воображении я назвал его более высоким именем. Потому что мне казалось, что все мы весь день напролет пытаемся заглушить этот голос. Потому что он был под каждой подушкой, каждой тарелкой, каждым складным стулом, каждой книгой, каждым занятием. Потому что мы делали вид, что не слышим его, особенно во время еды, вечернего виста и утренних разговоров на палубе; но он всегда звучал среди нас приглушенным монотонным звуком, который нельзя было утопить в гороховом супе, сдать в тасовке карт, отвлечь книгами, ввязать в какой-либо узор, уйти от него пешком. Его выкуривали в самой вонючей сигаре и выпивали в самом крепком коктейле; его выносили на палубу в полдень с вялыми дамами, которые лежали там в своих халатах, пока не зажигались звезды; он прислуживал за столом со стюардами; никто не мог погасить его вместе с огнями. Считалось (как и на берегу) дурным тоном признавать голос совести. Было не принято упоминать о нем. В один штормовой день любезный влюбленный джентльмен сильно обидел окружающий круг, включая объект своей привязанности, сказав о нем после того, как тот погонял его через два кресла и световой люк: «Винт!»

Иногда он казался приглушенным. В мимолетные моменты, когда пузырьки шампанского щекотали нос, или когда в меню появлялось «горячее рагу», или когда старое блюдо, которое мы ели регулярно каждый день, описывалось в этом официальном документе под новым именем, — при таких волнениях можно было почти поверить, что он утих. Церемония мытья тарелок на палубе, совершаемая после каждого приема пищи кругом звонарей посуды, бьющих тройные трезвоны за приз, подавляла его. Вытягивание лага, определение высоты солнца в полдень, подсчет суточного пробега, изменение судового времени по меридиану, выбрасывание пищевых отходов за борт и привлечение жадных чаек, следовавших за нашим кильватером, — эти события подавляли его на время. Но стоило какому-либо перерыву или паузе возникнуть в любом из таких развлечений, как голос снова принимался за свое, донимая нас до последней степени. Молодая новобрачная пара, которая любовно гуляла по палубе миль по двадцать в день, в разгар своих упражнений внезапно поражалась им и стояла дрожа, но в остальном неподвижно под его упреками.

Больше всего этот страшный наставник свирепствовал над нами тогда, когда приближалось время расходиться по нашим норам на ночь; когда зажженных свечей в салоне становилось все меньше; когда покинутые стаканы с ложечками в них множились; когда обрезки поджаренного сыра и остатки сардин в кляре лениво скользили туда и обратно в настольных подставках; когда человек, который всегда читал, закрывал свою книгу и задувал свечу; когда человек, который всегда разговаривал, переставал докучать; когда человек, у которого, по медицинским отчетам, вечно должен был начаться белая горячка, откладывал ее до завтра; когда человек, который каждую ночь предавался полуночному курению на палубе двухчасовой длины и каждую ночь оказывался в постели через десять минут после этого, застегивался на все пуговицы в свое третье пальто для выносливого бдения: ибо тогда, когда мы валились с ног один за другим и, заходя в наши каюты, попадали в особую атмосферу трюмной воды и винзорского мыла, голос потрясал нас до глубины души. Горе нам, когда мы садились на диван, наблюдая за раскачивающейся свечей, вечно пытающейся и вновь пытающейся встать на голову! Или за нашим пальто на вешалке, подражающим нам в наши гимнастические дни тем, что оно держалось горизонтально от стены в подражание более легким и гибким полотенцам! Тогда голос особенно забирал нас в свои лапы и разрывал нас на куски.

Огни погашены, мы в своих койках, ветер усиливается, и голос становится все злее и глуше. Под матрасом и под подушкой, под диваном и под умывальником, под кораблем и под морем, казалось, поднимаясь из недр под землей с каждым взмахом великой Атлантики (и о, зачем так черпать?), — повсюду этот голос. Тщетно отрицать его существование в ночную пору; невозможно притвориться глухим; винт, винт, винт! Иногда он выныривает из воды и вращается со свистом, словно свирепый фейерверк, — за исключением того, что он никогда не расходуется до конца, а всегда готов сработать снова; иногда он кажется охваченным мукой и трепещет; иногда он кажется испуганным своим последним нырком и бьется в припадке, который заставляет его бороться, дрожать и на мгновение останавливаться. И вот корабль начинает крениться так, как могут крениться только корабли, так яростно пробивающие винтом время и пространство, день и ночь, в хорошую погоду и в шторм.

Делала ли она когда-нибудь такой крен, как тот последний? Делала ли она когда-нибудь такой крен, как этот худший, который надвигается сейчас? Вот перегородка у моего уха глубоко внизу на подветренной стороне. Вернемся ли мы вообще наверх вместе? Полагаю, что нет; мы с перегородкой так долго этим занимаемся, что я действительно верю, будто на этот раз мы переборщили. Небеса, какой черпак! Какой глубокий черпак, какой полый черпак, какой долгий черпак! Кончится ли это когда-нибудь, и сможем ли мы вынести ту тяжелую массу воды, которую мы приняли на борт и которая освободила всю меблировку столовой офицеров, выбила дверь в небольшой проход между капельмейстером мной и плещется даже там и даже здесь? Интендант обнадеживающе храпит, а когда бьют судовые колокола, я слышу жизнерадостное „Все в порядке!“ вахты, музыкально отзывающееся во всю длину палубы, в то время как недавно нырявшая перегородка, ныне высоко в воздухе, пытается (не смягченная тем, через что мы прошли вместе) вытолкнуть меня из постели и койки.

„Все в порядке!“ Утешительно знать, хотя, конечно, все могло бы быть и лучше. Отбросьте качку и шум воды и подумайте о том, чтобы нестись сквозь такую темноту с такой скоростью. Подумайте о каком-нибудь другом подобном объекте, движущемся в противоположном направлении!

Не существует ли притяжения между двумя такими движущимися телами в открытом море, которое может помочь случайности столкнуть их? Возникают также мысли (голос при этом ни на секунду не умолкает, но поразительно наводит на размышления) о бездне внизу; о странных, бесплодных горных хребтах и глубоких долинах, над которыми мы проносимся; о чудовищных рыбах на полпути; о том, что корабль внезапно по собственной воле меняет курс и с диким нырком оседает на дно, совершая то путешествие с экипажем мертвых первооткрывателей. Теперь же вспоминается и почти всеобщая склонность пассажиров в то или иное время дня натыкаться на тему о некоем крупном пароходе, совершавшем тот же рейс, который пропал в море и о котором больше никогда ничего не слыхали. Все казались зачарованными, что заставляло их приближаться к порогу мрачной темы, останавливаться, смущаться и притворяться, что они никогда к ней не приближались. Звенит боцманский свисток! Смена ветра, отдаются хриплые приказания, вахта очень занята. Паруса с грохотом натягиваются над головой, канаты (которые кажутся сплошными узлами) — туда же; каждый занятый человек кажется обладателем двадцати ног с двадцатикратным средним запасом ударной мощи в каждой. Постепенно шум стихает, хриплые крики замирают, свисток боцмана смягчается до успокоительных и довольных нот, которые довольно неохотно признают, что работа на данный момент сделана, и голос принимается за свое снова.

Так приходят непонятные сны о подъемах и спусках, раскачивании и покачивании, пока вновь не пробуждается сознание атмосферного винзорского мыла и трюмной воды и голос не возвещает, что гигант снова явился на водолечение.

Таковы были мои фантастические воспоминания, когда я лежал в тот день в бухте Нью-Йорка, о! А также когда мы миновали пролив Нарроуз и вышли в открытое море; а также во многие праздные часы в море в солнечную погоду! Наконец наблюдения и вычисления показали, что сегодня ночью мы подойдем к берегам Ирландии. Поэтому всю эту ночь я простоял на вахте на палубе, чтобы посмотреть, как мы подойдем к берегам Ирландии.

Очень темно, и море фосфоресцирует ярчайшим образом. Корабль идет полным ходом, выставлено двойное наблюдение. Бдительный капитан на мостике, бдительный первый помощник смотрит за левым бортом, бдительный второй помощник стоит у рулевого с компасом, бдительный третий помощник примостился у кормового леера с фонарем. На тихих палубах нет пассажиров, но повсюду царит ожидание. Два человека у штурвала очень стойкие, очень серьезные и очень быстро выполняют приказания. Время от времени резко отдается приказание и отзывается эхом; в остальном ночь тянется медленно, безмолвно, без каких-либо изменений.

Внезапно, в пустой час два часа ночи, смутное движение облегчения от долгого напряжения проявляется во всей команде; фонарь третьего помощника позванивает, и он пускает ракету, а затем еще одну ракету. Мне указывают на угрюмый одинокий огонек в черном небе вон там. Ожидают изменения в свете, но ничего не происходит. „Дайте им еще две ракеты, мистер Бдительный“. Еще две, и зажжен факел синего огня. Все глаза снова смотрят на свет. Наконец от него взмывает вверх крошечная игрушечная небесная ракета; и в тот самый момент, когда эта маленькая полоска в темноте угасает, нам отправляют телеграмму в Квинстаун, Ливерпуль и Лондон и обратно под океаном в Америку.

Затем поднимаются полдюжины пассажиров, которые собираются сойти на берег в Квинстауне, и поднимается почтовый агент, отвечающий за мешки, и поднимаются люди, которым предстоит перенести мешки на почтовый тендер, который выйдет за ними из гавани. Лампы и фонари мерцают то тут, то там на палубах, а мешающие тяжелые предметы отталкивают с помощью ручных рычагов; и фальшборт левого борта, еще мгновение назад пустой, внезапно покрывается густой россыпью голов моряков, стюардов и механиков.

Огонь маяка приближается, оказывается сбоку, остается позади. Еще ракеты, и между нами и берегом величественно идет паровая машина инмановского парохода «Сити-оф-Париж» (City of Paris), направляющегося в Нью-Йорк. Мы с самодовольством замечаем, что ветер дует прямо против нее (тогда как нам он попутный), и что ее качает и бросает на волнах. (Самый больной пассажир на борту больше всех радуется этому обстоятельству.) Время проносится мимо, пока мы мчимся вперед; и вот мы видим огни в Квинстаунской гавани, а вот и огни почтового тендера, идущего нам навстречу. Какие капризы выписывает почтовый тендер по пути, во всех направлениях компаса, особенно в тех, куда ему вовсе не следует соваться, и почему он их выписывает, одному Богу известно! Наконец он с силой ныряет на расстоянии одного кабельтова от нашего левого борта, и на него орут в рупоры, чтобы он сделал то и не делал сего, да приготовился к другому, словно он и впрямь какой-то обезумевший тендер. Затем мы сбавляем ход под оглушительный рев пара, этот многострадальный тендер швартуют к нам с помощью канатов, и стоящие наготове люди переносят мешки на борт и возвращаются за новыми, сгибаясь под своей ношей и выглядя точь-в-точь как картонные фигурки мельльника и его работников в театре нашего детства, да и держатся они почти так же неуверенно. Все это время несчастный тендер то взмывает вверх, то падает вниз, и на него орут. Затем пассажиров, следующих до Квинстауна, пересаживают на него под бесконечную возню, нырки и крики, а тендер вздымается на волнах до такой удивительной степени, что кажется, будто он вот-вот забросит нас на свой борт целиком и полностью. Напоследок осыпаемый презрительными криками, этот жалкий тендер наконец отпускают, и он с последним позорным нырком отваливается, вращаясь в нашем кильватере.

Голос совести вновь обрел власть по мере того, как день поднимался по небу, и сопровождал всех нас, пассажиров, до самого порта; сопровождал нас, когда мы проплывали мимо других маяков и опасных прибрежных островов, где некоторым из офицеров, с которыми я нес вахту, доводилось высаживаться на берег с парусных судов во время туманов (и о чем, судя по всему, они сохранили весьма нежные воспоминания), и мимо валлийского побережья, и мимо чеширского побережья, и мимо всего, что лежало между нашим кораблем и его собственным причалом на Мерси. Неподалеку от него, наконец, в девять часов прекрасного майского вечера, мы остановились, и голос умолк. За этой тишиной последовало весьма странное ощущение, очень похожее на то, когда закладывает уши; и с не менее странным ощущением я перешагнул через борт славного кунардовского корабля «Россия» (да сопутствует ему удача во всех плаваниях!) и окинул взглядом внешний корпус этого величественного монстра, в котором обитал тот голос. Быть может, и все мы однажды в духе оглядим ту оболочку, которая вмещала в себя более хлопотливый голос, натолкнувший мою блуждающую фантазию на это сравнение.

XXXII
МАЛЕНЬКАЯ ЗВЕЗДА НА ВОСТОКЕ

Прошлой ночью я просматривал знаменитый «Пляс смерти», и сегодня мрачные старые гравюры на дереве встали перед моим взором с новым значением жуткого однообразия, которого не было в оригинале. Жуткий скелет гремел костями передо мной на улицах и разил наотмашь; но он никогда не утруждал себя маскарадом. Здесь он не играл на цимбалах, не был увенчан цветами, не махал плюмажем, не шествовал в струящихся одеждах или шлейфах, не поднимал кубок с вином, не сидел на пирах, не бросал кости, не считал золото. Это был просто обнаженный, тощий, изнуренный голодом скелет, прокладывающий себе путь убийствами.

Окраины Ратклиффа и Степни, к востоку от Лондона, выходящие к нечистой реке, стали местом этого бескомпромиссного пляса смерти в моросящий ноябрьский день. Убогий лабиринт улиц, дворов и переулков, состоящий из жалких домов, сдаваемых покомнатно. Пустыня грязи, тряпья и голода. Грязевая пустыня, населенная главным образом племенем, у которого исчезла работа или которая достается ему лишь урывками и редко. Они вовсе не искусные ремесленники. Они всего лишь чернорабочие — портовые рабочие, прибрежные рабочие, угольщики, грузчики балласта, прочие дровосеки и водоносы. Но они появились на свет и продолжают плодить свою несчастную расу.

Мне показалось, что здесь скелет отпустил лишь одну жуткую шутку. Он расклеил по стенам предвыборные плакаты, которые ветер и дождь превратили в подходящие лохмотья. Он даже подвел итоги голосования мелом на ставнях какого-то разрушенного дома. Он заклинал свободных и независимых голодающих голосовать за Того-то и голосовать за Экого; не отдавать голоса за одного кандидата, если они дорожат состоянием партий и национальным процветанием (и то и другое, полагаю, имеет для них огромное значение); но, избрав Того-то и Экого, из которых каждый сам по себе ноль без палочки, составить славное и бессмертное целое. Поистине нигде скелет не проявляет столь жестокой иронии, как в первоначальном монашеском замысле!

Обдумывая дальновидные планы Того-то и Экого, а также этого общественного благодеяния под названием «Партия», направленные на пресечение физического и морального вырождения многих тысяч (кто знает, скольких?) представителей английской нации; на изыскание полезной для общества работы для тех, кто хочет лишь трудиться и жить; на выравнивание налогов, возделывание пустующих земель, содействие эмиграции и, прежде всего, спасение и полезное использование грядущих поколений и превращение тем самым растущей национальной слабости в силу, — обдумывая, говорю я, эти полные надежд усилия, я свернул на узкую улочку, чтобы заглянуть в тот или иной дом.

Это была темная улица с глухой стеной с одной стороны. Почти все наружные двери домов были распахнуты настежь. Я вошел в первую попавшуюся парадную и постучал в дверь гостиной. Могу ли я войти? Войдите, коль угодно, сэр.

Хозяйка комнаты (ириска) подобрала где-то на пристани или у баржи несколько длинных щепок; их только что сунули в пустую решетку камина, чтобы вскипятить два железных горшка. В одном была рыба, в другом — картошка. Вспыхивающий свет горящего дерева позволил мне разглядеть стол, пару сломанных стульев и какие-то старые дешевые фарфоровые безделушки на каминной полке. Лишь после того, как я несколько минут побеседовал с женщиной, я заметил в углу на полу отвратительную бурую кучу, в которой, не будь у меня прежнего опыта в подобных безрадостных делах, я вряд ли признал бы «кровать». На ней что-то лежало, и я спросил, что это такое.

«Это бедная тварь, что здесь живет, сэр; и худо ей, и худо ей уже давно, и лучше ей никогда не будет, и спит она весь день, и бодрствует всю ночь, и все из-за свинца, сэр».

— Из-за чего?

«Из-за свинца, сэр. Конечно, это свинцовые заводы, где женщин берут на работу за восемьдесят пенсов в день, сэр, если они обращаются вовремя, да если повезет и они нужны; и отравилась она свинцом, сэр, иные травятся свинцом быстро, иные травятся свинцом позже, а иные, но не многие, никогда; и все зависит от конститоции, сэр, у кого конститоция крепкая, а у кого слабая; а ее конститоция отравлена свинцом хуже некуда, сэр; и мозг у нее лезет из уха, и болит у нее страшно; вот оно что, и ни капельки больше, и ни капельки меньше, сэр».

Сказав это, говорящая наклонилась над стонущей здесь больной молодой женщиной, сняла с ее головы повязку и распахнула заднюю дверь, чтобы впустить дневной свет из самого маленького и жалкого заднего двора, какой мне доводилось видеть.

«Вот что течет из нее, сэр, оттого что она отравлена свинцом; и течет из нее и днем, и ночью, бедная больная тварь; и боль от этого ужасная; и Бог весть, что мой муж уже четыре дня шатается по улицам, будучи чернорабочим, и шатается по ним сейчас, и готов работать, да работы для нет, и нет ни огня, ни еды, кроме крох в горшке, и не больше десяти шиллингов за две недели; да пребудет с нами милость Божия! и бедны мы, и темно, и холодно здесь, поистине холодно».

Зная, что впоследствии я смогу вознаградить себя за свое воздержание, если сочту нужным, я решил ничего не давать во время этих визитов. Я сделал это, чтобы испытать людей. Могу сразу сказать, что самое пристальное наблюдение не выявило никаких признаков того, что они ожидали от меня денег: они были благодарны за то, что с ними говорят об их жалких делах, и сочувствие явно было для них утешением; но они ни в коем случае не просили денег и не выказывали ни малейшего следа удивления, разочарования или обиды из-за того, что я ничего не дал.

К этому времени замужняя дочь женщины спустилась из своей комнаты этажом выше, чтобы присоединиться к беседе. Сама она ранним утром ходила на свинцовые заводы, чтобы «устроиться на работу», но безуспешно. У нее было четверо детей; а ее муж, тоже портовый рабочий, в то время искавший работу, казалось, преуспел в ее поиске не больше ее отца. Она была англичанкой, от природы полнотелой и жизнерадостной. И в ее бедном плаще, и в платье ее матери чувствовалось стремление сохранить видимость опрятности. Она все знала о страданиях несчастной больной, и все о свинцовом отравлении, и о том, как появляются симптомы и как они развиваются, — поскольку часто видела их. Самим запахом, стоило переступить порог завода, человека валило с ног, говорила она: и все же она собиралась идти туда снова, чтобы «устроиться». Что поделаешь? Лучше быть в язвах и парализованной за восемьдесят пенсов в день, пока это длится, чем смотреть, как голодают дети.

Темная и убогая каморка в этой комнате, примыкающая к задней двери и всякого рода зловонию, некоторое время служила спальным местом для больной молодой женщины. Но поскольку ночи стояли зимние, а одеяла и покрывала «отправились в заведения ростовщика», она лежала всю ночь там же, где лежала весь день, и лежала там сейчас. Хозяйка комнаты, ее муж, эта несчастная больная и еще двое лежали на одной бурой куче вместе ради тепла.

«Храни вас Бог, сэр, и спасибо!» — таковы были прощальные слова этих людей, произнесенные к тому же с благодарностью, с которыми я покинул это место.

Пройдя несколько улиц, я постучал в другую дверь гостиной на другом первом этаже. Заглянув внутрь, я обнаружил мужчину, его жену и четверых детей, сидевших за табуреткой для стирки, заменявшей им стол, за обедом из хлеба и спитого чая. В камине, у которого они сидели, едва тлел скудный угольный огонь; в комнате стояла палаточная кровать с матрасом и покрывалом. Мужчина не встал, когда я вошел, и во время моего пребывания тоже, но вежливо склонил голову в ответ на то, что я снял шляпу, и на мой вопрос, могу ли я задать ему пару вопросов, ответил: «Конечно». Поскольку в этой комнате было по окну с каждого конца — спереди и сзади, ее можно было бы проветривать; но она была наглухо закрыта, чтобы не пускать холод, и от запаха в ней тошнило.

Жена, умная, расторопная женщина, встала и оперлась локтем о плечо мужа; он взглянул на нее снизу вверх, словно ища помощи. Вскоре выяснилось, что он туговат на ухо. Он был медлительным, простодушным парнем лет тридцати.

— Кто он по профессии?

— Джентльмен спрашивает, кто ты по профессии, Джон?

— Я котельщик, — ответил он, озираясь вокруг с чрезвычайно озадаченным видом, словно выискивая котел, который непонятно куда исчез.

— Он не механик, понимаете, сэр, — вставила жена, — он всего лишь чернорабочий.

— Вы работаете?

Он снова посмотрел на жену. — Джентльмен спрашивает, работаешь ли ты, Джон?

— Работаю! — воскликнул этот несчастный котельщик, остолбенело уставившись на жену, а затем очень медленно переведя взгляд на меня: — Господи, нет!

— Ах, и впрямь не работает! — сказала бедная женщина, качая головой и переводя взгляд с одного из четырех детей на другого, а затем на него.

— Работа! — повторил котельщик, продолжая искать этот испарившийся котел сначала на моем лице, потом в воздухе, а затем в чертах лица своего второго сына, сидевшего у его колен: — Хотел бы я работать! У меня не было и дня работы за последние три недели.

— На что же вы жили?

Слабый огонек восхищения озарил лицо несостоявшегося котельщика, когда он протянул короткий рукав своей потертой парусиновой куртки и ответил, указывая на нее: — На заработки жены.

Я забыл, куда делось котельное дело или куда, по его мнению, оно делось; но он добавил к этому кое-какие смиренные сведения вместе с выражением своей уверенности в том, что оно уже никогда не вернется.

Боевая готовность помочь жены заслуживала всяческого внимания. Она шила дешевую одежду на заказ — шила бушлаты. Она достала бушлат, над которым работала в тот момент, и расстелила его на кровати — единственном предмете мебели в комнате, где его можно было расстелить. Она показала, сколько шьет сама, а сколько потом доделывают на машинке. По ее тогдашним подсчетам, вычтя стоимость отделки, она получала за изготовление бушлата десять с половиной пенсов и могла сшить его чуть менее чем за два дня.

Но видите ли, к ней это попадает через вторые руки, и конечно же, вторые руки берут за это свою долю. Почему же это вообще попадает через вторые руки? А вот почему. Вторые руки берут на себя риск выдаваемой на дом работы, понимаете. Если бы у нее были деньги на залог — скажем, фунта два, — она могла бы получать работу напрямую из первых рук, и тогда не пришлось бы делиться со вторыми. Но поскольку у нее не было ни гроша, вторые руки вмешались и взяли свою прибыль, из-за чего всё и скатилось до десяти с половиной пенсов. Объяснив все это с большим умом, даже с некоторой гордостью и без единого стона или ропота, она снова слогла работу, села рядом с мужем у табуретки для стирки и продолжила свой обед из сухого хлеба. Как ни убога была эта трапеза на голых досках, с их старыми горшочками вместо чашек и прочими убогими приспособлениями; как ни обтрепана была одежда женщины, чья кожа от недоедания и отсутствия мытья приобрела оттенок бушмена, — в ней определенно было достоинство, она служила семейным якорем, удерживающим утлую лоденку бедного потерпевшего крушение котельщика. Когда я покидал комнату, глаза котельщика были медленно обращены к ней, словно его последняя надежда снова увидеть этот исчезнувший котел таилась в ее стороне.

Эти люди обращались за приходской помощью лишь однажды — когда муж получил на работе травму, лишившую его трудоспособности.

В нескольких шагах отсюда я вошел в комнату на втором этаже. Женщина извинилась за то, что в ней царит «беспорядок». Был день субботний, и она кипятила детскую одежду в кастрюле на очаге. Больше положить ее было некуда. Никакой посуды, жестяных изделий, бадей или ведер не было. Нашлось пара старых глиняных горшочков, пара битых бутылок и несколько сломанных ящиков вместо сидений. Последние жалкие крохи угля были сгребены в угол на полу. В открытом шкафу валялись какие-то тряпки, тоже на полу. В углу комнаты стояла шаткая старая французская кровать, на которой навзничь лежал мужчина в рваном бушлате и кругловатой клеенчатой шляпе с козырьком. Комната была совершенно черной. Поначалу трудно было поверить, что ее не покрасили черным специально, до того стены были покрыты сажей.

Стоя напротив женщины, кипятившей детскую одежду (у нее не было даже куска мыла, чтобы выстирать ее) и извинявшейся за свое занятие, я мог охватить взглядом все эти вещи, делая вид, что не замечаю их, и даже мысленно скорректировать свою опись. При первом взгляде я упустил из виду полфунта хлеба в пустом буфете, старый рваный красный кринолин, висевший на ручке двери, через которую я вошел, и какие-то обломки ржавого железа, разбросанные по полу, похожие на сломанные инструменты и кусок дымовой трубы. Ребенок стоял и смотрел. На ящике у самого очага сидели два младших ребенка; один из них — хрупкое и хорошенькое создание, которое другой время от времени целовал.

Эта женщина, как и предыдущая, была донельзя обтрепана и приобретала цвет кожи бушмена. Но ее фигура, призрак былого оживления и тень ямочки на щеке странным образом унесли мою память в старые дни лондонского театра «Адельфи», когда миссис Фицвильям была подругой Викторины.

— Могу я спросить, кто ваш муж?

— Он угольщик, сэр, — сбросив взгляд и вздохнув в сторону кровати.

— Он без работы?

— О да, сэр! и работа у него всегда, во все времена очень и очень редка, а теперь он слёг.

— Это мои ноги, — сказал мужчина на кровати. — Я их размотаю. — И немедленно принялся за дело.

— У вас есть дети постарше?

— У меня есть дочь, которая шьет, и сын, который делает всё, что может. Она сейчас на работе, а он пытается найти работу.

— Они здесь живут?

— Они здесь ночуют. Им не по карману платить за другую квартиру, и поэтому они приходят сюда на ночь. Квартплата нас очень тяготит. Она к тому же выросла теперь — на шесть пенсов в неделю — из-за этих новых изменений в законе о налогах. Мы отстаем на неделю; домовладелец жутко трепал и громыхал эту дверь; он говорит, что выгонит нас. Я не знаю, что из этого выйдет.

Мужчина на кровати с горечью вмешался: — Вот мои ноги. Кожа содрана, не говоря уже об опухоли. За время работы я получил немало ударов.

Он некоторое время смотрел на свои ноги (сильно изменившие цвет и обезображенные), а затем, словно вспомнив, что они не пользуются популярностью у его семьи, снова замотал их, будто это были какие-то карты или планы, к которым не хочется обращаться, снова безнадежно лег навзничь, натянув шляпу с козырьком на лицо, и не шевельнулся.

— Ваши старшие сын и дочь спят в той каморке?

— Да, — ответила женщина.

— Вместе с детьми?

— Да. Нам приходится сбиваться вместе для тепла. Нам почти нечем укрыться.

— У вас нет ничего поесть, кроме того куска хлеба, что я вижу?

— Ничего. А остаток буханки мы съели на завтрак с водой. Я не знаю, чем это все кончится.

— У вас нет никаких перспектив к лучшему?

— Если мой старший сын сегодня что-нибудь заработает, он принесет это домой. Тогда у нас будет что поесть сегодня вечером и, возможно, удастся внести что-то за квартплату. Если нет, я не знаю, что из этого выйдет.

— Какая печальная картина.

— Да, сэр; жизнь тяжелая, очень тяжелая. Осторожнее на лестнице, когда будете уходить, сэр, — она сломана, — и до свидания, сэр!

Эти люди смертельно боялись попасть в работный дом и не получали никакой помощи на дому.

В другой комнате, в еще одном доходном доме, я нашел очень приличную женщину с пятью детьми — младшему еще не исполнилось года, а сама она была пациенткой приходского врача, — которой, поскольку ее муж находился в больнице, Союз выделял на содержание ее самой и семьи четыре шиллинга в неделю и пять буханок хлеба. Полагаю, когда член парламента Такой-то и член парламента Экой, а также партия общественного блага со временем соберутся вместе и придут к выравниванию налогов, она сможет отправиться в пляс смерти под музыку еще на шесть пенсов больше.

Я не мог заходить в другие дома в течение некоторого времени, ибо не выносил вида детей. То мужество, которое я призвал на помощь против страданий взрослых, изменило мне, когда я посмотрел на детей. Я видел, как они молоды, как голодны, как серьезны и тихи. Я думал о них, больных и умирающих в этих логовищах. Я думаю о них мертвыми без муки; но думать о них так страдающими и так умирающими совершенно лишило меня сил.

Поэтому у берега реки в Ратклиффе, сворачивая на боковую улочку, чтобы выйти к железной дороге, мой взгляд остановился на вывеске через дорогу: «Больница для детей Ист-Лондона». Вряд ли я мог увидеть надпись, более подходящую моему душевному складу; и я перешел через дорогу и направился прямо туда.

Я обнаружил детскую больницу, устроенную в старом парусном лофте или складе самой грубой постройки и на самые скромные средства. В полах были люки, через которые поднимали и опускали товары; тяжелые шаги и тяжелые грузы расшатали каждый сучок в исхоженном дощатом полу: неудобные объемы балок и неуклюжие лестницы затрудняли мой путь по палатам. Но я нашел ее просторной, благоухающей и чистой. В ее тридцати семи постелях я увидел мало красоты; ибо голод во втором или третьем поколении приобретает изможденный вид; но я видел, как нежно смягчались страдания младенчества и детства, я слышал, как маленькие пациенты откликаются на ласковые игривые имена, легкое касание руки изящной дамы обнажило иссохшие палочки рук, вызывающие жалость; и маленькие ручки-коготки при этом любовно обвились вокруг ее обручального кольца.

Там была крошечная малышка, прекрасная не меньше ангелов Рафаэля. Крошечная головка была забинтована из-за водянки головного мозга; к тому же она страдала от острого бронхита и время от времени издавала жалобный, хотя и не нетерпеливый или жалобный, маленький звук. Плавный изгиб щек и подбородка был безупречен в своей концентрации младенческой красоты, а большие яркие глаза были прелестны. Когда я остановился в ногах кровати, эти глаза остановились на мне с тем тоскливым выражением удивленной задумчивости, которое нам всем иногда знакомо у очень маленьких детей. Они оставались прикованными к моим и не отрывались от меня, пока я там стоял. Когда произнесение этого жалобного звука сотрясало маленькое тело, взгляд оставался прежним. Мне казалось, будто ребенок умоляет меня рассказать историю маленькой больницы, приютившей его, любому доброму сердцу, к которому я смогу обратиться. Положив свою израненную миром руку на маленькую чистую сложенную ручку у подбородка, я дал ей молчаливое обещание, что сделаю это.

Джентльмен и дама, молодые муж и жена, купили и оборудовали это здание для его нынешнего благородного использования и тихо обосновались в нем в качестве его медицинских работников и директоров. Оба имеют значительный практический опыт в медицине и хирургии: он — в качестве ординатора крупной лондонской больницы, она — как весьма усердная студентка, выдержавшая суровый экзамен, а также как сиделка больных бедняков во время эпидемии холеры.

Обладая всеми качествами, способными увлечь их прочь, обладая молодостью, образованностью, вкусами и привычками, которые не могут найти отклика ни в одном близлежащем сердце, тесно окруженные всеми отталкивающими обстоятельствами, неотделимыми от подобного соседства, они живут там. Они живут в самой больнице, и их комнаты находятся на ее втором этаже. Сидя за обеденным столом, они могут услышать плач больного ребенка. Пианино дамы, материалы для рисования, книги и прочие свидетельства изысканности являются такой же частью этого сурового места, как и железные кровати маленьких пациентов. Им приходится ютиться в комнатах, как пассажирам на корабле. Аптекарь (привлеченный к ним не личным интересом, а их собственным магнетизмом и магнетизмом их дела) спит в нише в столовой и держит умывальные принадлежности в буфете.

Я нашел их довольный манер извлекать максимум пользы из окружающих их вещей столь приятно неотделимым от их полезности! Их гордость этой перегородкой, которую мы поставили сами, или той перегородкой, которую мы сбили, или другой перегородкой, которую мы сдвинули, или печкой, подаренной нам для приемной, или нашим ночным превращением маленькой смотровой в курительную! Их восхищение местоположением, если бы только избавиться от одной неприятной детали — угольного двора сзади! «Наша больничная карета, подаренная другом, очень полезна». Так мне представили детскую коляску, для которой в углу внизу нашлся сарайчик как раз такого размера, чтобы она туда поместилась. Было множество цветных гравюр на разных стадиях подготовки к тому, чтобы украсить палаты; очаровательный деревянный феномен птицы с невероятным хохолком, которая кивала головой, когда приводили в движение противовес, был торжественно открыт как публичная статуя тем же утром; а среди кроватей, на дружеской ноге со всеми пациентами, семенила комичная дворняжка по кличке Пудлс. Этот комичный пес (настоящее тонизирующее средство сам по себе) был найден в полном соответствии со своим характером голодающим у дверей заведения, его подобрали, накормили, и с тех пор он жил здесь. Поклонник его умственных способностей подарил ему ошейник с надписью: «Не суди о Пудлсе по внешности». Он весело вилял хвостом на подушке мальчика, когда обратился ко мне с этой скромной просьбой.

Когда эта больница только открылась в январе текущего года, люди никак не могли взять в толк, что за оказываемые там услуги кто-то не платит; и были склонны требовать их как должное и ворчать, если были не в духе. Вскоре они стали лучше понимать ситуацию и значительно прибавили в благодарности. Матери пациентов очень охотно пользуются правилами посещения, отцы — часто по воскресеньям. У родителей наблюдается неразумная (но все же, полагаю, трогательная и понятная) склонность забирать ребенка домой в его жалкое жилище, если он при смерти. Одного мальчика, которого так унесли дождливой ночью в состоянии острого воспаления и которого потом принесли обратно, выходили с чрезвычайным трудом; но когда я его видел, это был веселый мальчик, проявлявший особую страсть к обеду.

Недостаточное питание и нездоровый образ жизни — главные причины болезней среди этих маленьких пациентов. Поэтому питание, чистота и вентиляция — главные лекарства. За выписанными пациентами присматривают и приглашают приходить пообедать время от времени; то же касается и некоторых голодающих созданий, которые никогда не были пациентами. И дама, и джентльмен прекрасно знакомы не только с историями пациентов и их семей, но и с характерами и обстоятельствами множества своих соседей — они ведут их учет. Для них обычным опытом является то, что люди, дюйм за дюймом погружающиеся во все более глубокую нищету, скрывают это даже от них, если возможно, до самой последней крайности.

Сиделки этой больницы — все молодые, возрастом скажем от девятнадцати до двадцати четырех лет. У них даже в этих узких пределах есть то, чего не дали бы им многие хорошо обеспеченные больницы: собственная уютная комната для приема пищи. Прекрасна та истина, что интерес к детям и сочувствие к их скорбям привязывают этих молодых женщин к их местам гораздо сильнее, чем любые другие соображения. Самая искусная из сиделок родом из похожего квартала, почти столь же бедного; и она знала, насколько эта работа необходима. Она неплохая портниха. Больница не может платить ей столько фунтов в год, сколько в нем месяцев; и однажды дама сочла своим долгом поговорить с ней о том, чтобы улучшить свои перспективы и заняться своим ремеслом. «Нет, — сказала она: — она больше никогда не сможет быть столь же полезной или счастливой в другом месте; она должна остаться среди детей».

И она остается. Одна из сиделок, когда я проходил мимо, мыла мальчика-малыша. Понравилось ее приятное лицо, я остановился поговорить с ее подопечным — вполне обычным, бритоголовым, хмурым подопечным, державшего собственный нос скользким хватом и очень торжественно глядевшего из одеяла. Превращение приятного лица в восхищенные улыбки, когда этот молодой человек неожиданно лягнул меня и засмеялся, стоило перенесенной мной ранее боли.

Много лет назад в Париже ставили трогательную пьесу под названием «Детский врач». Расставаясь с моим детским врачом, о котором шла речь, я увидел в его небрежном черном галстуке, в его свободном застегнутом черном сюртуке, в его задумчивом лице, в струящихся темных волосах, в ресницах, в самом изгибе усов точное воплощение идеала парижского художника, представленного на сцене. Но ни один известный мне романист не обладал дерзостью предвосхитить жизнь и дом этих молодых мужа и жены в детской больнице на востоке Лондона.

Я уехал из Ратклиффа со станции Степни до вокзала Фенчерч-стрит. Любой, кто пройдет этот маршрут в обратном направлении, сможет повторить мои шаги.

XXXIII
ОБЕДИК НА СКОРУЮ РУКУ

Случилось так в один из дней прошлой осени, что мне пришлось поехать из Лондона на морской курорт по делу на один час в сопровождении моего уважаемого друга Буллфинча. Назовем этот морской курорт на время Намлестоном.

Я слонялся по Парижу в самую жару, приятно завтракая на свежем воздухе в саду Пале-Рояль или Тюильри, приятно обедая на свежем воздухе на Елисейских Полях, приятно покуривая сигару и попивая лимонад на свежем воздухе на Итальянском бульваре ближе к часам ночи. Буллфинч — отличный деловой человек — вызвал меня обратно через Ла-Манш, чтобы провернуть это самое часовое дело в Намлестоне; и вот так получилось, что мы с Буллфинчем ехали в железнодорожном вагоне в Намлестон, и у каждого в кармане жилетки лежал обратный билет.

Буллфинч говорит: — У меня есть предложение. Давай пообедаем в «Темерере».

Я спросил Буллфинча, рекомендует ли он «Темерер»? поскольку меня уже много лет не было в списках посетителей «Темерера».

Буллфинч отказался брать на себя ответственность рекомендовать «Темерер», но в целом был настроен довольно оптимистично. Он «припоминал», как говорил Буллфинч, что обедал там неплохо. Простой обед, но хороший. Разумеется, не парижский обед (тут Буллфинч явно стал жертвой неуверенности), но для своего рода вполне приличный.

Я взываю к сокровенному знанию Буллфинча моих запросов и привычек, дабы он решил, был ли я обычно готов радоваться любому обеду или — если уж на то пошло — всему, что было прилично в своем роде и действительно являлось тем, за что себя выдавало. Буллфинч оказал мне честь ответить утвердительно, и я согласился завербоваться в качестве исправного едока на борт «Темерера».

— Ну что же, наш план будет таков, — говорит Буллфинч, приставив указательный палец к носу. — Как только мы приедем в Намлестон, мы отправимся прямо в «Темерер» и закажем небольшой обед через час. А поскольку у нас будет в обрез времени, чтобы со вкусом с ним расправиться, что ты скажешь на то, чтобы предоставить заведению наилучшую возможность подать его горячим и быстро, пообедав в общей кофейне?

Все, что я мог сказать, — это «Конечно». Буллфинч (по натуре своей исполненный надежд) тогда принялся болтать о зеленых гусях. Но я унял его в этом фальстафовском духе, напомнив об обстоятельствах времени и кулинарии.

В надлежащем порядке событий мы подъехали к «Темереру» и вышли. Юноша в ливрее встретил нас на пороге. — Выглядит неплохо, — конфиденциально произнес Буллфинч. А затем вслух: — Общая кофейня!

Юноша в ливрее (теперь замеченный как заплесневелый) проводил нас в желанную гавань, и Буллфинч поручил ему немедленно прислать официанта, поскольку мы хотели заказать небольшой обед через час. Затем мы с Буллфинчем ждали официанта до тех пор, пока, поскольку официант продолжал ожидать в какой-то неведомой и невидимой сфере деятельности, мы не позвонили официанту; этот звонок вызвал официанта, который объявил, что он не тот официант, который должен нас обслуживать, и не стал ждать ни секунды дольше.

Тогда Буллфинч подошел к двери кофейни и, мелодично направив голос в буфетную, где две девицы вели конторские книги «Темерера», с извинениями пояснил, что мы хотим заказать небольшой обед через час и что мы лишены возможности осуществить наше безобидное намерение из-за обречения на одиночество.

Тут одна из девиц позвонила в колокольчик, который вызвал — на этот раз к буфетной стойке — того самого официанта, который не был официантом, должным нас обслуживать; этот необыкновенный человек, чья жизнь, казалось, уходила на то, чтобы ждать людей и заявлять им, что он не будет их обслуживать, с большим возмущением повторил свой прежний протест и удалился.

Буллфинч с поникшим лицом уже собирался сказать мне: «Так дело не пойдет», — как вдруг официант, который должен был нас обслуживать, наконец перестал заставлять нас ждаться. — Официант, — жалобно сказал Буллфинч, — мы ждем уже очень давно. Официант, который должен был нас обслуживать, свалил вину на официанта, который не должен был нас обслуживать, и заявил, что во всем виноват тот официант.

— Мы хотим, — сильно приуныв, произнес Буллфинч, — заказать небольшой обед через час. Что у вас можно заказать?

— А что бы вы хотели заказать, джентльмены?

Буллфинч с чрезвычайной скорбью в речи и жестах и с унылым старым замухрыжным меню в руке, которое дал ему официант и которое представляло собой нечто вроде общего рукописного указателя к любой поваренной книге, какая вам угодно, поставил на обсуждение предыдущий вопрос.

Нам могли предложить суп из фальшивой черепахи, солею, карри и жареного утенка. Договорились. За этим столом у этого окна. Ровно через час.

Я притворялся, будто смотрю в это окно; но на самом деле я отмечал крошки на всех столах, грязные скатерти, духоту, суповой, спертый воздух, несвежие объедки повсюду, глубокую мрачность официанта, который должен был нас обслуживать, и колики в животе, от которых совершенно очевидно страдал одинокий путешественник за отдаленным столиком в углу. Я указал Буллфинчу на тревожное обстоятельство: этот путешественник уже пообедал. Мы поспешно обсудили, можем ли мы без нарушения приличий попросить его признаться, отведал ли он суп из фальшивой черепахи, солею, карри или жареного утенка? Мы решили, что вежливо это сделать невозможно, и поставили на карту собственные желудки, которым предстояло выдержать бросок костей.

Я считаю френологию в определенных пределах истинной; я придерживаюсь того же мнения насчет тонких выражений руки; я считаю физиогномику непогрешимой, хотя все эти науки требуют от изучающего редких качеств. Но я также считаю, что нет более верного показателя личного характера, чем состояние набора приправ для любого отеля. Зная и неоднократно проверяя эту мою теорию, Буллфинч смирился с худшим, когда, отбросив последнюю завесу маскировки, я по очереди поднял перед ним мутное масло и покрытый пушком уксус, забитый кайенский перец, грязную соль, отвратительный осадок соевого соуса и анчоусный соус в фланелевом жилете разложения.

Мы отправились по делам. Облегчение от перехода в чистые и ветреные улицы Намлестона из тяжелой и пресной духоты кофейни «Темерера» было настолько бодрящим, что в нас начала возрождаться надежда. Мы стали подумывать, что, возможно, одинокий путешественник принял лекарство или сделал что-то неразумное, вызвавшее у него расстройство. Буллфинч заметил, что, по его мнению, официант, который должен был нас обслуживать, немного повеселел, предлагая карри; и хотя я знал, что в тот момент он был живым воплощением отчаяния, я позволил себе приободриться. Пока мы шли вдоль мягко плещущего моря, все знаменитости Намлестона, которые вечно расхаживают туда-сюда с неизменностью приливов, шествовали процессией взад и вперед. Хорошенькие девушки верхом и с ненавистными учителями верховой езды; хорошенькие девушки пешком; зрелые дамы в шляпках — в очках, волевые и яростно зыркающие на противоположный, или слабый, пол. Биржа была представлена солидно, Иерусалим был представлен солидно, зануды из более скучных лондонских клубов были представлены солидно. Искатели приключений всех мастей — от волосатой несостоятельности в кабриолете до застегнутого на все пуговицы жульничества в сомнительных ботинках — были там начеку в поисках любого подходящего молодого джентльмена, готового сыграть в бильярд за углом. Преподаватели языков, закончив уроки на день, отправлялись по домам с глаз долой от моря; мастерицы искусств с небольшими порттфелями также семенили домой; парочки школяров парами вяло брели по пляжу, оглядывая гладь вод, словно ожидая, что какой-нибудь Ковчег приплывет и заберет их. Призраки времен Георга IV неуверенно мелькали в толпе, неся внешнее сходство с древними денди, о каждом из которых можно было сказать не то что у него одна нога в могиле или обе, а что он погружен в могилу по самые кончики своего высокого воротничка и не имеет в себе ничего реального, кроме костей. Единственные неподвижные среди всего этого движения намлестонские лодочники опирались на перила, зевали и глядели в море либо на привязанные рыбацкие лодки и ни на что больше. Таков неизменный уклад жизни этого питомника наших суровых моряков; и преотличные же они сухие няньки, вечно требующие чего-нибудь выпить. Единственными двумя морскими особами, оторвавшимися от перилл, были два счастливых обладателя знаменитой чудовищной неизвестной лающей рыбы, только что пойманной (часто только что пойманной у берегов Намлестона), которые носили ее в корзине и уговаривали людей науки заглянуть под крышку.

Песочные часы времени иссякли, когда мы вернулись в «Темерер». Тогда Буллфинч смело говорит юноше в ливрее: — Умывальня!

Когда мы прибыли в фамильный склеп со световым люком, который юноша в ливрее преподнес как искомое заведение, мы уже сбросили галстуки и пальто; но, оказавшись в присутствии дурного запаха и не обнаружив никакого белья, кроме двух мятых полотенец, только что влажных от лиц каких-то двоих незнакомцев, мы снова надели галстуки и пальто и немытыми бежали в кофейню.

Там официант, который должен был нас обслуживать, разложил наши ножи, вилки и стаканы на скатерти, с грязным знакомством которой мы уже имели удовольствие познакомиться и которую были рады узнать по знакомому выражению ее пятен. И тут произошло поистине удивительное явление: официант, который не должен был нас обслуживать, налетел на нас, схватил нашу буханку хлеба и скрылся с ней.

Буллфинч с безумными глазами последовал за этой необъяснимой фигурой «вон за ворота», словно призрак в «Гамлете», когда в него врезался официант, который должен был нас обслуживать, неся супницу.

«Официант!» — сурово произнес недавний посетитель, только что покончивший с едой, яростно разглядывая счет через лорнет.

Официант поставил наш супник на дальний столик и отправился выяснять, что стряслось в той стороне.

«Это никуда не годится, знаете ли, официант. Посмотрите-ка! Вот вчерашний херес — один шиллинг и восемь пенсов, а вот он снова — два шиллинга. И что значит шесть пенсов?»

Далеко не зная, что значит шесть пенсов, официант заверил, что вообще ничего не знает ни о чем. Он отер пот со своего липкого лба и заявил, что сделать это невозможно — не уточняя, что именно, — да и кухня находится так далеко.

«Отрезáйте счет к стойке и переделайте», — заявил мистер Возмущение Кокер, если можно так его назвать.

Официант взял счет, в упор на него посмотрел, похоже, не обрадовался перспективе нести его к стойке и выдвинул новое предположение: мол, возможно, шесть пенсов означают шесть пенсов.

«Я вам повторяю, — сказал мистер Возмущение Кокер, — вот вчерашний херес — разве не видите? — один шиллинг и восемь пенсов, а вот он снова — два шиллинга. Что по-вашему получается, если сложить один шиллинг и восемь пенсов и два шиллинга?»

Совершенно не представляя, что получается из одного шиллинга с восемью пенсами и двух шиллингов, официант удалился, чтобы узнать, не сможет ли кто-нибудь другой; лишь бросив беспомощный взгляд назад на Баллфинча в знак извинения за его жалобные мольбы о нашем супнике. После паузы, во время которой мистер Возмущение Кокер читал газету и демонстративно покашливал, Баллфинч поднялся, чтобы взять супник самому, но тут официант вернулся и принес его, попутно бросив исправленный счет мистера Возмущения Кокера на столик мистера Возмущения Кокера.

«Совершенно невозможно это сделать, господа, — пробормотал официант, — да и кухня так далеко».

«Ну, вы же не хозяин заведения; полагаем, вашей вины тут нет. Принесите херес».

«Официант!» — донеслось от мистера Возмущения Кокера, воспылавшего новым жгучим чувством оскорбленной справедливости.

Официант, перехваченный на пути за нашим хересом, резко остановился и вернулся узнать, что стряслось на этот раз.

«Вы посмотрите сюда? Это хуже прежнего. Вы понимаете? Вот вчерашний херес — один шиллинг и восемь пенсов, а вот он снова — два шиллинга. И какого чёрта тут значит девять пенсов?»

Это новое знамение окончательно повергло официанта в замешательство. Он скомкал салфетку и молча воззвал к потолку.

«Официант, принесите этот херес», — заявляет Баллфинч в открытом гневе и бунте.

«Я хочу знать, — настаивал мистер Возмущение Кокер, — что означает девятка пенсов. Я хочу знать, что означает херес по одному шиллингу и восьми пенсам вчера и „вот он снова“ по два шиллинга. Позовите кого-нибудь».

Растерянный официант выбрался из комнаты под предлогом того, что позовет кого надо, и таким образом раздобыл наше вино. Но стоило ему появиться с нашим графином, как мистер Возмущение Кокер снова набросился на него.

«Официант!»

«А теперь будьте любезны заняться нашим обедом, официант», — сурово произнес Баллфинч.

«Мне очень жаль, но это совершенно невозможно сделать, господа, — взмолился официант, — а кухня…»

«Официант!» — произнес мистер Возмущение Кокер.

«— находится, — возобновил официант, — так далеко, что…»

«Официант! — не унимался мистер Возмущение Кокер. — Позовите кого-нибудь».

Мы не были избавлены от опасений, что официант бросится вешаться; и сильно обрадовались, когда он привел кого-то — в изящных развевающихся юбках и с тонкой талией, — кто очень быстро уладил дело мистера Возмущения Кокера.

«О! — произнес мистер Кокер, чей пыл неожиданно угас при виде этого явления. — Я хотел спросить насчет своего счета, потому что мне кажется, тут закралась небольшая ошибка. Позвольте показать. Вот вчерашний херес — один шиллинг и восемь пенсов, а вот он снова — два шиллинга. И как вы объясните девять пенсов?»

Как бы это ни объясняли — слишком тихим голосом, чтобы расслышать, — больше мистер Кокер не произнес ни слова, лишь «А-а-а! Вот как; благодарю вас! Да», — и вскоре удалился гораздо более мягким человеком.

Одинокий путешественник с больным желудком всё это время жестоко страдал: время от времени подтягивая ногу и потягивая горячий бренди с водой и тертым имбирем. Когда мы отведали наш (весьма) фальшивый черепаховый суп и нас мгновенно охватили симптомы какого-то расстройства, имитирующего апоплексический удар и вызванного перегрузкой носа и мозга тепловатой помойной водой, в которой были растворены кислая мука, ядовитые приправы и (скажем так) семьдесят пять процентов скатанных в шарики всевозможных кухонных отходов, мы были склонны приписать его недуг именно этому источнику. С другой стороны, на нем лежала печать столь безмолвной муки, слишком сильно напоминавшей результаты, произведенные внутри нас хересом, чтобы исключать ее из тревожных соображений. Кроме того, мы с ужасом заметили, что он был крайне потрясен тем, что нашу камбалу проветривали в укрытии неподалеку от него, пока официант отлучался (как мы полагали) навестить знакомых. А когда появилось карри, он внезапно удалился в величайшем расстройстве.

Короче говоря, за несъедобную часть этого скромного обеда (в отличие от негодной для питья) мы заплатили всего по семь шиллингов и шесть пенсов с каждого. И мы с Баллфинчем единодушно сошлись на том, что нигде под солнцем нельзя за эти деньги получить столь скверно поданный, скверно устроенный, скверно приготовленный, отвратительный обед. С этим утешением за душой мы повернулись к нему спиной — к дорогой старой «Темерер», грозной «Темерер», — и решили (на шотландский манер) больше ни ногой к дряблой «Темерер».

XXXIV
МИСТЕР БАРЛОУ

Будучи великим читателем хорошей беллетристики в необычайно раннем возрасте, я чувствую себя так, будто родился под присмотром почтенного, но ужасного джентльмена, чье имя красуется в заглавии моих нынешних размышлений. Поучительного мономаха мистера Барлоу помнят как наставника юного Гарри Сэндфорда и юного Томми Мертона. Он знал всё и дидактически извлекал пользу из любых поводов — от поедания тарелки черешни до созерцания звездного неба. Каким вырастал юноша без мистера Барлоу, было показано в истории Сэндфорда и Мертона на примере некоего ужасного юного Маша. Этот негодник носил пряжки и пудрился, вел себя с невыносимым легкомыслием в театре, понятия не имел, как в одиночку противостоять взбешенному быку (в чем я считаю его менее предосудительным, поскольку это отдаленно отражает мой собственный характер) и являл собой ужасающий пример разлагающего влияния роскоши на человеческий род.

Странная судьба выпала на долю мистера Барлоу — войти в историю как воплощение детского кошмара! Бессмертный мистер Барлоу, прокладывающий себе буравящий путь сквозь зеленеющую свежесть веков!

Мое личное обвинение против мистера Барлоу насчитывает множество пунктов. Я намерен изложить лишь малую часть причиненных мне им бед.

Прежде всего, он никогда не шутил и не понимал шуток. Эта бесчувственность мистера Барлоу не только набросила тень на мое детство, но и омрачила даже тогдашние сборники шестипенсовых анекдотов; ибо, изнывая под моральным гнетом, понуждавшим меня соотносить всё с миром мистера Барлоу, я не мог не спрашивать себя шепотом при виде напечатанной шутки: «Что бы он об этом подумал? Что бы он в этом нашел?» Суть шутки немедленно превращалась в жало и язвила мою совесть. Ибо мысленный взор видел его невозмутимым, холодным, возможно, снимающим с полки какую-нибудь унылую греческую книгу и дословно переводящим пространные размышления какого-то мрачного мудреца (быть может, позднее причесанные для публикации) по поводу изгнания из Афин какого-нибудь неудачливого шутника.

Несовместимость мистера Барлоу со всеми остальными сторонами моей юной жизни, кроме него самого, несокрушимая неприспособленность этого человека к моим излюбленным фантазиям и развлечениям — вот за что я ненавижу его больше всего. Какое право он имел вклиниваться в мои «Тысячу и одну ночь»? И тем не менее вклинивался. Он вечно намекал на лживость Синдбада-Морехода. Добудь он Волшебную лампу, я знал: он непременно стал бы ее чистить, зажигать и читать над ней лекцию о свойствах спермацетового масла с экснекурсом в китобойный промысел. Он так быстро выявил бы — на основе механических принципов — колышек на шее Зачарованного Коня и повернул бы его в нужную сторону столь мастерски, что конь не смог бы взмыть в воздух и сказки бы не получилось. Он доказал бы с помощью карты и компаса, что никакого восхитительного царства Кашгар на границах Тартарии не существует. Он заставил бы этого лицемерного юного ханжу Гарри провести эксперимент — с помощью временной постройки в саду и манекена, — доказывающий, что нельзя спустить задушенного горбуна в восточный дымоход на веревке и оставить его стоять у очага, пугая султанского поставщика.

Я помню, как золотые звуки увертюры к первой столичной пантомиме были отравлены присутствием мистера Барлоу. Клик-клик, тинг-тинг, банг-банг, видл-видл-видл, банг! Я вспоминаю леденящий воздух, пронесшийся по моему телу и остудивший мой пылкий восторг при мысли: «Для мистера Барлоу это абсолютно неприемлемо!» После того как поднялся занавес, наслаждению мешали ужасные сомнения: а считает ли мистер Барлоу костюмы Нимф Туманности достаточно непрозрачными? В клоуне я разглядел двоих: один — обаятельное, непостижимое создание с лихорадочным румянцем, радостное духом, хоть и слабое умом, со вспышками гениальности; другой — ученик для мистера Барлоу. Я думал о том, как мистер Барлоу тайком вставал бы поутру, чтобы смазать для него мостовую маслом, а когда тот падал, сурово выглядывал бы из окна своего кабинета и спрашивал его, как ему понравилось это развлечение.

Я думал о том, как мистер Барлоу раскалял бы все кочерги в доме и прижигал его ими всеми, чтобы лучше ознакомить со свойствами раскаленного железа, о коих он (Барлоу) стал бы пространно вещать. Я представлял себе, как мистер Барлоу проводит параллель между поведением клоуна на учебе — когда тот выпивает чернила, облизывает тетрадь и использует свою голову вместо промокашки — и поведением упомянутого юного праведника из праведников Гарри, сидящего у стоп Барлоу и подлизываясь, притворяющегося, будто он приходит в экстаз от юношеских знаний. Я думал о том, как скоро мистер Барлоу пригладил бы клоуну волосы, вместо того чтобы позволять им торчать тремя высокими хохолками; и как, проведя пару лет с мистером Барлоу, тот стал бы держать ноги вместе при ходьбе, вытащил бы руки из больших свободных карманов и в нем не осталось бы ни единого прыжка.

То обстоятельство, что я отчаянно невежествен в том, из чего сделано большинство вещей во Вселенной и как они создаются, — еще одно мое обвинение против мистера Барлоу. Опасаясь превратиться в Гарри и страшась, что за любые вопросы меня «обсарлоуют», обрушив на мою голову ледяной душ из объяснений и экспериментов, я воздерживался от просвещения в юности и стал, как говорят в мелодрамах, «тем обломком, что вы видите перед собой». То, что я водился с лентяями и тупицами, — еще один печальный факт, за который я возлагаю ответственность на мистера Барлоу. Этот педантичный зануда Гарри стал мне настолько отвратителен, что, стоило дойти слухам о его прилежании на Юге, я бы бездельником бежал на самый Крайний Север. Лучше учиться дурному поведению у мастера Маша, чем наукам и статистике у Сэндфорда! И я ступил на тот путь, по которому, не будь мистера Барлоу, возможно, никогда бы не пошел. Я думал содрогнувшись: «Мистер Барлоу — зануда с огромным созидательным даром порождать зануд. Его призовой экземпляр — зануда. Он стремится сделать зануду из меня. Что знание — сила, я отрицать не готов; но с мистером Барлоу знание — это сила наводить скуку».
Поэтому я укрылся в пещерах невежества, где обитаю и поныне и которые остаются моим неофициальным адресом.

Но самым тяжким из всех моих обвинений против мистера Барлоу является то, что он до сих пор бродит по свету в различных обличьях, пытаясь сделать из меня Томми даже в зрелые годы. Неукротимый поучительный мономах, мистер Барлоу расставляет на моем жизненном пути ловушки и подстерегает на дне, чтобы выпрыгнуть на меня тогда, когда я меньше всего его жду.

Несколько моих злоключений послужат тому достаточным доказательством.

Зная, что мистер Барлоу вложил немалые средства в индустрию передвижных панорам, и неоднократно опознавая его в темноте по длинной указке в руке, вещающего на свой манер (в данном контексте еще более жуткий из-за того, что он порой раскалывал плод с Мертвого моря авторства мистера Карлейля, принимая его за шутку), я систематически избегаю живописных зрелищ на валиках. По той же причине я потребовал бы надежного залога и гарантий против появления мистера Барлоу, прежде чем решиться на посещение любого собрания моих собратьев, где бутылка с водой и блокнот являются приметными предметами; ибо в любом из этих сочетаний я бы непременно его ожидал. Но такова коварная натура этого человека, что он прокрадывается туда, где никакая рассудительная предосторожность или предусмотрительность не могла бы его ожидать. Как в следующем случае:

Рядом с Пещерами Невежества находится провинциальный городок. В этом провинциальном городке в прошлое рождественское неделю объявлялось о выступлении в ратуше Миссисипских Момусов числом девять человек. Зная, что мистер Барлоу никак не связан с Миссисипи, хотя и разделяет республиканские взгляды, и почитая себя в безопасности, я взял место в партере. Моей целью было услышать и увидеть Миссисипских Момусов в том, что в афишах описывалось как их «Национальные баллады, плантаторские пляски, негритянские парные песни, отборные загадки, искрометные реплики и т. д.». Я обнаружил всех девятерых одинаково одетыми — в черные сюртуки и брюки, белые жилеты, очень большие манишки, очень большие воротники и очень большие белые галстуки и манжеты, которые составляют одеяние массы африканской расы и которые, как замечали путешественники, преобладают на огромном числе градусов широты. Все девять чрезвычайно вращали глазами и имели очень красные губы. На краях образованной ими сидя на стульях дуги располагались исполнители на бубне и костях. Центральный Момус, негр меланхолического вида (внушивший мне смутное беспокойство, причины которого я тогда не мог объяснить), играл на миссисипском инструменте, очень напоминающем то, что когда-то называлось на этом острове шарманкой. У Момусов по обе стороны от него было по еще одному инструменту, свойственному Отцу Вод, который можно уподобить струнному барометру, перевернутому вверх дном. Были также маленькая флейта и скрипка. Некоторое время всё шло хорошо, и мы услышали несколько искрометных реплик, обменявшихся между исполнителями на бубне и костях, как вдруг негр меланхолического вида, повернувшись к последнему и обращаясь к нему глубоким и назидательным голосом: «Кости, сэр», — изрек в его адрес несколько суровых замечаний касательно присутствующей молодежи и времени года, в коих я с ужасом понял, что нахожусь в присутствии мистера Барлоу — в гриме!

В другой вечер — и это было в Лондоне — я посетил представление небольшой комедии. Поскольку персонажи были жизненными (а следовательно, не поучительными) и поскольку они следовали своими путями и целями, не обращаясь ко мне лично, я чувствовал себя довольно уверенно насчет того, что отделаюсь без роли Томми, тем более что дело явно шло к концу. Но я обманулся. Внезапно, безо всякого повода, все действующие лица остановились и замерли, вышли к рампе с общим налетом, чтобы взять меня на прицел, и прикончили моральной проповедью, в которой я распознал страшную руку Барлоу.

Более того, столь замысловаты и тонки сети этого охотника, что буквально на следующий же вечер я снова попался в ловушку там, где ни малейшего признака пружины не мог ожидать даже самый пугливый. Я смотрел бурлеск; бескомпромиссный бурлеск, где все участники, а в особенности дамы, оттягивались по полной программе. Самой заметной и активной среди труппы исполнителей была, как я счел (и она дала мне вполне достаточные основания прийти к правильному выводу), молодая особа с прелестной фигурой. Она была одета как живописный юноша, панталоны которого были укорочены в самом нежном возрасте; при этом у нее были очень аккуратные колени и очень аккуратные атласные сапожки. Сразу же после исполнения вульгарной песенки и танца эта очаровательная фигура приблизилась к роковым огням рампы и, склонившись над ними, произнесла трепещущим голосом ни к селу ни к городу хвалебную речь добродетелям и призыв следовать им. «Великие небеса!» — воскликнул я: «Барлоу!»

Существует еще один аспект, в котором мистер Барлоу неизменно заставляет меня исполнять роль Томми, и он еще более невыносим из-за своей крайней назойливости. Ради статьи или газетного обзора он скрупулезно и тщательно изучает сложнейшую тему — этот Барлоу, совершенно не считаясь со стоимостью полуночного масла и вообще ни с чем, кроме стремления набить свою голову до отказа.

Но заметьте. Когда мистер Барлоу выплескивает свою информацию, он не ограничивается тем, что вбил ее в меня и разрядил в меня, Томми, свою мишень, — он делает вид, будто владел ею испокон веков и она не стоила ему ни малейших усилий, — будто он впитал ее с материнским молоком, — и что я, несчастный Томми, самым жалким образом отстаю от жизни, не сделав того же самого. Спрашивается, почему Томми должен всегда служить таким фоном для мистера Барлоу? Если сам мистер Барлоу не имел об этом ни малейшего представления неделю назад, то уж для меня никак не будет великим грехопадением не держать это на кончиках пальцев сегодня! И тем не менее мистер Барлоу систематически берет надо мной верх и в своих статьях издевательски вопрошает, возможно ли, чтобы я не знал, что любой школьник ведает, будто четырнадцатый поворот налево в степях России ведет к такому-то кочующему племени? — с прочими пренебрежительными вопросами в том же духе. Так же, когда мистер Барлоу адресует какому-нибудь изданию письмо в качестве внештатного корреспондента (что я часто за ним замечаю), он предварительно просит кого-нибудь растолковать ему какую-нибудь дикую техническую тонкость и пишет с хладнокровием маньяка: «Итак, сэр, я могу предположить, что каждый читатель вашей колонки, обладающий средним кругозором и интеллектом, знает так же хорошо, как и я, что…» — скажем, тяга из затравочного отверстия пушки такого-то калибра соотносится в точнейших дробях с тягой из дула; или какой-нибудь столь же привычный маленький факт. Но что бы это ни было, будьте уверены, это всегда служит возвышению мистера Барлоу и подавлению его подневольного и порабощенного ученика.

Познания мистера Барлоу в моих собственных занятиях оказываются настолько глубокими, что мои собственные знания на их фоне сводятся к нулю. Мистер Барлоу (замаскированный и под вымышленным именем, но разоблаченный мной) временами поучал меня громогласным голосом через весь длинный обеденный стол пустякам, которым я имел честь обучать его двадцать пять лет назад. Мое заключительное обвинение против мистера Барлоу заключается в том, что он ходит по завтракам, ходит по обедам, ходит повсюду — в верхах и в низах, — и что он БУДЕТ читать мне мораль, а я НЕ МОГУ от него избавиться. Он делает из меня Прометеева Томми, прикованного цепями, а сам он — стержневёрт, терзающий печень моего невежественного разума.

XXXV
НА АМАТОРСКОМ ОБХОДЕ

У меня есть такая причуда: даже самая праздная прогулка должна обязательно иметь заданную цель. Я ставлю перед собой задачу перед тем, как покинуть жилье в Ковент-Гардене для уличной вылазки, и думал бы о том, чтобы изменить маршрут по пути или повернуть назад, оставив часть дела невыполненной, ровно столько же, сколь о мошенническом нарушении договора, заключенного с кем-то еще. На днях, обнаружив у себя подобную обязанность направиться в Лаймхаус, я отправился ровно в полдень в соответствии с условиями контракта с самим собой, которому была предана моя честность.

В таких случаях у меня вошло в привычку считать свою прогулку обходом, а себя — своего рода высшим полицейским чином, несущим на нем службу. На улицах полно головорезов, которых я мысленно беру за шкирку и выметают вон; ууух, они бы повидали Лондон, уверяю вас, окажись у меня возможность расправиться с ними физически.

Выйдя на этот самый обход и провожая глазами трех громил-грабителей, направлявшихся домой (в том, что этот дом находится в стольких-то ярдах от Друри-лейн в таком-то узком и ограниченном направлении, я мог бы смело поклясться, хотя они живут в своем жилье так же беспрепятственно, как я в своем), я заступил на дежурство с соображением, которое почтительно предлагаю новому главному комиссару, — к которому питаю полное доверие как к проверенному и толковому государственному служащему. Сколько раз (думал я) приходилось сглатывать в полицейских сводках эту невыносимую стереотипную пилюлю бессмыслицы о том, как полисмен сообщил достопочтенному магистрату, будто подельники арестованного проживают в настоящий момент на улице или в тупике, куда ни один человек не смеет сунуться; и как достопочтенный магистрат слыхал о дурной славе оной улицы или тупика; и как наши читатели несомненно помнят, что это всегда была та самая улица или тот самый тупик, о которых с таким нравоучительным видом толкуют, скажем, раз в две недели.

А теперь представьте, что главный комиссар разослал циркуляр по всем полицейским участкам Лондона с требованием немедленно предоставить названия во всех районах всех таких распиаренных улиц или тупиков, куда ни один человек не смеет сунуться; и представьте, что в таком циркуле он дал ясное предостережение: «Если эти места действительно существуют, они являются доказательством неэффективности полиции, которую я намерен покарать; а если они не существуют, будучи условной фикцией, то они служат доказательством ленивого молчаливого попустительства полиции по отношению к профессиональной преступности, которое я тоже намерен покарать» — и что тогда? Выдумка это или реальность, смогли бы они выдержать проверку этим крупицам здравого смысла? Заявлять нам открыто в суде, пока это не стало столь же избитым элементом новостей, как огромный крыжовник, что беспрецедентно дорогая полицейская система оставила в Лондоне во времена пара, газа, фотографий воров и электрического телеграфа убежища и притоны Стюартов! Помилуй бог, аналогичная практика во всех ведомствах вернула бы чуму за два лета, а друидов — за столетие!

Шагая быстрее под грузом этого общественного оскорбления, я сбил с ног жалкое создание, которое вцепилось одной лапкой в лохмотья панталон, а другой — в свалявшиеся волосы и шлепало босыми ногами по грязи мостовой. Я остановился, чтобы поднять и утешить это несчастное плачущее создание, как вдруг в мгновение ока вокруг меня оказалось еще полсотни подобных — обоих полов; они попрошайничали, кувыркались, дрались, шумели, орали, дрожали от наготы и голода. Монетку, которую я сунул в лапку сбитого с ног ребенка, выцарапали оттуда, а затем выцарапали из той волчьей хватки, и снова из другой, и вскоре я уже не имел ни малейшего представления, в какой части этой омерзительной свалки в грязи, состоящей из тряпья, ног, рук и нечистот, может находиться эта монета. Поднимая ребенка, я оттащил его в сторону от главного прохода, и это происходило среди каких-то деревянных заграждений, барьеров и развалин снесенных зданий, неподалеку от Темпл-Бар.

Неожиданно оттуда вынырнул настоящий полисмен, при виде которого жуткое выводок бросился в разные стороны; он делал выпады и броски то в одну сторону, то в другую, но никого не поймал. Когда все разбежались со страху, он снял шляпу, извлек из нее носовой платок, отер вспотевший лоб и водворил платок и шляпу на место с видом человека, выполнившего великий моральный долг, — каковым он, по сути, и являлся, исполнив то, что ему предписывалось. Я посмотрел на него, оглядел беспорядочные следы на грязи и подумал о дождевых каплях и следах вымершего существа, насчитывающих глубочайшие эпохи древности, которые геологи обнаружили на поверхности утеса; и меня посетила такая мысль: если бы эта грязь могла окаменеть в данный момент и пролежать здесь скрытой десять тысяч лет, интересно, смог бы человеческий род, который станет нашими преемниками на земле, по этим или любым другим следам, с помощью предельного напряжения человеческого разума, лишенного помощи традиций, сделать столь поразительный вывод о существовании цивилизованного общества, которое мирилось с дикостью беспризорных детей на улицах своей столицы, гордилось своей мощью на море и на суше и никогда не использовало эту мощь, чтобы схватить и спасти их!

После этого, когда я вышел к Олд-Бейли и бросил взгляд вверх в сторону Ньюгейта, мне показалось, что тюрьма выглядит как-то противоречиво. В тот день в атмосфере чудилось какое-то досадное несоответствие; ибо, хотя пропорции собора Святого Павла весьма прекрасны, на мой взгляд, в нем чувствовалась некоторая искаженность. Мне казалось, что крест расположен слишком высоко и водружен на разделяющем их золотом шаре слишком далеко.

Обратившись лицом на восток, я оставил позади Смитфилд и Олд-Бейли — костры и аутодафе, камеру смертников, публичные повешения, порку сквозь весь город привязанным к телеге кнутом, позорный столб, клеймение каленым железом и прочие прекрасные родовые достопримечательности, которые грубые руки вырвали с корнем, пока еще не обрушив на нас небесные светила, — и продолжил свой путь по обходу, отмечая, сколь удивительно характерно разделены между собой здешние кварталы, словно невидимой линией поперек улицы. Здесь заканчиваются банкиры и менялы; здесь начинается судоходный бизнес и магазины морских приборов; далее следует едва уловимый привкус бакалеи и аптечных товаров; здесь возникает мощный пласт мясников; теперь в фаворе мелкие галантерейщики; отныне всё выставленное на продажу снабжено ценником с указанием цены. Всё это выглядит так, будто специально заказано и назначено.

Один шаг у церкви в Хаундсдиче, не шире того, что требовалось для перешагивания через канаву у подножия Кэнон-гейт, которую должники в убежище Холируд имели обыкновение перепрыгивать для облегчения души, как рассказывает Скотт, и стоять, дерзко дразня судебных приставов на свободной стороне, — один шаг, и всё полностью меняет свой склад и характер к западу от этого шага: выставленный на продажу стол или комод сделаны из красного дерева и полированы по французскому способу; к востоку от этого шага они из сосны, намазанной дешевой подделкой под губную помаду. К западу от этого шага пенсовый батон или булочка компактны и самодостаточны; к востоку от этого шага они имеют раскидистый и плоскостопый вид, будто стремясь казаться больше за те же деньги. Мой обход пролегал вокруг церкви в Уайтчепеле и прилегающих сахарорафинадных заводов — огромных зданий ярус за ярусом, которые кажутся близкими родственниками доковых складов в Ливерпуле, — и я свернул направо и, обойдя неуклюжий угол слева, внезапно столкнулся с призраком, знакомым по лондонским улицам издалека.

Какой лондонский пешеход наших дней не видел женщину, которая согнулась вдвое из-за какого-то недуга позвоночника и чья голова в последнее время повернулась набок так, что теперь свисает сзади одной из ее рук примерно у запястья? Кто не знает ее палку, шаль и корзину, когда она ощупью пробирается вперед, способная видеть лишь мостовую, никогда не прося милостыни, никогда не останавливаясь, вечно направляясь куда-то по совершенно пустячному делу? Как она живет, откуда приходит, куда направляется и зачем? Я помню те времена, когда ее желтые руки были не чем иным, как кожей да костями. Незаметные перемены происходят с ней; ибо теперь на них проступает смутное подобие человеческой кожи. Стрэнд можно считать центральной точкой, вокруг которой она вращается по полумильной орбите. Как она забрела так далеко на восток? Да еще возвращаясь обратно! Побывав на каком же расстоянии? Она — редкое зрелище в этих краях. Я получаю разумное подтверждение этому от собаки — кособокой дворняги с глупым хвостом, которая семенит с поднятым хвостом и настороженными ушами, проявляя дружелюбный интерес к повадкам своих ближних, если будет позволено так выразиться. Заглянув в мясную лавку, она трусит на восток, как и я, с благожелательным выражением лица и текущими слюнками, словно размышляя о многочисленных достоинствах свинины, как вдруг замечает приближающийся согнанный в узел сверток. Ее поражает не столько сам сверток (хотя и он вызывает удивление), сколько то обстоятельство, что в нем самом кроется способность к передвижению. Она останавливается, настораживает уши еще сильнее, делает стойку, таращится, издает короткое тихое рычание и блестит носом — как мне кажется, от ужаса. Сверток продолжает приближаться, она лает, поджимает хвост и уже готова броситься наутек, как вдруг, рассудив про себя, что бегство не к лицу собаке, поворачивается и снова встречает лицом к лицу надвигающуюся груду одежды. После долгих колебаний до нее доходит мысль, что где-то внутри него может скрываться лицо. Отчаянно решившись пуститься в авантюру и продолжить расследование, она медленно подходит к свертку, не спеша обходит его кругом и, наткнувшись наконец на человеческое лицо внизу, там, где человеческому лицу никогда не положено быть, издает визг ужаса и улепетывает в сторону доков Ист-Индия.

Находясь теперь на участке Коммерческой дороги своего маршрута и вспомнив, что рядом находится станция Степни, я прибавляю шагу, чтобы свернуть с дороги в этом месте и посмотреть, как сияет моя маленькая восточная звезда.

Детская больница, которой я дал это название, работает вовсю. Все ее койки заняты. На той койке, где лежал мой милый малыш, теперь новое лицо, а этот славный крошечный ребенок теперь покоится вечно. С моего прошлого визита здесь проявили много сердечного участия, и отрадно видеть, что стены щедро украшены куклами. Интересно, что думает о них Пудлз, когда они протягивают руки над койками, таращась и демонстрируя свои великолепные платья. У Пудлза больший интерес к пациентам. Я застаю его за обходом коек, подобно ординатору, в сопровождении другой собаки — друга, который, кажется, семенит за ним в роли его ученика-помощника. Пудлз стремится познакомить меня с хорошенькой девочкой, выглядящей удивительно здоровой, которой ампутировали ногу из-за рака колена. Сложная операция, намекает Пудлз, виляя хвостом на покрывале, но совершенно успешная, как видите, дорогой сэр! Пациентка, похлопывая Пудлза, добавляет с улыбкой: «Эта нога доставляла мне столько хлопот, что я рада, что ее больше нет». Я никогда не видел ничего прекраснее в собачьем мире, чем манеры Пудлза, когда другая девочка открывает рот, чтобы показать необычное увеличение языка. Пудлз (в тот момент на столе, чтобы быть наравне с происходящим) смотрит на язык (высунув в знак сочувствия собственный) с таким глубоким и многозначительным видом, что мне хочется залезть в карман жилета и дать ему гинею, завернутую в бумажку.

Снова на своем участке и близ церкви Лаймхаус, где он заканчивается, я оказался неподалеку от неких свинцово-прокатных заводов. Пораженный названием, которое еще свежо было в моей памяти, и выяснив после расспросов, что эти самые свинцово-прокатные заводы те самые, о которых я упоминал, когда впервые посетил Детскую больницу Восточного Лондона и ее окрестности в качестве Некоммерческого путешественника, я решил взглянуть на них.

Принятый двумя весьма интеллигентными джентльменами, братьями и компаньонами своего отца по предприятию, которые высказали искреннее желание свободно показать мне свое производство, я осмотрел свинцово-прокатные заводы. Назначение подобных заводов — превращение чернонового свинца в белила. Это превращение достигается путем медленного и постепенного осуществления определенных последовательных химических изменений в самом свинце. Процессы живописны и интересны, а самый примечательный из них — захоронение свинца на определенной стадии подготовки в горшках, причем каждый горшок содержит также определенное количество кислоты, а все горшки в огромном количестве зарываются рядами под дубовую кору примерно на десять недель.

Скача по лестницам, перебираясь через доски и взбираясь на возвышенные насесты, пока я уже сомневался, уподобить ли мне себя птице или каменщику, я осознал, что стою на чем-то неопределенном и смотрю вниз в один из череды больших чердаков, куда сквозь щели в черепичной крыше пробивается дневной свет. Множество женщин поднимались на этот чердак и спускались с него, каждая неся при подъеме горшок с подготовленным свинцом и кислотой для захоронения под дымящейся корой. Когда один слой горшков заполнялся полностью, его тщательно накрывали досками, их тщательно засыпали корой снова, а затем поверх закладывали следующий слой горшков; через деревянные трубки поддерживалась достаточная вентиляция. Спустившись на заполняемый тогда чердак, я обнаружил, что тепло от коры удивительно сильное, а запах свинца и кислоты не самый изысканный, хотя, полагаю, на этой стадии еще не вредный. На других чердаках, где горшки извлекали, жар от парящей коры был намного сильнее, а запах — проникающим и специфическим. Чердаки были на всех стадиях: полные и пустые, наполовину заполненные и наполовину опустошенные; сильные, шустрые женщины деловито карабкались по ним, и все это больше походило на верхние комнаты в доме какого-то несметно богатого старого турка, чей верный гарем прятал его деньги в преддверии прихода султана или паши.

Как и в случае с большинством пульп или пигментов, с этими белилами производятся процессы перемешивания, разделения, мытья, измельчения, вальцовки и прессования. Некоторые из них несомненно вредны для здоровья, причем опасность исходит от вдыхания частиц свинца, от соприкосновения свинца с кожей или от того и другого вместе. Против этих опасностей, как я обнаружил, предусмотрены хорошие респираторы (просто сделанные из фланели и муслина, чтобы их можно было дешево заменять, а в некоторых случаях стирать с душистым мылом), а также перчатки с крагами и свободные балахоны. Всюду было столько свежего воздуха, сколько могли пропустить хорошо расположенные и открытые окна. И мне пояснили, что предосторожность в виде частой смены женщин, занятых на самых вредных участках работы (предосторожность, возникшая из их собственного опыта или опасений пагубных последствий), оказалась весьма полезной. Они выглядели загадочно и странно с закрытыми ртом и носом и в свободных балахонах, но от этого сходство со старым турком и гаремом только выигрывало из-за маскарада.

Наконец эти многострадальные белила, после того как их зарыли и откопали, нагрели и остудили, перемешали, разделили, промыли, измельчили, откатали и спрессовали, подвергаются воздействию сильного жара. Ряд женщин, одетых так, как описано выше, стоял, скажем так, в большой каменной пекарне, передавая формы для выпечки, выдаваемые пекарями, из рук в руки — в печи. Печь, или сушильня, пока еще холодная, казалась высотой с обычный дом и была полна мужчин и женщин, стоявших на временных подмостках и бойко передававших наверх и укладывавших формы. Дверца другой печи или сушильни, которую собирались остудить и опустошить, открылась сверху, чтобы некоммерческое лицо могло заглянуть внутрь. Некоммерческое лицо поспешно и с чувством удушья отпрянуло от тускло тлеющего жара и удушливого запаха. В целом, пожалуй, заходить в эти сушильни для работы сразу после их открытия — это, пожалуй, худшая часть занятия.

Но я счел несомненным, что владельцы этих свинцово-прокатных заводов честно и усердно стараются свести к минимуму опасности этой профессии.

Для женщин предусмотрена умывальная (я думал, полотенец могло бы быть и больше), а также комната, где они вешают свою одежду, принимают пищу, где у них есть хорошая плита с огнем, а также работница, которая помогает им и следит за тем, чтобы они не забывали мыть руки перед едой. Для них предусмотрен опытный врач, и любые предвестники отравления свинцом тщательно лечатся. Когда я осматривал их комнату, на столах уже были расставлены чайники и прочая утварь для послеобеденной трапезы, и все это выглядело по-домашнему. Замечено, что они переносят работу гораздо лучше мужчин: немногие из них трудятся здесь годами, и подавляющее большинство тех, кого я видел, были сильными и активными. С другой стороны, следует помнить, что большинство из них весьма капризны и непостоянны в посещении работы.

Американская изобретательность, судя по всему, указывает на то, что в скором времени белила будут производиться исключительно машинным способом. Чем раньше, тем лучше. Тем временем я распрощался с двумя моими откровенными проводниками по заводам, сказав им, что у них нечего скрывать и не за что корить себя. Во всем остальном философия вопроса отравления свинцом и рабочих представляется мне довольно точно подведенной той ирландкой, которую я цитировал в своей прежней статье: «Некоторые травятся свинцом скоро, а некоторые травятся свинцом позже, а некоторые, но не многие, никогда; и все зависит от конститоуции, сэр; а иные конститоуции крепкие, а иные слабые». Шагая назад по своему маршруту, я сошел с дежурства.

XXXVI\nA FLY-LEAF IN A LIFE

Некогда (неважно когда) я был занят делом (неважно каким), которое мог выполнять только я сам; в котором мне никто не мог помочь; которое налагало постоянное напряжение на внимание, память, наблюдательность и физические силы; и которое было связано с почти сказочным количеством переездов и быстрых путешествий по железной дороге. Я предавался этому делу всю исключительно тяжелую зиму в неизменно суровом климате и возобновил его в Англии после лишь краткого отдыха. Так оно затянулось до тех пор, пока наконец — и, казалось, совершенно внезапно — оно так меня измотало, что я уже не мог с прежней бодрой уверенностью полагаться на себя в выполнении постоянно повторяющейся задачи и начал чувствовать (впервые в жизни) головокружение, нервное потрясение, слабость, неуверенность голоса, зрения, поступи и осязания, а также душевное уныние. Медицинский совет, за которым я обратился спустя несколько часов, уместился в двух словах: «немедленный отдых». Будучи приучен наблюдать за собой с таким же любопытством, будто я другой человек, и зная, что этот совет отвечает моей единственной потребности, я немедленно прекратил занятие, о котором веду речь, и отдохнул.

Мое намерение состояло в том, чтобы вставить, так сказать, чистый лист в книгу своей жизни, на котором извне ничего не должно было писаться в течение короткого периода в несколько недель. Но на этом самом листе записались весьма своеобразные переживания, и я намерен поведать о них буквально. Повторяю это слово: буквально.

Мой первый странный опыт заключался в поразительном совпадении моего случая в общественном мнении с историей некоего мистера Мердла, как я обнаружил ее в художественном произведении под названием «Крошка Доррит». Конечно, мистер Мердл был мошенником, фальшивомонетчиком и вором, а мое призвание носило менее вредный (и менее прибыльный) характер; но это ничего не меняло.

Вот случай мистера Мердла:

«Сначала он умер от всех болезней, какие только были известны, и от нескольких совершенно новеньких недугов, придуманных со скоростью света ради удовлетворения момента. Он скрывал водянку с младенчества, унаследовал от дедушки обширное поместье в виде жидкости в грудной клетке, ему делали операцию каждое утро на протяжении восемнадцати лет, он был склонен к взрывам важных вен в своем теле наподобие фейерверков, у него было что-то не в порядке с легкими, что-то с сердцем, что-то с мозгом. Пятьсот человек, садившихся за завтрак совершенно не осведомленными обо всем этом деле, до окончания завтрака уверовали в то, что они лично и приватно знают о том, как Врач сказал мистеру Мердлу: “Вам суждено когда-нибудь погаснуть, как свечной огарок”; и что они знают, будто мистер Мердл ответил Врачу: “Человек может умереть только раз”. Примерно к одиннадцати часам утра главным фаворитом среди всех гипотез стало расстройство головного мозга; а к двенадцати часам было совершенно точно установлено, что это “Давление”».

«Давление было столь полностью удовлетворительным для общественного ума и казалось всем столь успокаивающим, что оно могло бы держаться весь день, если бы Адвокат не вынес истинное положение дел в суд в половине десятого. Однако Давление, далеко не будучи повержено этим открытием, стало любимцем пуще прежнего. На каждой улице велись всеобщие нравоучения по поводу Давления. Все люди, которые пытались заработать деньги и не смогли этого сделать, говорили: вот видите! Стоило вам только посвятить себя погоне за богатством, как у вас появлялось Давление. Праздные люди извлекали из этого урока пользу подобным же образом. Смотрите, говорили они, до чего вы себя довели работой, работой, работой! Вы упорствовали в труде, переусердствовали, началось Давление, и вы пропали! Это соображение имело огромную силу во многих кругах, но нигде больше, чем среди молодых клерков и компаньонов, которым никогда не грозила малейшая опасность переусердствовать. Все они до единого совершенно благочестиво заявляли, что надеются никогда не забыть это предупреждение до конца своих дней и что их поведение будет регулироваться так, чтобы избегать Давления и сохранять себя на радость друзьям на долгие годы».

Точь-в-точь мой случай — если бы я только знал об этом, — когда я мирно грелся на солнышке на своем кентском лугу!

Но пока я так отдыхал, с благодарностью восстанавливаясь с каждым часом, у меня были переживания более странные, чем это. Я столкнулся с духовным самомнением, за которое, как за новое предупреждение против этого бича человечества, я всегда буду чувствовать признательность допущению, что я зашел слишком далеко, чтобы протестовать против роли больного льва для любого бродячего осла со свербящим копытом. Самые разные люди словно становились религиозными по доверенности за мой счет. Я получил самое бескомпромиссное предупреждение о том, что я язычник: по неоспоримому авторитету уличного проповедника, который, подобно большинству представителей своего невежественного, тславного и дерзкого класса, не мог построить сносного предложения на родном языке или написать приличное письмо. Эта вдохновенная личность отчитывала меня на чем свет стоит и самым непринужденным образом знала, куда я направляюсь и что со мной будет, если я не соображу последовать его блестящему примеру, причем находилась в кощунственных доверительных отношениях с Небесным Воинством. Ему были известны тайны моего сердца и самые сокровенные глубины моей души — ему! — и он мог читать глубины моей природы лучше, чем азбуку, и мог вывернуть меня наизнанку, как свою липкую перчатку. Но что гораздо удивительнее этого — ибо такую грязную воду можно было почерпнуть лишь из столь мелкого и мутного источника — я узнал из сообщения бенефицированного священника, о котором никогда не слышал и которого никогда не видел, что я вовсе не жил, как мне казалось, жизнью, полной чтения, созерцания и изысканий; что я не старался, как мне казалось, внедрять некоторые христианские уроки в книгах; что я никогда не пытался, как мне казалось, нежно направить ребенка-другого к познанию и любви к нашему Спасителю; что у меня никогда не было, как мне казалось, ушедших из жизни друзей, и я не стоял у открытых могил; но что я прожил жизнь «непрерывного процветания», и что мне «слишком сильно» нужен этот «одергивающий удар», и что способ извлечь из него пользу состоит в том, чтобы прочитать эти приложенные проповеди и эти стихи, написанные и изданные моим корреспондентом! Прошу понимать, что я излагаю факты из собственного опыта некоммерческого путешественника, а не пустые фантазии. Документы-доказательства лежат у меня под рукой.

Другой странной записью на чистом листе, но более забавного характера, была удивительная настойчивость, с которой добрые сочувствующие предполагали, будто я пагубно сочетал с так внезапно оставленным занятием те свои личные привычки, которые очевидно несовместимы с ним и явно не могут поддерживаться наряду с ним. Например, все эти физические упражнения, все эти холодные ванны, весь этот ветер и непогоду, всю эту тренировку на подъемах — скажем так, все прочее, что обычно перевозится скорыми поездами в чемодане и картонке для шляп и потребляется под пылающим рядочком газовых рожков в компании двух тысяч человек. Это допущение целого дела вопреки всяким фактам и правдоподобию показалось мне особенно забавным и было странностью, с которой я определенно не имел достаточного опыта в жизни, пока не перевернул тот любопытный лист.

Мои старые знакомые, сочинители писем с просьбами о милостыне, проявили себя на этом чистом листе весьма благочестиво. Они были рады в столь серьезный кризис предоставить мне еще одну возможность отправить этот почтовый перевод. Мне необязательно делать его на фунт, как настаивалось ранее; десять шиллингов могли бы облегчить мою совесть. И упаси бог их отказаться при такой незначительной сумме снять груз с совести оступившегося ближнего! Один джентльмен художественного склада (и обильно иллюстрирующий книги Общества подаяния нищим) посчитал, что это могло бы успокоить мою совести в деликатном вопросе неправильно использованных даров, если бы я немедленно раскошелился в пользу его скромного таланта к оригинальному рисунку — в качестве образца он приложил мне произведение искусства, в котором я узнал обводку с гравюры на дереве, впервые опубликованной в книге покойной миссис Троллоп об Америке сорок или пятьдесят лет назад. Поразительно было количество людей, готовых прожить долгие годы после меня, неутотимых благодетелей своего вида, за пятьдесят фунтов стерлингов каждому наличными. А также тех, кто хотел получить банкноты на солидные покаянные суммы для раздачи другим — ни в коем случае не для себя.

Различные чудесные лекарства и машины ненавязчиво рекламировали себя на чистом листе, который должен был оставаться столь девственно чистым. Особенно примечательно было то, что каждый целитель, будь то в моральном или физическом направлении, знал меня досконально — знал меня с головы до пят, изнутри и снаружи, насквозь и вверх тормашками. Я был стеклянным предметом общего пользования, и каждый находился со мной в удивительно близких отношениях. У нескольких общественных заведений были льстивые представления об угодках в моем разуме, следов которых после долгих раздумий я в себе не обнаружил. Аккуратные печатные бланки были адресованы в эти уголки, начиная со слов: «Я завещаю и отписываю».

Покажется ли преувеличением утверждение, что самым честным, самым скромным и наименее тславным из всех свидетельств на этом странном чистом листе было письмо самообманувшегося первооткрывателя сокровенного секрета «как прожить четыре или пятьсот лет»? Несомненно, это покажется таковым, однако данное утверждение отнюдь не является преувеличением, а сделано в силу моего серьезного и искреннего убеждения. С этим и с нециничным смехом над остальным я перевертываю чистый лист и иду дальше.

XXXVII\nA PLEA FOR TOTAL ABSTINENCE

В один из дней прошлой Троицы, ровно в одиннадцать часов утра, в поле зрения, открывавшемся из окон моего жилища, внезапно выехало конное явление. Это было человеческое существо верхом на лошади, одетое самым нелепым образом. Существо носило высокие сапоги; панталоны какого-то другого (и гораздо более крупного) существа недопеченного тестообразного цвета и мешковатой формы; синюю рубашку, подол которой был надуто заправлен в пояс упомянутых панталон; без пиджака; с красной перевязью через плечо; и полувоенную алые шляпу с перьевым украшением спереди, которое для неискушенного человеческого взора выглядело как линяющий волан. Я отложил газету, которой был занят, и с удивлением оглядел этого сородича. Сидел ли он перед каким-нибудь живописцем в качестве фронтисписа для нового издания «Sartor Resartus»; покоилась ли «его шелуха или оболочка», как выразился бы уважаемый герр Тейфельсдрек, на образе жокея, цирка, генерала Гарибальди, дешевого фарфора, магазина игрушек, Гая Фокса, восковых фигур, золотоискательства, Бедлама или на всем вместе — эти сомнения сильно занимали мой ум. Между тем мой сородич спотыкался и скользил, крайне против своей воли, по скользким камням моей улицы в Ковент-Гардене и вызывал визги у нескольких сочувствующих особ женского пола, судорожно удерживаясь от падения через голову коня. В самый разгар этих маневров и поистине в тот мучительный момент, когда хвост его скакуна находился в табачной лавке, а голова где-то в городе, к этому всаднику присоединились два подобных же знамения, которые, также спотыкаясь и скользя, заставляли его спотыкаться и скользить еще мучительнее. Наконец этот триумвират в духе Гилпина совершил остановку и, глядя на север, взмахнул тремя правыми руками, словно командуя невидимыми войсками: «Встаньте, гвардейцы! и на них». Тут же грянул медный оркестр, отчего их мгновенно унесло вихрем в какое-то отдаленное место земли в направлении холмов Суррея.

Судя по этим признакам, шествие было в разгаре, я распахнул окно и, высунувшись, имел удовольствие лицезреть, как оно продвигается по улицам. Это было шествие трезвенников, как я узнал из его транспарантов, и оно тянулось достаточно долго, чтобы на его проход ушло двадцать минут. В нем было множество детей, причем некоторые из них на руках у матерей были настолько малы, что практически демонстрировали свое воздержание от ферментированных напитков и привязанность к неопьяняющему питью, пока шествие проходило мимо. Зрелище в целом было приятно глазу, каким и должно быть добродушное праздничное скопление чистых, жизнерадостных и благопристойных людей. Оно пестрело лентами, мишурой и портупеями и изобиловало цветами, словно эти последние трофеи бурно взошли от обильного полива. День был ветреным, поэтому неповиновение больших знамен заслуживало всяческого порицания. Каждое из них, возносимое на двух шестах и удерживаемое с помощью с полдюжины веревок, неслось, как писались вежливые книги в прошлом веке, «разными руками», и тревога, выражавшаяся на обращенных вверх лицах этих носильщиков — нечто среднее между тревогой циркового эквилибриста и тревогой, неотделимой от забавы пускания воздушных змеев, с оттенком мастерства рыболова, вытаскивающего свою чешуйчатую добычу, — сильно впечатлила меня. Внезапно то или иное знамя трепетало на ветру и разворачивалось самым неудобным образом. Чаще всего это происходило с такими великолепными стягами, как те, что изображали джентльмена в черном, дородного от чая и воды, в похвальном акте скорого реформирования семьи, хилой и придавленной пивом. Радуемый ветром джентльмен в черном вел себя при этом с неуместной легкомысленностью, в то время как пивная семья, становясь все пивнее, отчаянно пыталась вырваться из его попечения. Некоторые надписи на знаменах носили крайне решительный характер, например: «Мы никогда, никогда не бросим дело трезвости», с подобными же здравыми резолюциями, наводящими профанный ум на мысли о фразе миссис Микобер «Я никогда не оставлю мистера Микобера» и реплике мистера Микобера: «Поистине, моя дорогая, я не припомню, чтобы от тебя кто-либо из людей требовал чего-либо подобного».

Время от времени на проходящих участников шествия нападала тоска, причину которой я поначалу не мог понять. Но после небольшого наблюдения я обнаружил, что она вызывается приближением палачей — тех ужасных официальных лиц, которым вскоре предстояло произносить речи, и которые были рассажены по открытым экипажам в различных точках кавалькады. Темное облако и ощущение сырости, словно от множества мокрых одеял, неизменно предшествовали приближению жутких повозок, перевозивших этих палачей; и я заметил, что несчастные люди, шедшие следом за ними и вынужденные в некотором роде созерцать их скрещенные руки, самодовольны лица и грозящие губы, страдали от облака и сырости больше, чем те, кто шел впереди. Более того, я усмотрел в некоторых из них столь мрачную непримиримость к вельможам эшафота и столь явное желание разорвать их на куски, что я бы почтительно предложил организаторам рассмотреть целесообразность доставки палачей к месту их мрачных трудов безлюдными путями и в крытых повозках во время следующей Троицы.

Шествие состояло из череды меньших шествий, соединившихся каждое из своего столичного района. Примесь аллегории стала заметна, когда выступил патриотический Пекхем. Так я судил по тому обстоятельству, что Пекхем развернул шелковый транспарант, взывавший к небу и земле со словами: «Пекхемская спасательная шлюпка». Поскольку никакой шлюпки не наблюдалось, хотя жизнь в образе «удалой, удалой команды» в морской форме следовала за флагом, я задумался над тем фактом, что Пекхем описывается географами как внутриконтинентальное поселение, не имеющее никакой иной береговой линии, кроме бечевой дорожки Суррейского канала, на коем штормовом посту, насколько мне было известно, никаких спасательных шлюпок не водится. Таким образом, я вывел аллегорический смысл и пришел к выводу, что если патриотический Пекхем собрал пек маринованных стихов, то именно этот пек маринованных стихов и собрал патриотический Пекхем.

Я отмечал, что процессия в целом была приятна глазу. Я воспользовался этим сдержанным выражением с определенным смыслом, который теперь поясню. Это затрагивает название данной статьи и небольшую справедливую проверку трезвенничества его же собственными мерками. Было много людей пеших и много в экипажах разного рода. Первых было приятно видеть, а вторых — нет, по той причине, что я никогда, ни при каких обстоятельствах не видел более тяжелой перегрузки лошадей, чем на этом публичном представлении. Если нагружение огромного фургона с десятью-двадцати людьми на одну-единственную лошадь является умеренной нагрузкой для бедного животного, то умеренное использование лошадей было чрезмерным и жестоким. От самой маленькой и легкой лошади до самой крупной и тяжелой было множество примеров, когда вьючное животное было до такой степени постыдно перегружено, что Общество защиты животных неоднократно вмешивалось в гораздо менее вопиющих случаях.

Ну а я всегда придерживался мнения, что может существовать и несомненно существует такое явление, как использование без злоупотребления, а потому радикальные аболиционисты иррациональны и заблуждаются. Но шествие полностью обратило меня в свою веру. Ибо столь значительное число людей, использовавших в нем тягловых лошадей, столь явно не умело пользоваться ими без злоупотреблений, что я понял: полное воздержание от конины — единственное средство, которое допускает данный случай. Как трезвенникам все равно, выпьете ли вы полпинты пива или полгаллона, так и здесь было все равно, является ли вьючное животное пони или ломовой лошадью. Более того, моя позиция обладала тем особым преимуществом, что четвероногое половинной пинты претерпевало столько же страданий, сколько и четвероногое половинного галлона. Мораль: полное воздержание от конины во всем масштабе. Этот обет будет приводиться к присяге для всех участников шествия трезвенников, кроме пешеходов, в редакции журнала «All the Year Round» 1 апреля 1870 года.

Обратите внимание на один момент для размышления. В эту процессию входило множество людей в кабриолетах, брунемах, легких тележках, ландо, шарабанах и прочем, которые были милосердны к бессловесным животным, везшим их, и не перегружали их силы. Что делать с этими ни в чем не повинными людьми? Я не стану устраивать погром, поносить и клеветать на них, как непременно сделали бы трезвеннические трактаты и трибуны, если бы вопрос касался выпивки, а не езды: я просто спрашиваю, что с ними делать! Ответ не допускает никаких споров. Очевидно, в строгом соответствии с учением трезвенников, ОНИ тоже должны присоединиться и принять обет полного воздержания от конины. Не утверждается, что эти члены процессии злоупотребляли определенными помощниками, которые в большинстве стран и во все времена давались человеку для его пользы, но неоспоримо, что другие члены процессии делали это. Математика трезвенников доказывает, что меньшее включает в себя большее; что виновные включают в себя невиновных, слепые — зрячих, глухие — слышащих, немые — говорящих, пьяные — трезвых. Если кто-либо из упомянутых умеренных пользователей тяглового скота сочтет, что эти элементы логики наносят некоторое мягкое оскорбление их разуму, они приглашаются выйти из шествия в следующую Троицу и посмотреть на него из моего окна.

ПРИМЕЧАНИЯ.

[188] После того как это путешествие Некоммерческого путешественника было напечатано, мне довелось упомянуть описанный в нем опыт лорду Хоутону. Тот джентльмен показал мне написанную им статью в «Эдинбургском обозрении» за январь 1862 года, которая весьма примечательна своими философскими и литературными изысканиями касательно этих святых последних дней. Я нахожу в ней следующие предложения: — «Избранный комитет Палаты общин по судам для эмигрантов 1854 года вызвал мормонского агента и пассажирского брокера и пришел к выводу, что ни на одно судно в соответствии с положениями “Закона о пассажирах” нельзя положиться в отношении комфорта и безопасности в той же степени, что и на те, которые находятся под его управлением. Мормонское судно — это Семья под сильной и принятой дисциплиной, со всеми условиями для комфорта, благопристойности и внутреннего мира».

back

back

back

back