Электронная книга Проекта Гутенберг: «Старое устройство общества во Франции перед революцией 1789 года» Алексиса де Токвиля, перевод Генри Рива.

 

 

 Note:

 Images of the original pages are available through
 Internet Archive. See

 https://archive.org/details/stateofsocietyin00tocquoft

 

 

СОСТОЯНИЕ ОБЩЕСТВА ВО ФРАНЦИИ ПЕРЕД РЕВОЛЮЦИЕЙ 1789 ГОДА

И ПРИЧИНЫ,

ПРИВЕДШИЕ К ЭТОМУ СОБЫТИЮ

Алексиса де Токвиля

ЧЛЕНА ФРАНЦУЗСКОЙ АКАДЕМИИ

ПЕРЕВОД ГЕНРИ РИВА, ДОКТОРА ПРАВА

ТРЕТЬЕ ИЗДАНИЕ

ЛОНДОН
ДЖОН МЮРЕЙ, АЛБЕМАРЛЬ-СТРИТ
1888

ОТСЕПЕЧАТАНО В ТИПОГРАФИИ
СПОТТИСВУД И К°, НЬЮ-СТРИТ-СКВЕР
ЛОНДОН

СОДЕРЖАНИЕ.

PAGE

Translator’s Preface to the Second Edition
[5]

Preliminary Notice
[9]

BOOK I.

CHAPTER

I.
Opposing Judgments passed on the French Revolution at its Origin
1

II.
The Fundamental and Final Object of the Revolution was not, as

 has been supposed, the destruction of Religious Authority and

 the weakening of Political Power
5

III.
Showing that the French Revolution was a Political Revolution

 which followed the course of Religious Revolutions, and for what

 Reasons
9

IV.
Showing that nearly the whole of Europe had had precisely

 the same Institutions, and that these Institutions were everywhere

 falling to pieces
12

V.
What was the peculiar scope of the French Revolution
16

BOOK II.

I.
Why Feudal Rights had become more odious to the People in

 France than in any other country
19

II.
Showing that Administrative Centralisation is an Institution

 anterior in France to the Revolution of 1789, and not the product of

 the Revolution or of the Empire, as is commonly said
28

III.
Showing that what is now called Administrative Tutelage was an

 Institution in France anterior to the Revolution
36

IV.
Administrative Jurisdiction and the Immunity of Public Officers

 are Institutions of France anterior to the Revolution
45

V.
Showing how Centralisation had been able to introduce itself

 among the ancient Institutions of France, and to supplant

 without destroying them
50

VI.
The Administrative Habits of France before the Revolution
54

VII.
Of all European Nations France was already that in which the

 Metropolis had acquired the greatest preponderance over the

 Provinces, and had most completely absorbed the whole Empire
63

VIII.
France was the Country in which Men had become the most alike
67

IX.
Showing how Men thus similar were more divided than ever into

 small Groups, estranged from and indifferent to each other
71

X.
The Destruction of Political Liberty and the Estrangement of

 Classes were the causes of almost all the disorders which led to

 the Dissolution of the Old Society of France
84

XI.
Of the Species of Liberty which existed under the Old Monarchy,

 and of the Influence of that Liberty on the Revolution
94

XII.
Showing that the Condition of the French Peasantry,

 notwithstanding the progress of Civilisation, was sometimes worse in

 the Eighteenth Century than it had been in the Thirteenth
105

XIII.
Showing that towards the Middle of the Eighteenth Century Men

 of Letters became the leading Political Men of France, and of

 the effects of this occurrence
119

XIV.
Showing how Irreligion had become a general and dominant

 passion amongst the French of the Eighteenth Century, and

 what influence this fact had on the character of the Revolution
128

XV.
That the French aimed at Reform before Liberty
136

XVI.
Showing that the Reign of Louis XVI. was the most prosperous

 epoch of the old French Monarchy, and how this very prosperity

 accelerated the Revolution
146

XVII.
Showing that the French People were excited to revolt by the

 means taken to relieve them
155

XVIII.
Concerning some practices by which the Government completed the

 Revolutionary Education of the People of France
162

XIX.
Showing that a great Administrative Revolution had preceded the

 Political Revolution, and what were the consequences it

 produced
166

XX.
Showing that the Revolution proceeded naturally from the existing

 State of France
175

SUPPLEMENTARY CHAPTER.

On the Pays d’États, and especially on the Constitutions of Languedoc
182

BOOK III.

I.
Of the violent and undefined Agitation of the Human Mind at the

 moment when the French Revolution broke out
192

II.
How this vague perturbation of the Human Mind suddenly became

 in France a positive passion, and what form this passion at first

 assumed
201

III.
How the Parliaments of France, following precedent, overthrew the

 Monarchy
205

IV.
The Parliaments discover that they have lost all Authority, just

 when they thought themselves masters of the Kingdom
224

V.
Absolute Power being subdued, the true spirit of the Revolution

 forthwith became manifest
229

VI.
The preparation of the instructions to the Members of the

 States-General drove the conception of a Radical Revolution home

 to the mind of the People
240

VII.
How, on the Eve of the Convocation of the National Assembly, the

 mind of the Nation was more enlarged, and its spirit raised
243

Notes and Illustrations
247

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

К ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ.

Прошло около семнадцати лет с момента первого издания этой книги во Франции и одновременного выхода ее перевода в Англии. Английский перевод не переиздавался и уже давно стал библиографической редкостью. Однако сама работа сохранила прочное место в политической литературе Европы.

Исторические события, произошедшие со времени ее первого издания, вновь приковали внимание каждого мыслящего человека к поразительным явлениям Французской революции, которая в наши дни возобновила свой таинственный и разрушительный путь; и первопричины этой долгой череды политических и социальных потрясений, конца которых по-прежнему не видно, вызывают ныне больший интерес, чем когда-либо.

И этот интерес не ограничивается положением одной лишь Франции; ибо в каждый последующий период современной летописи действие и последствия тех же причин прослеживаются и в других странах, а принципы, которые автор этой книги разглядел с безошибочной проницательностью, находят новые подтверждения изо дня в день благодаря ходу событий как за рубежом, так и на родине.

Главным образом по этой причине данный перевод переиздается в настоящее время в надежде, что его прочтут люди молодого поколения, которых еще не было на свете, когда он появился впервые, а те, кто читал его раньше, обратятся к нему вновь в свете текущих событий. Ибо я осмелюсь утверждать, что ни в одном другом труде о Французской революции искусство научного анализа не применялось с таким искусством к зарождению этих великих перемен; ни один другой писатель столь искусно не прослеживал непрерывное действие причин, уходящих корнями далеко в прошлое самой революции, которые постепенно низвели одну из величайших монархий Европы до ее нынешнего состояния.

Должны ли мы извлечь из этого сурового урока опыта то, что надежды на прогресс тесно связаны с зародышами распада, и что великое преображение, встреченное с таким энтузиазмом восемьдесят четыре года назад, было лишь прелюдией к окончательной катастрофе; что нация, первой бросившаяся в этот новый порядок вещей через уничтожение всего, что она некогда любила и почитала, первой же являет его роковые результаты; и что последние плоды цивилизации не служат предохранением от упадка империй? Эти страницы могут навести на подобные размышления, ибо если пороки и злоупотребления политического общества во Франции перед революцией в некоторой степени были свойственны ей одной, то элементы разрушения, которые революция выпустила на свободу во всем мире, общи для всех цивилизованных наций.

Более того, в настоящем издании представлялось желательным существенно дополнить том, вышедший в 1856 году. К моменту своей смерти весной 1859 года господин де Токвиль уже продвинулся в продолжении своего труда, хотя работа шла очень медленно из-за кропотливой и добросовестной заботы, с которой он вел изыскания и оттачивал свои мысли. Тем не менее среди его бумаг его другом и душеприказчиком по литературной части господином Гюставом де Бомоном были найдены семь глав нового тома в состоянии, близком к завершению; эти посмертные главы были опубликованы в седьмом томе собрания сочинений господина де Токвиля. Они прежде не переводились и, насколько мне известно, мало известны в этой стране.

Эти главы, по моему мнению, не уступают ни одному из произведений их автора по оригинальности и глубине интереса; и их достоинство заключается в том, что они доводят его обзор состояния Франции перед революцией до самого момента, предшествовавшего созыву Генеральных штатов. Поэтому я включил эти посмертные главы в настоящее издание, и они образуют Третью книгу в дополнение к двум книгам оригинального тома.

Генри Рив.

Апрель 1873 года.

ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ

Книга, которую я публикую ныне, не является историей Французской революции; эта история написана с чересчур большим успехом, чтобы я пытался написать ее заново. Этот том представляет собой исследование о революции.

Французский народ предпринял в 1789 году величайшее усилие, какое когда-либо совершала какая-либо нация, чтобы, так сказать, рассечь свою судьбу надвое и отделить пропастью то, чем он был до сих пор, от того, чем он стремился стать впредь. С этой целью он принял всевозможные меры предосторожности, чтобы не перенести ничего из своего прошлого в свое новое состояние; он подверг себя всевозможным ограничениям, дабы сформировать себя иначе, чем были сформированы его отцы; он не пренебрегал ничем, что могло бы изгладить его прежний облик.

Я всегда полагал, что в этом свое начинании он преуспел гораздо меньше, чем предполагалось за границей, и меньше, чем сам поначалу предполагал. Я был убежден, что французы бессознательно сохранили от прежнего состояния общества большую часть чувств, привычек и даже мнений, с помощью которых они осуществили разрушение этого порядка вещей; и что, сами того не желая, они использовали его обломки для восстановления здания современного общества, так что для полного понимания революции и ее творения нам необходимо на мгновение забыть ту Францию, которая предстает перед нашими глазами, и исследовать в ее усыпальнице ту Францию, которой больше нет. Именно это я и попытался сделать; однако при выполнении этой задачи я столкнулся с гораздо большим трудом, чем мог предположить.

Первые века французской монархии, Средние века и Возрождение словесности — каждая из этих эпох дала толчок обширным изысканиям и глубоким изыскам, открывшим нам не только события тех периодов истории, но также законы, нравы и дух правительства и нации в те времена. Но еще никто не удосужился исследовать XVIII столетие подобным же образом и с той же тщательностью. Мы полагаем, что отлично знакомы с французским обществом того времени, поскольку отчетливо различаем все то, что блистало на его поверхности; мы во всех деталях знаем жизнь наиболее выдающихся людей той эпохи, а изощренность или красноречие критики приучили нас к творениям великих писателей, украшавших ее. Но что касается того, как вершились общественные дела, как на практике функционировали институты, каково было точное соотношение между различными классами общества, каково было положение и настроение тех классов, которые под покровом господствовавших в стране мнений и нравов оставались еще невидимыми и неуслышанными, — все наши представления на сей счет туманны и часто неточны.

Я взял на себя труд проникнуть в самую сердцевину этого состояния общества при старой монархии во Франции, которое все еще так близко нам по времени, но скрыто от нас революцией.

Для этого я не только перечитал знаменитые книги, порожденные XVIII веком, но также изучил множество трудов менее известных и менее достойных известности, которые, однако, в силу небрежности своего сложения раскрывают, пожалуй, даже лучше, чем более отточенные произведения, подлинные инстинкты той эпохи. Я поставил своей целью досконально исследовать все государственные документы, посредством которых французы на пороге революции могли выказать свои мнения и свои вкусы. Регулярные отчеты о заседаниях Штатов, а впоследствии и провинциальных собраний доставили мне массу свидетельств. В особенности я широко использовал наказы (тетради наказов), составленные тремя сословиями в 1789 году. Эти наказы, составляющие в оригинале длинную серию рукописных томов, останутся завещанием старого французского общества, высшей записью его пожеланий, подлинной декларацией его последних намерений. Подобный документ уникален в истории. И тем не менее одного этого мне было недостаточно.

В странах, где административное управление уже обрело силу, мало найдется мнений, желаний или скорбей, мало интересов или страстей, которые рано или поздно не обнажились бы перед ним. В архивах такого правительства можно почерпнуть не только точное представление о его процедурах, но предстает и вся страна целиком. Любой чужеземец, получивший доступ ко всей конфиденциальной переписке министерства внутренних дел и префектур Франции, вскоре узнал бы о французах больше, чем они знают сами себя. В XVIII веке управление страной, как будет видно из этой книги, отличалось глубокой централизацией, огромной силой и чудовищной активностью. Оно неустанно помогало, чинило препятствия, разрешало. У него было многое обещать — многое дать. Его влияние уже тысячеспособно сказывалось не только на общем ходе дел, но и на положении семей и частной жизни каждого отдельного человека. Более того, поскольку это управление было лишено гласности, люди не боялись обнажать перед его взором даже свои сокровеннейшие немощи. Я потратил немало времени на изучение того, что уцелело от его делопроизводства как в Париже, так и в нескольких провинциях. [1]

Там, как я и ожидал, я обнаружил всю структуру старой монархии в ее неизменном бытии — с ее мнениями, ее страстями, ее предрассудками и ее обычаями. Там каждый высказывал свое мнение и раскрывал свои сокровеннейшие мысли. Мне удалось таким образом получить сведения о прежнем состоянии общества, какими не обладали те, кто жил в нем, ибо передо мной лежало то, что никогда не открывалось их взорам.

По мере продвижения в этих изысканиях я постоянно с удивлением находил в тогдашней Франции многие из характерных черт Франции нынешней. Я встречал множество чувств, которые считал порождением революции, множество идей, которые почитал возникшими именно тогда, множество привычек, которые приписывают одной лишь революции. Всюду я обнаруживал корни существующего состояния французского общества, глубоко уходящие в старую почву. Чем ближе я подходил к 1789 году, тем отчетливее различал дух, председательствовавший при формировании, рождении и росте революции; передо мной постепенно открывался весь облик революции; она уже возвещала свой нрав, свой гений, саму себя. Там же я нашел не только причину того, что она собиралась совершить в своем первом порыве, но еще больше, пожалуй, намек на то, что в конечном счете она должна была оставить после себя. Ибо Французская революция имела две совершенно разные фазы: первую, во время которой французы казались полными решимости упразднить все прошлое; и вторую, когда они стремились возобновить часть того, от чего отказались. Многие законы и политические практики старой монархии внезапно исчезли в 1789 году, но они вновь объявляются спустя несколько лет, подобно некоторым рекам, которые уходят под землю, чтобы с новой силой забить ниже по течению и нести те же воды к другим берегам.

Особая цель труда, представляемого мной публике, — объяснить, почему эта великая революция, которая готовилась одновременно почти на всем континенте Европы, разразилась во Франции раньше, чем где бы то ни было; почему она стихийно выросла из того общества, которое ей предстояло уничтожить; и, наконец, каким образом старая французская монархия пала столь полно и столь внезапно.

В мои планы не входит останавливать начатый труд на этом этапе. Я надеюсь, если время и собственные силы позволят мне, проследить сквозь превратности этой долгой революции тех самых французов, с которыми я так близко соприкасался при старой монархии и которых сформировало то состояние общества, — увидеть, как они видоизменяются и преображаются под воздействием событий, но не меняя своей природы, и неизменно предстают перед нами с несколько иными чертами, но всегда узнаваемыми.

Вместе с ними я перейду к рассмотрению той первой эпохи 1789 года, когда любовь к равенству и любовь к свободе разделяли их сердца — когда они стремились заложить не только институты демократии, но и институты свободы, — не только уничтожить привилегии, но признать и освятить права: время юности, энтузиазма, гордости, щедрой и искренней страсти, которое вопреки своим ошибкам навечно останется в памяти людей и еще долго будет нарушать покой тех, кто стремится их коррумпировать или поработить.

Следом за ходом этой же революции я попытаюсь показать, какими событиями, какими ошибками, какими просчетами этот же французский народ в конце концов был приведен к отказу от своей первоначальной цели и, забыв о свободе, стал жаждать лишь того, чтобы сделаться равными слугами Владыки Мира; как правительство, более сильное и неизмеримо более абсолютное, нежели то, что было свергнуто революцией, захватило и сосредоточило в своих руках все силы нации, подавив столь дорого купленные свободы и подменив их фальшивкой свободы, — именуя «суверенитетом народа» волеизъявление избирателей, которые не могут ни просветить себя, ни согласовать свои действия, ни, по сути, сделать выбор, — именуя «голосованием о налогах» согласие безмолвных и порабощенных собраний; и при этом, грабя нацию в праве на самоуправление, в великих гарантиях закона, в свободе мысли, слова и пера — то есть во всех самых драгоценных и благородных завоеваниях 1789 года, — оно все же осмеливается присваивать это могучее имя.

Я остановлюсь в тот момент, когда революция покажется мне почти завершившей свое дело и породившей современное общество Франции. Это общество и предстанет моему взору; я постараюсь указать, в чем оно похоже на предшествовавшее ему общество, в чем отличается от него, что мы потеряли при этом колоссальном перемещении наших институтов, что мы от него приобрели и, наконец, каково может быть наше будущее.

Часть этой второй работы уже намечена в набросках, хотя пока еще не заслуживает того, чтобы быть предложенной публике. Будет ли мне дано завершить ее? Кто может знать? Судьба людей гораздо темнее судьбы наций.

Я надеюсь, что написал эту книгу без предрассудков, но я не претендую на то, что написал ее без страсти. Ни один француз не может говорить о своей стране и думать об этой эпохе без волнения. Я признаю, что, изучая старое общество Франции в каждой из его частей, я никогда полностью не упускал из виду общество времен более поздних. Я стремился обнаружить не только недуг, от которого скончался пациент, но и те средства, с помощью которых можно было бы сберечь жизнь. Я подражал тому медицинскому анализу, который силится уловить законы жизни в каждом угасающем органе. Моей целью было создать строго точный и вместе с тем поучительный образ. Всякий раз, когда среди наших предков я встречал те мужественные добродетели, в которых мы больше всего нуждаемся и которыми меньше всего обладаем, — такие как подлинный дух независимости, вкус к великим делам, вера в себя и в свое дело, — я выставлял их на свет: точно так же, когда я находил в законах, мнениях и нравах той поры следы некоторых из тех пороков, которые, истощив прежнее общество Франции, до сих пор докучают нам, я тщательно выводил их на свет, дабы при виде зла, причиненного ими, лучше уразуметь, какие беды они еще могут породить. Для достижения этой цели я признаюсь, что не боялся задеть ни лица, ни классы, ни мнения, ни воспоминания о прошлом, сколь бы уважаемыми они ни были. Я делал это часто с сожалением, но всегда без угрызений совести. Пусть те, кого я, возможно, таким образом обидел, простят меня ради честной и бескорыстной цели, к которой я стремлюсь.

Многие, возможно, станут обвинять меня в проявлении весьма некстати привязанности к свободе — вещи, о которой, как говорят, во Франции больше никто не заботится.

Я лишь попрошу тех, кто обратит ко мне этот укор, учесть, что сие не является сиюминутным наклонением моего ума. Более двадцати лет назад, говоря о другом сообществе, я написал почти дословно следующие наблюдения.

Среди мрака будущего отчетливо проступают три истины. Первая заключается в том, что все люди нашего времени побуждаемы неведомой силой, которую они могут надеяться укротить и обуздать, но не победить, — силой, которая то мягко движет ими, то увлекает вперед к уничтожению аристократии. Вторая состоит в том, что из всех сообществ в мире те, которые всегда будут менее всего способны окончательно избегнуть абсолютного управления, — это как раз те самые сообщества, в которых аристократия перестала существовать и уже никогда существовать не сможет. Наконец, третья истина состоит в том, что деспотизм нигде не производит столь пагубных последствий, как именно в этих сообществах, ибо деспотизм более чем любая другая форма правления благоприятствует росту всех пороков, к которым подобные общества особо склонны, и тем самым добавляет дополнительный перевес на ту чашу весов, к которой они по своему природному наклонению уже и так были предрасположены.

Люди в таких странах, более не связанные между собой никакими узами касты, класса, корпорации, семьи, слишком легко склонны думать лишь о своих частных интересах, вечно готовы замысливать только самих себя и погружаться в тесные пределы собственного «я», в коих угасает всякая общественная добродетель. Деспотизм, вместо того чтобы бороться с этой тенденцией, делает ее неотразимой, ибо он лишает своих подданных всякой общей страсти, всякой взаимной потребности, всякой необходимости объединяться, всяких поводов к совместным действиям. Он запирает их в частной жизни: они и без того тяготели к разобщению — деспотизм изолирует их; они и без того остыли в своих взаимных чувствах — деспотизм превращает их в лед.

В подобных обществах, где ничто не стабильно, каждый человек непрестанно стимулируется страхом падения и стремлением к возвышению; и поскольку деньги, став главным признаком, по которому люди классифицируются и различаются, приобрели чрезвычайную подвижность, переходя без остановки из рук в руки, преображая положение лиц, возвышая или понижая положение семей, едва ли сыщется человек, который не был бы вынужден предпринимать отчаянные и непрерывные усилия для их сохранения или приобретения. Страсть к обогащению любой ценой, любовь к делам, жажда наживы, стремление к комфорту и материальным наслаждениям являются поэтому в таких сообществах господствующими страстями. Они легко распространяются по всем классам, они проникают даже в те слои, которые доселе были свободнее всего от них, и вскоре обессилили и унизили бы их всех, если бы ничто не сдерживало их влияния. Но самой сущностью деспотизма является поощрение и расширение этого влияния. Эти ослабляющие страсти способствуют его делу: они отвлекают и поглощают воображение людей вдали от общественных дел и заставляют их трепетать при одной мысли о революции. Один лишь деспотизм способен одолжить им секретность и тень, которые ставят корысть в комфортные условия и позволяют людям совершать бесчестные барыши, бросая вызов бесчестию. Без деспотического правления такие страсти были бы сильны — при нем они суверенны.

Одна лишь свобода, напротив, способна действенно противостоять в подобных сообществах свойственным им порокам и удерживать их на том склоне, по которому они скользят. Ибо только свобода может вырвать членов такого сообщества из изоляции, в которую их ставит само независимость их положения, принуждая их к совместным действиям. Только свобода способна согревать и объединять их изо дня в день необходимостью взаимного согласия, взаимного убеждения и взаимной уступчивости в ведении их общих дел. Только свобода способна оторвать их от поклонения деньгам и мелочных дрязг их частных интересов, чтобы напомнить им и дать почувствовать, что над ними и вокруг них простирается Отечество. Только свобода способна порой подменять любовь к комфорту более энергичными и возвышенными страстями, снабжать честолюбие более масштабными целями, чем стяжание богатств, и создавать свет, который позволяет нам видеть и оценивать пороки и добродетели человечества.

Демократические сообщества, не являющиеся свободными, могут быть богатыми, утонченными, украшенными, великолепными, могущественными тяжестью своей однородной массы; в них может содержаться много частных достоинств — хороших отцов семейств, честных торговцев, достопочтенных собственников; более того, в них отыщется немало добрых христиан, ибо их отечество не от мира сего, а слава их веры заключается в том, чтобы рождать таких людей среди величайшего развращения нравов и под худшим правительством. Римская империя в пору своего крайнего упадка была полна таких людей. Но то, в чем я убежден — чего никогда не будет обретено в подобных обществах, — это великий гражданин или, прежде всего, великий народ; более того, я не колеблюсь утверждать, что общий уровень сердца и интеллекта не перестанет падать до тех пор, пока равенство условий и деспотическая власть сочетаются в них.

Так я думал и так я писал двадцать лет назад. Признаюсь, что с тех пор в мире не произошло ничего, что побудило бы меня думать или писать иначе. Выразив доброе мнение о Свободе в то время, когда Свобода была в фаворе, мне позволено оставаться при этом мнении и теперь, когда она оставлена.

Пусть также учтут, что даже в этом я менее расхожусь с большинством своих оппонентов, чем они сами, пожалуй, предполагают. Где тот человек, который по природе своей обладал бы столь ничтожной душой, чтобы предпочесть зависимость от капризов одного из своих ближних повиновению законам, в установлении которых он сам внес свою лепту, при условии, что его нация представляется ему обладающей добродетелями, необходимыми для того, чтобы пользоваться свободой должным образом? Такого человека нет. Сами деспоты не отрицают превосходства свободы, но они желают оставить ее всю для себя и утверждают, что все прочие люди абсолютно ее недостойны. Таким образом, это различие коренится не в мнении, которое может питаться относительно свободы, а в большем или меньшем уважении, которое мы можем испытывать к человечеству; и можно с абсолютной точностью утверждать, что склонность, которую человек может выказать к абсолютному правительству, находится в точной пропорции к презрению, которое он открыто питает к своим соотечественникам. Я останавливаюсь, прежде чем смогу преобразиться в это мнение.

Я могу добавить, полагаю, без излишней претенциозности, что публикуемый ныне том является плодом весьма масштабных трудов. Порой короткая глава стоила мне более года изысканий. Я мог бы перегрузить свои страницы примечаниями, но предпочел поместить их в ограниченном количестве в конце тома со ссылками на страницы текста, к которым они относятся. В этих примечаниях читатель найдет некоторые иллюстрации и доказательства того, что я выдвинул. Я мог бы значительно увеличить их количество, если бы эта книга показалась в том нуждающейся.

СОСТОЯНИЕ ОБЩЕСТВА ВО ФРАНЦИИ
ПЕРЕД
РЕВОЛЮЦИЕЙ 1789 ГОДА.

КНИГА I.

ГЛАВА I.

ПРОТИВОПОЛОЖНЫЕ СУЖДЕНИЯ, ВЫНЕСЕННЫЕ О ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ В МОМЕНТ ЕЕ ЗАРОЖДЕНИЯ.

Ничто не способно преподать лучший урок скромности философам и государственным деятелям, нежели история Французской революции; ибо никогда еще не было событий столь важных, столь долго зревших, столь полно подготовленных и столь непредвиденных.

Великий Фридрих сам, со всем своим гением, не сумел разглядеть грядущего и находился почти в соприкосновении с событием, не замечая его. Более того, он даже действовал в духе революции заранее и был в некотором роде ее предтечей и уже ее агентом; однако он не распознал ее приближения, и когда она наконец явилась воочию, новые и необычайные черты, призванные отличить ее облик среди бесчисленной толпы человеческих революций, по-прежнему оставались без внимания.

Любопытство всех прочих стран было напряжено до предела. Всюду среди наций зарождалось смутное представление о том, что близится новый период, и возникали туманные надежды на великие перемены и реформы; но ни у кого еще не было ни малейшего подозрения о том, чем революция станет на самом деле. У государей и их министров отсутствовало даже смутное предчувствие, коим волновались народные массы; они видели в революции лишь одно из тех периодических расстройств, которым подвержены конституции всех наций и единственным результатом которых является открытие новых путей для политики их соседей. Даже когда им случалось высказать верное суждение о происходящих на событиях, они делали это неосознанно. Так, главные суверены Германии, собравшись в Пильнице в 1791 году, провозгласили, правда, что грозившая королевской власти во Франции опасность обща для всех устоявшихся держав Европы и что все они находятся под угрозой одинаковой опасности; но в действительности они не верили ничему подобному. Секретные архивы той эпохи доказывают, что они изъяснялись так лишь ради благовидного предлога прикрыть свои подлинные замыслы или по крайней мере придать им пристойный вид в глазах толпы.

Что же до них самих, то они были убеждены, что Французская революция — это случайность исключительно местная и временная, из которой им надлежит лишь извлечь надлежащую пользу. С этой мыслью они строили планы, вели приготовления и заключали тайные союзы; они ссорились между собой из-за дележа предполагаемой добычи, распадались на фракции, вступали в комбинации и были готовы почти к любому исходу, за исключением того, что нависал над ними.

англичане же, наученные собственной историей и просвещенные долгой практикой политической свободы, смутно, словно сквозь густую вуаль, разглядывали приближающийся призрак великой революции; однако они не были способны различить его истинные очертания, и то влияние, которое она столь скоро возымеет на судьбы мира и на их собственные, оставалось непредвиденным. Артур Янг, путешествовавший по Франции как раз в момент разгорающейся революции и почитавший ее неминуемой, настолько заблуждался в ее истинном характере, что полагал, будто речь идет о том, не усилит ли она существующие привилегии. «Что касается дворянства и духовенства, — писал он, — если бы эта революция сделала их еще более преобладающими, я полагаю, она принесла бы больше вреда, чем пользы».

Борк, чей гений озарялся ненавистью, внушаемую ему революцией с самого ее рождения, — Борк сам заколебался на мгновение в нерешимости при ее виде. Его первое предречение сводилось к тому, что Франция будет обессилена ею и почти уничтожена. «Францию ныне в политическом отношении следует рассматривать как вычеркнутую из системы Европы; было ли легко определить, сможет ли она когда-либо снова появиться в ней в качестве ведущей державы, — но в настоящее время он считал Францию политически несуществующей; и уж во всяком случае потребуется немало времени, чтобы вернуть ее к прежнему деятельному существованию. Gallos quoque in bellis floruisse audivimus, — таковым, возможно, станет язык подрастающего поколения» [2].

Суждения тех, кто находился на месте событий, оказались не менее ошибочными, чем суждения удаленных наблюдателей. Накануне вспышки революции люди во Франции не имели отчетливого представления о том, что она совершит. Среди многочисленных наказов депутатам Генеральных штатов я нашел лишь два, в которых проявляется некоторая доля опасений перед народом. Выраженные страхи все до единого относятся к преобладанию, которое, вероятнее всего, сохранится у королевской власти, или Двора, как его тогда еще именовали. Слабость и недолгая жизнь Генеральных штатов служили источником тревоги, и опасались, как бы они не подверглись насилию. Дворянство было особенно взволновано этими страхами. В нескольких наказах предписывается: «Швейцарские войска должны принести присягу никогда не поднимать оружие против граждан, даже в случае мятежа или бунта». Пусть только Генеральные штаты будут свободны, и все злоупотребления с легкостью разрушатся; предстоявшая реформа была необъятной, но легкой.

Между тем революция продолжала свой путь. Постепенно обнаруживалась голова чудовища, открывался ее странный и ужасный облик; разрушив политические институты, она упразднила и гражданские; изменив законы, она изменила нравы, обычаи и самый язык Франции; ниспровергнув здание правительства, она потрясла основы общества и восстала против самого Всевышнего. Революция вскоре перехлестнула через границы Франции с доселе невиданной яростью, с новой тактикой, с кровожадными доктринами, с вооруженными мнениями — выражаясь словами Питта, — с невообразимой силой, которая сокрушала барьеры империй, разбивала короны Европы, попирала ее народы, хотя, как ни странно, привлекала их на свою сторону; и по мере того как все это происходило, мнение мира менялось. То, что поначалу казалось принцам и государственным деятелям Европы одной из случайностей, обычных в жизни нации, теперь представлялось им событием столь беспрецедентным, столь противным всему, что когда-либо случалось в мире, и в то же время столь масштабным, чудовищным и непостижимым, что человеческий ум терялся в изумлении перед этим зрелищем. Одни верили, что эта неведомая сила, которую ничто, казалось, не питало и не уничтожало, которую никто не был в силах обуздать и которая сама себя обуздать не могла, должна привести все человеческое общество к его окончательному и полному распаду. Многие усматривали в ней видимое действие дьявола на земле. «Французская революция обладает сатанинским характером», — заявлял г-н де Местр еще в 1797 году. Другие, напротив, усматривали в ней благотворный замысел Провидения изменить облик не только Франции, но и всего мира, создав, так сказать, новую эру человечества. Во многих писателях той поры можно заметить нечто от того религиозного трепета, который испытывал Сальвиан при нашествии варваров. Борк, возвращаясь к своим первоначальным впечатлениям, восклицал: «Лишенная старого правительства, лишенная в некотором роде всякого правительства, Франция, павшая как монархия, обычным спекулянтам могла показаться более достойной жалости или оскорбления, в зависимости от расположения окружающих держав, нежели бичом и ужасом для них всех; но из гробницы умерщвленной монархии во Франции восстал огромный, устрашающий, бесформенный призрак в куда более ужасном обличие, чем любое из тех, что когда-либо подавляли воображение и покоряли стойкость человека. Идя прямо к своей цели, не страшась опасности, не сдерживаясь раскаянием, презирая все общие максимы и все общие средства, этот отвратительный фантом подавил тех, кто не мог поверить, будто она вообще способна существовать» и т. д. [3]

И было ли событие на самом деле столь необычайным, каким оно казалось тем, кто жил в пору его совершения? Было ли оно столь беспрецедентным, столь коренным образом подрывным, столь чревенным новыми формами и идеями, каким они его воображали? Каков был истинный смысл, истинный характер и каковы были постоянные последствия этой странной и ужасной революции? Что она в действительности уничтожила и что она создала?

Надлежащий момент для рассмотрения и решения этих вопросов, кажется, ныне настал, и мы стоим в той самой точке, откуда этот громадный феномен обозревается и оценивается наилучшим образом. Мы достаточно удалены от революции, чтобы нас лишь едва затрагивали страсти, ослеплявшие тех, кто ее вершил, и мы достаточно близки к ней, чтобы проникнуться духом, побудившим эти вещи случиться. Вскоре это станет куда труднее; ибо поскольку все великие революции, преуспев, сметают породившие их причины, самый их успех служит тому, чтобы делать их непонятным для позднейших поколений.

ГЛАВА II.

ОСНОВНОЙ И КОНЕЧНОЙ ЦЕЛЬЮ РЕВОЛЮЦИИ БЫЛО ВСЕГО ЕЩЕ НЕ ТО, ЧТО ПОЛАГАЛИ, А ИМЕННО: УНИЧТОЖЕНИЕ РЕЛИГИОЗНОГО АВТОРИТЕТА И ОСЛАБЛЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ВЛАСТИ.

Один из первых актов Французской революции состоял в нападении на Церковь; и среди всех страстей, рожденных революцией, страсти, враждебные религии, первыми воспламенились и последними утихли. Даже когда энтузиазм по поводу свободы угас, а спокойствие было куплено ценой рабства, нация все равно бунтовала против религиозного авторитета. Наполеон, преуспевший в подчинении либерального духа Французской революции, тщетно старался обуздать ее антихристианский дух; и даже в наши дни мы видели людей, которые мнили искупить свое холопство перед ничтожнейшими агентами политической власти наглостью по отношению к Богу, и которые, предав все самое свободное, благородное и возвышенное в доктринах революции, льстили себя надеждой, что по-прежнему остаются верны ее духу, пребывая неверующими.

Тем не менее ныне легко убедиться в том, что война, объявленная религиям, была лишь одним из эпизодов этой великой революции, поразительным, но преходящим ее свойством, мимолетным результатом идей, страстей и особых событий, которые предшествовали ей и подготовили ее, а вовсе не неотъемлемой частью ее духа.

Философию XVIII века справедливо почитали одной из главных причин революции, и сущая правда, что эта философия была глубоко нерелигиозной. Но мы должны тщательно подметить, что она содержит две различные и разделимые части.

Одна из них относится ко всем новым или новообретенным мнениям относительно состояния общества и принципов гражданских и политических законов — таковы, например, естественное равенство людей и упразднение всех привилегий каст, классов, профессий, проистекающие из этого равенства; суверенитет народа, всемогущество общественной власти, единообразие законов. Все эти доктрины были не только причинами Французской революции, они были самой ее сутью: изо всех ее последствий они являются самыми фундаментальными, самыми долговечными и самыми истинными с точки зрения времени.

В другой части своих доктрин философы XVIII столетия со звериной яростью нападали на Церковь; они ополчились на ее духовенство, ее иерархию, ее институты, ее догматы; и чтобы вернее их сокрушить, они старались вырвать с корнем самые основы христианства. Но поскольку эта часть философии XVIII века произрастала из тех самых злоупотреблений, которые революция уничтожила, она неизбежно исчезла вместе с ними и оказалась, так сказать, погребенной под собственным триумфом. Я добавлю лишь одно слово, чтобы быть понятым до конца, поскольку еще вернусь к этому важному предмету в дальнейшем: христианство внушало столь свирепую ненависть скорее в качестве политического института, нежели религиозного учения; и не столько потому, что пастыри присваивали себе власть над делами потустороннего мира, сколько потому, что они являлись земельными собственниками, лендлордами, держателями десятин и администраторами в этом мире; не потому, что Церковь была неспособна найти место в новом обществе, которому надлежало сформироваться, а потому, что она занимала сильнейшее и наиболее привилегированное место в старом состоянии общества, обреченном на гибель.

Заметьте, как ход времени делал и поныне делает эту истину день ото дня все более ощутимой. По мере того как политические последствия революции закреплялись все прочнее, ее антирелигиозные результаты уничтожались; по мере того как все старые политические институты, на которые ополчилась революция, разрушались до основания — пока силы, влияния и классы, служившие объектами ее особой враждебности, сокрушались безвозвратно, так что даже внушаемая ими ненависть стала терять свою интенсивность, — короче говоря, по мере того как духовенство все дальше отделялось от всего того, что некогда рухнуло вместе с ним, мы видели, как власть Церкви постепенно возвращает и восстанавливает свое господство над умами людей.

Также не следует полагать, будто это явление свойственно одной лишь Франции; едва ли в Европе найдется христианская церковь, которая не обрела бы заново жизненную силу после Французской революции.

Величайшим заблуждением было бы полагать, будто демократическое состояние общества враждебно религии по самой своей сути: ничто в христианстве или даже в католицизме абсолютно не противостоит духу этой формы общества, и многое в демократии крайне ей благоприятствует. Более того, опыт всех веков свидетельствует, что самый живой корень религиозной веры всегда произрастал в сердце народа. Все религии, канувшие в Лету, дольше всего задерживались именно в этой обители, и было бы поистине странно, если бы институты, стремящиеся придать силу идеям и страстям народа, неизбежно и постоянно вели человеческие умы к нечестию.

То, что только что было сказано о религиозной власти, с еще большим основанием может быть отнесено и к власти социальной.

Когда революция единовременно сокрушила все институты и все обычаи, дотоле поддерживавшие определенные градации в обществе и удерживавшие людей в известных пределах, могло показаться, что результатом станет тотальное уничтожение не только какого-то конкретного порядка общества, но и всякого порядка: не только этой или иной формы правления, но и всякой социальной власти; и ее природа оценивалась как по сути анархическая. Тем не менее я утверждаю, что и это было верно лишь с виду.

Меньше чем через год после начала революции Мирабо писал королю втайне: «Сравните новое состояние дел со старым правлением; в этом кроется почва для утешения и надежды. Часть актов Национального собрания, и притом наиболее значительная, очевидно благоприятствует монархическому правлению. Разве мало обходиться без парламнтов? Без областей со штатами? Без сословия духовенства? Без привилегированного класса? Без дворянства? Сама мысль о том, чтобы сформировать из всех граждан единый класс, пришлась бы по сердцу Ришелье; это выравнивание поверхности облегчает осуществление власти. Несколько следующих друг за другом царствований абсолютной монархии не сделали бы для королевской власти столько же, сколько этот единственный год революции». Таков был взгляд на революцию человека, способного ею руководить.

Поскольку целью Французской революции было не только изменение древней формы правления, но также отмена древнего состояния общества, ей приходилось разом нападать на всякую устоявшуюся власть, сокрушать всякое признанное влияние, изглаживать все традиции, творить новые нравы и обычаи и, так сказать, очищать человеческий ум от всех идей, на которых дотоле основывались уважение и повиновение. Отсюда и проистекал ее своеобразный анархический характер.

Но расчистите руины — и перед вами предстанет огромная центральная власть, которая привлекла и впитала в единое целое все те доли власти и влияния, что некогда были рассредоточены среди множества вторичных властей, сословий, классов, профессий, семей и индивидов и рассеяны по всему общественному организму. Мир не видывал подобной власти со времен падения Римской империи. Эта власть была порождена революцией или, вернее, она стихийно возникла из тех руин, которые революция оставила после себя. Установленные ею правительства, правда, более хрупки, но в сотню раз мощнее любого из тех, что она ниспровергла; в дальнейшем мы увидим, что их хрупкость и их сила проистекали из одних и тех же причин.

Именно эту простую, правильную и внушительную форму власти разглядел Мирабо сквозь пыль и обломки древних, наполовину разрушенных институтов. Этот предмет, вопреки его величию, по-прежнему оставался невидимым для глаз толпы, но время постепенно открыло его любому взору. В настоящий момент он особенно привлекает внимание правителей: на него смотрят с восхищением и завистью не только те, кого породила революция, но и те, кто наиболее чужд ей и наиболее враждебен; все они стремятся в пределах собственных владений искоренять иммунитеты и упразднять привилегии. Они смешивают чины, уравнивают классы, заменяют аристократию государственными чиновниками, местные вольности — единообразными постановлениями, а разнообразие властей — единством Центрального правительства. Они трудятся над этой революционной задачей с неутомимым усердием, и когда они сталкиваются с преходящими препятствами, то без малейших колебаний копируют как меры, так и максимы революции. Они даже стравливали бедняков против богачей, средние классы против дворянства, крестьян против их феодальных господ. Французская революция одновременно стала для них и проклятием, и наставницей.

ГЛАВА III.

О ТОМ, ЧТО ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ БЫЛА ПОЛИТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИЕЙ, ШЕДШЕЙ ПО СТОПАМ РЕЛИГИОЗНЫХ РЕВОЛЮЦИЙ, И ПО КАКИМ ПРИЧИНАМ.

Все чисто гражданские и политические революции имели своей колыбелью какую-либо отдельную страну и оставались замкнутыми в ее границах. Французская же революция не имела территориальных рубежей — напротив; одним из ее последствий стало то, что она словно стерла все древние границы с карты Европы. Она объединяла или разъединяла людей вопреки законам, традициям, характерам и языкам, превращая соотечественников в врагов, а чужеземцев — в братьев; или, вернее, она образовала интеллектуальное отечество, общее для людей любой нации, но независимое от всех обособленных национальностей.

Мы напрасно стали бы искать во всех летописях истории политическую революцию с подобным характером; этот характер присущ лишь определенным религиозным революциям. И соответственно, именно с ними следует сопоставлять Французскую революцию, если аналогия способна пролить на нее хоть какой-то свет.

Шиллер справедливо замечает в своей «Истории Тридцатилетней войны», что великая Реформа XVI столетия имела следствием сближение народов, едва знавших друг друга, и тесное объединение их новыми симпатиями. Так французы воевали против французов, тогда как англичане приходили к ним на помощь; уроженцы отдаленнейших берегов Балтики проникали в самое сердце Германии, чтобы защищать немцев, о существовании которых они дотоле не слыхали. Международные войны приобретали нечто от характера гражданских войн, в то время как во всякой гражданской войне участвовали иноземцы. Прежние интересы каждой нации забывались ради интересов новых; на смену территориальным вопросам приходили вопросы принципиальные. Правила дипломатии погружались в неразрешимую путаницу к великому ужасу и изумлению тогдашних политиков. Совершенно то же самое произошло в Европе после 1789 года.

Таким образом, Французская революция была политической революцией, которая по своему ходу и внешнему облику походила на религиозную. Она обладала всеми отличительными и характерными чертами религиозного движения; она не просто распространялась на чужие страны, но привносилась туда посредством проповеди и пропаганды. Невозможно вообразить более странное зрелище, чем политическая революция, которая вдохновляет прозелитизм, которую ее адепты проповедуют иностранцам с тем же жаром и страстью, с какими они осуществляли ее у себя дома. Из всех новых и диковинных вещй, явленных миру Французской революцией, эта, несомненно, является новейшей. Проникая в этот предмет глубже, мы с наибольшей вероятностью обнаружим, что подобное сходство результатов должно производиться скрытым сходством причин.

Общей чертой большинства религий является то, что они имеют дело с человеком самим по себе, не принимая во внимание все то, что законы, традиции и обычаи каждой страны могли прибавить к его первоначальной природе. Их главная цель — регулировать отношения человека к Богу, а также права и обязанности людей по отношению друг к другу независимо от различных форм общества. Правила поведения, внушаемые ими, относятся не столько к человеку какой-то конкретной страны или эпохи, сколько к человеку как сыну, отцу, слуге, господину или соседу. Будучи таким образом основаны на самой человеческой природе, они применимы ко всем людям, во все времена и повсеместно. Именно по этой причине религиозные революции так часто распространялись на столь огромные сферы действия и редко ограничивались, подобно революциям политическим, территорией одной-единственной нации или даже одной-единственной расы. Если мы исследуем этот предмет еще пристальнее, то обнаружим, что чем большим абстрактным и общим характером, о коем я упоминаю, обладала та или иная религия, тем шире она распространялась вопреки любым различиям законов, климата и рас.

Языки древнего язычества, в разной степени связанные с политическим устройством или социальным положением каждого отдельного народа и обнаруживавшие даже в своих догматах некий национальный и даже муниципальный характер, редко распространялись за пределы собственных территориальных границ. Иногда они порождали нетерпимость и преследования, но прозелитизм был им неведом. Соответственно, до распространения христианства в Западной Европе не происходило великих религиозных революций; христианство же с легкостью преодолело барьеры, бывшие непреодолимыми для языческих религий, и стремительно покорило значительную часть человеческого рода. Было бы пренебрежением к этой священной религии утверждать, что своим триумфом она отчасти обязана тому обстоятельству, что была свободна от всего присущего какому-либо одному народу, форме правления, социальному состоянию, эпохе или расе в большей степени, чем любая другая вера.

Французская революция протекала — по крайней мере в том, что касается земного мира, — точно так же, как религиозные революции протекают по отношению к миру загробному: она рассматривала гражданина в отвлеченном виде, независимо от какого-либо конкретного общества, подобно тому как большинство религий рассматривают человека вообще, независимо от времени или страны. Она стремилась определить не просто особые права французского гражданина, но всеобщие права и обязанности всех людей в политических делах. Именно благодаря такому возвращению к тому, что было наименее специфическим и, можно почти сказать, наиболее естественным в принципах общества и управления, Французская революция стала понятна всем людям и могла имитироваться в сотнях различных мест.

Поскольку революция претендовала на то, чтобы стремиться к возрождению человечества в еще большей степени, чем к реформированию Франции, она пробудила страсти, каких прежде не вызывали даже самые жестокие политические революции. Она внушила дух прозелитизма и породила пропаганду. Это придало ей облик религиозной революции, так сильно испугавший ее современников, или, вернее сказать, она сама превратилась в своего рода новую религию — религию, правда, несовершенную, без Бога, без культа, без загробной жизни, но которая тем не менее, подобно исламу, излила своих воинов, апостолов и мучеников по всему лицу земли.

Однако не следует воображать, будто методы действия, к которым прибегала Французская революция, были совершенно беспрецедентными или будто все развитые ею идеи были абсолютно новыми. В каждую эпоху, даже в глухие времена Средневековья, находились агитаторы, которые взывали к всеобщим законам человеческого общества ради ниспровержения частных обычаев и пытались противостоять конституциям собственных стран с помощью оружия, заимствованного из естественных прав человечества. Но все эти попытки терпели неудачу; искра, воспламенившая Европу в XVIII веке, в пятнадцатом веке была с легкостью потушена. Революции не производятся аргументами подобного рода до тех пор, пока в положении, привычках и нравах нации не произойдут определенные изменения, подготавливающие умы людей к переменам.

Бывают эпохи, когда люди настолько совершенно отличаются друг от друга, что сама мысль о едином законе, применимом ко всем, оказывается для них совершенно непостижимой. Бывают и другие эпохи, в которые достаточно издали показать неясный образ такого закона, чтобы люди сразу же признали его и поспешили принять.

Самым необычайным феноменом является даже не то, что Французская революция пошла тем путем, каким пошла, и развила идеи, породившие ее, а то, что столь многие нации достигли точки, в которой подобный курс мог применяться с реальным успехом, а подобные максимы — охотно приниматься.

ГЛАВА IV.

О ТОМ, ЧТО ПОЧТИ ВСЯ ЕВРОПА ИМЕЛА ТОЧНО ТЕ ЖЕ САМЫЕ ИНСТИТУТЫ И ЧТО ЭТИ ИНСТИТУТЫ ПОВСЕМЕСТНО РАЗРУШАЛИСЬ.

Племена, сокрушившие Римскую империю и в конце концов образовавшие все современные народы Европы, различались между собой по расе, стране и языку; они походили друг на друга лишь своим варварством. Обосновавшись в пределах империи, они вступили в долгую и ожесточенную борьбу, и когда наконец обрели прочную опору, то обнаружили, что разделены самыми же созданными ими руинами. Цивилизация была почти угасла, общественный порядок — уничтожен, отношения между людьми стали сложными и опасными, а основная масса европейского общества распалась на тысячи мелких, обособленных и враждебных сообществ, каждое из которых жило особняком от остальных. Тем не менее из этой бессвязной массы внезапно возникли определенные единообразные законы.

Эти институты не были скопированы с римского законодательства; [4] напротив, они настолько противоречили ему, что к римскому праву прибегали для того, чтобы изменить их и упразднить. Они обладают определенными первоначальными чертами, отличающими их от всех других законов, изобретенных человечеством. Они соответствовали друг другу во всех своих частях и в совокупности составляли свод законов столь компактный, что статьи наших современных кодексов не обладают большей внутренней согласованностью; это были искусно составленные законы, предназначенные для полудикого состояния общества.

В мои задачи не входит исследование того, каким образом подобная система законодательства могла возникнуть, распространиться и стать всеобщей на территории всей Европы. Но несомненно, что в Средние века она в той или иной мере существовала в каждой европейской нации, а во многих преобладала, исключая все прочие.

Мне доводилось изучать политические институты Средневековья во Франции, Англии и Германии, и чем дальше я продвигался в своих трудах, тем больше поражался тому колоссальному сходству, которое существовало между всеми этими различными сводами законов; и тем больше я удивлялся тому, как столь непохожие нации, имевшие столь малые связи друг с другом, могли создать столь схожие законы. Дело не в том, что они постоянно и почти безмерно не различались в своих деталях и в разных странах, но основа везде неизменно едина. Если я обнаруживал политический институт, закон, фиксированную власть в древнем германском законодательстве, я был уверен, что при дальнейших поисков найду нечто точно с ним аналогичное во Франции и в Англии. Каждая из этих трех наций помогала мне глубже понять остальные.

Во всех трех странах управление осуществлялось по одним и тем же правилам, политические собрания формировались из тех же элементов и наделялись теми же полномочиями. Общество было разделено одинаковым образом, и в каждом из них сохранялась та же градация классов; во всех трех положение дворян, их привилегии, их характеристики и их нрав были идентичны; как люди они были неотличимы друг от друга или, говоря точнее, повсюду представляли собой одних и тех же людей.

Муниципальные институты были схожи; сельские округа управлялись одинаково. Положение крестьянства различалось мало; земля принадлежала, занималась и обрабатывалась сходным образом, а земледельцы подвергались одинаковым тяготам. От границ Польши до Ирландского пролива сеньориальное поместье, вотчинные суды, лены, ценз, барщина, феодальные права и корпорации, или ремесленные цехи, — все это было одинаковым. Иногда сами названия совпадали; и что еще примечательнее, во всех этих аналогичных институтах дышит один и тот же дух. Полагаю, я могу осмелиться утверждать, что в XIV веке социальные, политические, административные, судебные, экономические и литературные институты Европы были ближе друг к другу, чем в настоящее время, когда цивилизация, кажется, открыла все каналы коммуникации и сгладила всякое препятствие.

В мои планы не входит рассказывать о том, как эта древняя конституция Европы постепенно истощалась и приходила в упадок; достаточно отметить, что в XVIII веке она повсеместно разрушалась. [5] В целом ее упадок был менее заметен на востоке континента, чем на западе; но со всех сторон были видны старость и дряхление.

За ходом этого постепенного упадка средневековых институтов можно проследить по архивам различных наций. Общеизвестно, что каждое поместье вело описи, именуемые терьерами, в которых из века в век фиксировались границы ленов и ценза, сборы, повинности, подлежащие исполнению, и местные обычаи. Я видел описи XIII и XIV столетий, которые представляют собой шедевры методичности, прозрачности, краткости и проницательности. Чем дальше мы продвигаемся к Новейшему времени, тем более темными, плохо составленными, дефектными и запутанными они становятся, несмотря на общий прогресс просвещения. Создается впечатление, что политическое общество становится варварским, в то время как гражданское общество движется к цивилизации.

Даже в Германии, где древняя конституция Европы сохранила гораздо больше своих первоначальных черт, чем во Франции, некоторые созданные ею институты уже полностью разрушились. Но мы не сможем в полной мере оценить опустошения времени, если будем принимать в расчет лишь то, что исчезло, а не станем исследовать состояние того, что осталось.

Муниципальные институты, которые в XIII и XIV веках возвысили главные города Германии до положения богатых и просвещенных малых республик, все еще существовали в XVIII веке; но они представляли собой лишь бледную тень прошлого. Их древние традиции, казалось, продолжали действовать; назначенные ими магистраты носили те же титулы и, по-видимому, выполняли те же функции; однако активность, энергия, муниципальный патриотизм, мужественные и плодотворные добродетели, которые они некогда вдохновляли, исчезли. Эти древние институты казались рухнувшими, не утратив при этом отличавшей их формы. [6]

Все еще существовавшие институты Средневековья казались пораженными одной и той же болезнью; все они выказывали симптомы одинакового увядания и упадка. Более того, всё, что было связано с тогдашним строем и сохраняло на себе его глубокий отпечаток, даже не будучи строго принадлежит к этим институтам, мгновенно утрачивало свою жизнеспособность. Так, аристократия была охвачена старческой немощью; даже политическая свобода, наполнявшая предшествующие века своими свершениями, казалась пораженной бессилием везде, где она сохраняла те специфические черты, которые наложило на нее Средневековье. Всюду, где Провинциальные штаты сохраняли свою древнюю организацию неизменной, они тормозили прогресс цивилизации, вместо того чтобы способствовать ему; они казались глухими и невосприимчивыми к новому духу времени. Соответственно, сердца людей отворачивались от них к своим государям. Древность этих институтов не делала их почтенными: напротив, чем старше они становились, тем сильнее падали в общественном мнении; и, как ни странно, они внушали все большую ненависть по мере того, как их упадок делал их все менее способными вредить. «Нынешнее положение дел, — говорил один немецкий писатель, друг и современник эпохи, предшествовавшей Французской революции, — судя по всему, стало всеобщим источником раздражения, а порой и презрения. Странно видеть, с каким нерасположением люди смотрят теперь на все старое. Новые впечатления проникают в лоно наших семей и нарушают их покой. Сами наши хозяйки больше не желают терпеть свою старую мебель». Тем не менее в ту пору Германия, как и Франция, наслаждалась высоким уровнем социальной активности и постоянно возрастающим процветанием. Но следует помнить, что все элементы жизни, активности и производства были новыми и не просто новыми, а враждебными прошлому.

Монархия не имела уже ничего общего с монархией Средневековья: она обладала другими прерогативами, занимала иное место, была преисполнена иного духа и внушала иные чувства; государственное управление во всех направлениях расширялось на руинах местных властей; упорядоченный строй должностных лиц все больше вытеснял управление дворянства. Все эти новые власти применяли методы и руководствовались максимами, которых люди Средневековья либо не знали, либо осуждали; более того, они принадлежали к такому состоянию общества, о котором те люди не могли иметь никакого представления.

В Англии, где на первый взгляд древняя конституция Европы все еще казалась пребывающей в полном расцвете, дело обстояло точно так же. Отбросив в сторону древние наименования и старые формы, мы увидим, что феодальная система в Англии была по существу упразднена еще в XVII веке; все слои общества начали перемешиваться, притязания по праву рождения стерлись, аристократия стала открытой, богатство превращалось в силу, перед законом утвердилось равенство, государственные должности стали доступными для всех, печать стала свободной, дебаты в парламенте — гласными; каждый из этих принципов был новым и неизвестным обществу Средневековья. Именно эти новые элементы, постепенно и искусно внедренные в древнюю конституцию Англии, возродили ее, не подвергая опасности, и наполнили новой жизнью и силой, не разрушая старых форм. В XVII веке Англия была уже вполне современной нацией, которая все же сохранила и словно забальзамировала некоторые реликвии Средневековья.

Этот беглый взгляд на положение дел за пределами Франции был необходим для понимания того, о чем пойдет речь далее; ибо тот, кто видел и изучал только одну Францию, — осмелюсь утверждать это — никогда ничего не поймет во Французской революции.

ГЛАВА V.

КАКОВ СОБСТВЕННО БЫЛ МАСШТАБ И ЦЕЛЬ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ.

Предыдущие страницы преследовали лишь ту цель, чтобы пролить некоторый свет на рассматриваемый предмет и облегчить решение вопросов, поставленных мною в самом начале: а именно, какова была истинная цель Революции? Каков был ее особый характер? По какой именно причине она произошла и что она совершила?

Революция совершилась вовсе не для того, чтобы уничтожить авторитет религиозной веры, как полагали некоторые. Вопреки внешним впечатлениям, она по своей сути была социальной и политической революцией; и в сфере социальных и политических институтов она стремилась не к тому, чтобы закрепить и придать стабильность беспорядку или же (как выразился один из ее главных противников) «придать анархии системный характер», а скорее к тому, чтобы увеличить силу и права государственной власти. Ей не было предначертано (как полагали другие) полностью изменить сложившийся ранее характер цивилизации, пресечь ее поступательное движение или даже существенно изменить основные законы, на которых зиждется человеческое общество в Западной Европе. Если отбросить все случайные обстоятельства, менявшие облик революции в разных странах и в разное время, и рассмотреть ее саму по себе, мы ясно увидим, что ее единственным следствием стало упразднение тех политических институтов, которые на протяжении нескольких столетий действовали среди большей части европейских народов и обычно именуются феодальными институтами, — с тем чтобы заменить их более единообразным и простым социальным и политическим строем, основанным на равенстве социального положения.

Этого было вполне достаточно для того, чтобы составить огромную революцию, ибо эти древние институты не только были переплетены и вросли почти во все религиозные и политические законы Европы, но также породили множество идей, чувств, привычек и нравов, которые цеплялись за них. Ничто меньшее, чем страшное потрясение, не могло внезапно разрушить и изгнать из социального организма ту часть, с которой были связаны все его органы. Из-за этого Революция казалась еще более грандиозной, чем она была на самом деле; казалось, что она уничтожает абсолютно всё, ибо то, что она уничтожала, было сращено со всем социальным организмом и составляло с ним, так сказать, единую плоть.

Какая бы радикальная ни была революция, ее новации на деле оказались гораздо меньшими, чем принято считать, как я покажу ниже. Поистине можно сказать следующее: она полностью уничтожила или продолжает уничтожать (ибо она еще не завершена) каждую частицу старого общественного строя, которая обязана своим происхождением аристократическим и феодальным институтам, — всё, что хоть как-то связано с этими институтами или в какой-либо степени, пусть даже самой незначительной, пропитано их духом. Она не пощадила ничего из старого мира, кроме того, что всегда было чуждо этим институтам или могло существовать отдельно от них. Меньше всего Революция была случайным событием. Правда, она застала мир врасплох, но тем не менее она стала завершением долгого процесса, внезапным и насильственным концом дела, которое последовательно проходило перед глазами десяти поколений. Если бы она не произошла, старое общественное здание все равно рухнуло бы раньше в одном месте и позже в другом — только оно разрушалось бы постепенно, а не рухнуло с грохотом. Революция совершила внезапно, посредством бурного и конвульсивного усилия, без всякого перехода, без дальновидности, без пощады то, что произошло бы мало-помалу, если бы шло своим чередом. В этом и заключалось ее дело.

Удивительно, как этот взгляд на предмет, который теперь кажется столь легким для понимания, был настолько затуманен и запутан даже для самых проницательных умов.

«Вместо того чтобы исправлять свои жалобы, — говорит Борк о представителях французской нации, — и совершенствовать государственное устройство, к чему они были призваны своим монархом и посланы своей страной, их заставили пойти совершенно иным путем. Сначала они уничтожили все балансы и противовесы, которые служат для закрепления государства и придания ему устойчивого направления, а также обеспечивают надежные средства против любого бурного духа, способного возобладать в каком-либо из сословий. Эти балансы существовали в самой древней конституции и в конституциях всех стран Европы. Они опрометчиво разрушили их, а затем сплавили всё воедино в одну нескладную, плохо соединенную массу». [7]

Борк не заметил, что перед его глазами происходила именно та революция, которой суждено было упразднить древнее общее право Европы; он не смог разглядеть, что в этом, и ни в чем другом, заключался сам предмет спора.

Но почему, спросим мы, эта Революция, неизбежная на всей территории Европы, разразилась именно во Франции, а не где-либо в другом месте, и почему она проявила там такие черты, которые больше не обнаружились нигде или же проявились лишь отчасти? Этот второй вопрос вполне заслуживает рассмотрения, и исследование составит предмет следующей книги.

КНИГА II.

ГЛАВА I.

ПОЧЕМУ ФЕОДАЛЬНЫЕ ПРАВА СТАЛИ ДЛЯ НАРОДА ВО ФРАНЦИИ БОЛЕЕ НЕНАВИСТНЫМИ, ЧЕМ В ЛЮБОЙ ДРУГОЙ СТРАНЕ.

С первого взгляда должно вызывать удивление то обстоятельство, что Революция, чьей особой целью повсеместно являлось, как мы видели, уничтожение остатков средневековых институтов, разразилась не в тех странах, где эти институты, сохранившись лучше, заставляли народ сильнее ощущать их стеснение и строгость, а, напротив, в тех местах, где их воздействие ощущалось наименьшим образом; так что бремя казалось наиболее невыносимым там, где в действительности оно было наименее тяжелым.

Ни в одной части Германии к исходу XVIII века крепостное право еще не было полностью отменено, [8] и на большей части германских земель народ все еще в буквальном смысле оставался adscripti glebæ, как в Средние века. Почти все солдаты, сражавшиеся в армиях Фридриха II и Марии Терезии, в действительности были крепостными. [9] В большинстве германских государств еще в 1788 году крестьянин не мог покинуть свое поместье, а если он уходил, его можно было преследовать всюду, где бы он ни обнаружился, и возвращать силой. Внутри этого поместья он жил, подчиняясь сеньориальной юрисдикции, которая контролировала его частную жизнь и карала за невоздержание или праздность. Он не мог ни улучшить свое положение, ни сменить профессию, ни жениться без соизволения своего господина. Значительная часть его времени подлежала работе на этого господина. Барщина (corvées) существовала в полном объеме и в некоторых из этих стран поглощала три дня в неделю. Крестьянин заново отстраивал и чинил господский особняк, возил его продукцию на рынок, правил его экипажем и выполнял его поручения. Несколько лет ранней юности крестьянин проводил на домашней службе в господской усадьбе. Крепостной мог, однако, стать собственником земли, но его имущество всегда оставалось весьма неполным. Он был обязан обрабатывать свой надел определенным образом под присмотром хозяина и не мог ни распоряжаться им, ни закладывать по своему усмотрению. В одних случаях его принуждали продавать урожай; в других — запрещали продавать его; обязанность возделывать землю была для него абсолютной. Даже его наследство переходило к потомкам не полностью: господин обычно удерживал пошлину.

Я не выискиваю эти установления в устаревших законах. Их можно встретить даже в Кодексе, составленном Фридрихом Великим и обнародованном его преемником как раз во время вспышки Французской революции. [10]

Во Франции ничего подобного не существовало уже долгое время. Крестьянин приходил и уходил, покупал и продавал, вел дела и трудился как ему вздумается. Последние следы крепостного права можно было обнаружить лишь в одной или двух восточных провинциях, присоединенных к Франции путем завоевания; везде в остальных местах институт этот исчез; причем его отмена произошла настолько давно, что даже дата ее была забыта. Исследования современных археологов доказали, что уже в XIII веке крепостное право в Нормандии больше не встречалось.

Но в положении французского народа произошел другой, еще более грандиозный переворот. Французский крестьянин не просто перестал быть крепостным; он стал собственником земли. Этот факт и поныне установлен столь неполно, а его последствия, как будет видно далее, оказались столь примечательными, что я должен позволить себе сделать небольшую паузу, чтобы рассмотреть его.

Долгое время считалось, что раздробленность земельной собственности во Франции берет начало от Революции 1789 года и стала лишь ее результатом. Противоположное доказуемо любыми видами свидетельств.

По меньшей мере за двадцать лет до Революции существовали земледельческие общества, которые уже оплакивали чрезмерное дробление почвы. «Разделение наследства таково, — говорил г-н де Тюрго примерно в то же время, — что то, чего хватало на одну семью, делится между пятью или шестью детьми. Следовательно, эти дети и их семьи больше не могут существовать исключительно за счет земли». Неккер несколько лет спустя говорил, что во Франции имелось огромное количество мелких сельских имуществ.

Мне встречались следующие выражения в секретном отчете, составленном для одного из провинциальных интандантов за несколько лет до Революции: «Наследства разделены равным и тревожным образом, и поскольку каждый желает иметь частицу всего и везде, земельные участки бесконечно дробятся и непрестанно подразделяются». Разве эта фраза не могла быть написана в наши дни?

Я сам приложил бесконечные усилия к тому, чтобы восстановить, так сказать, кадастр земельной собственности в том виде, в каком он существовал во Франции перед Революцией, и в некоторых случаях добился своей цели. Во исполнение закона 1790 года, учредившего земельный налог, каждая паришия должна была составить опись существовавших тогда в ее границах земельных имуществ. Эти описи по большей части исчезли; тем не менее я обнаружил их в нескольких деревнях и, сопоставив их с перечнями нынешних владельцев, выяснил, что в этих деревнях число земельных собственников в ту пору составляло половину, а часто и две трети от их нынешнего количества: сей факт тем примечательнее, если вспомнить, что общая численность населения Франции с той поры возросла более чем на четверть.

Уже тогда, как и в настоящее время, любовь крестьянина к земельной собственности была страстной, и все те страсти, которые породило в его натуре владение землей, были уже раскалены. «Земля всегда продается дороже ее стоимости, — говорил отличный наблюдатель того времени, — что проистекает из страстного желания всех жителей стать собственниками почвы. Все сбережения низших классов, которые в других местах отдаются в частный рост или вкладываются в государственные ценные бумаги, во Франции предназначаются для покупки земли».

Среди новшеств, замеченных Артуром Янгом во Франции во время его первого визита в эту страну, ничто не поразило его сильнее, чем великое разделение почвы среди крестьянства. Он утверждал, что половина французской земли принадлежала им на правах полной собственности. «Я не имел представления, — часто повторяет он, — о подобном положении дел»; и верно, что такое положение дел существовало в ту пору только во Франции или в непосредственной близости от нее.

В Англии крестьяне-землевладельцы существовали, но их число уже значительно сократилось. В Германии во все времена и во всех частях страны имелось некоторое количество свободных крестьян-собственников, владевших частями почвы на правах полной собственности. Своеобразные и часто эксцентричные законы, регулировавшие имущество этих крестьян, встречаются в древнейших германских обычаях; но этот вид собственности всегда носил исключительный характер, и число таких мелких собственников было весьма ограниченным. [11]

Те районы Германии, где к концу XVIII века крестьяне владели землей и жили почти так же свободно, как во Франции, лежали по берегам Рейна. [12] В тех же самых районах революционные страсти Франции распространялись с величайшей стремительностью и всегда были наиболее интенсивными. Те же области Германии, которые оставались недоступными для этих страстей дольше всего, напротив, являются теми, где подобные виды землевладения еще не утвердились. Это наблюдение заслуживает того, чтобы быть сделанным.

Следовательно, заблуждением является мнение, будто дробление земельной собственности во Франции берет начало от Революции. Положение это гораздо более древнее. Революция, правда, заставила распродать церковные земли и значительную часть земель дворянства; но если кто-либо возьмет на себя труд, как это делал я, заглянуть в реальные описи и реестры этих продаж, то увидит, что большая часть этих земель была приобретена лицами, которые уже владели другой землей; так что, хотя имущество сменило хозяев, число собственников возросло гораздо меньше, чем принято думать. Уже тогда существовало огромное количество таких лиц, если заимствовать несколько амбициозное, но в данном случае точное выражение господина Неккера.

Результатом Революции стало не разделение почвы, а ее освобождение на мгновение. Все эти мелкие землевладельцы в действительности чувствовали себя неуверенно при обработке своего имущества и должны были нести множество поборов или повинностей на землю, от которых не могли избавиться.

Эти поборы, без сомнения, были обременительными. [13] Но причиной, делавшей их невыносимыми, было как раз то, что могло показаться призванным уменьшить тяжесть этого бремени. Французские крестьяне были освобождены от управления своих господ в большей степени, чем в любой другой части Европы, в результате революции столь же грандиозной, как и та, что сделала их собственниками земли.

Хотя то, что во Франции именуется Старым порядком, все еще очень близко к нам, поскольку мы живем в ежедневном общении с людьми, рожденными при его законах, эта эпоха кажется уже затерянной во мгле времен. Радикальная революция, отделяющая нас от нее, произвела эффект веков: она стерла всё, что не уничтожила. Поэтому немногие могут теперь дать точный ответ на простой вопрос: как управлялись сельские округа Франции до 1789 года? И поистине никакой ответ не может быть дан на этот вопрос с точностью и детальностью без изучения не книг, а административных архивов той эпохи.

Часто говорят, что французское дворянство, давно пересташее принимать участие в управлении государством, до самого конца сохраняло управление сельскими округами — сеньоры управляли крестьянством. И это снова весьма похоже на заблуждение.

В XVIII веке все дела прихода управлялись определенным числом приходских должностных лиц, которые уже не являлись агентами манора или домена и которых сеньор больше не выбирал. Одни из этих лиц назначались провинциальным интандантом, другие избирались самими крестьянами. В обязанности этих властей входило раскладка налогов, ремонт церкви, строительство школ, созыв приходских или церковно-приходских собраний и председательство на них. Они ведали имуществом прихода и определяли способы его применения — они судились и выступали ответчиками от его имени. Сеньор домена не только больше не вел управление этими мелкими местными делами, но даже не осуществлял за ними надзора. Все приходские должностные лица находились под управлением или контролем центральной власти, как мы покажем в следующей главе. Более того, сеньор почти перестал выступать в качестве представителя короны в приходе или канала связи между королем и его подданными. От него больше не ждали применения в приходе общих законов королевства, созыва ополчения, сбора налогов, обнародования королевских мандатов или распределения монарших милостей. Все эти обязанности и все эти права принадлежали другим. Сеньор фактически не являлся более никем, кроме как жителем прихода, отделенным от всех прочих жителей собственными иммунитетами и привилегиями. Ранг его был иным, но не власть. Сеньор есть лишь главный житель — таково было предписание, постоянно рассылаемое провинциальными интандантами своим субделегатам.

Если мы покинем приход и исследуем устройство более крупных сельских округов, то обнаружим то же положение дел. Нигде дворяне не ведали общественными делами ни в качестве корпорации, ни в индивидуальном качестве. Это было свойственно только Франции. Везде в другом месте характерные черты старого феодального общества сохранялись частично: владение землей и управление теми, кто обитал на земле, по-прежнему переплетались.

Англия управлялась главными собственниками земли точно так же, как и администрировалась ими. Даже в тех частях Германии, как в Пруссии и Австрии, где правящие князья наиболее успешно избавились от контроля дворянства в общих делах государства, они оставили этому классу в значительной степени управление сельскими делами, и хотя землевладелец кое-где контролировался правительством, его власть нигде не была вытеснена.

По правде говоря, французское дворянство уже давно утратило всякое влияние на управление публичными делами, за исключением одного единственного пункта, а именно — правосудия. Представители высшей знати по-прежнему сохраняли право иметь судей, разбиравших определенные иски от их имени и время от времени устанавливавших правила полиции в пределах их домена; но власть короны постепенно урезала, ограничила и подчинила эту сеньориальную юрисдикцию до такой степени, что дворяне, все еще осуществлявшие ее, рассматривали ее в меньшей степени как источник власти и в большей — как источник дохода.

Такова была участь всех специфических прав французского дворянства. Политический элемент исчез; остался лишь денежный элемент, который в некоторых случаях был значительно увеличен.

Я говорю в данный момент о той части имущественных привилегий аристократии, которые именовались феодальными правами, поскольку именно эти привилегии ближе всего касались народа.

Нелегко выяснить, в чем именно заключались эти права в 1789 году, ибо число их было велико, разнообразие поразительно, и многие из этих прав уже исчезли или претерпели трансформацию; так что значение терминов, которыми они обозначались, приводило в замешательство даже современников и стало туманным для нас. Тем не менее, обращаясь к трудам домениальных юристов XVIII века и предпринимая внимательные изыскания в местных обычаях, можно обнаружить, что все существовавшие в ту пору права могут быть сведены к небольшому числу главных категорий; все остальные по-прежнему существовали, это правда, но лишь в единичных случаях.

Следы сеньориальной барщины (corvées) можно обнаружить почти повсеместно, но они были уже наполовину изжиты. Большинство дорожных пошлин было сокращено или упразднено; однако оставалось немного провинций, где подобные пошлины еще не встречались. Повсюду сеньоры взимали сборы с ярмарок и рынков. По всей Франции они обладали исключительным правом охоты. Как правило, только они могли содержать голубятни и голубей; почти повсеместно крестьянин был обязан молоть зерно на сеньориальной мельнице и давить виноград в сеньориальном прессе. Весьма всеобщим и обременительным сеньориальным правом был налог, именуемый лодами и вентями (lods et ventes), выплачиваемый господину всякий раз, когда земли покупались или продавались в границах его манора. По всей стране земля была обременена цензом, рентами или денежными и натуральными сборами в пользу господина, выплачиваемыми чиншевиками и не подлежащими выкупу последними. За всеми этими различиями прослеживается одна общая черта. Все эти права в большей или меньшей степени были связаны с землей или ее продуктами; все они ложились бременем на того, кто ее обрабатывает. [14]

Духовные землевладельцы пользовались теми же преимуществами; ибо Церковь, имевшая иное происхождение, иное назначение и иную природу, нежели феодальная система, тем не менее тесно переплелась с этой системой; и хотя она никогда не была полностью интегрирована в это чужеродное тело, она пустила в него столь глубокие корни, что срослась с ним. [15]

Епископы, каноники и бенефициарии владели ленами или земельными рентами в силу своих духовных должностей. Монастыри обычно обладали сеньориальной властью над деревней, в которой находились. Церковь владела крепостными в той единственной части Франции, где они еще существовали: она взимала барщину, свои сборы с ярмарок и рынков; ей принадлежали общая печь, общая мельница, общий пресс и общий бык. Кроме того, духовенство продолжало пользоваться во Франции, как и во всем остальном христианском мире, правом десятины. [16]

Но здесь я стремлюсь отметить следующее: в ту пору по всей Европе существовали те же феодальные права — точь-в-точь те же самые, — и в большинстве континентальных государств они были гораздо более обременительными, чем во Франции. Могу привести единственный пример сеньориального требования барщины: во Франции это право применялось редко и в мягкой форме; в Германии оно все еще оставалось всеобщим и суровым.

Более того, многие права феодального происхождения, вызывавшие величайшее отвращение у последнего поколения французов и считавшиеся ими противоречащими не только справедливости, но и цивилизации, — такие как десятина, неотчуждаемые ренты или вечные сборы, штрафы или пошлины при наследовании, а также то, что на несколько высокопарном языке XVIII века именовалось крепостным правом земли, — всё это в ту эпоху можно было встретить в определенной степени в Англии, и многое из этого существует в Англии по сей день. И тем не менее они не мешают английскому сельскому хозяйству быть самым совершенным и самым продуктивным в мире, а английский народ едва ли осознает их существование.

Отчего же тогда эти самые феодальные права возбудили в сердцах французского народа столь сильную ненависть, что страсть эта пережила свой объект и потому кажется неискоренимой? Причиной сего феномена является то, что, с одной стороны, французский крестьянин сделался собственником земли, а с другой — полностью вышел из-под управления крупных землевладельцев. Несомненно, можно было бы указать и на многие другие причины, но эти две я считаю важнейшими.

Если бы крестьянин не был собственником земли, он остался бы равнодушным к ко многим тяготам, наложенным феодальной системой на земельную собственность. Какое дело арендатору до десятины? Он вычитает ее из своей арендной платы. Какое дело до земельной ренты тому, кто не является собственником почвы? Какое дело до препятствий к свободной обработке земли тому, кто обрабатывает ее для другого?

С другой стороны, если бы французский крестьянин по-прежнему жил под управлением своего землевладельца, эти феодальные права казались бы ему много менее невыносимыми, поскольку он рассматривал бы их как естественное следствие государственного устройства.

Когда аристократия обладает не только привилегиями, но и властью, когда она управляет страной и осуществляет административное руководство, ее частные права могут быть одновременно более обширными и менее заметными. В феодальные времена дворянство воспринималось примерно так же, как в наши дни воспринимается правительство; налагаемые им тяготы переносились ввиду обеспечиваемой им безопасности. Дворяне обладали множеством досадных привилегий; они владели многими обременительными правами; но они поддерживали общественный порядок, вершили правосудие, приводили в исполнение законы, приходили на помощь слабым, вели дела общины. По мере того как дворянство переставало выполнять эти обязанности, бремя его привилегий казалось все более тягостным, а их существование становилось аномалией.

Представьте себе французского крестьянина XVIII века или, пожалуй, крестьянина, находящегося сейчас перед вашими глазами, ибо человек этот остался прежним: его положение изменилось, но не характер. Возьмите его таким, каким он описан в процитированных мною документах: столь страстно влюбленным в землю, что он потратит все свои сбережения на ее покупку, причем купит ее по любой цене. Чтобы завершить эту покупку, он должен сперва уплатить налог не правительству, а другим землевладельцам окрестностей, столь же далеким от управления общественными делами, как и он сам, и едва ли более влиятельным, чем он. Наконец он владеет ею; его сердце погребено в ней вместе с брошенным им зерном. Этот клочок земли, принадлежащий ему одному в бескрайней вселенной, наполняет его гордостью и независимостью. Но вот эти соседи снова зовут его от борозды и принуждают прийти работать на них без всякой платы. Он пытается защитить свои молодые всходы от их дичи — они снова мешают ему. Переходя реку, он ждет их у переправы, чтобы уплатить пошлину. Он встречает их на рынке, где они продают ему право продавать его собственный урожай; а когда по возвращении домой он хочет использовать остаток пшеницы для собственного пропитания — той самой пшеницы, что была посажена его руками и выросла у него на глазах, — он не может прикоснуться к ней, пока не смолотят ее на мельнице и не искупите в пекарне этих же самых людей. Часть дохода от его маленького имущества также уплачивается им в виде ценза, и эти сборы не могут быть ни погашены, ни выкуплены.

Что бы он ни делал, эти докучливые соседи повсюду попадаются ему на пути, расстраивая его счастье, вмешиваясь в его труд, пожирая его прибыль; а когда они удаляются, другие лица в черных сутанах Церкви появляются вновь, чтобы унести самую чистую прибыль от его жатвы. Вообразите себе положение, нужды, характер, страсти этого человека и подсчитайте, если можете, те запасы ненависти и зависти, которые накопились в его сердце. [17]

Феодализм по-прежнему оставался величайшим из всех гражданских институтов Франции, хотя и перестал быть институтом политическим. Сведенная к таким пропорциям, ненависть, которую он возбуждал, была сильнее, чем когда-либо; и можно с полным правом сказать, что уничтожение одной части средневековых институтов сделало в сто раз более отвратительной ту их часть, которая все еще продолжала существовать. [18]

ГЛАВА II.

ПОКАЗАНИЕ ТОГО, ЧТО АДМИНИСТРАТИВНАЯ ЦЕНТРАЛИЗАЦИЯ ВО ФРАНЦИИ ЕСТЬ ИНСТИТУТ, ПРЕДШЕСТВОВАВШИЙ РЕВОЛЮЦИИ 1789 ГОДА И НЕ ЯВЛЯЮЩИЙСЯ ПРОДУКТОМ НИ РЕВОЛЮЦИИ, НИ ИМПЕРИИ, КАК ОБЫЧНО УТВЕРЖДАЮТ.

В ту пору, когда во Франции еще существовали политические собрания, мне довелось услышать, как один оратор, рассуждая об административной централизации, назвал ее «тем восхитительным творением Революции, которому завидует Европа». Я готов признать, что централизация — это восхитительное творение; я согласен с тем, что Европа завидует нам ее обладанию, но я утверждаю, что она не является творением Революции. Напротив, она есть продукт прежних институтов Франции и, могу добавить, единственная часть политического устройства монархии, пережившая Революцию по той причине, что она оказалась единственной, способной приспособиться к новому социальному состоянию, порожденному этой Революцией. Читатель, обладающий терпением прочитать эту главу с вниманием, найдет мое утверждение доказанным со всей очевидностью.

Прежде всего я попрошу позволения оставить в стороне то, что именовалось les pays d'état, то есть провинции, управлявшие своими собственными делами или, вернее, отчасти создававшие видимость такого управления. Эти провинции, располагавшиеся по окраинам королевства, содержали не более четверти от общей численности населения Франции; и лишь в двух из них провинциальная свобода обладала реальной жизнеспособностью. Я вернусь к ним позже и покажу, до какой степени центральная власть подогнала эти самые штаты под общий шаблон. [19] Но в настоящее время я хочу уделить основное внимание тому, что на административном языке того времени называлось les pays d'élection, хотя выборов в них, по правде говоря, было меньше, чем где бы то ни было еще. Эти округа со всех сторон окружали Париж, они были смежными и составляли сердце и лучшую часть территории Франции.

 У всякого, кто бросит взгляд на древнее управление королевства, первое впечатление складывается о разнообразии регламентов и властей и о запутанном сплетении различных полномочий. Франция была покрыта административными органами и отдельными должностными лицами, которые не были связаны друг с другом, но участвовали в управлении в силу приобретенного ими и неотчуждаемого права; однако их обязанности часто переплетались и соприкасались настолько тесно, что они сталкивались и теснили друг друга в пределах одних и тех же дел.

Судебные инстанции принимали косвенное участие в законодательной власти и обладали правом издавать административные регламенты, становившиеся обязательными в пределах их собственной юрисдикции. Иногда они вступали в оппозицию к администрации в собственном смысле слова, громко осуждая ее меры и запрещая ее агентов. Полицейские постановления обнародовались простыми судьями в городах и местечках, где те проживали.

Города обладали огромным разнообразием устройств, и их магистраты носили различные титулы: иногда именовались мэрами, иногда консулами или же синдиками — и черпали свои полномочия из разных источников. Одни избирались королем, другие — сеньором почвы или принцем, владевшим леном; третьи же избирались на год своими согражданами, в то время как иные приобретали право управлять ими на постоянной основе.

Эти различные власти представляли собой последние остатки древней системы; но мало-помалу среди них утвердилось нечто сравнительно новое или значительно измененное, и это мне еще предстоит описать.

В центре королевства, вблизи трона, постепенно сформировался административный орган необычайной власти, в руках которого на новый лад соединились все полномочия: это был Королевский совет. Его происхождение было древним, но большая часть его функций имела недавнее датирование. Он являлся одновременно высшим судом справедливости, поскольку обладал правом отменять решения всех ординарных судов, и высшим административным трибуналом, поскольку всякая особая юрисдикция зависела от него в последней инстанции. Кроме того, как Государственный совет, подчиненный воле короля, он обладал законодательной властью, ибо обсуждал и предлагал большую часть законов, а также устанавливал и раскладывал налоги. Будучи высшей административной коллегией, он должен был вырабатывать общие регламенты, направлявшие агентов правительства. В его стенах решались все важнейшие дела и контролировались все второстепенные власти. В конечном счете всё стекалось в него; из этого центра проистекало движение, приводившее всё в действие. Тем не менее он не обладал никакой собственной присущей ему юрисдикцией. Решения принимал один лишь король, даже когда Совет казался дающим советы, и даже когда он казался вершащим правосудие, он состоял лишь из простых «давателей советов» — выражений, использованных парламентом в одной из его ремонстраций.

Этот совет состоял не из знатных людей, а из лиц среднего или даже низкого происхождения, бывших интандантов или других лиц этого круга, основательно сведущих в ведении дел, причем все они могли быть смещены короной. Он обычно действовал тихо и скрытно, обнаруживая скорее реальную власть, чем притязания на нее; и благодаря этому он обладал лишь слабым собственным блеском или, вернее, растворялся в великолепии трона, к которому стоял столь близко — будучи столь могущественным, что в его ведении находилось всё, и столь незаметным, что история его почти не заметила.

Подобно тому как всё управление страной осуществлялось единым органом, почти всё руководство внутренними делами было возложено на заботу одного-единственного агента — генерального контролера. Открывая альманах Франции перед Революцией, можно обнаружить, что у каждой провинции был свой особый министр; однако, изучая само управление по юридическим документам того времени, вскоре можно увидеть, что министр провинции имел лишь немногие поводы какой-либо важности для осуществления своей власти. Обычный ход дел направлялся генеральным контролером, который постепенно брал на себя все дела, имевшие какое-либо отношение к деньгам, то есть почти всё государственное управление; и который тем самым последовательно исполнял обязанности министра финансов, министра внутренних дел, министра общественных работ и министра торговли.

Подобно тому как у центральной администрации в Париже имелся поистине лишь один агент, точно так же в каждой провинции у нее был лишь один единственный представитель. В XVIII веке всё еще можно было встретить дворян, носивших титулы губернаторов провинций; они были древними и часто наследственными представителями феодальной королевской власти. Им всё еще воздавались почести, но никакой власти у них уже не было. Интандант сосредоточил в своих руках всю полноту реального управления.

Этот интандант был человеком скромного происхождения, неизменно чуждым для провинции и молодым человеком, которому еще только предстояло сделать свою карьеру. Он никогда не исполнял свои обязанности в силу какого-либо права избрания, рождения или покупки должности; он избирался правительством из числа младших членов Государственного совета и всегда подлежал смещению. Он представлял тот орган, от которого был таким образом отделен, и по этой причине в административном языке того времени именовался обособленным комиссаром (commissaire départi). Все полномочия, которыми обладал сам Совет, аккумулировались в его руках, и он осуществлял их все в первую очередь. Подобно Совету, он был одновременно и администратором, и судьей. Он вел переписку со всеми министрами и являлся в провинции единственным агентом всех правительственных мер.

В каждом кантоне под ним находился назначаемый им самим и сменяемый по усмотрению чиновник, именуемый субделегатом. Интандант весьма часто был новопожалованным дворянином; субделегат неизменно был плебеем. Тем не менее он представлял всё правительство в малом, ограниченном пространстве, отведенном ему, точно так же, как интандант во всей провинции; и он подчинялся интанданту так же, как интандант подчинялся министру.

Маркиз д’Аржансон рассказывает в своих «Мемуарах», что Джон Ло как-то сказал ему: «„Я никогда не смог бы поверить в то, что видел, когда был генеральным контролером финансов. Знаете ли Вы, что это королевство Франция управляется тридцатью интандандами? У вас нет ни парламента, ни штатов, ни губернаторов. Именно от тридцати маэстров просьб, направляемых в провинции, всецело зависят их бедствия или благополучие, их плодородие или бесплодие“».

Однако эти могущественные агенты правительства совершенно затмевались остатками древней аристократии и терялись в том сиянии, которое этот слой всё еще излучал вокруг себя. Так что даже в их собственное время их едва замечали, хотя их рука уже лежала на всём. В обществе дворяне обладали перед такими людьми преимуществами ранга, богатства и уважения, неизменно присущего всему древнему. В правительстве дворянство находилось непосредственно при особе принца и составляло его двор, командовало флотами, вело армии — словом, делало всё то, что наиболее привлекает внимание современников и слишком часто поглощает внимание потомства. Человек высокого звания был бы оскорблен предложением назначить его интадантом. Беднейший дворянин обычно с презрением отверг бы это предложение. В его глазах интанданты были представителямискороспелой власти, новыми людьми, назначенными управлять средними классами и крестьянством, а в остальном — весьма дурной компанией. И тем не менее, как говорил Ло и как мы увидим, именно эти люди управляли Францией.

Начнем с права налогообложения, которое включает в себя, так сказать, все прочие права. Общеизвестно, что часть налогов находилась на откупе. В этих случаях Королевский совет вел переговоры с финансовыми компаниями, определял условия контракта и регламентировал порядок сбора. Все остальные налоги, такие как таль, подушная подать и двадцатипроцентный сбор (vingtièmes), устанавливались и взыскивались агентами центральной администрации или под их всемогущим контролем.

Совет ежегодно секретным решением определял сумму тали и ее многочисленных добавочных сборов, а также ее распределение между провинциями. Таким образом, таль из года в год возрастала, хотя общественное внимание никогда к этому факту не привлекалось, поскольку вокруг него не поднималось никакого шума.

Поскольку таль была древним налогом, ее раскладка и сбор некогда были доверены местным агентам, которые все были более или менее независимы от правительства в силу права рождения, избрания или покупки должности; это были сеньоры земель, приходские сборщики, французские казначеи или должностные лица, называвшиеся выборными (élus). Эти власти всё еще существовали в XVIII веке, но одни из них полностью прекратили заниматься талью, тогда как другие делали это лишь в весьма второстепенном и целиком подчиненном качестве. Даже здесь вся полнота власти находилась в руках интаданта и его агентов; по сути, он один раскладывал таль по различным приходам, направлял и контролировал сборщиков, а также предоставлял отсрочки платежей или освобождения от них.

Поскольку остальные налоги, такие как подушная подать, имели недавнее происхождение, правительство более не было обременено в отношении них остатками прежних властей, но распоряжалось ими без какого-либо вмешательства управляемых. Генеральный контролер, интандант и Совет определяли сумму каждой квоты.

Оставим вопрос о деньгах ради вопроса о людях.

Иногда приходится удивляться тому, как французы могли столь терпеливо переносить иго воинской повинности во время Революции и с тех пор; однако следует иметь в виду, что они уже долгое время были приучены нести ее. Воинской повинности предшествовало ополчение, которое было более тяжелым бременем, хотя количество требовавшихся людей было меньше. Время от времени молодых людей в деревне заставляли тянуть жребий, и из их числа забирали определенное количество солдат, которых зачисляли в полки ополчения, где они служили в течение шести лет.

Поскольку ополчение было сравнительно современным институтом, никто из представителей старой феодальной власти не вмешивался в него; всё дело было поручено исключительно агентам центрального правительства. Совет определял общую численность людей и долю каждой провинции. Интандант регулировал количество людей, подлежащих набору в каждом приходе; его субделегат руководил жеребьевкой, разрешал все случаи освобождения от повинности, назначал тех ополченцев, которым разрешалось оставаться при своих семьях, и тех, кто должен был присоединиться к полку, и, наконец, передавал последних военным властям. Никакие апелляции не допускались, кроме как к интаданту или Совету.

С не меньшей точностью можно утверждать, что, за исключением областей со штатами, все общественные работы, даже те, которые имели совершенно особое назначение, определялись и управлялись исключительно агентами центральной власти.

Безусловно, существовали местные и независимые власти, которые, подобные сеньору, финансовым коллегиям и великим смотрителям дорог (grands voyers), обладали полномочиями принимать участие в подобных делах общественного управления. Но все эти древние власти, как показывает даже самый беглый осмотр административных документов того времени, проявляли мало активности или же вовсе прекратили ее проявлять. Все большие дороги и даже проселки, ведущие из одного города в другой, сооружались и содержались за счет общественных доходов. Совет утверждал план и заключал контракт на его исполнение. Интандант руководил инженерными работами, а субделегат собирал обязанных барщиной работников, которые должны были их выполнять. Забота о проселочных дорогах была оставлена на попечение старых местных властей, и они пришли в непроезжее состояние.

Как и в наши дни, ведомство путей и сообщений (Ponts et Chaussées) являлось главным агентом центрального правительства в отношении общественных работ, и, несмотря на разницу времен, в его устройстве тогда и теперь обнаруживается поразительное сходство. Администрация путей и сообщений имела совет и школу, инспекторов, ежегодно объезжавших всю Францию, и инженеров, проживавших на местах и назначенных руководить работами под предводительством интаданта. Гораздо большее число институтов старой монархии, чем принято полагать, перешло в современное состояние французского общества, однако при своем переходе они в основном утратили свои названия, даже если всё еще сохраняют прежние формы. В качестве редкого исключения ведомство путей и сообщений сохранило и то, и другое.

Центральное правительство в одиночку предпринимало усилия по поддержанию общественного порядка в провинциях с помощью своих агентов. Марешосье, или конная полиция, была рассредоточена небольшими отрядами по всей поверхности королевства и везде находилась под контролем интадантов. Именно с помощью этих солдат и, в случае необходимости, регулярных войск интандант предотвращал любую внезапную опасность, арестовывал бродяг, пресекал нищенство и подавлял мятежи, которые постоянно возникали из-за цен на хлеб. Никогда более не случалось, как это бывало прежде, чтобы подданных короны призывали на помощь правительству в этом деле, за исключением разве что городов, где обычно имелась городская стража, солдаты которой выбирались, а офицеры назначались интадантом.

Судебные органы сохранили право издавать полицейские регламенты и часто пользовались им; однако эти регламенты были применимы лишь к части территории и, как правило, только к одному какому-то месту. Совет обладал полномочиями отменять их и часто отменял их в случаях подчиненной юрисдикции. Но Совет непрерывно издавал общие регламенты, применимые ко всем частям королевства, — либо касающиеся предметов, отличных от тех, которые трибуналы уже урегулировали, либо применимые к тем, которые они урегулировали иным образом. Количество этих регламентов, или постановлений Совета (arrêts du Conseil), как их тогда называли, было огромным; и они, судя по всему, постоянно умножались по мере приближения к Революции. Едва ли найдется хоть один вопрос социальной экономики или политической организации, который не был бы заново урегулирован этими постановлениями Совета за сорок лет, предшествовавших этому событию.

При старом феодальном состоянии общества сеньор земли, если он обладал важными правами, в то же время нес весьма тяжелые обязанности. Его долгом было помогать неимущим в пределах своих владений. Последний след этого старого европейского законодательства обнаруживается в Прусском кодексе 1795 года, в котором говорится: «Сеньор земли должен следить за тем, чтобы неимущие крестьяне получали образование. В его обязанности входит обеспечивать средствами к существованию тех из своих вассалов, которые не имеют земли, насколько он способен. Если кто-либо из них впадает в нужду, он должен прийти им на помощь».

Но никакой подобной нормы во Франции уже давно не существовало. Сеньор, лишенный своей прежней власти, считал себя освобожденным от прежних обязанностей; и никакая местная власть, никакой совет, никакая провинциальная или приходская ассоциация не заняли его место. Ни один человек более не был обязан по закону заботиться о бедняках в сельской местности, и центральное правительство смело взяло на себя задачу обеспечивать их нужды за счет собственных ресурсов.

Каждый год Совет выделял каждой провинции определенные средства из общих доходов от налогов, которые интандант распределял на помощь бедным в различных приходах. Именно к нему должен был обращаться неимущий батрак, и во времена скудости именно он распоряжался раздавать народу хлеб или рис. Совет ежегодно издавал ордонансы об учреждении благотворительных мастерских (ateliers de charité), в которых беднейшие крестьяне могли найти работу за скромную плату, причем Совет брал на себя определение тех мест, где это было необходимо. Можно легко предположить, что подаяния, раздававшиеся таким образом издалека, носили неизбирательный, капризный и всегда крайне неадекватный характер.

Более того, центральное правительство не ограничивалось помощью крестьянству в период бедствий; оно также взяло на себя задачу обучать их искусству обогащения, поощряло их в этом деле и принуждало к нему, если это было необходимо. С этой целью оно время от времени через своих интадантов и их субделегатов организовывало распространение небольших брошюр по агрономии, основывало сельскохозяйственные школы, учреждало премии и содержало за большой счет питомники, продукцию которых рассылало. Казалось бы, было гораздо разумнее облегчить тяжесть и изменить неравенство повинностей, которые тогда угнетали сельское хозяйство страны, но подобная мысль, судя по всему, никогда никому не приходила в голову.

Иногда Совет настаивал на том, чтобы принуждать отдельных лиц к процветанию вопреки их воле. Число ордонансов, предписывающих ремесленникам использовать определенные методы и производить определенные изделия, не поддается исчислению; а поскольку у интадантов не было времени надзирать за применением всех этих регламентов, существовали генеральные инспекторы мануфактур, которые объезжали провинции, настаивая на их исполнении. Некоторые из постановлений Совета даже запрещали возделывание определенных культур, которые Совет не считал подходящими для данной цели; в то время как другие предписывали уничтожать виноградники, которые, по его мнению, были посажены на неблагополучной почве. До такой степени правительство уже превратило свою обязанность суверена в обязанность опекуна.

ГЛАВА III.

О ТОМ, ЧТО ТО, ЧТО НЫНЕ ИМЕНУЕТСЯ АДМИНИСТРАТИВНОЙ ОПЕКОЙ, БЫЛО ВО ФРАНЦИИ ИНСТИТУТОМ, СУЩЕСТВОВАВШИМ ДО РЕВОЛЮЦИИ.

Во Франции муниципальные вольности пережили феодальную систему. Долгое время после того, как землевладельцы перестали быть правителями сельских районов, города всё еще сохраняли право на самоуправление. Некоторые из французских городов продолжали вплоть до конца XVII века представлять собой, так сказать, малые демократические республики, в которых магистраты свободно избирались всем народом и были подотчетны народу, в которых городская жизнь оставалась публичной и оживленной, в которых город всё еще гордился своими правами и ревностно оберегал свою независимость.

Эти выборы в целом были впервые отменены в 1692 году. Муниципальные должности тогда подверглись так называемой продаже (mises en offices — таков был технический термин), то есть король продал в каждом городе некоторым из жителей право вечно управлять всеми своими согражданами.

Эта мера стоила городам одновременно и свободы, и благосостояния; ибо если практика продажи патентов на государственную службу иногда оказывала полезное действие при применении к судам — поскольку первым условием хорошего отправления правосудия является полная независимость судьи, — эта система неизменно оказывалась крайне пагубной всякий раз, когда ее применяли к должностям административного характера, требующим прежде всего ответственности, подчинения и усердия. Правительство старой французской монархии прекрасно осознавало реальные последствия такой системы. Оно тщательно остерегалось применять по отношению к себе тот же порядок, который оно распространило на города, и скрупулезно воздерживалось от продажи патентов собственных интадантов и субделегатов.

И вполне заслуживает глубокого презрения истории тот факт, что эта великая перемена была совершена без каких-либо политических мотивов. Людовик XI урезал муниципальные вольности городов, поскольку его пугал их демократический характер; Людовик XIV уничтожил их безо всяких подобных опасений. Доказательством служит то, что он возвратил эти права всем тем городам, которые были достаточно богаты, чтобы выкупить их обратно. В действительности его целью было не упразднить их, а торговать ими; и если они действительно были упразднены, то это произошло непреднамеренно, в результате чисто фискальной меры. Это продолжалось более восьми лет. Семь раз за этот период корона перепродавала городам право избирать своих магистратов, и как только они вновь вкушали это благо, оно отнималось, чтобы быть проданным им снова. Мотив этой меры был всегда один и тот же и часто открыто заявлялся. «Наши финансовые потребности, — говорится в преамбуле к эдикту 1722 года, — заставляют нас прибегать к самым действенным средствам для их облегчения». Способ был действенным, но он разорял тех, кто нес это странное бремя. «Я поражен огромностью сумм, которые во все времена выплачивались за выкуп муниципальных должностей, — писал интандант генеральному контролеру в 1764 году. — Суммы эти, будучи потрачены на полезные улучшения, послужили бы на пользу городу, который, напротив, ощущал лишь тяжесть власти и привилегий этих должностей». Я не обнаружил более позорной черты во всем облике управления Франции до Революции.

В настоящее время кажется трудным с точностью сказать, как управлялись города Франции в XVIII веке; ибо помимо того, что происхождение муниципальных властей непрерывно менялось, как только что было сказано, каждый город всё еще сохранял некоторые осколки своего прежнего устройства и свои особые обычаи. Во Франции едва ли нашлось бы два города, в которых всё было бы совершенно одинаково; однако это видимое разнообразие обманчиво и скрывает общее сходство.

В 1764 году правительство предложило издать общий закон об управлении французскими городами и с этой целью потребовало от королевских интадантов прислать отчеты о существующем муниципальном управлении в стране. Я обнаружил часть результатов этого расследования и после его прочтения полностью убедился в том, что муниципальные дела во всех этих городах велись примерно одинаково. Различия носят лишь поверхностный и видимый характер — основа везде одна и тому же.

В большинстве случаев управление городами было сосредоточено в двух собраниях. Так управлялись все крупные города и некоторые из мелких. Первое из этих собраний состояло из муниципальных чиновникков, более или менее многочисленных в зависимости от места. Они составляли исполнительный орган общины, корпорацию, или corps de la ville, как это тогда называлось. Члены этого органа осуществляли временную власть и избирались, когда король восстанавливал выборное начало или когда город был в состоянии выкупить свои должности. Они занимали свои должности пожизненно при условии определенного платежа в пользу короны, когда корона присваивала себе право патроната и преуспевала в его продаже, что происходило не всегда, поскольку этот род товаров падал в цене именно пропорционально возрастанию подчинения муниципальной власти центральной власти. Эти муниципальные чиновники никогда не получали жалования, но вознаграждались освобождением от налогов и привилегиями. Никакой регулярной иерархии власти между ними установлено не было — их управление ношило коллегиальный характер. Мэр являлся председателем корпорации, а не правителем города.

Второе собрание, которое именовалось общим собранием или, как мы сказали бы в Англии, ливреей (livery), избирало корпорацию, если она все еще подлежала выборам, и неизменно продолжало принимать участие в главных делах города.

В XV веке это общее собрание часто состояло из всего населения. «Этот обычай, — говорил один из авторов этих отчетов, — соответствовал народному духу наших предков». В то время весь народ избирал своих собственных муниципальных чиновников; с этим органом корпорация иногда консультировалась, и перед этим органом корпорация была подотчетна. В конце XVII века такое положение дел тоже порой встречалось.

В XVIII веке народ как единое целое перестал собираться в это общее собрание; к тому времени оно стало представительным. Но следует тщательно отметить, что этот орган уже нигде не избирался массой населения и не был проникнут ее духом. Он неизменно состоял из нотаблей, некоторые из которых заседали там в силу личного права; другие же были делегированы цехами или компаниями, от каждой из которых они получали императивные мандаты.

По мере того как этот век продвигался вперед, число этих нотаблей, заседающих в силу собственного права, в народном собрании увеличивалось; делегаты рабочих цехов отпадали или исчезали вовсе. Их сменили делегаты крупных компаний, или, иными словами, собрание состояло только из буржуа и почти не содержало ремесленников. Тогда горожане, которых не так-то легко обмануть пустым подобием свободы, как иногда полагают, повсюду перестали интересоваться делами города и жили как чужестранцы в собственных стенах. Напрасно городские магистраты время от времени пытались возродить тот гражданский патриотизм, который совершил столько чудес в Средние века. Народ оставался глух. Величайшие интересы города, казалось, больше не трогали горожан. Их просили подать голоса, когда сохранялась пустая подделка свободных выборов, но они оставались в стороне. Ничто в истории не встречается чаще подобного явления. Почти все монархи, уничтожавшие свободу, сперва пытались сохранить формы свободы — от Августа до наших дней; они льстили себе надеждой соединить таким образом моральную силу, которую всегда дает общественное одобрение, с удобствами, которые может предложить только абсолютная власть. Но почти все они потерпели неудачу в этом начинании и вскоре обнаружили, что невозможно продлевать эти ложные видимости там, где реальность перестала существовать.

В XVIII веке муниципальное управление французских городов повсюду выродилось в суженую олигархию. Несколько семей ведали всеми общественными делами в собственных частных интересах, вдали от взора публики и без какой-либо общественной ответственности. Таково было болезненное состояние этого управления на протяжении всей Франции. Все интанданты указывали на него; но единственным средством, которое они предлагали, было усиление подчинения местных властей центральному правительству.

Впрочем, в этом отношении трудно было достичь большей полноты успеха. Помимо королевских эдиктов, которые время от времени изменяли управление всех французских городов, местные регламенты каждого города часто отменялись незарегистрированными постановлениями Совета, принимаемыми по рекомендации интадантов, без какого-либо предварительного расследования и порой без ведома самих горожан.

«Эта мера, — заявляли жители города, затронутого декретом подобного рода, — изумила все сословия города, которые ничего подобного не ожидали».

Города Франции в этот период не могли ни установить октруа на предметы потребления, ни взыскать налог, ни заложить, ни продать, ни предъявить иск, ни отдать в откуп свое имущество, ни управлять этим имуществом, ни даже использовать собственные избыточные доходы без вмешательства постановления Совета, вынесенного по докладу интаданта. Все их общественные работы выполнялись в соответствии с планами и сметами, утвержденными Советом. Эти работы присуждались подрядчикам перед лицом интаданта или его субделегатов и обычно поручались государственным инженерам или архитекторам.

Эти факты, несомненно, вызовут удивление у тех, кто полагает, что всё нынешнее состояние Франции является нововведением.

Но центральное правительство вмешивалось в муниципальное управление городов еще прямее, чем это следует из данных правил; его власть была гораздо шире его права ее осуществлять.

Я встречаю следующий пассаж в циркулярной инструкции, адресованной примерно в середине прошлого века генеральным контролером всем интадантам королевства: «Вы будете обращать особое внимание на всё, что происходит в муниципальных собраниях. Вы позаботитесь о том, чтобы иметь точнейший отчет обо всем, что там делается, и о всех принятых решениях, с тем чтобы незамедлительно препровождать их ко мне, сопровождая вашим собственным мнением по данному предмету».

Фактически из переписки интаданта с его подчиненными чиновниками видно, что правительство прикладывало руку ко всем делам каждого города, как малым, так и великим. С правительством всегда советовались, у правительства всегда было определенное мнение по любому вопросу. Оно даже регламентировало общественные празднества, предписывало народные гуляния, велело палить из пушек и иллюминировать дома. В одном случае я замечаю, что член городской гвардии был оштрафован интадантом на двадцать ливров за то, что отсутствовал на богослужении Te Deum.

Таким образом, должностные лица этих муниципальных корпораций прониклись подобающим осознанием собственной ничтожности. «Мы нижайше умоляем Вас, Монсеньор» (таков был стиль, в котором они обращались к королевскому интаданту), «оказать нам вашу благосклонность и покровительство. Мы постараемся не показать себя недостойными их благодаря тому подчинению, которое мы готовы выказать всем повелениям вашего Величия». «Мы никогда не противились вашей воле, Монсеньор», — таково было выражение другого состава этих лиц, которые всё еще присваивали себе помпезный титул пэров города.

Таковой была подготовка среднего класса к управлению и народа — к свободе.

Если бы по меньшей мере эта тесная зависимость городов от государства сохранила их финансы! но этого не было. Иногда утверждают, что без централизации города разорили бы себя. Не знаю, как обстоит дело с этим, но я знаю, что в XVIII веке централизация не предотвратила их разорения. Вся административная история того времени изобилует их затруднениями.

Если мы обратимся от городов к деревням, мы встретим другие власти и другие формы правления, но ту же зависимость.

Я нахожу много указаний на тот факт, что в Средние века жители каждой деревни составляли общину, отличную от сеньора земли. Он, несомненно, использовал общину, надзирал за ней, управлял ею; но деревня владела сообща определенным имуществом, которое было абсолютно ее собственным; она избирала собственных глав и управляла своими делами демократическим путем.

Это древнее устройство прихода прослеживается во всех нациях, где господствовала феодальная система, и во всех странах, куда эти нации принесли остатки своих законов. Эти рудименты встречаются на каждом шагу в Англии, а в Германии эта система была в полном расцвете еще шестьдесят лет назад, что можно продемонстрировать чтением кодекса Фридриха Великого. Даже во Франции в XVIII веке некоторые следы этого всё еще существовали.

Я помню, что когда я впервые принялся выяснять по архивам одной из старых французских интадантств, что означал приход до Революции, я был удивлен, обнаружив в этой столь бедной и порабощенной общине несколько характеристик, которые давно поразили меня в сельских поселениях Соединенных Штатов и которые я тогда ошибочно счел особенностью общества в Новом Свете. Ни в том, ни в другом из этих сообществ нет никакого постоянного представительства или какого-либо муниципального органа в строгом смысле этого слова; и то, и другое управлялось должностными лицами, действовавшими раздельно под руководством всего населения. В обоих случаях время от времени проводились собрания, на которых все жители, собравшись вместе, избирали своих магистратов и решали свои главные дела. Короче говоря, эти два прихода похожи друг на друга так, как живое может быть похоже на то, что умерло.

Какими бы разными ни были судьбы этих двух корпоративных образований, их рождение было фактически одинаковым.

Перенесенный сразу в регионы, далекие от феодальной системы, и наделенный неограниченной властью над самим собой, сельский приход средневековой Европы превратился в тауншип Новой Англии. Отделенные от сеньора земли, но зажатые в мощной руке государства, сельские приходы Франции приобрели ту форму, которую я собираюсь описать.

В XVIII веке количество и наименование приходских должностных лиц различались в разных провинциях Франции. Старые архивы показывают, что эти должностные лица были многочисленнее, когда местная жизнь была более активной, и что их число уменьшалось по мере упадка этой жизни. В большинстве приходов в XVIII веке они были сведены к двум лицам — один именовался «сборщиком», а другой чаще всего именовался «синдиком». Как правило, эти приходские должностные лица либо избирались, либо считались таковыми; но они везде превратились скорее в орудия государства, нежели в представителей общины. Сборщик взимал таль под прямыми приказами интаданта. Синдик, находясь под ежедневным руководством субделегата интаданта, представлял это лицо во всех вопросах, касающихся общественного порядка или затрагивающих правительство. Он стал главным агентом правительства в отношении воинской повинности, государственных общественных работ и исполнения общих законов королевства.

Сеньор, как мы уже видели, стоял в стороне от всех этих деталей управления; он даже перестал надзирать за ними или содействовать им; более того, эти обязанности, которые в более ранние времена служили поддержанию его власти, казались недостойными его внимания пропорционально поступательному упадку этой власти. В конце концов требовать от него участия в них было бы оскорблением для его гордости. Он перестал управлять; но его присутствие в приходе и его привилегии действенным образом препятствовали установлению какого-либо хорошего управления в приходе взамен его собственного. Частное лицо, столь сильно отличающееся от остальных прихожан — столь независимое от них и столь облагодетельствованное законами, — ослабляло или уничтожало авторитет любых правил.

Неизбежное соприкосновение с таким лицом в сельской местности изгнало в города, как я впоследствии покажу, почти всех тех жителей, которые обладали либо достатком, либо образованием, так что около сеньора не оставалось ничего, кроме толпы невежественных и некультурных крестьян, неспособных справляться с управлением своими общими интересами. «Приход, — как справедливо заметил Тюрго, — представляет собой скопление хижин и столь же пассивных обитателей, как и хижины, в которых они живут».

Административные архивы XVIII века полны жалоб на неспособность, леность и невежество приходских сборщиков и синдиков. Министры, интанданты, субделегаты и даже провинциальные дворяне вечно оплакивают эти недостатки; но никто из них не докопался до их причины.

Вплоть до Революции сельские приходы Франции сохраняли в своем управлении нечто от того демократического облика, который они приобрели в Средние века. Если предстояло избрать приходских должностных лиц или обсудить какой-либо вопрос общественного интереса, деревенский колокол созывал крестьян к церковному паперти, где бедные, равно как и богатые, имели право явиться. На этих собраниях не было, правда, никаких регулярных дебатов или какого-либо решающего способа голосования, но каждый был волен высказать свое мнение; и долгом специально вызванного нотариуса, действовавшего под открытым небом, было собрать эти различные мнения и внести их в протокол заседаний.

Когда эти пустые подобия свободы сопоставляются с полным бессилием, с которым они были сопряжены, они представляют собой миниатюрный пример сочетания самого абсолютного правительства с некоторыми формами крайней демократии; так что к угнетению добавляется абсурд притворства, прикрывающего его. Это демократическое собрание прихода действительно могло выражать свои желания, но оно имело не больше власти исполнить свою волю, чем корпоративные органы в городах. Оно не могло заговорить до тех пор, пока ему не открывали рот, ибо собрание не могло состояться без прямого разрешения интаданта и, выражаясь языком тех времен, которые приспосабливали свою речь к фактам, «по его благоволению». Даже если такое собрание было единогласным, оно не могло ни ввести налог, ни продать, ни купить, ни сдать в аренду, ни предъявить иск без разрешения Королевского совета. Требовалось получить постановление Совета, чтобы починить причиненный ветром ущерб церковной колокольне или перестроить падающие фронтоны дома пастора. Сельские приходы, наиболее удаленные от Парижа, подчинялись этому правилу точно так же, как и те, что находились ближе всего к столице. Я нашел записи приходских прошений в Совет о разрешении потратить двадцать пять ливров.

Жители действительно обычно сохраняли право избирать своих приходских магистратов всеобщим голосованием; но часто случалось так, что интандант назначал этому малому избирательному корпусу кандидата, который неизменно проводился единогласием голосов. Иногда, когда выборы совершались самими прихожанами, он отменял их, назначал сборщика и синдика собственной властью и бессрочно откладывал новые выборы. Существуют тысячи подобных примеров.

Трудно вообразить себе более жестокую участь, чем участь этих приходских должностных лиц. Низший агент центрального правительства — субделегата — гнул их под любой каприз. Часто их штрафовали, иногда сажали в тюрьму; ибо те гарантии, которые в других местах защищали граждан от произвольных действий, для них перестали существовать. «Я бросил в тюрьму, — писал интандант в 1750 году, — некоторых из главных лиц в деревнях, которые роптали, и я заставил эти приходы оплатить расходы на конных патрульных. Этим путем они были легко укрощены». Следствием было то, что эти приходские обязанности считались не почетными должностями, а бременем, которого избегали при помощи всяческих ухищрений.

И тем не менее эти последние остатки древнего приходского управления были по-прежнему дороги крестьянству Франции; и даже в наши дни из всех общественных вольностей единственной, которую они полностью понимают, является приходская свобода. Единственное дело общественного характера, которое их действительно интересует, коренится именно там. Люди, которые с легкостью оставляют управление всей нацией в руках хозяина, бунтуют при мысле о том, что они не могут высказать свое мнение в управлении собственной деревней. Столь велик вес форм, даже самых пустых.

То, что было сказано о городах и приходах Франции, может быть распространено почти на все корпоративные образования, которые имели какое-либо отдельное существование и коллективную собственность.

При социальном уложении Франции до Революции 1789 года, равно как и в наши дни, в королевстве не было ни одного города, местечка, бурга, деревни или халупы — не было ни больницы, ни церковного прихода, ни религиозной обители, ни коллежа, которые могли бы иметь независимую волю в управлении своими частными делами или которые могли бы распоряжаться собственным имуществом по своему выбору. Тогда, как и теперь, исполнительная администрация держала весь французский народ под опекой; и если этот дерзкий термин еще не был изобретен, то сама эта вещь уже существовала.

ГЛАВА IV.

АДМИНИСТРАТИВНАЯ ЮРИСДИКЦИЯ И ИММУНИТЕТ ДОЛЖНОСТНЫХ ЛИЦ ЯВЛЯЮТСЯ ИНСТИТУТАМИ ФРАНЦИИ, СУЩЕСТВОВАВШИМИ ДО РЕВОЛЮЦИИ.

Ни в одной стране Европы обычные суды не были менее зависимы от правительства, чем во Франции; но ни в одной стране чрезвычайные суды не применялись столь широко. Эти два обстоятельства были связаны между собой гораздо теснее, чем можно было бы вообразить. Поскольку король был практически совершенно бессилен в отношении земельных судей — поскольку он не мог ни сместить их, ни перевести, ни даже, по большей части, повысить в должности, — поскольку, короче говоря, он не держал их ни надеждой на амбиции, ни страхом, их независимость вскоре оказалась обременительной для короны. Результатом этого во Франции, более чем где-либо еще, стало изъятие из их юрисдикции тех исков, в которых была прямо заинтересована власть короны, и создание, так сказать, рядом с ними особого рода трибунала, более зависимого от суверена, который представлял бы подданным короны некое подобие справедливости без каких-либо реальных оснований для короны опасаться его контроля.

В других странах, как, например, в некоторых частях Германии, где обычные суды никогда не были столь независимы от правительства, как во Франции, подобных предосторожностей не предпринималось, и никакой административной юстиции (как ее именовали) не существовало. Суверен был настолько хозяином судей, что не нуждался в специальных комиссиях.

Эдикты и декларации королей Франции, изданные в последнее столетие монархии, и постановления Совета, обнародованные в тот же период, почти все предусматривали в интересах правительства, чтобы разногласия, которые могла вызвать та или иная мера, и судебные разбирательства, которые могли за ними последовать, рассматривались исключительно перед интадантами и Советом. «Кроме того, его Величество предписывает, чтобы все споры, которые могут возникнуть по поводу исполнения этого приказа, со всеми относящимися к нему обстоятельствами и инцидентами, передавались на рассмотрение интаданта для решения им с правом апелляции в Совет, а всем судебным местам и трибуналам воспрещается принимать их к своему рассмотрению». Такова была обычная форма этих декретов.

В делах, подпадавших под законы или обычаи более раннего времени, когда эта предосторожность не была принята, Совет постоянно вмешивался посредством так называемой эвокации (evocation), или истребования в свою высшую юрисдикцию из рук обычных служителей правосудия тех судебных дел, в которых была заинтересована государственная администрация. Реестры Совета полны протоколов эвокаций подобного рода. Постепенно исключение стало правилом, и была изобретена теория, оправдывающая этот факт. В сознании тех, кто применял эти законы — хотя и не в самих законах Франции, — утвердилась максима государственного устройства, согласно которой все иски, затрагивающие общественный интерес или вытекающие из толкования какого-либо акта администрации, не подлежат компетенции обычных судей, чьим единственным делом было разрешать споры между частными интересами. В этом отношении мы в более недавние времена добавили лишь способ выражения; эта идея предшествовала Революции 1789 года.

Уже в то время большинство спорных вопросов, возникавших из сбора налогов, считалось относящимися к исключительной юрисдикции интаданта и Королевского совета. То же самое касалось регулирования движения общественных повозок и дилижансов, осушения земель, речного судоходства и т. д.; и вообще все иски, в которых были заинтересованы органы публичной власти, стали разрешаться исключительно административными трибуналами. Интанданты принимали величайшие меры к тому, чтобы эта исключительная юрисдикция непрерывно расширялась. Они подгоняли генерального контролера и стимулировали Совет. Причина, которую один из этих чиновников привел, чтобы побудить Совет истребовать одно из таких дел, заслуживает того, чтобы ее запомнить. «Обычный судья, — говорил он, — подчинен фиксированным правилам, которые принуждают его наказывать любое нарушение закона; но Совет всегда может отбросить правила ради полезной цели».

Исходя из этого принципа, интандант или Совет часто истребовали в свою юрисдикцию иски, которые имели едва заметную связь с каким-либо предметом административного интереса или даже не имели никакой заметной связи с подобными вопросами вообще. Сельский дворянин ссорится с соседом и, будучи недоволен очевидным расположением своих судей, просит Совет истребовать его дело. Интандант докладывает, что «хотя это дело касается исключительно частных прав, подпадающих под ведение судов, тем не менее его Величество всегда может, когда ему угодно, зарезервировать за собой решение любого иска вообще, не давая при этом никаких отчетов о своих мотивы».

Именно перед интадантом или перед провостом марешосье обычно направлялись для суда все низшие слои населения посредством этого процесса эвокации, когда они были виновны в публичных беспорядках. Большинство бунтов, столь часто порождаемых высокими ценами на хлеб, давали повод для передачи юрисдикции подобного рода. Тогда интандант созывал в свой суд определенное количество лиц, составлявших нечто вроде местного совета, избираемого им самим, и с их помощью приступал к суду над преступниками. Я находил вынесенные таким образом приговоры, которыми люди приговаривались к галерам и даже к смертной казни. Уголовные процессы, решаемые интадантом, были еще обычным явлением в конце XVII века.

Современные юристы, обсуждая этот вопрос об административных юрисдикциях, утверждают, что со времен Революции был достигнут огромный прогресс. «До этой эпохи, — говорят они, — судебная и административная власти были смешаны; с тех пор они были разграничены и отведены на свои надлежащие места». Чтобы правильно оценить упомянутый здесь прогресс, никогда не следует забывать, что если, с одной стороны, судебная власть при старой монархии неустанно расширялась за пределы естественной сферы своей власти, то, с другой стороны, эта сфера никогда не была заполнена ею полностью. Видеть один из этих фактов без другого — значит составлять неполное и неточное представление о предмете. Иногда судам разрешалось принимать регламенты по вопросам общественного управления, что явно выходило за рамки их юрисдикции; иногда им запрещалось судить регулярные иски, что означало исключение их из отправления их собственных функций. Современное законодательство Франции, несомненно, вывело отправление правосудия из тех политических институтов, в которые ему было позволено весьма неподобающим образом проникнуть до Революции; но в то же время, как только что было показано, правительство непрерывно вторгалось в надлежащую сферу судебных властей, и это положение дел остается неизменным, как если бы смешение этих властей не было одинаково опасным с обеих сторон и даже худшим во втором случае; ибо вмешательство судебной власти в административные дела вредно лишь для ведения дел; но вмешательство административной власти в судебные разбирательства развращает людей и имеет тенденцию делать людей одновременно революционными и раболепными.

Среди девяти или десяти конституций, которые были установлены навечно во Франции за последние шестьдесят лет, есть одна, в которой было прямо предусмотрено, что ни один агент администрации не может быть привлечен к суду перед обычными судами без предварительного получения согласия правительства на такое преследование. Эта оговорка казалась столь удачно придуманной, что когда конституция, к которой она принадлежала, была уничтожена, это положение было спасено от крушения и с тех пор тщательно оберегалось от невзгод революций. Административный корпус до сих пор называет привилегию, гарантированную им этой статьей, одним из великих завоеваний 1789 года; но в этом они заблуждаются, ибо при старой монархии правительство было не менее озабочено, чем в наши дни, избавлением своих чиновников от неприятностей отчета в суде, как любые другие частные граждане. Единственное существенное различие между двумя периодами заключается в следующем: до Революции правительство могло ограждать своих агентов лишь прибегая к незаконным и произвольным мерам; со времен Революции оно может на законных основаниях позволять им нарушать законы.

Когда обыкновенные суды старой монархии разрешали возбуждать судебное преследование против какого-либо должностного лица, представлявшего центральную власть правительства, обычно вмешивался Королевский совет, который изымал обвиняемого из юрисдикции его судей и передавал дело комиссарам, назначенным Советом; ибо, как говорил один тогдашний государственный советник, государственному служащему, подвергшемуся такому нападению, пришлось бы столкнуться с предвзятым неблагорасположением в умах обычных судей, и авторитет короля оказался бы подорванным. Подобное вмешательство происходило не только через долгие промежутки времени, но ежедневно — и не только в отношении главных агентов правительства, но и наименее значительных. Малейшей нити связи с администрацией было достаточно, чтобы освободить чиновника от всякого иного контроля. Разъездной надзиратель Совета по общественным работам, в обязанности которого входило руководство обязательными работами крестьян, подвергся судебному преследованию со стороны крестьянина, которого он оскорбил. Совет истребовал дело к своему рассмотрению, и главный инженер округа, конфиденциально писавший интанданту, заметил по этому поводу: «Совершенно верно, что надзиратель весьма виновен, но это не повод позволять делу следовать обычному порядку юрисдикции; ибо для Совета по работам крайне важно, чтобы суды общего права не выслушивали и не решали жалобы крестьян, привлеченных к барщине, на надзирателей этих работ. Если бы этот прецедент получил распространение, эти работы нарушались бы непрекращающимися судебными тяжбами, проистекающими из враждебности публики к агентам правительства».

В другом случае сам интандант писал генеральному контролеру по поводу казенного подрядчика, который взял свои материалы на чужом земельном участке: «Я не могу в достаточной мере выразить вам, насколько губительным для интересов администрации было бы предание подрядчиков юрисдикции обычных судов, чьи принципы никогда не могут быть приведены в соответствие с принципами правительства».

Эти строки были написаны ровно сто лет назад, но создается впечатление, будто администраторы, которые их написали, являются нашими современниками.

ГЛАВА V.

О ТОМ, КАК ЦЕНТРАЛИЗАЦИЯ СМОГЛА УТВЕРДИТЬСЯ СРЕДИ ДРЕВНИХ ИНСТИТУТОВ ФРАНЦИИ И ВЫТЕСНИТЬ ИХ, НЕ УНИЧТОЖАЯ.

Подытожим теперь вкратце то, о чем говорилось в трех предыдущих главах. Единый орган или институт, помещенный в центре королевства, регулировал государственное управление всей страной; один и тот же министр руководил почти всеми внутренними делами королевства; в каждой провинции единственный правительственный агент ведал всеми деталями; никаких вторичных административных органов не существовало, как не было и таких, которые могли бы действовать, не будучи приведены в движение властью государства; суды чрезвычайной юрисдикции разбирали дела, в которых была заинтересована администрация, и ограждали всех ее агентов. Что же это такое, если не хорошо знакомая нам централизация? Ее формы были менее заметны, чем в настоящее время; ее ход был менее регулярным, ее существование — более тревожным, но это то же самое явление. Не было необходимости добавлять или исключать какое-либо существенное условие; устранение всего того, что некогда окружало ее, тотчас обнажило ее в том виде, который теперь предстает нашему взору.

Большинство институтов, которые я только что описал, впоследствии имитировались в сотне различных мест; [30] но в то время они были присущи исключительно Франции; и вскоре мы увидим, сколь велико было их влияние на Французскую революцию и ее результаты.

Но как случилось, что эти институты нового времени утвердились во Франции среди руин феодального общества?

Это было результатом терпения, сноровки и времени, а не силы или абсолютной власти. К моменту совершения Революции едва ли какая-либо часть старого административного здания Франции была уничтожена; но под ним, так сказать, было вызвано к жизни другое сооружение.

Ничто не указывает на то, что правительство старой французской монархии следовало какому-то сознательно разработанному плану осуществления этой сложной операции. Это правительство просто подчинялось инстинкту, который побуждает все правительства стремиться к исключительнійшему управлению делами — инстинкту, который всегда оставался неизменным вопреки разнообразию его агентов. Монархия оставила древним властям Франции их почтенные имена и почести, но постепенно лишила их власти. Они не были изгнаны, но были выманены из своих владений. Из-за бездействия одного человека, из-за эгоизма другого правительство находило способы занять их места. Пользуясь всеми их пороками, никогда не пытаясь исправить их, а лишь заменяя их, правительство в конце концов нашло способ подставить почти вместо каждого из них своего собственного единственного агента — интанданта, само имя которого было неизвестно в ту пору, когда зарождались те власти, которые он вытеснил.

Судебные институты были единственными, кто препятствовал правительству в этом великом предприятии; но даже там государство захватило суть власти, оставив своим противникам лишь ее тень. Парламенты Франции не были исключены из сферы управления, но правительство постепенно расширялось в этом направлении, так что присвоило себе почти всю ее полноту. В определенных чрезвычайных и преходящих обстоятельствах, например в голодные времена, когда народные страсти оказывали поддержку амбициям магистратов, центральное управление позволяло парламентам осуществлять администрирование в течение короткого промежутка времени и оставлять след на страницах истории; но правительство вскоре молчаливо возвращалось на свое место и мягко простирало свою руку на каждый класс людей и каждое дело.

В борьбе между французскими парламентами и властью короны при внимательном рассмотрении обнаружится, что эти столкновения происходили почти всегда на почве политики в узком смысле слова, нежели на почве управления. Эти распри обычно возникали из-за введения нового налога; иными словами, спорили не об административной власти, на которую эти враждующие инстанции претендовали в равной степени мало, а о власти законодательной.

Это все более проявлялось по мере приближения Революции. По мере того как народные страсти начинали разгораться, парламенты брали на себя все более активную роль в политике; и поскольку в то же время центральная власть и ее агенты становились опытнее и ловчее, парламенты принимали все менее активное участие в управлении страной. С каждым днем они приобретали все меньше черт администратора и все больше — трибуна.

Ход событий, кроме того, непрерывно открывает исполнительной власти новые сферы деятельности, следовать которым судебные органы неспособны; ибо это новые операции, не управляемые прецедентами и чуждые судебной рутине. Великий прогресс общества постоянно порождает новые потребности, и каждая из этих потребностей является новым источником власти для правительства, которое одно способно их удовлетворить. В то время как сфера отправления правосудия судами остается неизменной, сфера исполнительной власти изменчива и постоянно расширяется вместе с самой цивилизацией. [31]

Революция, которая приближалась и уже начала волновать умы всего французского народа, подсказала ему множество новых идей, воплотить которые могла только центральная власть правительства. Революция развила эту власть до того, как свергла ее, и правительственные агенты претерпели тот же процесс усовершенствования, что и все остальное. Этот факт становится поразительно очевидным при изучении старых административных архивов. Генеральный контролер и интандант 1780 года уже не похожи на генерального контролера и интанданта 1740 года; администрация уже преобразилась, агенты остались прежними, но ими двигал иной дух. По мере того как она становилась более детальной и всеобъемлющей, она также становилась более упорядоченной и научной. Она становилась более умеренной по мере того, как ее влияние становилось всеобщим; она меньше угнетала и больше направляла.

Первый взрыв Революции уничтожил этот великий институт монархии; но в 1800 году он был восстановлен. Тогда и с тех пор в государственном управлении Франции восторжествовали вовсе не принципы 1789 года, как так часто утверждают, а, напротив, принципы управления, предшествовавшего Революции, которые тогда возобновили свою власть и с тех пор удерживают ее.

Если меня спросят, как этот осколок предреволюционного общественного уклада мог быть пересажен целиком и внедрен в новое общество, возникшее на его обломках, я отвечу: если принцип централизации не погиб в Революции, то лишь потому, что сам этот принцип был предтечей и началом Революции; и добавлю, что когда народ уничтожает аристократию в своем социальном строе, этот народ под действием собственного веса соскальзывает в централизацию. Тогда требуется гораздо меньше усилий, чтобы толкнуть его по этому склону, чем чтобы удержать. У такого народа все власти естественным образом стремятся к единству, и лишь благодаря великой изобретательности их удается удерживать раздельными. Демократическая революция, уничтожившая столько институтов французской монархии, послужила тем самым укреплению централизованной администрации, и централизация казалась столь естественно нашедшей свое место в обществе, которое сформировала Революция, что ее легко было принять за порождение последней.

ГЛАВА VI.

АДМИНИСТРАТИВНЫЕ ПРИВЫЧКИ ФРАНЦИИ ДО РЕВОЛЮЦИИ.

Невозможно читать письма, адресованные интандантом одной из французских провинций при старой монархии своим начальникам и подчиненным, не восхищаясь сходством, порожденным одинаковыми институтами между администраторами тех времен и администраторами наших дней. Кажется, они пожимают друг другу руки через разделяющую их пропасть Революции. То же самое можно сказать и об управляемых ими людях. Власть законодательства над умами людей никогда не была столь отчетливо видимой.

Министры короны уже вынашивали замысел лично вникать во все детали дел и регулировать все своей собственной властью из Парижа. По мере того как шло время и администрация совершенствовалась, эта страсть возрастала. К концу XVIII века в отдаленной провинции Франции нельзя было основать благотворительную мастерскую, пока сам генеральный контролер не определял стоимость, не составлял план и не выбирал место. Если предстояло построить богадельню, министр должен был быть проинформирован об именах нищих, которые ее посещают — когда они прибывают — когда они уходят. Еще в середине того же столетия (в 1733 году) г-н д'Аржансон писал: «Детали дел, сваливающиеся на министров, огромны. Ничто не делается без них, ничто — кроме как ими, и если их сведения не столь обширны, как их полномочия, они вынуждены оставлять все на усмотрение клерков, которые в действительности становятся хозяевами».

Генеральный контролер затребовал не только отчеты по делам, но и мельчайшие подробности, касающиеся частных лиц. Для получения этих подробностей интандант в свою очередь обращался к своим субделегатам и, разумеется, в точности повторял то, что они ему говорили, точно так же, как если бы он сам досконально разбирался в предмете.

Для того чтобы всем руководить из Парижа и все там знать, необходимо было изобрести тысячу сдержек и средств контроля. Масса бумажных документов уже была огромной, и таковой была утомительная медлительность этих административных процедур, что я отмечал: приходу всегда требовалось по меньшей мере не менее года, чтобы получить разрешение на ремонт колокольни или перестройку плебании; чаще проходило два или три года, прежде чем просьба удовлетворялась.

Сам Совет в одном из своих протоколов (от 29 марта 1773 года) отмечал, что «административные формальности ведут к бесконечным затягиваниям и слишком часто вызывают вполне обоснованные жалобы; однако все эти формальности необходимы», — добавлял Совет.

Раньше я полагал, что страсть к статистике свойственна исключительно современным администраторам, но я ошибался. В эпоху, непосредственно предшествовавшую Революции 1789 года, интанданту часто рассылались небольшие печатные таблицы, которые он должен был просто заполнять с помощью своих субделегатов и синдиков приходов. Генеральный контролер требовал отчеты о характере почвы, способах обработки, качестве и количестве урожая, количестве скота, а также о занятиях и нравах жителей. Полученная таким образом информация была не менее обстоятельной и более точной, чем та, что предоставляется при схожих обстоятельствах современными супрефектами и мэрами. Мнения, фиксировавшиеся по этим случаям субделегатами относительно характера подвластных им лиц, по большей части были далеко не благоприятными. Они постоянно повторяли, что «крестьяне от природы ленивы и не будут работать, если их к тому не принуждать ради пропитания». Эта экономическая доктрина казалась весьма распространенной среди этого класса администраторов.

Даже официальный язык обоих периодов поразительно похож. В обоих случаях стиль одинаково бесцветен, текуч, туманен и слаб; индивидуальные особенности каждого отдельного автора стираются и теряются во всеобщей посредственности. Читать излияния современного префекта или старинного интанданта — почти одно и то же.

К концу века, однако, когда специфический язык Дидро и Руссо успел распространиться и смешаться с народной речью, ложная чувствительность, которой преисполнены произведения этих авторов, заразила администраторов и дошла даже до финансистов. Официальный стиль, обычно столь сухой по своей текстуре, стал более слащавым и даже нежным. Один субделегат жалуется интанданту Парижа, что «при исполнении своих обязанностей он часто испытывает горесть, самую мучительную для чувствительного сердца».

Тогда, как и в настоящее время, правительство распределяло определенные благотворительные пожертвования между различными приходами при условии, что жители со своей стороны внесут определенные подаяния. Когда сумма, предложенная ими таким образом, была достаточной, генеральный контролер писал на полях списка взносов: «Хорошо; выразить удовлетворение»; но если сумма была значительной, он писал: «Хорошо; выразить удовлетворение и чувствительность».

Административные чиновники, почти все принадлежавшие к средним слоям, уже составляли класс, проникнутый собственным духом и обладающий собственными традициями, добродетелями, честью и гордостью. Это была, по сути, аристократия нового общественного порядка, полностью сформировавшаяся и готовая выйти на сцену жизни; она лишь ждала, пока Революция освободит для нее место.

Управление Франции уже характеризовалось яростной ненавистью, которую оно без разбора питало ко всем тем, кто находился вне его круга, будь то из дворянства или средних классов, кто пытался принимать какое-либо участие в общественных делах. Малейший независимый орган, который казался способным сформироваться без его вмешательства, вызывал тревогу; малейшая добровольная ассоциация, какова бы ни была ее цель, считалась обременительной; и дозволялось существовать лишь тем из них, которые оно создавало произвольным образом и над которыми председательствовало. Даже крупные промышленные компании находили мало благосклонности в глазах администрации; одним словом, оно не желало, чтобы граждане проявляли хоть какую-либо заботу об изучении собственных дел, и предпочитало бесплодие конкуренции. Но поскольку всегда было необходимо позволить французскому народу некоторую толю вольности в утешение за его закрепощение, правительство позволяло ему с большой свободой обсуждать всякого рода общие и абстрактные теории религии, философии, морали и даже политики. Оно было вполне готово позволить нападать на фундаментальные принципы, на которых тогда покоилось общество, и обсуждать само существование Бога, если только не делалось никаких замечаний в адрес хотя бы малейшего из его собственных агентов. Считалось, что подобные спекуляции не имеют никакого отношения к государству.

Хотя газеты XVIII века, или, как их тогда называли, газеты, содержали больше эпиграмм, чем полемики, администрация смотрела на эту малую силу весьма ревниво. Она была достаточно снисходительна к книгам, но уже чрезвычайно сурова к газетам; поэтому, будучи не в силах полностью их подавить, она стремилась обратить их в свою пользу. Под датой 1761 года я нахожу циркуляр, адресованный всем интандантам по всему королевству, извещающий, что король (Людовик XV) распорядился, чтобы впредь «Gazette de France» составлялась под надзором правительства; «ибо его Величество желает, — говорится в циркуляре, — сделать этот журнал интересным и обеспечить ему превосходство над всеми остальными. Вследствие чего, — добавляет министр, — вы позаботитесь о том, чтобы присылать мне бюллетень всего, что происходит в вашем округе и способно привлечь любопытство публики, особенно того, что касается физических наук, естественной истории или замечательных и интересных происшествий». Этот циркуляр сопровождается проспектом, в котором заявляется, что новая газета, хотя и выходящая чаще и содержащая больше материалов, чем заменяемый ею журнал, обойдется подписчикам гораздо дешевле.

Снабженный этими документами, интандант писал своим субделегатам и заставлял их работать, но сначала они отвечали, что ничего не знают. Это вызвало второе письмо от министра, горько жалавшегося на бесплодие провинции в отношении новостей. «Его Величество приказывает мне сообщить вам, что он намерен уделить этому вопросу самое серьезное внимание и отдать вашим агентам самые точные приказания». Тут субделегаты берутся за дело. Один из них сообщил, что был повешен контрабандист солью, проявивший при этом великое мужество; другой — что у женщины в его округе родилось трое девочек за раз; третий — что произошла страшная буря, хотя и не причинившая никакого вреда. Один из них заявлял, что вопреки всем своим усилиям он не смог обнаружить ничего достойного записи, но зато подпишется на столь полезный журнал и будет убеждать всех почтенных людей последовать его примеру. Все эти усилия, однако, похоже, возымели лишь малый эффект, ибо в новом письме сообщается, что «король, который имеет доброту, — как говорит министр, — лично вникать во все детали мер по усовершенствованию «Газеты» и желает придать этому журналу превосходство и известность, которых он заслуживает, выразил сильное неудовольствие, видя свои виды столь плохо осуществленными».

История — это картинная галерея, содержащая мало подлинников и очень много копий.

Следует признать, однако, что во Франции центральное правительство никогда не подражало тем правительствам Южной Европы, которые, казалось, завладели всем лишь для того, чтобы все сделать бесплодным. Французское правительство часто проявляло большую сообразительность в отношении своих функций и всегда демонстрировало чудовищную активность. Но его активность часто была непродуктивной и даже пагубной, ибо порой оно пыталось делать то, что было выше его сил, или то, что никто не мог контролировать.

Оно редко предпринимало или быстро оставляло самые необходимые реформы, которые могли быть осуществлены только благодаря упорной энергии, но постоянно меняло свои подзаконные акты и постановления. В сфере его присутствия ничто не оставалось в покое ни на минуту. Новые регламенты сменяли друг друга с таким необычайным быстродействием, что правительственным агентам среди множества получаемых ими приказаний часто было трудно понять, как им подчиняться. Некоторые муниципальные чиновники жаловались самому генеральному контролеру на крайнюю подвижность этого подчиненного законодательства. «Изменения одних только финансовых правил таковы, — говорили они, — что муниципальному чиновнику, даже будь его назначение пожизненным, хватает времени лишь на то, чтобы изучать новые правила по мере их выхода, вплоть до того, что он вынужден пренебрегать собственными делами».

Даже когда сам закон не менялся, его применение варьировалось каждый день. Не видя работы администрации при старом французском правительстве в секретных документах, которые существуют поныне, невозможно вообразить, в какое презрение закон в конце концов впадает даже в глазах тех, кому поручено его применение, когда больше нет ни политических собраний, ни публичных журналов, чтобы сдерживать капризную активность или ставить границы произвольному и изменчивому настроению министров и их канцелярий.

Мы едва ли найдем хоть один Королевский совет, который бы не ссылался на какие-нибудь предшествующие законы, часто весьма недавнего происхождения, которые были изданы, но никогда не исполнялись. Не было ни одного эдикта, королевской декларации или сколь-нибудь торжественно зарегистрированных патентных писем, которые не сталкивались бы с тысячей препятствий при их применении. Письма генеральных контролеров и интандантов показывают, что правительство постоянно позволяло делать в виде исключения то, что противоречило его собственным приказам. Оно редко нарушало закон, но закон постоянно заставляли слегка гнуться во всех направлениях, чтобы соответствовать конкретным случаям и облегчить ведение дел.

Один интандант пишет министру по поводу налога октруа, от уплаты которого хотел освободиться подрядчик общественных работ: «Совершенно верно, что по строгой букве эдиктов и декретов, которые я только что процитировал, никто по всему королевству не освобожден от этих сборов; но те, кто сведущ в ведении дел, прекрасно знают, что эти повелительные постановления находятся на том же положении в отношении налагаемых ими наказаний, и что хотя они встречаются почти в каждом эдикте, декларации и декрете об установлении налогов, они никогда не препятствовали совершению исключений».

Вся суть тогдашнего состояния Франции заключена в этом пассаже: жесткие правила и мягкая практика были ее характеристиками.

Любой, кто попытался бы судить о правительстве того периода по собранию его законов, впал бы в самые абсурдные заблуждения. Под 1757 годом я нашел королевскую декларацию, приговаривающую к смертной казни любого, кто сочинит или напечатает сочинения, противоречащие религии или установленному порядку. Книготорговец, продающий их, и разносчик, торгующий ими вразнос, должны понести то же наказание. Было ли это в эпоху святого Доминика? Это было под главенством Вольтера.

Обычным предметом жалоб на французов является то, что они презирают закон; но когда же, увы! они могли научиться уважать его? Можно поистине сказать, что среди людей описываемого мною периода место, которое должно было занимать в человеческом уме понятие закона, было пустым. Каждый проситель умолял отменить установленный порядок вещей в его пользу с такой же яростью и властностью, как если бы он требовал его надлежащего соблюдения; и в самом деле, его авторитет никогда не приводился против него иначе как средство избавиться от его докучливливости. Повиновение народа существующим властям все еще было полным, но его послушание было следствием привычки, а не воли, и когда они случайно взбудораживались, малейшее возбуждение немедленно вело к насилию, которое опять-таки почти всегда пресекалось встречным насилием и произволом, а не законом.

В XVIII веке центральная власть во Франции еще не приобрела того прочного и энергичного устройства, какое она продемонстрировала впоследствии; тем не менее, поскольку ей уже удалось уничтожить все промежуточные инстанции и оставить лишь огромную пустоту между собой и составляющими нацию индивидами, издалека она уже казалась каждому из них единственным источником социальной машины, единственным и незаменимым агентом общественной жизни.

Ничто не свидетельствует об этом лучше, чем сочинения даже ее хулителей. Когда начал ощущаться долгий период тревоги, предшествовавший Революции, стали измышляться всевозможные новые системы общества и управления. Цели, которые преследовали эти различные реформаторы, были различными, но предлагаемые ими средства всегда были одними и теми же. Они хотели использовать власть центральной власти, чтобы уничтожить все существующие институты и реконструировать их по какому-то новому плану собственного изобретения; никакая другая власть не казалась им способной справиться с такой задачей. Власть государства, говорили они, должна быть столь же неограниченной, сколь и его права; все, что требовалось, — это заставить его правильно использовать и то, и другое. Старший Мирабо, дворянин, настолько проникшийся представлением о правах своего сословия, что открыто называл интандантов «чужаками» и заявлял, что если назначение магистратов будет полностью оставлено в руках правительства, суды вскоре станут простыми «бандами комиссаров», — сам Мирабо уповал исключительно на действия центральной власти для реализации своих прожектерских планов.

Эти идеи не ограничивались книгами; они проникали в умы людей, видоизменяли их нравы, влияли на их привычки и пронизывали все общество, вплоть до повседневной жизни.

Никто не представлял себе, что какое-либо важное дело может быть должным образом доведено до конца без вмешательства государства. Даже земледельцы — класс, обычно противящийся наставлениям, — были склонны думать, что если сельское хозяйство не улучшается, то в этом виновато правительство, которое не дает им достаточных советов и помощи. Один из них пишет интанданту в раздраженном тоне, предвещающем грядущую Революцию: «Почему правительство не назначит инспекторов, которые раз в год объезжали бы провинции, чтобы осматривать состояние обработки земли, учить земледельцев тому, как ее улучшать, — говорить им, что делать со скотом, как его откармливать, выращивать и продавать, и куда отвозить на рынок? Эти инспекторы должны хорошо оплачиваться; а фермеры, показавшие образцы наилучшей системы ведения хозяйства, должны получать какой-нибудь знак отличия».

Сельскохозяйственные инспекторы и кресты почета! Такие средства поощрения сельского хозяйства никогда бы не пришли в голову суффолкскому фермеру.

В глазах большинства французов правительство было единственным способным обеспечить общественный порядок; народ не боялся ничего, кроме патрулей, и имущие люди ни во что другое не верили. И те, и другие рассматривали жандарма в его разъездах не просто как главного защитника порядка, но как сам порядок. «Никто, — гласит провинциальная ассамблея Гиени, — не может не заметить, что вид патруля весьма способен обуздать тех, кто наиболее враждебен всякой субординации». Соответственно, каждый хотел иметь у своих дверей эскадрон таковых. Архивы интендантства полны подобного рода просьб; никто, казалось, не подозревал, что под личиной защитника может скрываться господин. [32]

Ничто так не поражало эмигрантов по прибытии в Англию, как отсутствие этой военной силы. Это наполняло их удивлением, а часто даже презрением к англичанам. Один из них, способный человек, чье воспитание, однако, не подготовило его к тому, что он должен был увидеть, писал следующее: «Совершенно верно, что англичанин поздравляет себя с тем, что его обокрали, на том основании, что в его стране во всяком случае нет патруля. Человек может сокрушаться обо всем, что нарушает общественное спокойствие, но он тем не менее утешится, видя бунтовщиков возвращенными в общество, мыслью о том, что буква закона сильнее всех прочих соображений. Однако такие ложные понятия, — добавляет он, — не являются абсолютно всеобщими; есть мудрецы, которые думают иначе, и мудрость должна восторжествовать в конце концов».

Но то, что эти эксцентричности англичан могли иметь хоть какое-то отношение к их свободам, никогда не приходило в голову этому наблюдателю. Он предпочитал объяснять это явление более научными причинами. «В стране, — говорил он, — где сырость климата и недостаток упругости в воздухе придают мрачный оттенок темпераменту, народ склонен предаваться серьезным предметам. Английский народ естественно склонен заниматься делами управления, к чему французы питают отвращение».

Поскольку французское былое правительство таким образом заняло место Провидения, было естественно, что каждый призывал его на помощь в своих индивидуальных нуждах. Соответственно, мы находим огромное количество прошений, которые, претендуя на отношение к общественным интересам, на самом деле касаются лишь мелких личных интересов. [33] Ящики, содержащие их, пожалуй, суть единственное место, где все классы, составлявшие то общество Франции, которое давно перестало существовать, все еще переплетены. Это печальное занятие — читать их: мы находим крестьян, молящих о возмещении за потерю скота или лошадей; зажиточных землевладельцев, просящих о помощи в повышении доходности своих имений; фабрикантов, выпрашивающих у интанданта привилегии, посредством которых они могли бы защитить себя от обременительной конкуренции, и очень часто доверяющих ему свое стесненное положение дел и умоляющих выхлопотать им облегчение или ссуду у генерального контролера. Оказывается, для этой цели был выделен некий фонд.

Даже дворяне часто были очень докучливыми просителями; единственным признаком их положения был тот высокомерный тон, в котором они просили. Налог двадцатин был для многих из них главным звеном в цепи их зависимости. [2] Их квота по этому налогу определялась ежегодно Советом по докладу интанданта, и именно к нему они обращались за отсрочками и снисхождениями. Я читал множество подобных прошений от дворян, почти все из которых были титулованными особами и часто очень высокого ранга, ввиду, как они заявляли, недостаточности их доходов или расстроенного состояния их дел. Дворяне обычно обращались к интанданту «господин» [Monsieur]; но я заметил, что в этих обстоятельствах они неизменно называли его «монсеньор» [Monseigneur], как это обычно делали люди среднего класса. Иногда гордость и бедность забавно смешивались в этих прошениях. Один из дворян писал интанданту: «Ваше чуткое сердце никогда не согласится видеть отца семейства моего ранга строго обложенным налогом на двадцатины, как отца из низших классов». В периоды бескормицы, столь частые в течение XVIII века, все население каждого округа уповало на интанданта и, казалось, ждало кормления только от него одного. Правда, каждый человек уже винил правительство во всех своих страданиях. Самые неизбежные лишения приписывались ему, и даже ненастье ставилось ему в упрек.

Нам не следует удивляться удивительной легкости, с которой централизация была восстановлена во Франции в начале этого века. [34] Люди 1789 года разрушили здание, но его фундамент глубоко ушел в сами умы разрушителей, и на этом фундаменте было легко выстроить его заново и сделать более прочным, чем оно было когда-либо прежде.

ГЛАВА VII.

ИЗ ВСЕХ ЕВРОПЕЙСКИХ НАЦИЙ ФРАНЦИЯ УЖЕ БЫЛА ТОЙ, В КОТОРОЙ СТОЛИЦА ПРИОБРЕЛА НАИБОЛЬШЕЕ ПРЕОБЛАДАНИЕ НАД ПРОВИНЦИЯМИ И НАИБОЛЕЕ ПОЛНО ПОГЛОТИЛА ВСЮ ИМПЕРИЮ.

Политическое преобладание столиц над остальной империей проистекает ни из их положения, ни из их размера, ни из их богатства, а из природы правительства. Лондон, вмещающий население целого королевства, до сих пор никогда не оказывал суверенного влияния на судьбы Великобритании. Ни один гражданин Соединенных Штатов никогда не воображал, что жители Нью-Йорка могут решить судьбу Американского Союза. Более того, даже в самом штате Нью-Йорк никто не мыслит так, будто воля одного лишь этого города способна направлять дела нации. И тем не менее Нью-Йорк в данный момент насчитывает столько же жителей, сколько Париж содержал ко времени разразившейся Революции.

Во времена религиозных войн во Франции Париж был густо населен пропорционально остальному королевству так же, как и в 1789 году. Тем не менее в то время он не обладал решающей властью. Во времена Фронды Париж все еще оставался лишь крупнейшим городом Франции. В 1789 году он уже был самой Францией.

Еще в 1740 году Монтескьё писал одному из своих друзей: «Во Франции не осталось ничего, кроме Парижа и отдаленных провинций, потому что Париж еще не успел их поглотить». В 1750 году маркиз де Мирабо, мыслитель причудливый, но временами глубокий, говорил, говоря о Париже без упоминания его имени: «Столичные города необходимы; но если голова становится слишком большой, тело заболевает апоплексией и все погибает. Каков же будет результат, если, отдав провинции в некое подобие прямой зависимости и рассматривая их жителей лишь как подданных Короны низшего разряда, которым не оставлено никаких средств для уважения и не открыто никакой карьеры для честолюбия, каждый человек, обладающий хоть каким-то талантом, устремляется в столицу!» Он называл это своего рода молчаливой революцией, которая должна лишить провинции всех их людей знати, дела и таланта.

Читатель, внимательно следивший за предыдущими главами, уже знает причины этого явления; было бы излишним бременем для его терпения перечислять их заново в этом месте.

Эта революция не ускользнула полностью от внимания правительства, но главным образом своим физическим воздействием на рост города. Правительство видело ежедневное расширение Парижа и боялось, что управлять столь большим городом должным образом станет затруднительно. Большое количество ордонансов, издававшихся королями Франции, главным образом в течение XVII и XVIII веков, были призваны положить конец росту столицы. Эти государи все более концентрировали всю общественную жизнь Франции в Париже или у его ворот, и все же они хотели, чтобы Париж оставался маленьким городом. Возведение новых домов запрещалось, или же отдавались приказы строить их самым дорогостоящим образом и в непривлекательных местах, которые определялись заранее. Каждый из этих ордонансов, правда, заявляет, что вопреки всем предыдущим эдиктам Париж продолжал разрастаться. Шесть раз в течение своего царствования Людовик XIV на вершине своего могущества тщетно пытался сдержать рост Парижа; город рос непрерывно вопреки всем эдиктам. Его политическое и социальное преобладание возрастало даже быстрее, чем его стены, не столько благодаря тому, что происходило внутри них, сколько благодаря событиям, происходившим снаружи.

В этот период все местные вольности постепенно угасали, признаки независимой жизнедеятельности исчезали. Отличительные особенности различных провинций смешивались, и последние следы древней общественной жизни стирались. Не то чтобы нация впадала в состояние уныния; напротив, повсюду царила активность, но движущий принцип находился теперь негде иначе, как в Париже. Я приведу лишь один пример этого из тысячи. В докладах, представленных министру о состоянии книготорговли, я нахожу, что в XVI веке и в начале XVII во многих провинциальных городах существовало множество значительных типографий, которые ныне обходятся без печатников, или где печатники сидят без работы. И тем не менее не может быть сомнений, что в конце XVIII века издавалось гораздо больше литературных произведений всех родов, чем в XVI; но вся умственная деятельность исходила теперь из одного лишь центра; Париж полностью поглотил провинции. К моменту вспышки Французской революции эта первая революция была полностью завершена.

Знаменитый путешественник Артур Янг покинул Париж вскоре после заседания Генеральных штатов и за несколько дней до взятия Бастилии; контраст между тем, что он только что видел в городе, и тем, что он обнаружил за его стенами, наполнил его удивлением. В Париже все было шумом и активностью; каждый час порождал свежий политический памфлет; за неделю их издавалось до девятидесяти двух. «Никогда, — говорил он, — я не видел такой издательской активности даже в Лондоне». Вне Парижа все казалось инертным и молчаливым; печаталось мало памфлетов и ни одной газеты. Тем не менее провинции были взволнованы и готовы к действию, но неподвижны; если жители время от времени собирались, то лишь для того, чтобы услышать новости, которых они ждали из Парижа. В каждом городе Янг спрашивал жителей, что они намерены делать? «Ответ, — говорит он, — всегда был один и тот же: «Наш город лишь провинциальный; мы должны подождать и посмотреть, что будет сделано в Париже». Эти люди, — добавляет он, — даже не смеют иметь собственного мнения, пока не узнают, что думают в Париже».

Ничто не было более поразительным, чем та необычайная легкость, с которой Учредительное собрание уничтожило одним ударом все старые французские провинции, многие из которых были старше монархии, а затем методично разделило королевство на восемьдесят три отдельных участка, как если бы это была целинная почва Нового Света. Европа была удивлена и встревожена зрелищем, к которому была столь мало подготовлена. «Это первый раз, — говорил Борк, — когда мы видели, как люди столь варварски разрывают на части свою родину». Без сомнения, это выглядело как разрывание на части живых тел, но на самом деле провинции, которые подверглись такому расчленению, были лишь трупами.

В то время как Париж таким образом окончательно утверждал свое верховенство извне, внутри его стен произошел сдвиг, в равной степени заслуживающий внимания истории. Побывав городом исключительно обмена, торговли, потребления и удовольствий, Париж теперь превратился в промышленный город; второй факт, придавший первому новый и более грозный характер.

Происхождение этого изменения было очень давним; представляется, что еще в Средние века Париж был уже самым трудолюбивым, а также самым большим городом королевства. Это становится тем более очевидным, по мере того как мы приближаемся к новому времени. В той же степени, в какой дела управления переносились в Париж, промышленные дела находили свой путь туда. По мере того как Париж все более становился арбитром вкуса, единственным центром власти и искусств, а также главным фокусом национальной активности, индустриальная жизнь нации удалялась и концентрировалась там в той же пропорции.

Хотя статистические документы, предшествовавшие Революции, по большей части заслуживают мало доверия, я полагаю, можно с уверенностью утверждать, что за шестьдесят лет, предшествовавших Французской революции, число ремесленников в Париже увеличилось более чем вдвое; тогда как за тот же период общее население города увеличилось едва на одну треть.

Независимо от общих причин, которые я указал, существовали и другие весьма специфические причины, привлекавшие рабочих в Париж со всех концов Франции и постепенно скучивавшие их в определенных кварталах города, которые они в конце концов заняли почти исключительно. Ограничения, налагаемые на мануфактуры налоговым законодательством того времени, были в Париже легче, чем где бы то ни было во Франции; нигде было так легко ускользнуть от тирании цехов. Определенные форштадты, такие как Сент-Антуанский и особенно Тампльский, пользовались большими привилегиями подобного рода. Людовик XVI значительно расширил эти иммунитеты Сент-Антуанского форштадта и сделал все возможное, чтобы собрать в этом месте огромное рабочее население, «желая, — говорил этот несчастный монарх в одном из своих эдиктов, — даровать ремесленникам Сент-Антуанского форштадта новое свидетельство нашего покровительства и освободить их от ограничений, которые пагубны как для их интересов, так и для свободы торговли».

Количество мастерских, мануфактур и литейных заводов возросло в Париже к исходу Революции настолько, что правительство в конце концов встревожилось этим. Зрелище этого прогресса внушило ему множество мнимых страхов. Среди прочего мы находим Королевский совет 1782 года, гласящий, что «король, опасаясь, что быстрый рост мануфактур вызовет потребление древесины, способное стать пагубным для снабжения города, запрещает впредь создание каких-либо заведений подобного рода в округе пятнадцати лье вокруг Парижа». Реальная опасность, способная возникнуть от такого скопления, не вызывала ни у кого беспокойства.

Итак, Париж стал госпожой Франции, и народная армия, которой суждено было овладеть Парижем, уже собиралась.

Я полагаю, сейчас общепризнано, что административная централизация и всемогущество Парижа сыграли большую роль в свержении всех тех правительств, которые сменяли друг друга в течение последних сорока лет. Не трудно показать, что то же самое положение дел внесло большой вклад в внезапную и насильственную гибель старой монархии и должно быть причислено к главным причинам той первой Революции, которая породила все последующие.

ГЛАВА VIII.

ФРАНЦИЯ БЫЛА СТРАНОЙ, В КОТОРОЙ ЛЮДИ СТАЛИ НАИБОЛЕЕ ПОХОЖИМИ ДРУГ НА ДРУГА.

Если мы внимательно исследуем состояние общества во Франции перед Революцией, мы можем увидеть его в двух совершенно противоположных аспектах. Казалось бы, люди того времени, особенно те, кто принадлежал к средним и высшим слоям общества, которые одни только и были хоть сколько-нибудь заметны, были совершенно одинаковыми. Тем не менее мы обнаруживаем, что эта монотонная толпа была разделена на множество различных частей огромным количеством маленьких барьеров, и что каждое из этих малых подразделений представляло собой отдельное общество, исключительно занятое своими собственными интересами и не принимающее никакого участия в жизни сообщества в целом.

Когда мы рассматриваем это почти бесконечное деление, мы замечаем, что граждане никакой другой нации были столь плохо подготовлены к совместным действиям или к оказанию взаимной поддержки во время кризиса; и что общество, так составленное, могло быть в одно мгновение разрушено великой революцией. Вообразите все эти маленькие барьеры, сброшенные землетрясением, и в результате тотчас образуется социальное тело, более компактное и более однородное, чем, пожалуй, любое из тех, что когда-либо видел мир.

Я показал, что почти по всему королевству независимая жизнь провинций давно угасла; это мощно способствовало тому, чтобы сделать всех французов очень похожими друг на друга. Через те различия, которые все еще сохранялись, уже можно было разглядеть единство нации; единообразие законодательства выявило его на свет. По мере того как XVIII век продвигался вперед, происходил большой рост числа эдиктов, королевских деклараций и постановлений Совета, применяющих одни и те же регламенты одинаковым образом в каждой части империи. Не только правящий орган, но и масса управляемых вынашивала идею столь общего и столь единообразного законодательства, одинакового везде и для всех: эта идея была очевидна во всех планах реформ, сменявших друг друга в течение тридцати лет до начала Революции. Двумя веками ранее сами материалы для таких концепций, если можно так выразиться, отсутствовали бы.

Не только провинции становились все более похожими друг на друга, но в каждой провинции люди различных классов, по крайней мере те, кто стоял выше простого народа, становились все более похожими друг на друга вопреки различиям в рангах. Ничто не демонстрирует это яснее, чем чтение наказов различным сословиям Генеральных штатов 1789 года. Интересы тех, кто их составлял, были весьма различны, но во всем остальном они были идентичны. В деяниях более ранних Генеральных штатов положение дел было совершенно иным; средние классы и дворянство имели тогда больше общих интересов, больше общих дел; они выказывали гораздо меньшую взаимную враждебность; однако они казались принадлежащими к двум разным расам. Время, которое увековечивало и во многих отношениях усугубляло привилегии, разделявшие два класса людей, мощно способствовало тому, чтобы сделать их похожими во всех остальных отношениях. На протяжении нескольких веков французское дворянство постепенно беднело и чахло. «Вопреки своим привилегиям дворянство день за днем разоряется и истощается, а средние классы завладевают большими состояниями», — с унынием писал один дворянин в 1755 году. И все же законы, охранявшие имения дворянства, оставались прежними, ничто, казалось, не изменилось в их экономическом положении. Тем не менее, чем больше они теряли свою власть, тем беднее они повсюду становились, в точно такой же пропорции.

Казалось бы, во всех человеческих институтах, как и в самом человеке, независимо от органов, явно выполняющих различные функции существования, существует некая центральная и невидимая сила, которая является самим принципом жизни. Напрасно органы кажутся действующими как прежде; когда это животворящее пламя угасает, все сооружение чахнет и умирает. Французское дворянство все еще имело майораты (действительно, Борк отмечал, что в его время майораты во Франции были более частыми и более строгими, чем в Англии), право первородства, территориальные и вечные пошлины и все то, что именовалось бенефициальным интересом в земле. Они были освобождены от тяжелого обязательства вести войну за свой счет и в то же время сохранили повышенное освобождение от налогов; то есть они сохранили компенсацию и избавились от бремени. Более того, они пользовались несколькими другими денежными преимуществами, которых их предки никогда не имели; тем не менее они постепенно беднели в той же степени, в какой теряли отправление и дух управления. Поистине, именно с этим постепенным обнищанием следует отчасти связывать то масштабное дробление земельной собственности, которое мы уже отмечали. Дворяне распродавали свои земли по частям крестьянам, оставляя за собой лишь сеньориальные права, которые давали им видимость, а не реальность их прежнего положения. Некоторые провинции Франции, подобные Лимузену, о котором упоминает Тюрго, были заполнены мелким бедным дворянством, почти не владевшим землей и жившим лишь за счет сеньориальных прав и рентных платежей со своих бывших имений. [35]

«В этом округе, — говорит интандант в начале века, — число дворянских семей все еще исчисляется несколькими тысячами, но среди них едва ли наберется пятнадцать таких, чей доход достигал бы двадцати тысяч ливров в год». В некоторых записках, адресованных другим интандантом (Франш-Конте) своему преемнику в 1750 году, я нахожу следующее: «Дворянство в этой части страны довольно хорошее, но чрезвычайно бедное, и столь же гордое, сколь и бедное. Оно сильно унижено по сравнению с тем, чем было прежде. Нельзя назвать дурной политикой поддержание дворян в этом состоянии нищеты с тем, чтобы принуждать их служить и нуждаться в нашей помощи. Они образуют, — добавляет он, — нечто вроде братства, куда принимаются лишь те, кто может доказать наличие четырех поколений предков дворянского звания по гербу. Это братство не имеет королевской грамоты, а лишь дозволено; оно собирается лишь раз в год и в присутствии интанданта. Пообедав и выслушав вместе мессу, эти дворяне возвращаются каждый к себе домой: кто на своей кляче, а остальные пешком. Вы увидите, сколь комичное это собрание».

Это постепенное обнищание дворянства проявлялось в большей или меньшей степени не только во Франции, но и на всем Континенте, где, как и во Франции, феодальная система окончательно угасала, не будучи замененной новой формой аристократии. Этот упадок был особенно заметен и привлекал к себе большое внимание в германских государствах по берегам Рейна. Исключение составляла лишь Англия. Там древние дворянские роды, которые все еще существовали, не только сохранили, но и значительно приумножили свои состояния; они по-прежнему первенствовали как в богатстве, так и в могуществе. Новые семейства, возвысившиеся рядом с ними, лишь копировали, но не превосходили их благосостояние.

Во Франции одни лишь неблагородные классы, казалось, унаследовали все богатство, потерянное дворянством; они словно наживались на его субстанции. И хотя не существовало законов, которые мешали бы среднему классу разоряться или помогали бы ему приобретать богатства, он тем не менее неуклонно увеличивал свое достояние; во многих случаях его представители становились столь же богатыми, а нередко и более богатыми, чем дворяне. Более того, их богатство было того же рода, ибо, проживая в городах, они часто являлись сельскими землевладельцами, а иногда даже покупали сеньориальные имения.

Образование и привычки жизни уже создали тысячу других точек соприкосновения между этими двумя классами людей. Представитель среднего класса был столь же просвещен, как и дворянин, и заслуживает внимания тот факт, что его познания проистекали из того же самого источника. На обоих сиял один и тот же свет. Их образование было в равной степени теоретическим и литературным. Париж, все более становившийся единственным наставником Франции, в конце концов придал всем умам общую форму и направление.

В конце XVIII века, вне сомнений, между нравами дворянства и средним классом все еще было заметно некоторое различие, ибо ничто не ассимилируется столь медленно, как та внешняя сторона общества, которую мы называем нравами; однако по существу все люди выше простого народа были схожи: они обладали одинаковыми идеями, теми же привычками, теми же вкусами; они предавались одним и тем же удовольствиям, читали те же книги и говорили на одном языке. Единственным различием, оставшимся между ними, были их права.

Я весьма сомневаюсь, что в той же степени дело обстояло где-либо еще, даже в Англии, где различные классы, хотя и прочно объединенные общими интересами, все же различались по своим привычкам и чувствам; ибо политическая свобода, обладающая удивительным свойством ставить граждан государства в условия обязательного общения и взаимной зависимости, отнюдь не всегда делает их одинаковыми; именно самодержавное управление в конечном итоге имеет неизбежным следствием превращение всех людей в подобия друг друга и взаимное безразличие к их общей судьбе.

ГЛАВА IX.

О ТОМ, КАК СТОЛЬ ПОХОЖИЕ ДРУГ НА ДРУГА ЛЮДИ ОКАЗАЛИСЬ РАЗДЕЛЕНЫ БОЛЕЕ ЧЕМ КОГДА-ЛИБО НА МЕЛКИЕ ГРУППЫ, ОТЧУЖДЕННЫЕ ДРУГ ОТ ДРУГА И ИНДИФФЕРЕНТНЫЕ К СУДЬБЕ БЛИЖНЕГО.

Взглянем же теперь на другую сторону картины, и мы увидим, что те самые французы, которые имели столь много общего между собой, были тем не менее более изолированы друг от друга, чем, пожалуй, жители любой другой страны или чем это когда-либо случалось во Франции прежде.

Представляется весьма вероятным, что во времена первоначального установления феодальной системы в Европе класс, впоследствии названный дворянством, не сразу образовал касту, но первоначально состоял из представителей верхушки нации и потому вначале являлся лишь аристократией. Впрочем, это вопрос, который я не намерен здесь обсуждать; достаточно заметить, что в Средние века дворянство превратилось в касту, то есть отличительным его признаком стало происхождение.

Оно действительно сохранило одну из надлежащих характеристик аристократии — быть правящим корпусом граждан, но исключительно происхождение решало, кто должен стоять во главе этого корпуса. Всякий, кто не родился дворянином, исключался из этого замкнутого и особого класса и мог занимать в государстве лишь более или менее высокое, но все же подчиненное положение.

Всюду на европейском континенте, где утверждалась феодальная система, она завершалась кастой; одна лишь Англия вернулась к аристократии.

Меня всегда поражало, что обстоятельство, отличающее Англию от всех прочих современных наций и способное одно пролить свет на особенности ее законов, ее духа и ее истории, не привлекло в еще большей степени внимания философов и государственных деятелей и что привычка сделала его, так сказать, незаметным для самих англичан. Его нередко подмечали урывками и описывали несовершенно, но целостного и отчетливого взгляда на него, полагаю, никто так и не высказал. Монтескье, правда, посетив Великобританию в 1739 году, написал: «Я нахожусь в стране, которая мало похожа на остальную Европу», — но на этом все и закончилось.

Воистину, Англию делало столь непохожей на остальную Европу не столько ее парламент, ее свобода, ее гласность или суд присяжных, сколько нечто гораздо более своеобразное и неизмеримо более мощное. Англия была единственной страной, где система каст была не просто видоизменена, но эффективно уничтожена. Дворянство и средние классы в Англии занимались одними делами, выбирали одни и том же профессии и, что гораздо показательнее, вступали друг с другом в браки. Дочь величайшего аристократа уже могла без бесчестия выйти замуж за выскочку.

Чтобы выяснить, уничтожена ли окончательно каста с ее идеями, привычками и барьерами, которые она воздвигает среди нации, посмотрите на ее браки. Они одни дают тот решающий признак, который мы ищем. По сей день во Франции, после шестидесяти лет демократии, мы в общем-то будем искать его напрасно. Старые и новые семьи, между которыми, казалось бы, не остается никаких различий, по возможности избегают смешиваться между собой посредством браков.

Часто отмечалось, что английское дворянство было более осмотрительным, более способным и менее эксклюзивным, чем любое другое. Гораздо ближе к истине было бы сказать, что в Англии уже долгое время не существует дворянства в собственном смысле слова, если понимать это слово в том древнем и ограниченном значении, какое оно сохранило везде в иных местах.

Эта своеобразная революция затерялась во тьме веков, но живой свидетель ее доныне уцелел в идиоматическом строе языка. На протяжении нескольких столетий слово «джентльмен» (gentleman) полностью изменило свое значение в Англии, а слово «ротюрье» (roturier) перестало существовать. Было бы невозможно перевести дословно на английский язык знаменитую строчку из «Тартюфа», написанную Мольером еще в 1664 году:

Et tel qu’on le voit, il est bon gentilhomme.

Если мы применим науку о языках к науке истории и проследим судьбу слова «джентльмен» во времени и пространстве — порождения французского слова «дворянин» (gentilhomme), — то обнаружим, что область его применения расширяется в Англии в той же пропорции, в какой классы сближаются и сливаются. В каждое последующее столетие оно применяется к лицам, стоящим несколько ниже на социальной лестнице. Наконец, оно отправилось вместе с англичанами в Америку, где используется для обозначения любого гражданина без разбора. История этого слова есть история самой демократии.

Во Франции слово «дворянин» (gentilhomme) всегда строго ограничивалось своим первоначальным смыслом; со времен Революции оно почти вышло из употребления, но сфера его применения никогда не менялась. Слово, служившее для обозначения членов касты, сохранилось в неприкосновенности, потому что сама каста поддерживалась отдельно от всего остального общества так же ревностно, как и прежде.

Я пойду еще дальше и заявлю, что эта каста стала гораздо более замкнутой, чем была во времена изобретения самого этого слова, и что во Франции произошел сдвиг в направлении, противоположном тому, что наблюдалось в Англии.

Хотя французское дворянство и средний класс стали гораздо больше походить друг на друга, в то же время они оказались более изолированными друг от друга — две вещи столь принципиально различные, что первая из них, вместо того чтобы смягчать вторую, зачастую способна лишь усугубить ее.

В Средние века и в период действия феодальной системы все держатели земли при сеньоре (в феодальном праве именуемые вассалами) постоянно участвовали вместе с сеньором — хотя многие из них не были дворянами — в управлении сеньорией; более того, это было главным условием их держаний. Они не только были обязаны следовать за сеньором на войну, но в силу своих держаний должны были проводить определенную часть года при его дворе, то есть помогать ему в отправлении правосудия и управлении местными жителями. Сеньориальный суд являлся главным механизмом феодальной системы управления; он играл роль во всех древних законах Европы, и весьма отчетливые следы его до сих пор можно обнаружить во многих частях Германии. Ученый знаток феодального права Эдме де Фреминвиль, который за тридцать лет до Французской революции счел нужным написать толстый труд о феодальных правах и возобновлении земельных описей, сообщает нам, что он видел в «актах ряда сеньорий обязательство вассалов являться каждые две недели в суд сеньора и, будучи там собраны, совместно с сеньором и его ординарным судьей решать судебные дела и разбирать споры, возникавшие между жителями». Он добавляет, что находил свидетельства того, что «в одном маноре порой собиралось восемьдесят, сто пятьдесят и даже до двухсот вассалов, причем значительная часть их была ротюрье». Я цитирую это не в качестве доказательства, ибо можно привести тысячу других, а как пример того, как вначале и долгое время спустя сельские классы объединялись с дворянством и ежедневно смешивались с ним в ведении дел. То, что сеньориальный суд делал для мелких сельских собственников, провинциальные штаты, а впоследствии и Генеральные штаты осуществляли для горожан.

Невозможно изучать протоколы Генеральных штатов XIV столетия и особенно провинциальных штатов той же эпохи, не поражаясь тому значению, какое третье сословие занимало в тех собраниях, и той силе, которой оно в них обладало.

Как отдельный человек буржуа XIV века, несомненно, значительно уступал буржуа века восемнадцатого, но средний класс как совокупность занимал гораздо более высокое и прочное место в политическом обществе. Его право на участие в управлении было непреложным; роль, которую он играл в политических собраниях, всегда была значительной и часто преобладающей. Остальные классы общества были вынуждены постоянно считаться с этим народом.

Но больше всего нас поражает то, что дворянству и третьему сословию в ту пору было гораздо легче вести дела совместно или оказывать совместное сопротивление, чем когда-либо впоследствии. Это заметно не только по Генеральным штатам XIV века, многим из которых бедствия того времени придали нерегулярный и революционный характер, но и по провинциальным штатам той же эпохи, где ничто, казалось, не нарушало размеренного и привычного хода дел. Так, в Оверни мы обнаруживаем, что три сословия принимали важнейшие меры совместно и что их исполнение контролировалось комиссарами, избиравшимися в равной мере от всех трех сословий. То же самое происходило в то же время и в Шампани. Всем известен знаменитый акт, посредством которого в начале того же века дворянство и буржуазия множества городов объединились для защиты национальных вольностей и привилегий своих провинций от посягательств короны. В тот период французской истории мы находим множество подобных эпизодов, которые кажутся заимствованными из истории Англии. В последующие столетия события такого характера исчезли вовсе. [36]

Дело в том, что по мере того, как управление сеньориями дезорганизовывалось, а Генеральные штаты собирались все реже или вовсе прекратили свое существование, и по мере того, как общие вольности страны окончательно разрушались, увлекая за собой в гибель вольности местные, — буржуа и дворянин переставали соприкасаться в общественной жизни. Они больше не ощущали необходимости держаться друг друга или заключать взаимные союзы; с каждым днем они становились все более независимыми друг от друга, но в то же время все сильнее отчуждались. В XVIII веке эта революция совершилась полностью: представители двух состояний встречались лишь случайно в частной жизни. Отныне оба класса были не просто соперниками, но врагами. [37]

Одно обстоятельство, представляющееся весьма специфичным для Франции, заключалось в том, что в самый момент, когда сословие дворянства теряло свои политические полномочия, дворяне поодиночке приобретали целый ряд привилегий, которых у них никогда прежде не было, или же расширяли те, которыми уже обладали. Члены сословия словно обогащались за счет его собственного крушения. У дворянства оставалось все меньше прав повелевать, но у дворян все более укреплялась исключительная прерогатива быть первыми слугами господина. Людям низкого происхождения было гораздо легче стать офицерами при Людовике XIV, чем при Людовике XVI; подобное часто случалось в Пруссии в то время, когда во Франции не было и примеров такого рода. Каждая из подобных привилегий, раз будучи получена, срасталась с кровью и становилась неотделимой от нее. Чем менее французское дворянство оставалось аристократией, тем сильнее оно превращалось в касту.

Возьмем самую одиозную из всех этих привилегий — изъятие от налогов. [38] Легко заметить, что с XV века и вплоть до Французской революции эта привилегия неуклонно расширялась и что она возрастала соразмерно быстрому росту государственных повинностей. Когда, как при Карле VII, таль собиралась в размере всего 1 200 000 ливров, привилегия освобождения от нее была невелика; но когда при Людовике XVI от того же налога поступало восемьдесят миллионов, привилегия освобождения становилась огромной. Когда таль была единственным налогом, взимаемым с неблагородных классов, освобождение от нее дворянства ощущалось слабо; но когда налоги подобного рода умножились в тысячу раз под самыми разными названиями и формами — когда к тали были приравнены еще четыре налога — когда к тали с ее добавочными сборами прибавились неизвестные в Средние века повинности, такие как привлечение короной к барщине для всех общественных работ или служб, ополчение и т.д., и все это распределялось с той же неравномерностью, — тогда-то освобождение по праву рождения действительно представало колоссальным. Неравенство, хотя и великое, на деле было еще более кажущимся, чем реальным, ибо через своего арендатора дворянин зачастую все же уплачивал налог, которого избегал лично; но в такого рода делах видимое неравенство наносит больший вред, чем ощущаемое.

Людовик XIV, стесненный финансовыми трудностями, которые обрушились на него к концу его царствования, установил два общих налога — подушную подать и двадцатину; однако, словно бы изъятие от налогов само по себе являлось столь почтенной привилегией, что ее необходимо было уважать даже в самом акте ее нарушения, было позабочено о том, чтобы порядок сбора оставался различным даже тогда, когда налог был общим. Для одного класса он оставался суровым и унизительным, для другого — снисходительным и почетным. [39]

Хотя налоговое неравенство преобладало на всем европейском континенте, было очень мало стран, где оно стало бы столь очевидным или ощущалось бы столь постоянно, как во Франции. На большей части территории Германии большинство налогов были косвенными; да и в отношении прямых налогов привилегия дворянства часто заключалась лишь в несении меньшей доли общего бремени. [40] Более того, существовали определенные налоги, падавльшие исключительно на дворян и призванные заменить безвозмездную военную службу, которая более не требовалась.

Однако из всех средств проведения различий между людьми и подчеркивания классовой разницы налоговое неравенство является наиболее пагубным и наиболее способным усилить изоляцию наряду с неравенством, делая их в некотором роде неисправимыми. Посмотрим на его последствия. Когда дворянство и средние классы не подлежат обложению одним и тем же налогом, исчисление и сбор доходов каждого года заново, с резкой точностью очерчивают разделительную линию между ними. Каждый год каждый член привилегированного сословия чувствует непосредственную и насущную заинтересованность в том, чтобы не позволить смешать себя с общей массой, и предпринимает новое усилие, дабы держаться от нее обособленно. [41]

Поскольку едва ли существует какое-либо общественное дело, которое либо не происходило бы из налога, либо не влекло его за собой, отсюда следует, что как только оба класса не подлежат ему на равных основаниях, у них больше не может быть никаких поводов для совместных обсуждений, никаких причин для общих нужд и желаний; не требуется никаких усилий, чтобы держать их порознь — повод и стремление к совместным действиям были устранены.

В живописном описании старинной конституции Франции, данном г-ном Бюрком, он приводил в пользу устройства французского дворянства легкость, с которой средние классы могли получить дворянство путем приобретения должности: он воображал, что это имеет некое сходство с открытой аристократией Англии. Людовик XI, правда, умножил пожалования дворянством; для него это было средством ослабления аристократии: его преемники расточали их ради получения денег. Неккер сообщает нам, что в его время число должностей, дававших дворянство, достигало четырех тысяч. Ничего подобного не существовало ни в одной другой части Европы, но аналогия, которую Борк пытался установить между Францией и Англией в этом отношении, оттого была лишь еще более ложной.

Если средние классы Англии, вместо того чтобы вести войну против аристократии, остались с ней столь тесно связаны, то вовсе не специально потому, что аристократия открыта для всех, а скорее, как уже было сказано, потому, что ее контуры нечетки и границы неизвестны — не столько потому, что в нее мог быть принят любой человек, сколько потому, что было невозможно с точностью сказать, когда именно он занимает в ней положение, — так что все приближавшиеся к ней могли считать себя принадлежащими к ней, могли участвовать в ее управлении и извлекать либо блеск, либо выгоду из ее влияния.

Тогда как барьер, отделявший французское дворянство от прочих классов, хотя его и было довольно легко преодолеть, всегда оставался неизменным и видимым, проявляясь для тех, кто оставался вне его, посредством разительных и одиозных знаков. Тот, кто однажды переступал его, оказывался отделенным от всех тех, чьи ряды только что покинул, привилегиями, которые были для них тягостными и унизительными.

Система создания новых дворян, далёкая от того, чтобы уменьшать ненависть ротюрье к дворянину, увеличивала ее безмерно; она отравлялась всей завистью, с которой новоиспеченный дворянин воспринимался своими бывшими равными. По этой причине третье сословие во всех своих челобитных всегда выказывало больше раздражения против новоиспеченных дворян, чем против старого дворянства; и вместо того чтобы требовать расширения ворот, ведущих из их собственного состояния, они неизменно настаивали на их сужении.

Ни в один из периодов французской истории приобрести дворянство не было столь легко, как в 1789 году, и никогда еще средние классы и дворянство не были столь полностью разделены. Мало того, что дворяне отказывались терпеть в своих избирательных коллегиях кого бы то ни было, кто имел хоть малейшую примесь крови среднего класса, средние классы также столь же тщательно исключали всех тех, кого можно было в какой-либо степени счесть дворянами. В некоторых провинциях новоиспеченные дворяне отвергались одним классом за то, что они недостаточно благородны, а другим — за то, что они слишком благородны. Говорят, что именно это произошло со знаменитым Лавуазье.

Если, оставив в стороне дворянство, мы обратим внимание на средние классы, то обнаружим то же положение дел: представитель среднего класса жил почти так же обособленно от простого народа, как дворянин — от среднего класса.

Почти весь средний класс до Революции обитал в городах. К этому результату привели главным образом две причины: привилегии дворян и таль. Сеньор, живший в своих имениях, обычно обращался со своими крестьянами с некоторой добродушной фамильярностью, но его высокомерие по отношению к соседям из среднего класса не имело границ. Оно неуклонно возрастало по мере того, как уменьшалась его политическая власть, и именно по этой причине: с одной стороны, поскольку он перестал управлять, у него больше не было никакого интереса заискивать перед теми, кто мог помочь ему в этой задаче; с другой же стороны, как неоднократно отмечалось, он пытался утешиться в утрате реальной власти посредством безмерной демонстрации своих видимых прав. Даже его отсутствие в имениях, вместо того чтобы приносить облегчение соседям, служило лишь усилению их раздражения. Абсентеизм не имел даже того положительного эффекта, ибо привилегии, осуществляемые через поверенных, были невыносимы вдвойне.

Я не уверен, впрочем, не являлись ли таль и все приравненные к ней налоги еще более мощными причинами.

Я мог бы показать, полагаю, в очень немногих словах, почему таль и сопутствующие ей сборы давили на деревню гораздо сильнее, чем на города; но читатель, вероятно, сочтет это излишним. Достаточно указать на то, что средние классы, сосредоточившись в городах, могли найти тысячу способов облегчить бремя тали, а зачастую и вовсе избежать его, чего не смог бы применить ни один из них в одиночку, останься он в том имении, к которому принадлежал. Прежде всего, они тем самым избегали обязанности сборщика тали, которой страшились куда сильнее, чем обязанности ее уплаты, и не без оснований; ибо не было при старом французском правительстве, да и, полагаю, ни при каком другом правительстве, участи худшей, чем участь приходского сборщика тали. У меня еще представится случай показать это в дальнейшем. Тем не менее никто в деревне, кроме дворян, не мог уклониться от этой должности; и предпочитая не подвергать себя ей, богатый человек из среднего класса сдавал свои имения в аренду и удалялся в соседний город. Тюрго разделяет мнение всех секретных документов, с которыми мне довелось ознакомиться, когда говорит, что «сбор тали превращает всех неблагородных землевладельцев страны в горожан». По правде говоря, если заметить мимоходом, это было одной из главных причин, почему во Франции городов, и особенно малых городов, оказалось больше, чем почти в любой другой стране Европы.

Укрывшись за стенами города, зажиточный, но простого происхождения представитель среднего класса быстро утрачивал вкусы и идеи сельской жизни; он становился совершенно чуждым труду и делам тех людей своего круга, которых оставил позади. Вся его жизнь теперь посвящалась одной-единственной цели: он стремился стать государственным служащим в своем приемном городе.

Величайшая ошибка — полагать, что страсть к должностям, переполняющая почти всех французов нашего времени, особенно принадлежащих к средним слоям, возникла после Революции; ее рождение датируется несколькими веками назад, и она неуклонно возрастала в своей силе благодаря разнообразию свежей пищи, которой ее постоянно подпитывали.

Должности при старом режиме не всегда походили на нынешние, но я полагаю, что они были даже многочисленнее; число мелких должностей было практически бесконечным. Подсчитано, что только в период между 1693 и 1790 годами было создано сорок тысяч таких должностей, причем почти все они были доступны для низших слоев среднего класса. Я подсчитал, что в 1750 году в провинциальном городе средней величины не менее ста девяти человек были заняты отправлением правосудия и сто двадцать шесть — исполнением вынесенных ими судебных решений, и все они являлись жителями этого города. Рвение, с которым горожане среднего класса домогались этих мест, поистине не имело себе равных. Стоило кому-то из них завладеть небольшим капиталом, как вместо того, чтобы вложить его в дело, он немедленно пускал его на покупку должности. Эта жалкая амбиция нанесла сельскому хозяйству и торговле Франции больший вред, чем цеха или даже таль. Когда запас должностей иссякал, воображение искателей мест немедленно принималось за работу по изобретению новых. Некий синьор Лембервиль опубликовал записку, доказывая, что в интересах общественности было бы учредить инспекторов для определенной отрасли мануфактур, и завершал ее предложением своей кандидатуры на эту должность. Кто из нас не знал какого-нибудь Лембервиля? Человек, наделенный некоторым образованием и скудными средствами, считал неприличным умереть, не побывав правительственным чиновником. «Каждый человек согласно своему состоянию, — говорит современный писатель, — желает быть кем-то по повелению Короля».

Главное отличие в этом отношении между эпохой, о которой я говорю, и настоящим временем заключается в том, что прежде правительство продавало должности, тогда как теперь оно их раздает. Человек больше не платит деньги ради покупки должности: он делает нечто худшее — он продает самого себя.

Отделенные от крестьянства разницей в месте проживания и еще в большей степени — образом жизни, средние классы также по большей части были разделены с ним интересами. Справедливо жаловались на привилегии дворян в отношении налогов, но что тогда сказать о тех, которыми пользовался средний класс? Должности, освобождавшие их полностью или частично от общественных повинностей, исчислялись тысячами: одна освобождала от ополчения, другая — от барщины, третья — от тали. «Найдется ли хоть один приход, — говорит современный писатель, — в котором, помимо дворян и церковников, не было бы множества жителей, купивших себе ценой должностей или комиссий то или иное освобождение от налогов?» Одной из причин, почему некоторое число предназначенных для среднего класса должностей время от времени упразднялось, было сокращение поступлений, вызванное освобождением столь значительного числа лиц от тали. Я не сомневаюсь, что число освобожденных в среде среднего класса было столь же велико, а зачастую и больше, чем среди дворянства.

Эти жалкие привилегии наполняли завистью тех, кто был их лишен, и преисполняли эгоистичной гордыни тех, кто ими обладал. Ничто не поражает на протяжении всего XVIII века сильнее, чем враждебность горожан по отношению к окружающему крестьянству и ревнивое отношение крестьян к горожанам. «Каждый отдельный город, — говорит Тюрго, — поглощенный своими собственными интересами, готов пожертвовать им деревни своего округа». — «Вы часто были вынуждены, — говорил он в другом месте, обращаясь к своим субделегатам, — пресекать постоянную склонность к узурпации и посягательствам, которая характеризует поведение городов по отношению к сельским жителям и деревням их округа».

Даже простой народ, обитавший внутри городских стен вместе со средними классами, отчуждался от них и становился почти враждебным. Большинство вводимых ими местных налогов рассчитывалось так, чтобы падать тяжелейшим бременом на низшие классы. Мне не раз доводилось убеждаться в истинности того, о чем Тюрго также говорит в другой части своих трудов, а именно, что средние классы городов нашли способ регулировать октруа таким образом, чтобы это бремя не падало на них самих.

Наиболее очевидным в каждом действии французских средних классов был их страх оказаться смешанными с простонародьем и их страстное стремление всеми имеющимися средствами уйти от народного контроля. «Если бы его Величеству заблагорассудилось, — заявляли буржуа одного города в меморандуме, направленном генеральному контролеру, — чтобы должность мэра стала выборной, было бы правильно обязать выборщиков избирать его исключительно из главных нотаблей и даже из состава корпорации».

Мы видели, что частью политики королей Франции было последовательное лишение городского населения осуществления политических прав. От Людовика XI до Людовика XVI все их законодательство выдает это намерение; зачастую сами буржуа поддерживали это намерение, а иногда и сами подсказывали его.

Во время муниципальной реформы 1764 года один интандант консультировался с муниципальными чиновниками небольшого городка относительно сохранения за ремесленниками и рабочим классом — autre menu peuple — права избирать своих магистратов. Эти чиновники отвечали, что верно, будто «народ никогда не злоупотреблял этим правом и что ему, несомненно, было бы приятно сохранить утешение самим выбирать своих господ; но что в интересах порядка и общественного спокойствия было бы еще лучше передать эту обязанность целиком Собранию нотаблей». Субделегент со своей стороны докладывал, что он провел тайное собрание у себя дома с «шестью лучшими гражданами города». Эти шесть лучших граждан единодушно сошлись во мнении, что мудрейшим шагом было бы доверить выборы даже не Собранию нотаблей, как предлагали муниципальные чиновники, а определенному числу депутатов, избранных от различных корпораций, из коих это Собрание состояло. Субделегент, более благосклонный к вольностям народа, чем сами эти буржуа, сообщил об их мнении, но добавил от себя, что «тем не менее очень тяжело для рабочего класса платить, не имея никакой возможности контролировать расходование денег, суммы, налагаемые на них такими согражданами, которые, возможно, в силу привилегированных освобождений от налогов меньше всего заинтересованы в этом вопросе».

Завершим же этот обзор. Рассмотрим теперь средние классы как отделенные от народа, точно так же как ранее мы рассматривали дворянство как отделенное от средних классов. В этой небольшой части французской нации, обособленной от остального общества, мы обнаружим бесконечные подразделения. Кажется, что народ Франции похож на те мнимо простые вещества, в которых современная химия непрерывно обнаруживает новые элементы силой своего анализа. Я обнаружил не менее тридцати шести различных корпораций среди нотаблей одного небольшого городка. Эти обособленные объединения, хотя и без того крошечные, постоянно занимались сведением друг друга к еще более узким рамкам. Они непрерывно отбрасывали гетерогенные частицы, которые все еще могли содержать, дабы свести себя к простейшим элементам. Некоторые из них в результате этого кропотливого процесса уменьшались всего до трех или четырех членов, но их обособленность становилась лишь ярче, а нрав — задорнее. Все они были отделены друг от друга какими-то микроскопическими привилегиями, наименее почетная из которых все равно служила знаком чести. Между ними бушевали непрекращающиеся споры о старшинстве. Интандант и даже суды были сбиты с толку их распрями. «Только что было решено, что святую воду следует подавать магистратам (le présidial) прежде, чем корпорации. Парламент колебался, но Король истребовал дело в свой Совет и решил его сам. Было уже время; этот вопрос привел в брожение весь город». Если одно из этих тел добивалось старшинства над другим в общем Собрании нотаблей, последнее немедленно удалялось и предпочитало вовсе отказаться от общественных дел общины, нежели подчиниться оскорблению своего достоинства. — Корпорация изготовителей париков города Ла-Флеш постановила, «что она выразит подобным образом свою обоснованную скорбь, вызванную старшинством, которое было даровано пекарям». Часть нотаблей другого города упорно отказывалась выполнять свои обязанности, поскольку, как докладывал интандант, «в Собрание были введены некоторые ремесленники, с которыми главные буржуа не могут и не хотят общаться». — «Если должность шерифа, — заявлял интандант другой провинции, — будет отдана нотариусу, остальные нотариусы будут возмущены, так как нотариусы здесь люди незнатные, не из семей нотаблей, и все они были писцами». Те «шесть лучших граждан», о которых я уже упоминал и которые столь легко решили, что народ следует лишить политических прав, испытывали исключительное затруднение, когда им приходилось определять, кто именно должен быть нотаблями и какой порядок старшинства среди них следует установить. В таком тупике они осмеливаются лишь выражать свои сомнения, опасаясь, как они выражались, «нанести кому-либо из своих сограждан слишком чувствительное огорчение».

Естественное тщеславие французов укреплялось и стимулировалось непрерывными столкновениями их претензий в этих мелких корпорациях, а законная гордость граждан забывалась. Большинство этих мелких корпораций, о которых я веду речь, существовали уже в XVI веке; но в ту пору их члены, уладив между собой дела собственного братства, присоединялись ко всем остальным гражданам для совместного ведения общественных дел города. В XVIII веке эти корпорации были почти полностью замкнуты на самих себе, ибо заботы их муниципальной жизни стали скудными, и все они управлялись делегатами. Каждое из этих малых сообществ жило поэтому исключительно для себя, занималось только собой и не имело никаких дел, кроме собственных интересов.

У наших предков еще не было термина «индивидуальность», который мы выдумали для собственного употребления, потому что в их времена не существовало индивида, не принадлежащего к какой-либо группе лиц и способного считать себя абсолютно одиноким; но каждая из тысяч маленьких групп, из которых тогда состояло французское общество, думала только о себе. Это было, если я могу так выразиться, состояние коллективной индивидуальности, которое готовило французский ум к тому состоянию позитивной индивидуальности, что является характеристикой нашего собственного времени.

Но самое странное заключается в том, что все эти люди, столь отчужденные друг от друга, стали настолько чрезвычайно похожи между собой, что если бы их положения поменялись местами, никаких различий между ними обнаружить бы не удалось. Более того, если бы кто-нибудь смог проникнуть в их сокровеннейшие убеждения, он обнаружил бы, что те хрупкие барьеры, которые все еще разделяли людей, во всех остальных отношениях столь схожих, казались им самим одинаково противоречащими общественному интересу и здравому смыслу и что в теории они уже боготворили однородность общества и единство власти. Каждый из них цеплялся за свое собственное особое состояние лишь потому, что особое состояние было отличительным знаком других; но все они были готовы растворить свое состояние в общей массе, при условии, что никто не сохранит отдельного жребия и не возвысится над общим уровнем.

ГЛАВА X.

УНИЧТОЖЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ СВОБОДЫ И ОТЧУЖДЕНИЕ КЛАССОВ ЯВИЛИСЬ ПРИЧИНОЙ ПОЧТИ ВСЕХ БЕДСТВИЙ, ПРИВЕШШИХ К РАСПАДУ СТАРОГО ОБЩЕСТВА ФРАНЦИИ.

Из всех бедствий, поразивших государственный строй Франции в его предреволюционном виде и приведших к распаду этого общества, то, которое я только что описал, было самым роковым. Но я должен дойти до истока столь опасного и странного зла и показать, сколь многие другие бедствия происходили от той же причины.

Если бы англичане со времен Средних веков полностью утратили, подобно французам, политическую свободу и все те местные вольности, без которых она не может долго существовать, весьма вероятно, что каждый из различных классов, составляющих английскую аристократию, отделился бы от остальных, как это произошло во Франции и более или менее по всему континенту, и что все эти классы вместе отделились бы от народа. Но свобода заставляла их всегда оставаться в пределах досягаемости друг для друга, дабы объединять свои силы в час нужды.

Любопытно наблюдать, как британская аристократия, движимая даже собственной амбицией, ухитрялась, когда это казалось необходимым, фамильярно общаться со своими низшими и притворяться, будто считает их своими равными. Артур Янг, которого я уже цитировал и чья книга является одним из самых поучительных трудов о прежнем состоянии общества во Франции, рассказывает, как, оказавшись однажды в загородном доме герцога де Ларошфуко в Ла-Рош-Гийоне, он выразил желание побеседовать с некоторыми из лучших и наиболее зажиточных фермеров окрестностей. «Герцог имел доброту приказать своему управляющему дать мне всю необходимую информацию относительно сельского хозяйства этой местности и переговорить с теми лицами, с кем следовало, по тем пунктам, в которых он сомневался. В доме английского аристократа ко мне на встречу были бы приглашены три-четыре фермера, которые обедали бы вместе с семьей среди дам первостатейного звания. Я не преувеличу, если скажу, что встречал это по меньшей мере раз сто в первых домах наших островов. Однако в нынешнем состоянии нравов во Франции вы не найдете этого от Кале до Байонны, разве что случайно в доме какого-нибудь вельможи, который много бывал в Англии, да и то если об этом попросить. Мне доводилось встречать это у герцога де Лианкура». [43]

Несомненно, английская аристократия по своему характеру более надменна, чем французская, и менее склонна к фамильярному общению с теми, кто живет в более скромном положении; но обязательства ее собственного ранга наложили на нее эту обязанность. Она подчинилась этому, чтобы повелевать. На протяжении веков в Англии не существовало никакого налогового неравенства, за исключением тех изъятий, которые последовательно вводились для облегчения участи неимущих слоев. Посмотрите же, к каким результатам могут приводить различные политические принципы нации, столь близко соседствующие друг с другом! В XVIII веке бедняк в Англии пользовался привилегией освобождения от налогов, а богач во Франции — нет. В одной стране аристократия взяла на себя самые тяжелые общественные повинности ради сохранения за собой управления государством; в другой аристократия до последнего сохраняла освобождение от налогов в качестве компенсации за утрату политической власти.

В XIV веке максима «Никаких налогов без согласия налогоплательщиков» — n’impose qui ne veut — казалась столь же прочно утвержденной во Франции, как и в Англии. Ее часто цитировали; попирать ее всегда казалось актом тирании; следовать ей означало возвращаться к закону. В тот период, как я уже отмечал, можно проследить множество аналогий между политическими институтами Франции и Англии; но затем судьбы двух наций разделились и по мере течения времени становились все менее похожими. Они напоминают две линии, выходящие из близких точек под небольшим углом и расходящиеся до бесконечности по мере их продолжения.

Берусь утверждать, что когда французская нация, истощенная затяжными смутами, сопутствовавшими пленению короля Иоанна и безумию Карла VI, позволила короне взимать общий налог без согласия народа, и когда дворянство обладало низостью позволить облагать таким образом средние и низшие классы при условии сохранения собственных льгот, именно в тот самый момент были посеяны семена почти всех пороков и почти всех злоупотреблений, которые терзали старое общество Франции на протяжении остального времени его существования и завершились его насильственным распадом; и я восхищаюсь редкой проницательностью Филиппа де Коммина, когда он говорит: «Карл VII, добившийся возможности взимать таль по своему усмотрению, без согласия штатов королевства, наложил тяжелое бремя на свою душу и на душу своих преемников и нанес королевству рану, которая нескоро затянется».

Посмотрите, как эта рана расширялась с течением лет; проследите шаг за шагом этот факт до его последствий.

Форбонне справедливо замечает в своем ученом труде «Исследования о финансах Франции», что в Средние века государи обычно жили на доходы от своих доменов; и «поскольку чрезвычайные нужды государства, — добавляет он, — обеспечивались за счет чрезвычайных субсидий, они взимались в равной степени с духовенства, дворянства и народа».

Большая часть общих субсидий, вотированных тремя сословиями в течение XIV века, в действительности взималась именно так. Почти все налоги, установленные в то время, были косвенными, то есть их платили без разбора все классы потребителей. Иногда налог был прямым; но тогда он раскладывался не на имущество, а на доход. Дворяне, священники и буржуа были обязаны выплачивать королю в течение года, к примеру, десятую часть всех своих доходов. Это замечание относительно сборов, вотированных штатами королевства, в равной мере относится и к тем, что вводились в тот же период различными провинциальными штатами на собственных территориях. [44]

Правда, уже в то время прямой налог, известный под названием тали, никогда не взимался с дворянских классов. Обязательство безвозмездной военной службы было основанием для их освобождения; но таль в ту пору действовала лишь частично в качестве общего налога, принадлежавшего скорее сеньориальным юрисдикциям, нежели королевству.

Когда король впервые предпринял попытку взимать налоги собственной властью, он понял, что должен выбрать такой налог, который не казался бы падающим непосредственно на дворян; ибо этот класс, грозный и опасный для самой монархии, никогда бы не смирился с нововведением, столь пагубным для его собственных интересов. Налогом, выбранным короной, оказался тот, от которого дворяне были свободны, и этим налогом была таль.

Таким образом, ко всем уже существовавшим частным неравенствам положения добавилось еще одно, более общее неравенство, которое приумножило и закрепило все остальные. С той поры этот налог распространялся и разветвлялся соразмерно тому, как возрастали требования государственного казначейства вместе с функциями центральной власти; вскоре он увеличился вдесятеро, и все новые налоги приобрели характер тали. Каждый год, следовательно, налоговое неравенство разъединяло классы общества и изолировало составляющих их индивидов глубже, чем прежде. Поскольку целью налогообложения было включить не тех, кто наиболее способен платить налоги, а тех, кто наименее способен защитить себя от их уплаты, возникло чудовищное следствие: богатые были освобождены, а бедные — обременены тяготами. Рассказывают, что кардинал Мазарини, испытывая нужду в деньгах, додумался до уловки ввести налог на главные дома в Париже, но, столкнувшись с некоторым сопротивлением со стороны заинтересованных лиц, ограничился тем, что прибавил необходимые ему пять миллионов к общей раскладке тали. Он намеревался обложить налогами богатейших подданных короля, а обложил наименее имущих; но для казны результат оказался тем же.

Доходы от налогов, распределяемых столь несправедливым образом, имели пределы, тогда как запросы Короны — не имели. Тем не менее французские короли не хотели ни созывать Генеральные штаты для получения субсидий, ни побуждать дворянство требовать этой меры путем введения налогов на них без такого созыва.

Отсюда проистекало то поразительное и пагубное изобилие финансовых ухищрений, которое столь своеобразно характеризовало управление государственными финансами на протяжении трех последних веков существования старой французской монархии.

Необходимо изучить детали административной и финансовой истории той эпохи, чтобы получить представление о тех насильственных и незаконных мерах, к которым острая нужда в деньгах может побудить даже мягкое правительство, действующее без гласности и без контроля, коль скоро время освятило его власть и избавило от страха перед революцией — этой последней защитой наций.

Каждая страница этих анналов повествует о коронных имениях, которые сначала продавались, а затем вновь выкупались под предлогом их непродаваемости; о нарушаемых договорах и игнорируемых приобретенных правах; о жертвах, исторгаемых при каждом кризисе из государственных кредиторов, и о непрекращающихся отказах от выполнения государственных обязательств. [45]

Привилегии, дарованные бессрочно, постоянно аннулировались. Если бы мы могли сочувствовать разочарованиям глупого тщеславия, то судьба тех несчастных, которые приобретали дворянские грамоты, но в течение всего XVII и XVIII веков подвергались необходимости снова и снова выкупать пустые почести или несправедливые привилегии, за которые уже платили несколько раз, возможно, заслуживала бы жалости. Так, Людовик XIV аннулировал все дворянские титулы, приобретенные за предшествующие девяносто два года, хотя большинство из них было пожаловано им самим; однако их можно было сохранить лишь при условии предоставления новой субсидии, поскольку все эти титулы, как гласил эдикт, «были получены путем прошения в обход закона». Тот же пример впоследствии в точности последовал Людовик XV восемьдесят лет спустя.

Обязанному отбывать воинскую повинность запрещалось нанимать заместителя, как утверждалось, из опасения взвинтить стоимость рекрутов для государства.

Города, корпорации и больницы были вынуждены нарушать собственные обязательства, чтобы иметь возможность давать деньги взаймы Короне. Приходам запрещалось предпринимать работы по благоустройству, дабы в результате такого перенаправления ресурсов они не стали менее пунктуально уплачивать прямые налоги.

Рассказывают, что г-н Ори и г-н Трудэн, один из которых был генеральным контролером, а другой — генеральным директором общественных работ, разработали план замены барщины крестьян на дорогах налогом, взимаемым с жителей каждого округа для ремонта дорог. Причина, заставившая этих способных администраторов отказаться от данного плана, весьма поучительна: они опасались, утверждают они, что после создания фонда за счет такого налога казну невозможно будет удержать от присвоения этих денег на собственные нужды, так что вскоре налогоплательщикам пришлось бы нести бремя как нового денежного платежа, так и старой повинности в виде барщины. Я без колебаний утверждаю, что ни один частный личный субботник или гражданин не избежал бы уголовного преследования, если бы управлял собственным состоянием так, как Великий Людовик во всем своем блеске управлял состоянием нации.

Если вы столкнетесь с каким-либо старинным учреждением Средних веков, которое сохранялось со всеми усугубленными первоначальными пороками в прямом противоречии с духом времени, или с каким-либо пагубным нововведением, докопайтесь до корня зла — вы обнаружите, что это какое-то финансовое ухищрение, превращенное в постоянный институт. Чтобы справиться с сиюминутными трудностями, к жизни вызывались новые полномочия, которые существовали веками.

Особый налог, именовавшийся пошлиной фран-фиеф (franc-fief), с давних пор взимался с неблагородных владельцев дворянских земель. Этот налог проводил между землями то же различие, которое существовало между классами общества, и одно неизменно вело к усилению другого. Возможно, эта пошлина фран-фиеф внесла больший вклад, чем любая другая причина, в разделение разночинца (roturier) и дворянина, поскольку она препятствовала их сближению в том, что быстрее и эффективнее всего уподобляет людей друг другу, — в землевладении. Таким образом, между дворянином-землевладельцем, с одной стороны, и его соседом — недворянином-землевладельцем, с другой, образовывалась пропасть. Ничто, напротив, не способствовало сплочению этих двух классов в Англии больше, чем отмена еще в XVI веке всех внешних различий между ленами, удерживаемыми от Короны, и землями, находившимися в вилланском держании. [46]

В XIV веке этот феодальный налог фран-фиеф был невелик и взимался лишь кое-где; но в XVIII веке, когда феодальная система была уже почти ликвидирована, он сурово взыскивался во Франции каждые двадцать лет и составлял целый годовой доход. Сын уплачивал его при наследовании отцовского имущества. «Этот налог, — заявляло Туреньское сельскохозяйственное общество в 1761 году, — чрезвычайно вреден для совершенствования земледельческого искусства. Среди всех податей, которые несут подданные короля, бесспорно нет ни одной столь тягостной и обременительной для сельского населения». «Эта пошлина, — отмечал другой современный автор, — которая сначала взималась лишь раз в жизни, со временем превратилась в жесточайшее бремя». Сами дворяне были бы рады ее отмене, поскольку она препятствовала лицам низшего состояния приобретать их земли; однако фискальные требования государства диктовали необходимость ее сохранения и увеличения. [47]

Средние века иногда ошибочно обвиняют во всех бедах, проистекающих из торговых или промышленных корпораций. Но в период своего зарождения эти гильдии и товарищества служили лишь средством объединения членов определенного ремесла друг с другом и создания в каждой торговле миниатюрного свободного управления, задачей которого было одновременно помогать рабочему классу и контролировать его. Таково было намерение св. Луи, и не более того.

Лишь в начале XVI века, в разгар периода, именуемого Возрождением искусств и словесности, впервые было предложено рассматривать право на труд в определенной профессии как привилегию, продаваемую Короной. Именно тогда каждая корпорация превратилась в небольшую замкнутую аристократию, и в конце концов возникли те монополии, которые столь пагубно отразились на развитии искусств и привели в ярость последнее поколение. Начиная с царствования Генриха III, который распространил это зло (если не породил его), вплоть до Людовика XVI, который искоренил его, можно сказать, что злоупотребление цеховой системой непрерывно возрастало и распространялось как раз в то время, когда успехи общества делали эти институты все более невыносимыми, а здравый смысл публики выступал против них резче всего. Год за годом все больше профессий лишались своей свободы; год за годом привилегии инкорпорированных ремесел расширялись. Никогда это зло не достигало таких масштабов, как во время так называемых процветающих лет правления Людовика XIV, ибо ни в один из предшествующих периодов нужда в деньгах не была столь острой, а решение не добывать деньги с согласия нации — столь твердым.

Летрон справедливо заметил в 1775 году: «Государство учреждало торговые компании исключительно ради получения денежных ресурсов — отчасти через продажу патентов, отчасти путем создания новых должностей, которые компании были вынуждены выкупать». Эдикт 1673 года довел принципы Генриха III до их крайних последствий, обязав все компании приобрести подтверждающие грамоты за плату; все же работники, еще не вошедшие ни в одно из этих объединений, были принуждены в них вступить. Это жалкое ухищрение принесло триста тысяч ливров.

Мы уже видели, как все муниципальное устройство городов было разрушено не из каких-либо политических соображений, а в надежде раздобыть подачку для казны. Эта же нехватка денег в сочетании с нежеланием искать их у Генеральных штатов королевства породила продажность государственных должностей, которая со временем достигла столь диковинных масштабов, каких мир еще не видывал. Именно посредством этого института, порожденного фискальным духом правительства, тщеславие среднего класса поддерживалось в постоянном напряжении на протяжении трех столетий и направлялось исключительно на приобретение государственных должностей, и таким образом всеобщая страсть к местам проникла в самые недра нации, став там общим источником революций и рабства.

По мере нарастания финансовых затруднений государства возникали все новые должности, каждая из которых вознаграждалась освобождением от налогов и привилегиями; а поскольку эти должности порождались потребностями казны, а не управления, результатом стало создание поистине невероятного числа вакансий, которые были абсолютно излишними или вредными. [48] Еще в 1664 году по расследованию, проведенному Кольбером, выяснилось, что капитал, вложенный в это жалкое имущество, составлял почти пятьсот миллионов ливров. Ришелье, как утверждалось, упразднил сто тысяч должностей, но они вновь проросли под другими именами. [49] За малую толику денег государство отказывалось от права направлять, контролировать и принуждать собственных агентов. Таким образом постепенно выстраивался административный механизм — столь огромный, сложный, неуклюжий и непроизводительный, что в конце концов он повис в пустоте, тогда как рядом с ним формировался более простой и удобный инструмент управления, который реально выполнял обязанности, возложенные на этих бесчисленных чиновников.

Очевидно, что ни одно из этих пагубных учреждений не просуществовало бы и двадцати лет, если бы их можно было вынести на обсуждение. Ни одно из них не было бы создано или усугублено, если бы штаты получали консультации или если бы прислушивались к их протестам, когда их случалось еще созывать. Как редко ни созывались Генеральные штаты в последние века монархии, они неустанно протестовали против этих злоупотреблений. Несколько раз эти собрания указывали в качестве истоков всех бед власть произвольного взимания налогов, присвоенную королем, или, пользуясь точными терминами энергичного языка XV века, «право обогащаться за счет имущества народа без согласия и обсуждения Трех сословий». Они не ограничивались отстаиванием лишь собственных прав; они настойчиво требовали и зачастую добивались большего уважения к правам провинций и городов. На каждой сессии в этих органах звучали голоса против неравенства общественных повинностей. Они часто требовали отмены системы замкнутых цехов; с каждым веком все сильнее атаковали продажность государственных должностей. «Тот, кто продает должность, продает правосудие, а это гнусно», — гласили их слова. Когда эта продажность утвердилась, они продолжали жаловаться на пагубное создание должностей. Они клеймили бесчисленные бесполезные места и опасные привилегии, но неизменно тщетно. Против самих штатов ранее были созданы три института; они зародились из стремления не созывать эти собрания и из необходимости скрывать от французской нации налогообложение, которое было небезопасно демонстрировать в его истинном виде.

Следует заметить, что лучшие короли были столь же склонны прибегать к подобным практикам, как и худшие. Людовик XII завершил внедрение продажности государственных должностей; Генрих IV распространил их продажу на должности в порядке реверсии. Пороки системы оказались сильнее добродетелей тех, кто ее применял.

То же стремление уйти из-под контроля Генеральных штатов привело к тому, что парламентам были переданы почти все их политические функции; в результате произошло смешение судебных и административных обязанностей, что крайне пагубно сказалось на эффективности ведения дел. Требовалось создать видимость предоставления каких-то новых гарантий взамен отнятых; ибо французы, хотя и терпят абсолютную власть достаточно терпеливо до тех пор, пока она не становится гнетущей, никогда не любят ее проявлений, и всегда благоразумно возводить вокруг нее некое подобие барьеров, которые служат по крайней мере для сокрытия того, чему они не в силах помешать.

Наконец, именно это стремление помешать нации, у которой испрашивают деньги, потребовать назад свою свободу породило неустанную бдительность в разделении классов общества, дабы они никогда не сближались и не объединялись в общем сопротивлении и чтобы правительство никогда не имело дело одновременно более чем с весьма малым числом людей, оторванных от остальной нации. На протяжении всей этой долгой истории, в которой фигурировало столько государей, выдающихся по своим способностям, порой — по гениальности, почти всегда — по мужеству, ни один из них никогда не предпринял усилия сблизить различные классы своего народа или объединить их иначе как подчинением общему ярму. Из этого правила есть лишь одно исключение: нашелся во Франции король, который не только желал этой цели, но и всем сердцем стремился к ее достижению; этим государем — таковы неисповедимые суждения Провидения — был Людовик XVI.

Разделение классов было преступлением старой французской монархии, но оно же стало и ее оправданием; ибо когда все те, кто составляет богатую и просвещенную часть нации, более не могут прийти к согласию и сотрудничать в деле управления, страна никоим образом не может управлять сама собой, и неизбежно должен вмешаться господин.

«Нация, — с унылым видом отмечал Тюрго в секретном докладе на имя короля, — представляет собой общность, состоящую из плохо связанных между собой сословий и народа, члены которого имеют крайне мало связей друг с другом, так что каждый человек поглощен исключительно личным интересом. Нигде не прослеживается никакого общего интереса. Села и города не имеют между собой более прочных взаимных отношений, чем округа, к которым они принадлежат. Они даже не могут договориться друг с другом об осуществлении общественных работ, в которых нуждаются. Посреди этого вечного столкновения притязаний и начинаний Ваше Величество вынуждены решать все самостоятельно или через своих агентов. Ожидают ваших особых предписаний, прежде чем люди внесут свой вклад в общественное благо, или уважают чужие права, или даже порой прежде чем воспользуются собственными».

Сблизить сограждан, которые веками жили друг для друга чужаками или врагами, и научить их вести свои дела сообща — задача немалая.

Разъединить их было куда проще, чем воссоединить впоследствии. Таков памятный пример, поданный Францией миру. Когда различные классы, разделявшие древнюю социальную систему Франции, вновь сошлись шестьдесят лет назад после столь долгого пребывания в изоляции и за столькими барьерами, они столкнулись именно в тех точках, которые ощущали наиболее болезненно, и встретились во взаимной ненависти. Даже поныне их ревности и вражде суждено было пережить их самих.

ГЛАВА XI.

О ТОМ ВИДЕ СВОБОДЫ, КОТОРЫЙ СУЩЕСТВОВАЛ ПРИ СТАРОЙ МОНАРХИИ, И О ВЛИЯНИИ ЭТОЙ СВОБОДЫ НА РЕВОЛЮЦИЮ.

Если читатель прервет здесь чтение этой книги, он вынесет лишь весьма несовершенное впечатление об управлении старой французской монархии и не поймет состояния общества, порожденного Революцией.

Поскольку граждане Франции были столь разобщены и замкнуты в себе, а власть короны — столь обширна и велика, можно было бы заключить, что дух независимости исчез вместе с публичной свободой и что весь французский народ в равной степени согнулся в подчинении. Это было не так; правительство давно и абсолютно единолично управляло всеми общими делами нации, однако оно все еще отнюдь не являлось полновластным господином над каждым отдельным существованием.

Посреди множества институтов, уже подготовленных для абсолютной власти, сохранилась некоторая свобода; но это был своего рода странный вид свободы, который в наши дни постичь непросто и который необходимо пристально рассмотреть, чтобы понять проистекающие из него добро и зло.

В то время как центральное правительство вытесняло все местные власти и все шире заполняло сферу публичной власти, некоторые институты, оставленные правительством в неприкосновенности или созданные им самим, некоторые старые обычаи, древние нравы и даже некоторые злоупотребления служили для сдерживания его действий, поддержания в сердцах множества людей духа сопротивления и сохранения целостности и независимых очертаний многих характеров.

Централизация уже имела те же тенденции, те же методы работы и те же цели, что и в наше время, но у нее еще не было прежней силы. Правительство, стремясь обратить все в деньги, выставило на продажу большинство публичных должностей и тем самым лишило себя возможности по своему усмотрению жаловать или отбирать эти должности. Таким образом, одна из его страстей значительно подорвала успех другой: алчность уравновесила амбиции. Государство было вынуждено непременно действовать через инструменты, которые оно не ковало и которые не могло сломать. В результате его самые абсолютные веления часто парализовались при их исполнении. Это странное и порочное устройство государственных должностей заменяло собой некое подобие политической гарантии против всемогущества центральной власти. Это был своего рода нерегулярный и плохо построенный волнорез, который дробил действия и смягчал удары верховной власти.

Правительство того времени также не располагало еще тем бесчисленным множеством милостей, пособий, почестей и денег, которые оно распределяет ныне; поэтому оно было гораздо менее способно как прельщать, так и принуждать.

Сверх того, правительство смутно представляло себе точные пределы своей власти. [50] Ни одно из его прав не было регулярно признано или прочно установлено; сфера его действий была уже огромна, но эти действия оставались колеблющимися и неопределенными, как у человека, бредущего по темной и незнакомой тропе. Эта грозная неясность, которая в ту пору скрывала границы всякой власти и окутывала всякое право, хотя и могла благоприятствовать замыслам государей против свободы их подданных, зачастую столь же успешно способствовала ее защите.

Административная власть, сознавая новизну своего происхождения и низкое проистечение, всегда действовала робко, когда на ее пути возникало любое препятствие. Поразительно наблюдать при чтении переписки французских министров и интендантов XVIII века, как это правительство — столь абсолютное и посягающее на все, пока его авторитет не оспаривается, — приходило в ужас при виде малейшего сопротивления; оно волновалось от малейшей критики, тревожилось от малейшего шума, готовое в подобных случаях останавливаться, колебаться, вести переговоры, торговаться и зачастую опускаться значительно ниже естественных пределов своего могущества. Безвольный эгоизм Людовика XV и мягкое человеколюбие его преемника способствовали такому положению дел. Этим государям и в голову не приходило, что их могут свергнуть. Они были лишены того сурового и беспокойного нрава, который страх впоследствии часто придавал тем, кто правит. Они попирали ногами лишь тех, кого не видели.

Многие привилегии, предрассудки и ложные понятия, наиболее враждебные установлению регулярного и спасительного свободного правления, поддерживали среди множества людей дух независимости и настраивали их на противостояние злоупотреблениям властью.

Дворянство презирало администрацию в собственном смысле этого слова, хотя ему порой доводилось обращаться к ней. Даже отказавшись от былого могущества, оно сохранило нечто от отцовской гордости, одинаково враждебной и покорности, и закону. Оно мало заботилось об общей свободе общины и охотно позволяло руке власти тяжело ложиться на всех вокруг, однако не допускало, чтобы эта рука тяготела над ним самим, и в случае необходимости было готово пойти на любые риски, чтобы предотвратить это. К началу Революции французское дворянство, которому предстояло пасть вместе с троном, все еще держало себя по отношению к королю и тем более к агентам короля куда более независимо и использовало язык много более свободный, нежели средний класс, которому вскоре предстояло сокрушить монархию. Почти все гарантии против злоупотребления властью, которыми Франция обладала за тридцать семь лет своего представительного правления, уже шумно требовались дворянством. Читая наставления этого сословия Генеральным штатам, сквозь его предрассудки и причуды все еще можно ощутить дух и некоторые великие качества аристократии. [51] Нельзя не сожалеть о том, что вместо подчинения этого дворянства дисциплине закона его вырвали с корнем и повергли оземь. Тем самым нация была лишена необходимой части своей субстанции, а свободе была нанесена незаживающая рана. Класс, шедший веками в первых рядах, приобрел в этом долгом и неоспариваемом упражнении величия определенную высоту сердца, естественную уверенность в своих силах и привычку к тому, чтобы на него смотрели снизу вверх, что делает его наиболее сопротивляющимся элементом в структуре общества. Не только его собственный склад мужественен, но и его пример служит приумножению мужественности каждого другого класса. Искоренение такого сословия изнуряет его же врагов. Ничто не может заменить его полностью; оно не может возродиться вновь; оно способно вернуть титулы и поместья, но не душу своих предков.

Духовенство, которое впоследствии не раз выказывало себя столь раболепно покорным светскому суверену в гражданских делах, каков бы ни был этот светский суверен, и которое превращалось в его самых бесстыдных льстецов при малейшем признаке благоволения к Церкви, составляло в ту пору одно из наиболее независимых тел в нации и единственное тело, чьи особые свободы внушали бы уважение. [52]

Провинции утратили свои вольности; права городов свелись к тени. Ни десяток дворян не мог собраться для совместного обсуждения какого-либо дела без прямого разрешения короля. Но Галликанская церковь сохраняла свои периодические собрания до самого конца. В ее недрах даже церковная власть была ограничена рамками, которые уважались. [53] Низшее духовенство пользовалось защитой прочных гарантий против тирании своих начальников и не готовилось к пассивному повиновению государю через неконтролируемый деспотизм епископа. Я не берусь выносить суждение об этом древнем устройстве Церкви; я лишь утверждаю, что данное устройство не формировало в духе духовенства политического раболепия.

Многие церковники, к тому же, были благородного происхождения и привносили в Церковь гордость и несговорчивость своего сословия. Все они обладали возвышенным положением в государстве и определенными привилегиями. Осуществление тех феодальных прав, которые оказались столь губительными для моральной силы Церкви, сообщало ее членам в их личном качестве дух независимости по отношению к гражданской власти.

Но то, что особенно способствовало наделению духовенства мнениями, потребностями, чувствами и зачастую страстями граждан, являлось землевладение. Мне хватило терпения прочитать большинство дочетов и дебатов старых провинциальных штатов Франции, дошедших до нас, и в особенности Лангедока — провинции, где духовенство участвовало в деталях государственного управления даже больше, чем где-либо еще; я также изучил журналы провинциальных собраний, заседавшие в 1779 и 1787 годах. Подходя к этому исследованию с впечатлениями нашего собственного времени, я с удивлением обнаружил епископов и священников, многие из которых были одинаково выдающимися своей пиетией и ученостью, составляющими доклады о строительстве дороги или канала, с великой наукой и искусством обсуждающими лучшие методы приумножения плодородия сельского хозяйства, обеспечения благосостояния жителей и поощрения промышленности, причем эти церковники всегда не уступали, а зачастую превосходили всех мирян, занимавшихся с ними теми же делами.

Я утверждаю, вопреки весьма распространенному и прочно укоренившемуся мнению, что нации, лишающие римско-католическое духовенство всякого участия в земельной собственности и превращающие их доходы в жалованье, на самом деле лишь служат интересам папства и светского правителя, отрекаясь при этом от важного элемента свободы у себя дома.

Человек, который в том, что касается лучшей части его природы, является подданным иностранной власти и который в стране своего проживания не может иметь семьи, будет связан с почвой лишь одной прочной связью — а именно земельной собственностью. Порвите эту связь, и он перестанет принадлежать какому-либо конкретному месту. В месте, куда его забросила случайность рождения, он живет чужаком посреди гражданского общества, почти ни чьи гражданские интересы не могут затронуть его напрямую. Его совесть привязывает его к папе, его пропитание — к государю. Его единственная родина — Церковь. В любом политическом событии он видит не более чем выгоду или убыток собственной профессии. Лишь бы Церковь была свободна и процветала, а все остальное — неважно! Его самое естественное политическое состояние — это состояние равнодушия: он отличный член христианского содружества, но никудышный гражданин вне его пределов. Подобные чувства и мнения в среде лиц, являющихся наставниками детства и хранителями нравственности, неизбежно изнуряют душу всей нации в ее отношении к общественной жизни.

Точное представление о революции, которую может произвести в человеческом разуме изменение социальных условий, можно составить путем чтения Наказов, данных депутатам духовенства на Генеральных штатах 1789 года. [54]

Духовенство в этих документах зачастую выказывало нетерпимость, а порой и цепкую привязанность к некоторым из своих прежних привилегий; но в остальном, не менее враждебное деспотизму, не менее благоприятствующее гражданской свободе, не менее увлеченное свободой политической, нежели средние классы или дворянство, это сословие провозглашало, что личная свобода должна быть обеспечена не одними лишь обещаниями, а процедурной формой, аналогичной Закону о неприкосновенности личности (Habeas Corpus). Они требовали разрушения государственных тюрем, отмены чрезвычайных юрисдикций и практики истребования дел в Государственный совет, гласности судопроизводства, несменяемости судебных должностей, допуска к общественным должностям всех сословий, открытых исключительно для заслуг; менее обременительной и унизительной для народа системы военного набора, от которой никто не должен быть освобожден; выкупа сеньориальных прав, проистекавших из феодальной системы и, по их словам, противоречивших свободе; неограниченной свободы труда; ликвидации внутренних таможен; умножения частных школ таким образом, чтобы в каждом приходе существовала одна бесплатная школа; светских благотворительных учреждений во всех сельских округах, таких как работные дома и благотворительные мастерские; а также всяческого поощрения сельского хозяйства.

В сфере политики в собственном смысле этого слова духовенство громче любого другого класса провозглашало, что нация обладает неотъемлемым и неотчуждаемым правом собираться для принятия законов и вотирования налогов. Ни один француз, заявляли священники той поры, не может быть принужден платить налог, за который он не голосовал лично или через своего представителя. Духовенство далее требовало, чтобы свободно избранные Генеральные штаты собирались ежегодно; чтобы они в присутствии нации обсуждали все ее главные дела; чтобы они издавали общие законы, стоящие выше любых обычаев или особых привилегий; чтобы депутаты обладали неприкосновенностью, а министры короны несли постоянную ответственность. Духовенство также желало, чтобы во всех провинциях были созданы собрания штатов, а во всех городах — муниципальные корпорации. О божественном праве — ни слова.

В целом, несмотря на печально известные пороки некоторых его членов, я сомневаюсь, существовало ли когда-либо в мире духовенство более замечательное, чем католическое духовенство Франции в момент, когда его застигла Революция, — духовенство более просвещенное, более национальное, менее замкнутое в границах частного долга и более чуткое к общественным обязательствам, и в то же время более ревностное в вере: гонения это доказали. Я приступил к изучению этих забытых институтов, будучи полон предрассудков против тогдашнего духовенства; я завершаю это изучение с глубоким уважением к нему. У них поистине не было иных изъянов, кроме тех, что неотделимы от любых корпораций, будь то политических или религиозных, когда они крепко сорганизованы и спаяны воедино: таких как склонность к экспансии, определенная нетерпимость нрава и инстинктивная — порой слепая — привязанность к особым правам своего сословия.

Средние классы в эпоху, предшествующую Революции, также были гораздо лучше подготовлены к проявлению духа независимости, чем нынешние. Этому способствовали даже многие пороки их социального устройства. Мы уже видели, что государственные должности, занимаемые этими классами, были еще многочисленнее, чем ныне, и что страсть к получению этих мест была столь же сильна. Но заметьте разницу эпох. Поскольку большинство этих мест не жаловалось правительством и не отбиралось им, они повышали значение тех, кто их занимал, не делая их при этом игрушкой в руках правителя; отсюда следовало, что именно та причина, которая ныне довершает подчинение столь многих лиц, в ту пору мощнее всего позволяла им сохранять независимость.

Всякого рода иммунитеты, столь прискорбно отделявшие средние классы от низших, превращали первые в подобие аристократии, которая часто демонстрировала гордость и дух сопротивления истинной аристократии. В каждой из тех малых частных ассоциаций, на которые разделялись средние классы, общая выгода легко упускалась из виду, но интересы и права каждого объединения держались в поле зрения постоянно. Надлежало защищать общее достоинство и общие привилегии. [55] Ни один человек не мог затеряться в толпе или отыскать убежище для низкопоклонства. Каждый стоял словно на подмостках — пускай и чрезвычайно тесных, но залитых ярким светом, — где он оказывался перед лицом той же аудитории, вечно готовой рукоплескать ему или осудить его.

Искусство заглушать любой ропот сопротивления было в ту пору развито куда слабее, чем ныне. Франция еще не превратилась в тот безмолвный край, в котором мы обитаем: всякий звук, напротив, отзывался эхом, хотя политическая свобода все еще оставалась неизвестной, и любой поднятый голос был слышен издалека.

То, что в те времена особенно обеспечивало угнетенным возможность быть услышанными, — это устройство судебных судов. Франция стала страной абсолютного правления в силу своих политических и административных институтов, но ее народ все еще оставался свободным благодаря институтам судебным. Судебное управление старой монархии было сложным, тягостным, долгим и дорогим: это, без сомнения, были великие пороки, но в нем не встречалось раболепия перед правительством — того раболепия, которое является лишь иной формой продажности, причем худшей. Этот коренной порок, который не только развращает судью, но и быстро заражает весь народ в целом, был совершенно чужд старой магистратуре. Судьи были несменяемы и не добивались повышения — две вещи, одинаково необходимые для их независимости; ибо какая польза в том, что судью нельзя принудить, если существуют тысячи способов его соблазнить?

Правда, власти короны удалось лишить суды общей юрисдикции рассмотрения почти всех тяжб, в которых были замешаны интересы публичных властей; но хотя они были урезаны в правах, их все еще боялись. Хотя правительство могло препятствовать им в регистрации судебных решений, оно не всегда осмеливалось запрещать им принимать жалобы или фиксировать свои мнения; и поскольку язык судов сохранял тональность старого французского языка, любившего называть вещи своими именами, магистраты нередко клеймили действия правительства как произвол и деспотизм. [56] Нерегулярное вмешательство судов в дела управления, часто нарушавшее их ход, тем самым время от времени служило защите свобод подданного. Зло было велико, но оно служило обузданию зла еще большего.

В этих судебных телах и вокруг них живость старых нравов нации сохранялась посреди современных мнений. Парламенты Франции, несомненно, думали о себе больше, чем о государстве; но следует признать, что в защите собственной независимости и чести они всегда вели себя бесстрашно и что они передавали свой дух всем, кто с ними соприкасался.

Когда в 1770 году Парижский парламент был распущен, входившие в него магистраты смирились с потерей своей профессии и власти без единого случая подчинения воле суверена. Более того, некоторые суды иного рода, такие как Палата косвенных сборов, которые не были ни затронуты, ни подверглись угрозам, добровольно навлекли на себя столь же суровую расправу, когда она стала неизбежной. Мало того: ведущие адвокаты, практиковавшие при парламенте, добровольно решили разделить его участь; они отказались от всего, что составляло их славу и богатство, и обрекли себя на молчание, нежели стали бы выступать перед обесчещенными судьями. Я не знаю в истории свободных наций ничего более грандиозного, чем то, что произошло в данном случае, и тем не менее это свершилось в XVIII веке, вблизи двора Людовика XV.

Привычки французских судов во многих отношениях стали привычками всей нации. Суды породили представление о том, что любой вопрос открыт для обсуждения и любое решение подлежит обжалованию, а также привычку к гласности и вкус к процессуальным формам — вещи, враждебные рабству; это была единственная часть воспитания свободного народа, которую институты старой монархии дали Франции. Сама администрация заимствовала многое из языка и практики судебных ведомств. Король считал себя обязанным мотивировать свои эдикти и излагать свои резоны, прежде чем сделать вывод; Государственный совет предварял свои распоряжения длинными преамбулами; интенданты обнародовали свои ордонансы в форме судебного производства. Во всех административных органах сколько-нибудь почтенного возраста, каковых, например, корпус казначеев Франции или элю (распределявших таль), дела публично дебатировались и решались после прений сторон. Все эти обычаи, все эти формальности служили барьерами на пути произвольной власти суверена.

Один лишь народ, если относить этот термин к низшим слоям общества, и особенно сельское население, почти всегда были неспособны оказать сопротивление угнетению иначе как через насилие.

Большинство средств защиты, которые я здесь перечислил, фактически лежали вне их досягаемости; для их применения требовалось либо место в обществе, где их можно было бы увидеть, либо голос достаточно громкий, чтобы заставить услышать себя; но выше рядов низших слоев во Франции не было ни одного человека, который, обладая мужеством, не мог бы оспаривать свое подчинение и сопротивляться, подчиняясь.

Король говорил скорее как глава нации, нежели как ее господин. «Мы почитаем за славу, — заявлял Людовик XVI при своем вступлении на престол в преамбуле декрета, — мы почитаем за славу повелевать свободной и великодушной нацией». Один из его предков уже выражал ту же мысль на более старинном языке, когда, благодаря Генеральные штаты за смелость их протестов, он сказал: «Нам приятнее говорить со свободными людьми, чем с крепостными».

Люди XVIII века плохо знали ту разновидность страсти к комфорту, которая является матерью рабства, — расслабляющую страсть, пусть и цепкую, неизменную, переплетающуюся со множеством частных добродетелей, таких как семейная привязанность, размеренность жизни, уважение к религии и даже с теплым, хотя и усердным отправлением религиозных культах, каковая благоприятствует благопристойности, но предает анафеме героизм и преуспевает в воспитании добропорядочных обывателей ценой превращения их в низких граждан. Люди XVIII века были лучше и они были хуже.

Французы той эпохи были склонны к радостям и страстно любили развлечения; возможно, они отличались большей распущенностью в привычках и большей бурной страстью в мнениях, чем люди нашего времени, но они были чужды умеренному и благопристойному чувственному гедонизму, который мы наблюдаем вокруг себя. В высших классах люди думали больше об украшении жизни, чем о приведении ее в комфорт; они стремились быть прославленными, а не богатыми. Даже в средних слоях погоня за комфортом никогда не поглощала все способности ума; от этой погони часто отказывались ради более высоких и утонченных наслаждений; каждый человек ставил перед собой какую-то цель, превосходящую любовь к деньгам. «Я знаю своих соотечественников, — говорил современный автор языком эксцентричным, но одухотворенным, — способных плавить и расточать металлы, они не склонны питать к ним привычное благоговение и не замедлят вернуться к своим прежним идолам — к доблести, славе и, добавлю я, к великодушию».

Впрочем, низость человечества не следует измерять степенью его подчинения суверенной власти; этот критерий был бы неверным. Сколь бы покорными ни казались французы до Революции воле короля, один вид повиновения был им абсолютно чужд: они не ведали, что такое преклоняться перед нелегитимной и оспариваемой властью — властью малоуважаемой, часто презираемой, но которую терпят охотно, поскольку она может оказаться полезной или навредить. Эту унизительную форму рабства они никогда не знали. Король внушал им чувства, которые не смог вызвать ни один из самых абсолютных государей, появившихся впоследствии на свете, и которые стали непонятны нынешнему поколению, столь полностью Революция искоренила их из сердец нации. Они любили его с сыновней нежностью, подобающей отцу; они чтили его с уважением, подобающим Богу. Подчиняясь самым произвольным из его приказов, они уступали меньше принуждению, чем преданности, и благодаря этому часто сохраняли великую свободу ума даже в условиях полной зависимости. Для них наибольшим злом повиновения было принуждение; для нас — оно наименьшее: худшее кроется в том раболепном чувстве, которое заставляет людей повиноваться. Мы не имеем права презирать наших предков. Обязало бы нас небо обрести вновь, наряду с их предрассудками и ошибками, нечто от их величия!

Было бы ошибкой полагать, будто состояние общества во Франции перед Революцией было состоянием раболепия и зависимости. [57] В том обществе существовало гораздо больше свободы, чем в наше время; но это был особый вид нерегулярной и прерывистой свободы, всегда заключенной в рамки определенных классов, связанной с понятием изъятий и привилегий, что делало почти столь же легким бросить вызов закону, сколь и бросить вызов произвольной власти, и почти никогда не заходило так далеко, чтобы обеспечить всем классам общества самые естественные и необходимые гарантии. [58] Будучи столь усеченной и изуродованной, свобода эта все же не была бесплодной. Именно эта свобода в то самое время, когда централизация все больше стремилась уравнять, оскоплить и обтесать характер нации, все еще сохраняла среди широкого круга частных лиц их исконную энергию, колорит и очертания, пестовала в сердце самоуважение и зачастую заставляла любовь к славе преобладать над любым другим вкусом. Эта свобода сформировала те энергичные характеры, те гордые и дерзкие души, которым предстояло явиться и сделать Французскую революцию одновременно предметом восхищения и ужаса последующих поколений. Было бы столь странно, если бы столь мужественные добродетели выросли на почве, где свобода иссякла.

Но если этот род дурно устроенной и болезненной свободы подготовил французов к свержению деспотизма, он, пожалуй, сделал их менее приспособленными, чем любой другой народ, к установлению взамен этого деспотизма свободной и мирной империи конституционного закона.

ГЛАВА XII.

О ТОМ, КАКУЮ ПОЛОЖЕНИЕ ФРАНЦУЗСКОГО КРЕСТЬЯНСТВА, НЕСМОТРЯ НА ПРОГРАСС ЦИВИЛИЗАЦИИ, ПОРОЙ ОКАЗЫВАЛОСЬ В XVIII ВЕКЕ ХУЖЕ, ЧЕМ ОНО БЫЛО В XIII ВЕКЕ.

В XVIII веке французское крестьянство больше не могло подвергаться грабежу со стороны мелких феодальных деспотов; они редко становились объектом насилия со стороны правительства; они пользовались гражданской свободой и владели частью почвы, но все остальные классы общества держались в стороне от этого слоя, и, пожалуй, ни в одной другой части мира крестьянство никогда не жило столь обособленно. Последствия этого нового и уникального рода угнетения заслуживают самого пристального и отдельного рассмотрения.

Еще в начале XVII века Генрих IV жаловался, как мы узнаем из Перефикса, на то, что дворянство покидает сельские районы. К середине XVIII века это бегство стало почти всеобщим; все свидетельства того времени указывают на этот факт и оплакивают его: экономисты в своих трудах, интенданты в отчетах, сельскохозяйственные общества в протоколах. Более достоверное доказательство этого факта можно обнаружить в реестрах подушного налога. Подушный налог взимался по фактическому месту жительства, и его выплачивала вся высшая знать и часть земельного дворянства в Париже.

В сельской местности оставались лишь те представители дворянства, удерживать которых там вынуждало ограниченное состояние. Эти лица должны были оказаться в таком положении по отношению к крестьянам, своим соседям, какого, пожалуй, не занимал ни один богатый собственник прежде. [59] Больше не находясь в положении главы, они не имели прежней заинтересованности в том, чтобы опекать, помогать или направлять сельское население, а с другой стороны, не будучи обременены теми же налогами, они не могли ни разделять сочувствия к нищете, которой не испытывали, ни проникаться тяготами, которым не подвергались. Крестьяне более не являлись подданными дворянства; дворянство еще не стало согражданами крестьян — положение вещей, не имеющее аналогов в истории.

Это порождало своего рода отсутствие чувства причастности, если можно так выразиться, даже более частые и действенные, чем само отсутствие на месте. Отсюда проистекало то, что помещик, проживающий в своем имении, часто демонстрировал взгляды и настроения, которые в его отсутствие разделял бы его управляющий; подобно своему управляющему, он научился смотреть на арендаторов как на должников и сурово взыскивал с них все, что мог потребовать по закону или обычаю, что порой делало применение последних остатков феодальных прав более суровым, чем в феодальные времена.

Зачастую стесненные в средствах и вечно нуждающиеся, мелкие дворяне прозябали в своих загородных домах, думая лишь о том, как бы скопить достаточно денег, чтобы потратить их в городе в течение зимы. Народ, который часто находит меткое слово, дал этим мелким помещикам прозвище наименьшей из хищных птиц — хоберё (hobereau), вроде деревенского коршуна.

Несомненно, к этим наблюдениям можно добавить отдельные исключения; я говорю о классах, коим одним подобает привлекать внимание истории. Кто станет отрицать, что в те времена было немало богатых землевладельцев, которые без всякой прямой необходимости и без общего интереса заботились о благосостоянии крестьян? Но это были лица, успешно боровшиеся против закона своего нового положения, который помимо их воли толкал их к равнодушию, подобно тому как он толкал их прежних вассалов к ненависти.

Это оставление деревенской жизни дворянством часто приписывали специфическому влиянию определенных министров и королей: одни — Ришелье, другие — Людовику XIV. Это, несомненно, была идея, почти неизменно преследовавшаяся королями Франции на протяжении трех последних веков монархии, — оторвать дворянство от народа и привлечь его к двору и государственным должностям. Особенно ярко это проявилось в XVII веке, когда дворянство все еще внушало страх королевской власти. Среди вопросов, адресованных интендантам, порой звучал такой: «Охотно ли дворянство вашей провинции остается дома или стремится отлучиться?»

Было найдено письмо одного интанданта, содержащее его ответ на этот вопрос: он сокрушается, что дворянство его провинции предпочитает оставаться со своими крестьянами, вместо того чтобы исполнять свои обязанности при дворе Короля. И здесь следует заметить, что провинция, о которой шла речь, была Анжу — та самая провинция, которая впоследствии стала Вандеей. Эти сельские дворяне, которые отказывались, как он выражался, исполнять свои обязанности при дворе Короля, были единственными сельскими дворянами, которые с оружием в руках защищали монархию во Франции и погибли там, сражаясь за Корону; они были обязаны этим славным отличием просто тому факту, что сумели сохранить свое влияние на крестьянство — то самое крестьянство, жить с которым их упрекали.

Тем не менее оставление деревни классом, составлявшим тогда верхушку французской нации, не следует приписывать главным образом прямому влиянию некоторых французских королей. Основная и постоянная причина этого явления крылась не столько в воле отдельных людей, сколько в медленном и непрерывном воздействии институтов; доказательством служит то, что когда в XVIII веке правительство попыталось бороться с этим злом, оно не смогло даже остановить его развитие. По мере того как дворянство полностью утрачивало свои политические права, не приобретая взамен других, и по мере исчезновения местной свободы, эта эмиграция дворян возрастала. Отпала необходимость заманивать их из родных мест; им не хотелось там оставаться. Сельская жизнь стала им в тягость.

То, что я говорю здесь о дворянах, во всех странах применимо к богатым землевладельцам. Во всех централизованных странах сельские районы теряют своих зажиточных и просвещенных жителей. Я мог бы добавить, что во всех централизованных странах искусство земледелия остается несовершенным и незаурядным — что служит комментарием к глубокому замечанию Монтескье, определяющему его мысль, когда он говорит, что «земля приносит плоды не столько благодаря своему собственному плодородию, сколько благодаря свободе ее жителей». Но я не стану переходить рамки своей темы.

Мы видели в другом месте, что средние классы, столь же готовые покинуть сельские районы, со всех сторон искали убежища в городах. Ни в чем так не сходятся все свидетельства о французском обществе накануне революции. Они показывают, что второе поколение богатых крестьян было явлением почти неизвестным. Едва фермер зарабатывал немного денег своим трудом, как он забирал сына от плуга, отправлял его в город и покупал ему небольшую должность. С этого периода можно датировать то странное отвращение, которое французский землепашелец часто проявляет даже в наши дни к ремеслу, обогатившему его. Это следствие пережило причину.

По правде говоря, единственным образованным человеком — или, как его назвали бы в Англии, единственным джентльменом, — который постоянно проживал среди крестьян и находился с ними в постоянном общении, был деревенский священник. В результате священник стал бы господином сельского населения, вопреки Вольтеру, если бы он сам не был столь тесно и явно связан с политическим порядком вещей; обладание некоторыми политическими привилегиями в некоторой степени подвергало его ненависти, которую вызывали эти политические институты.

Таким образом, крестьянин был почти полностью отделен от высших классов; он был удален от тех из своих ближних, которые могли бы помочь ему и направить его. По мере того как те достигали просвещения или благосостояния, они отворачивались от него; он стоял, так сказать, ошельмованный и обособленный посреди нации.

Такое положение дел не существовало в равной степени ни у одного из других цивилизованных народов Европы, и даже во Франции оно было сравнительно недавним. Крестьянство XIV века было одновременно и более угнетенным, и более защищенным. Аристократия иногда тиранствовала над ним, но никогда не покидала его.

В XVIII веке французская деревня представляла собой общину людей, которые все были бедны, невежественны и грубы; ее должностные лица были столь же грубы и презираемы, как и народ; ее синдик не умел читать; ее сборщик не мог записать собственной рукой отчеты, от которых зависели доходы его соседей и его собственные. Бывший сеньор поместья не только утратил право управлять этой общиной, но и дошел до того, что считал некоторой деградацией участие в управлении ею. Раскладка тали, созыв ополчения, регулирование барщины были холопскими обязанностями, возлагавшимися на синдика. Обо всем этом заботилась лишь центральная власть государства, и поскольку эта власть находилась очень далеко и ей еще нечего было бояться жителей деревень, единственной ее заботой в отношении них было извлечение доходов.

Позвольте мне показать вам, во что превращается заброшенный класс общества, который никто не желает угнетать, но который никто не пытается просветить или обслужить.

Самые тяжелые бремена, наложенные феодальной системой на сельское население, без сомнения, были сняты и смягчены; но недостаточно известно, что взамен этих тягот были введены другие, пожалуй, более обременительные. Крестьянин не испытывал всех тех бед, которые переносили его предки, но он выносил множество лишений, которых его предки никогда не знали.

Таль увеличилась в десять раз, почти исключительно за счет крестьянства, в предыдущие два столетия. И здесь необходимо сказать несколько слов о том, как взимался этот налог, чтобы показать, какие варварские законы могут создаваться и поддерживаться в цивилизованные эпохи, когда самые просвещенные люди нации не имеют личной заинтересованности в их изменении.

Я нахожу в конфиденциальном письме, написанном самим Генеральным контролером в 1772 году интандантам, описание этого налога, которое является образцом краткости и точности. «Таль, — писал этот министр, — произвольно раскладываемая, собираемая коллективно как личный, а не реальный налог на большей части территории Франции, подвержена постоянным колебаниям из-за всех изменений, происходящих ежегодно в имущественном положении налогоплательщиков». Все заключено в этих трех фразах. Невозможно более мастерски изобразить зло, от которого автор извлекал выгоду.

Общая сумма, подлежащая уплате каждым приходом, устанавливалась каждые три года. Она постоянно варьировалась, как говорит министр, так что ни один фермер не мог предсказать за год вперед, сколько ему придется заплатить в следующем году. Во внутреннем хозяйстве каждого прихода любой из крестьян, назначенных сборщиком, отвечал за распределение налога между остальными.

Я говорил, что объясню, каково было положение этого сборщика. Возьмем это объяснение на языке Провинциальных штатов Берри 1779 года, органа, не вызывающего подозрений, поскольку он целиком состоял из привилегированных лиц, не плативших таль и назначавшихся Королем. «Поскольку каждый стремится уклониться от этой должности сборщика, — заявляли эти Штаты, — каждый должен исполнять ее по очереди. Сбор тали поэтому поручается ежегодно новому сборщику, без учета его способностей или честности; составление каждой окладной ведомости несет на себе следы личного характера должностного лица, которое ее составляет. Сборщик запечатлевает на ней свои собственные страхи, слабости или пороки. Как, в самом деле, он мог поступить лучше? Он действует в темноте, ибо кто может точно сказать богатство своего соседа или соотношение его богатства с богатством другого? Тем не менее мнение одного лишь сборщика должно решать эти вопросы, и он отвечает всем своим имуществом и даже своей личностью за сборы. Он обычно вынужден в течение двух целых лет тратить половину своих дней на беготню за налогоплательщиками. Те, кто не умеет читать, вынуждены искать соседа, чтобы тот исполнил эту обязанность за них».

Тюрго уже говорил о другой провинции незадолго до этого: «Эта должность сборщика приводит в отчаяние и обычно к разорению тех, на кого она возлагается; таким образом все более зажиточные семьи деревни последовательно низводятся до нищеты».

Однако это несчастное должностное лицо было вооружено самыми произвольными полномочиями; он был почти в такой же мере тираном, сколь и мучеником. Пока он исполнял обязанности, из-за которых разорялся сам, он имел возможность разорить всех остальных. «Предпочтение, оказываемое родственникам, — если вернуться к языку Провинциальных штатов, — или друзьям и соседям, ненависть и месть по отношению к врагам, отсутствие покровителя, страх оскорбить богатого человека, у которого была работа, — все это противоречило любому чувству справедливости». Личный страх часто ожесточал сердце сборщика; существовали приходы, куда он никогда не выходил иначе как в сопровождении констеблей и судебных приставов. «Когда он приходит без констебля, — говорил интандант министру в 1764 году, — лица, подлежащие налогообложению, не платят». «В одном только округе Вильфранш, — сообщают Провинциальные штаты Гиени, — сто шесть должностных лиц постоянно находились в разъездах, вручая повестки и производя опись имущества».

Чтобы избежать этого жестокого и произвольного налогообложения, французское крестьянство в середине XVIII века поступало подобно евреям в Средние века. Они притворялись нищими, даже когда случайно не были ими на самом деле. Они боялись быть зажиточными; и не без оснований, как видно из документа, который я выбираю не из Гиени, а за сто лье от нее. Сельскохозяйственное общество Мэна объявило в своем отчете за 1761 год, что оно намерено распространять скот в качестве призов и поощрений. «Этот план был остановлен, — добавляется в нем, — из-за опасных последствий, которых следует опасаться со стороны мелочной зависти к победителям этих призов, что посредством произвольной раскладки государственных налогов доставило бы им неприятности в следующем году».

При такой налоговой системе каждый налогоплательщик фактически имел прямую и постоянную заинтересованность в том, чтобы шпионить за своими соседями и доносить сборщику об успехах их благосостояния. Все население таким образом приучалось к доносам и ненависти. Разве подобных вещей не следовало скорее ожидать в владениях раджи Индостана?

Между тем в то же самое время во Франции существовали определенные округа, где налоги взимались регулярно и умеренно; они назывались областями со штатами. Правда, за этими округами было оставлено право самим взимать свои налоги. В Лангедоке, например, таль раскладывалась на недвижимое имущество и не варьировалась в зависимости от средств владельца. Ее фиксированной и известной основой служила опись земель, которая была тщательно составлена и возобновлялась каждые тридцать лет, и в которой земли подразделялись по своему плодородию на три класса. Каждый налогоплательщик заранее точно знал, какова сумма его доли в сборе. Если он не платил, то только он, вернее, только его земля несла ответственность. Если он считал раскладку несправедливой, он всегда мог потребовать, чтобы его доля была сопоставлена с долей любого другого жителя прихода, на принципах того, что теперь во Франции называется апелляцией к пропорциональному равенству.

Эти правила в точности те же, что соблюдаются ныне во Франции; они не улучшились с того времени, но они были обобщены: ибо заслуживает внимания то, что, хотя форма государственного управления во Франции была заимствована у правительства, существовавшего до революции, ничто другое у этого правительства скопировано не было. Лучшие административные приемы в современной Франции были заимствованы у старых Провинциальных штатов, а не у правительства. Машина была принята, но ее продукция отвергнута.

Обычная бедность сельского населения породила максимы, мало способные положить ей конец. «Если нации будут жить в благополучии, — говорил Ришелье в своем „Политическом завещании“, — едва ли они станут удерживаться в рамках правил». В XVIII веке эта максима видоизменялась, но по-прежнему бытовало мнение, что крестьянство не станет работать без постоянного стимула нужды и что нужда — это единственная гарантия против праздности. Это именно та теория, которую иногда провозглашают в отношении негритянского населения колоний. Это мнение было столь широко распространено среди правивших лиц, что почти все экономисты считали своим долгом подробно бороться с ним.

Первоначальной целью тали было дать возможность Королю нанимать рекрутов, чтобы освободить дворян и их вассалов от военной службы; но в XVII веке обязанность военной службы была снова введена, как мы видели, под названием ополчения, и отныне оно тяжелым бременем ложилось лишь на простолюдинов и почти исключительно на крестьян.

Бесконечное число полицейских донесений от констеблей, которые до сих пор можно найти среди архивных документов любого интендантства и которые все касаются преследования уклоняющихся от ополчения или дезертиров, служит достаточным доказательством того, что эта сила набиралась не без препятствий. Действительно, кажется, что ни одно государственное бремя не было для крестьянства столь невыносимым, как это: чтобы избежать его, они часто бежали в леса, где их преследовали вооруженные власти. Это тем более удивительно, если учесть ту легкость, с которой воинская повинность работает во Франции в нынешние времена.

Столь крайнее отвращение французского крестьянства перед революцией к ополчению объяснялось менее принципом самого закона, чем тем способом, каким этот закон исполнялся; особенно долгим периодом неопределенности, в течение которого он угрожал тем, кто подлежал призыву (их могли забрать до сорока лет, если они не были женаты), — правом произвольного пересмотра списков, которое делало преимущество счастливого жребия почти бесполезным, — запрещением нанимать заместителя, — отвращением к тяжелой и опасной профессии, в которой всякая надежда на продвижение по службе была закрыта; но, прежде всего, чувством того, что это обременительное бремя ложилось на них самих и на самых несчастных среди них, причем позорное положение этой доли делало ее лишения еще более невыносимыми.

У меня была возможность ознакомиться со многими ведомостями о призыве в ополчение, производившемся в 1769 году в большом числе приходов. Во всех этих ведомостях имеются некоторые изъятия: этот человек — слуга дворянина; тот — егерь аббатства; третий — всего лишь камердинер человека неблагородного происхождения, но который, по крайней мере, «живет по-дворянски». Одно лишь богатство давало освобождение; когда фермер ежегодно числился среди тех, кто платил наибольшую сумму налогов, его сыновья освобождались от ополчения; это называлось поощрением сельского хозяйства. Даже экономисты, которые во всех остальных пунктах были великими сторонниками социального равенства, не были шокированы этой привилегией; они лишь предлагали распространить ее, или, иными словами, сделать участь беднейших и лишенных всякой поддержки крестьян еще более суровой. «Низкое жалованье солдата, — писал один из этих авторов, — то, как он размещен, одет и накормлен, и его полная зависимость сделали бы слишком жестоким делом брать кого-либо, кроме человека из низших слоев».

Вплоть до конца царствования Людовика XIV большие дороги не ремонтировались или ремонтировались за счет тех, кто ими пользовался, а именно государства и прилегающих землевладельцев. Но примерно в то время дороги начали ремонтироваться исключительно посредством барщины, то есть исключительно за счет крестьянства. Этот способ прокладки дорог без платы за них сочли столь остроумным, что в 1737 году циркуляр генерального контролера Орри ввел его по всей Франции. Интенданты были вооружены правом заключать несговорчивых в тюрьму по своему усмотрению или посылать за ними констеблей.

С того времени, всякий раз когда торговля возрастала, так что требовалось или желалось больше дорог, корвея, или барщина, распространялась на новые направления и работы прибавлялось. Из отчета, представленного в 1779 году Провинциальным штатам Берри, следует, что работы, выполненные посредством барщины в этой бедной провинции, оценивались за один год в 700 000 ливров. В 1787 году они исчислялись примерно такой же суммой в Нижней Нормандии. Ничто лучше не демонстрирует печальную судьбу сельского населения: прогресс общества, обогативший все остальные классы, толкал их к отчаянию, и сама цивилизация обращалась против одного лишь этого класса.

Я обнаруживаю примерно в то же время в переписке интандантов, что крестьянам отказывали в разрешении отбывать барщину на частных дорогах их собственных деревень, поскольку эта повинность должна была быть зарезервирована исключительно для больших дорог, или, как их тогда называли, «королевского тракта». Странное представление о том, что расходы на содержание дорог должны оплачиваться самыми бедными людьми и теми, кто меньше всего склонен путешествовать по ним, несмотря на свою недавнюю датировку, пустило такие глубокие корни в умах тех, кто должен был извлекать из этого выгоду, что они вскоре вообразили, будто дело нельзя вести иначе. В 1766 году была предпринята попытка заменить эту барщину местным налогом, но то же неравенство сохранилось и затронуло этот новый вид сбора.

Будучи первоначально сеньориальным правом, система барщины, превратившись в королевское право, постепенно распространилась почти на все общественные работы. В 1719 году, как я обнаруживаю, она использовалась для строительства казарм. «Приходы должны присылать своих лучших работников, — гласил указ, — и все другие работы должны уступать этому». Эта же барщинная повинность использовалась для конвоирования каторжников на галеры и нищих в работные дома; ей приходилось перевозить на повозках багаж войск всякий раз, когда те меняли свои квартиры — бремя весьма обременительное в то время, когда каждый полк возил за собой тяжелый обоз. Для этого приходилось собирать множество повозок и волов. Такого рода обязанность, имевшая мало значения при своем возникновении, стала одной из самых обременительных по мере того, как росли постоянные армии. Иногда государственные подрядчики громко требовали помощи барщины для доставки леса из лесов в военно-морские арсеналы. Эти крестьяне обычно получали определенное жалованье, но оно было произвольно установленным и низким. Бремя столь плохо распределенного налога порой становилось настолько тяжелым, что вызывало беспокойство сборщиков тали. «Затраты, требуемые от крестьян на дорогах, — говорил один из этих чиновников в 1751 году, — таковы, что они скоро окажутся совершенно не в состоянии платить таль».

Могли ли все эти новые притеснения утвердиться, если бы поблизости от этих крестьян находились состоятельные и образованные люди, склонные и способные если не защитить их, то по крайней мере заступиться за них перед тем общим господином, который уже держал в своих руках судьбы бедных и богатых?

Я читал письмо крупного землевладельца, написанное в 1774 году интанденту его провинции с целью побудить того проложить дорогу. Эта дорога, по его словам, принесла бы процветание деревне по нескольким причинам; затем он рекомендовал учредить ярмарку, которая, как он полагал, удвоила бы цену сельскохозяйственной продукции. Руководствуясь прекрасными побуждениями, он добавлял, что при содействии небольшого взноса можно было бы основать школу, которая обеспечила бы Короля более трудолюбивыми подданными. Эти необходимые улучшения пришли ему в голову впервые; он задумался о них лишь в течение предшествующих двух лет, которые был вынужден по lettres de cachet провести в собственном доме. «Мое двухлетнее изгнание в моих имениях, — откровенно заметил он, — убедило меня в крайней полезности этих вещей».

Особенно во времена нехватки продовольствия проявлялось ослабление или полное прерывание у уз патроната и зависимости, которые некогда связывали крупных сельских собственников и крестьян. В такие критические моменты центральное правительство, напуганное собственной изоляцией и слабостью, стремилось воссоздать на один раз те личные влияния или политические связи, которые оно само же и уничтожило; оно призывало их на помощь, но призывало напрасно, и государство с удивлением обнаруживало, что мертвы те лица, которых оно само лишило жизни.

В этой крайности некоторые интанданты — например, Тюрго — в беднейших провинциях издавали незаконные постановления, обязывающие богатых землевладельцев кормить своих арендаторов до следующего урожая. Я обнаружил под датой 1770 года письма нескольких деревенских священников, которые предлагали интандантам обложить налогом крупных землевладельцев, как духовных, так и светских, «которые владеют огромными имениями, где они не живут, и из которых они извлекают большие доходы, тратя их в другом месте».

В деревнях во все времена кишели нищие; ибо, как замечает Летрон, в городах бедняки получали помощь, но в сельской местности зимой нищенство оставалось их единственным средством к существованию.

Порой с этими несчастными обходились очень сурово. В 1767 году герцог Шуазель, бывший тогда министром, решил внезапно покончить с нищенством во Франции. Переписка интандантов до сих пор показывает, с какой строгостью принимались его меры. Патрулю было приказано немедленно забрать всех нищих, обнаруженных в королевстве; говорят, было схвачено более 50 000 из них. Трудоспособных бродяг надлежало отправить на галеры; что же касается остальных, то для их приема было открыто более сорока работных домов. Было бы гораздо полезнее растопить сердца богатых.

Это правительство старой французской монархии, которое было, как я уже говорил, столь мягким, а порой столь робким, столь преисполненным формальностей, задержек и предрассудков, когда ему приходилось иметь дело с теми, кто стоял выше простого народа, всегда было сурово и всегда действовало без промедления по отношению к низшим слоям, особенно к крестьянству. Среди изученных мной документов я не видел ни одного, который касался бы ареста представителя среднего класса по приказу интанданта; крестьян же арестовывали постоянно: одних — за барщину, других — за попрошайничество, третьих — за уклонение от ополчения, иных — полицией или по сотне других причин. Первый класс пользовался независимыми судами, долгими судебными процессами и гласной процедурой; второй подпадал под контроль провоста, скорый и без права обжалования.

«Огромная дистанция, существующая между простым народом и всеми другими классами общества, — писал Неккер в 1785 году, — способствует тому, что наше внимание отвлекается от того, как может вершиться власть в отношении всех тех людей, которые затерялись в толпе. Без мягкости и человечности, которые характеризуют французов и дух этой эпохи, это было бы постоянным предметом скорби для тех, кто способен сопереживать окружающим под бременем, от которого они сами освобождены».

Но это угнетение было менее заметно в том реальном зле, которое причинялось этим несчастным классам, нежели в препятствиях, мешавших им улучшить свое собственное положение. Они были свободны и были собственниками земли, но оставались почти столь же невежественными и зачастую более нищими, чем крепостные, их предки. Они по-прежнему были лишены промышленных занятий посреди всех удивительных творений современных искусств; они все еще оставались нецивилизованными в мире, сверкающем цивилизацией. Если они и сохранили свойственный их расе особый ум и проницательность, их не научили пользоваться этими качествами; они не преуспели даже в обработке земли — единственном деле, которым им приходилось заниматься. «Земледелие, которое я вижу перед собой, принадлежит десятому веку», — таков был отзыв известного английского агронома во Франции. Они не преуспели ни в какой профессии, кроме военного дела; там по крайней мере они естественным и неизбежным образом соприкасались с другими классами.

В этой глубине изоляции и нищеты жило французское крестьянство; оно жило замкнуто и недоступно в ней. Я с удивлением и почти с потрясением осознал, что менее чем за двадцать лет до того, как во Франции было без сопротивления отменено католическое богослужение и осквернены церкви, для выяснения численности населения округа применялись следующие средства: деревенские священники сообщали число лиц, причастившихся за Пасхой за трапезой Господней, — к этому добавлялась расчетная цифра вероятного числа детей и больных; полученный результат давал общую численность населения. Тем не менее дух эпохи начал проникать самыми разными путями в эти непросвещенные умы; он проникал по нерегулярным и скрытым каналам и принимал самые странные формы в их узких и темных способностях. И все же внешне ничто пока не казалось изменившимся; нравы, привычки, вера крестьянина казались прежними; он был покорлен и даже весел.

Есть что-то обманчивое в веселье, которое французы часто проявляют посреди величайших бедствий. Оно доказывает лишь то, что, считая свою злую участь неизбежной, они стремятся избавиться от нее, не думая о ней, но вовсе не то, что они ее не чувствуют. Откройте им дверь для побега от зла, которое они кажутся переносящими столь легко, и они устремятся к ней с такой яростью, что переступят через вас, даже не заметив, если вы окажетесь на их пути.

Все это очевидно с нашей точки зрения; но это было невидимо для современников. Людям, принадлежащим к высшим классам, всегда с большим трудом удается точно разглядеть то, что происходит в сознании простого народа, и особенно крестьянства. Образование и образ жизни крестьян дают им определенные собственные взгляды, которые остаются закрытыми для всех других классов. Но когда у бедных и богатых едва ли остаются общие интересы, общие обиды или общие дела, мрак, скрывающий мысли одних от мыслей других, становится непроницаемым, и оба класса могут вечно жить бок о любок без малейшего взаимопроникновения. Любопытно наблюдать, в какой странной безопасности жили все те, кто населял верхние или средние этажи социального здания в самый момент зарождения революции, и отмечать, как иссусити... как искусно они рассуждали о добродетелях простого народа, о его мягкости, о его привязанности к ним самим, о его невинных развлечениях; абсурдный и ужасный контраст 1793 года уже был у них под ногами.

Остановимся здесь на мгновение, продолжая путь, чтобы рассмотреть среди всех этих мелких подробностей, которые я описывал, один из величайших законов Провидения в управлении человеческими обществами.

Французское дворянство упорствовало в своем стремлении держаться в стороне от других классов; сельское дворянство в конце концов добилось освобождения от большинства общественных повинностей, которые тяготели над ним; они воображали, что сохранят свое положение, уклоняясь от своих обязанностей, и некоторое время казалось, что так оно и есть. Но вскоре внутренний и невидимый недуг, казалось, поразил их состояние; оно таяло, хотя никто к нему не прикасался, и по мере роста их иммунитетов их материальное благосостояние увядало. Средние классы, с которыми они так неохотно смешивались, росли в богатстве и разуме рядом с ними, без них и против них; они отвергли средние классы как соратников и сограждан, но им предстояло обрести в этих классах своих соперников, вскоре — врагов, а в конце концов — своих господ. Высшая сила освободила их от заботы руководить, защищать, помогать своим вассалам; но поскольку эта сила оставила их в полном обладании их денежными правами и почетными привилегиями, они полагали, что ничего не потеряли. Поскольку они все еще шествовали первыми, они все еще думали, что ведут за собой; и действительно, вокруг них все еще находились люди, которых на языке закона они называли своими подданными, — другие именовались их вассалами, их арендаторами, их фермерами. Но на самом деле никто не следовал за ними; они были одни, и когда именно эти классы восстали против них, бегство оказалось их единственным спасением.

Хотя судьбы дворянства и средних классов существенно различались между собой, у них была одна общая черта: люди среднего класса в конце концов стали жить столь же обособленно от простого народа, как и люди высших классов. Деревенские жители... Далекие от сближения с крестьянством, они удалились от всяких контактов с его лишениями; вместо того чтобы тесно объединиться с низшими сословиями для совместной борьбы против общего неравенства, они стремились лишь установить новые преимущества в свою собственную пользу; и они были столь же жадны до получения привилегий для себя, сколь дворяне — до сохранения своих. Эти крестьяне, из среды которых вышли средние классы, стали не просто чуждыми для своих потомков, но буквально незнакомыми им; и лишь тогда, когда средние классы вложили им в руки оружие, эти классы осознали, какие неведомые страсти они разбудили — страсти, которые они не могли ни направлять, ни контролировать и которые в конце концов превратили зачинщиков этих страстей в их жертв.

Во все будущие века руины того великого Французского дома, который казался предназначенным раскинуться по всей Европе, будут вызывать удивление человечества; но те, кто внимательно читает его историю, без труда поймут его падение. Почти все пороки, почти все заблуждения, почти все роковые предрассудки, которые мне довелось описать, обязаны своим происхождением, продолжительностью или масштабом тем ухищрениям, к которым прибегало большинство французских королей, чтобы разделить своих подданных ради более абсолютного управления ими.

Но когда средние классы оказались столь тщательно отделены от дворянства, а крестьянство — от дворянства, равно как и от средних классов, когда в результате действия одних и тех же влияний внутри каждого класса каждый из них внутренне раздробился на мелкие группы, почти столь же изолированные друг от друга, как и классы, к которым они принадлежали, в результате возникла однородная масса, части которой больше не сцеплялись между собой. Ничто более не было организовано так, чтобы противодействовать правительству, — ничто так, чтобы помогать ему; так что все здание монархического величия могло рухнуть сразу и в одно мгновение, как только общество, на котором оно покоилось, приходило в движение.

И народ, который один, кажется, извлек хоть какой-то урок из дурного поведения и ошибок всех своих господ, если только он избежал их владычества, не смог стряхнуть с себя ложные понятия, порочные привычки и дурные склонности, которые эти господа ему привили или позволили в себе укоренить. Порой этот народ переносил пристрастия раба в наслаждение своей свободой, будучи одновременно неспособным к самоуправлению и враждебным к тем, кто попытался бы им руководить.

Теперь я возобновляю свой путь и, упуская из виду старые и общие факты, которые подготовили великую революцию, задуманную мной к описанию, перехожу к более частным и недавним событиям, которые окончательно определили ее наступление, ее происхождение и ее характер.

ГЛАВА XIII.

О ТОМ, КАК К СЕРЕДИНЕ XVIII ВЕКА ЛИТЕРАТОРЫ СТАЛИ ВЕДУЩИМИ ПОЛИТИЧЕСКИМИ ДЕЯТЕЛЯМИ ФРАНЦИИ, И О ПОСЛЕДСТВИЯХ ЭТОГО ЯВЛЕНИЯ.

Франция долгое время была самой литературоцентричной из всех наций Европы; однако ее литераторы никогда не демонстрировали столь мощных интеллектуальных сил, какие они проявили около середины XVIII века, и не занимали такого положения, какое они тогда приобрели. Ничего подобного никогда не наблюдалось во Франции или, пожалуй, в любой другой стране. Они не были постоянно вовлечены в общественные дела, как в Англии: напротив, ни в один период они не жили столь обособленно от них. Они не были наделены никакой властью и не занимали никаких государственных должностей в обществе, изобиловавшем чиновниками; тем не менее они не держались полностью в стороне от политической арены и не удалялись в область чистой философии и изящной словесности, подобно большей части своих собратьев в Германии. Они непрестанно занимались вопросами, имеющими отношение к управлению, и это было, по сути, их главным занятием. Таким образом, они постоянно рассуждали о происхождении и первоначальных формах общества, основных правах гражданина и правительства, естественных и искусственных отношениях людей, несправедливости или справедливости обычного права и принципах законодательства. Проникая таким образом до фундаментальных основ конституции своего времени, они с мельчайшими подробностями изучали ее структуру и критиковали ее общий план. Все они, правда, не занимались глубоким и специальным изучением этих великих проблем: большинство лишь касалось их вскользь, как бы шутя; но все они так или иначе имели с ними дело. Эта разновидность абстрактной и литературной политики в неравных пропорциях рассеивалась по всем произведениям той эпохи: от увесистого трактата до популярной песенки — не было ни одного, которое не содержало бы в себе крупиц этого.

Что же касается политических систем этих авторов, то они столь сильно различались друг между собой, что любая попытка примирить их или составить из них какую-то единую теорию правления была бы невыполнимой задачей. Тем не менее, если отбросить частности, чтобы добраться до главных руководящих идей, можно легко обнаружить, что авторы этих различных систем сходились по крайней мере в одной весьма общей мысли, которую все они, казалось, вынашивали одинаково и которая, судя по всему, существовала в их умах еще до всех свойственных им самим представлений и была их общим источником. Как бы далеко ни расходились они на остальном своем пути, все они исходили из этой точки. Все они сходились на том, что целесообразно заменить сложные традиционные обычаи, управлявшие обществом их времени, простыми и элементарными правилами, выведенными из разума и естественного права. При тщательном рассмотрении можно увидеть, что то, что можно было бы назвать политической философией XVIII века, в строгом смысле слова состояло из этой единственной мысли.

Эти мнения отнюдь не были новыми; на протяжении трех тысяч лет они непрестанно посещали воображение человечества, не имея возможности укорениться в нем. Как же случилось так, что они наконец завладели умами всех писателей этой эпохи? Почему, вместо того чтобы не идти дальше голов нескольких философов, как это часто бывало, они в конце концов достигли масс и приобрели силу и страсть политической страсти до такой степени, что общие и абстрактные теории о природе общества стали ежедневными темами для разговоров и даже воспламеняли воображение женщин и крестьян? Каким образом литераторы, не имевшие ни рангов, ни почестей, ни состояния, ни ответственности, ни власти, стали фактически главными политическими деятелями того времени и даже единственными политическими деятелями, поскольку, пока другие держали бразды правления, они одни владели ее авторитетом?

Несколько слов могут оказаться достаточными, чтобы показать, какое необычайное и страшное влияние эти обстоятельства, которые внешне принадлежат лишь истории французской литературы, оказали на революцию и даже на нынешнее состояние Франции.

Философы XVIII века вовсе не случайно совпали в таких взглядах, столь противоположных тем, которые все еще служили основой общества их времени: эти идеи были естественным образом подсказаны им видом того общества, которое они все имели перед глазами. Зрелище стольких несправедливых или нелепых привилегий, бремя которых ощущалось все сильнее по мере того, как их причина понималась все меньше, подталкивало, или скорее увлекало, умы всех и каждого к идее естественного равенства человеческого состояния. Наблюдая за столькими странными и беспорядочными институтами, рожденными в другие времена, которые никто не пытался ни привести в гармонию друг с другом, ни приспособить к современным потребностям и которые, казалось, были готовы увековечить свое существование, хотя они утратили свою ценность, они научились ненавидеть то, что было древним и традиционным, и естественным образом возжелали реконструировать общественное здание своего дня по совершенно новому плану — плану, который каждый набрасывал исключительно в свете своего разума.

Самое их положение предрасполагало этих авторов к тому, чтобы с наслаждением воспринимать общие и абстрактные теории на предмет государственного управления и питать к ним слепое доверие. Почти неизмеримая дистанция, на которой они жили от практических обязанностей, не оставляла им никакого опыта, способного смягчить пыл их характера; ничто не предупреждало их о тех препятствиях, которые реальное положение дел могло противопоставить реформам, сколь бы желательными они ни были. Они не имели представления об опасностях, которые всегда сопровождают самые необходимые революции; они даже не предчувствовали их, ибо полное отсутствие какой-либо политической свободы привело к тому, что ведение общественных дел стало для них не только незнакомым, но и вовсе невидимым. Они сами не участвовали в этих делах и не могли видеть, что делают те, кто ими занят. Следовательно, они были лишены того поверхностного образования, которое вид городской общины и шумиха ее дискуссий дают даже тем, кто наименее вовлечен в управление. Таким образом, они стали гораздо более смелыми в новаторстве, более склонными к обобщениям и системам, более пренебрежительными к мудрости древности и еще более уверенными в своем индивидуальном разуме, чем это обычно свойственно авторам, пишущим спекулятивные книги по политике.

Это же состояние невежества открыло им уши и сердца народа. Можно с уверенностью утверждать, что если бы французы по-прежнему участвовали, как делали это прежде, в Генеральных штатах или если бы они даже находили повседневное занятие в управлении делами страны в собраниях своих провинций, они не позволили бы так воспламенить себя идеям тогдашних писателей, поскольку у них сохранились бы определенные привычки общественной деятельности, которые уберегли бы их от бед чистой теории.

Если бы они были способны, подобно англичанам, постепенно видоизменять дух своих древних институтов посредством практического опыта, не уничтожая их, они, возможно, были бы менее склонны изобретать новые. Но не было ни одного человека, который ежедневно не чувствовал бы себя ущемленным в своем состоянии, своей персоне, своем комфорте или своей гордости каким-нибудь старым законом, каким-нибудь древним политическим обычаем или иным пережитком былой власти, не находя при этом под рукой никакого средства, которое он мог бы применить сам к своей частной невзгоде. Казалось, что всю конституцию страны нужно либо терпеть, либо разрушить.

Однако французы сохранили еще одну свободу посреди крушения всех остальных: они по-прежнему были свободны философствовать почти без ограничений о происхождении общества, сущностной природе правительств и исконных правах человечества.

Все те, кто чувствовали себя ущемленными ежедневным применением существующих законов, вскоре воспылали страстью к этой литературной политике. Тот же вкус вскоре передался даже тем, кто по своей природе или своему жизненному укладу казался наиболее далеким от абстрактных спекуляций. Каждый налогоплательщик, ущемленный неравномерным распределением тали, был охвачен идеей о том, что все люди должны быть равны; каждый мелкий землевладелец, разоряемый кроликами своего благородного соседа, был рад услышать, что все привилегией без разбора противоречат разуму. Каждая общественная страсть таким образом принимала личину философии; всякое политическое действие было насильственно загнано обратно в область литературы; и тогдашние писатели, взяв на себя руководство общественным мнением, оказались в один прекрасный момент в том положении, которое руководители партий обычно занимают в свободных странах. На самом деле никто уже не был в состоянии оспаривать с ними захваченную ими роль.

Аристократия во всей своей силе не только вершит дела страны, но и направляет общественное мнение, задает тон литературе и печать авторитета идеям; но французское дворянство XVIII века полностью утратило эту часть своего верховенства; его влияние последовало за судьбами его власти; и то положение, которое оно занимало в руководстве умами общественности, было полностью уступлено писателям того времени, чтобы те распоряжались им по своему усмотрению. Более того, эта самая аристократия, место которой они таким образом заняли, благоприятствовала их начинанию. До такой степени она забыла о том, что общие теории, однажды допущенные, со временем неизбежно трансформируются в политические страсти и дела: самые враждебные к особым правам и даже к самому существованию дворянства доктрины рассматривались как изощренные упражнения ума; дворяне даже участвовали в этих дискуссиях как в приятном времяпрепровождении и безмятежно наслаждались своими иммунитетами и привилегиями, мирно рассуждая об абсурдности всех устоявшихся обычаев.

Нередко выражали удивление по поводу той странной слепоты, с которой высшие классы старой французской монархии способствовали собственному разрушению. Но откуда они могли стать более просвещенными? Свободные институты не менее необходимы для того, чтобы указать крупным гражданам на их опасности, чем для того, чтобы обеспечить меньшим их права. Более чем за сто лет с тех пор, как во Франции исчезли последние следы общественной жизни, ни одно потрясение, ни один слух никогда не предупреждали тех, кто был наиболее прямо заинтересован в поддержании древней конституции, что старое здание катится к своему падению. Поскольку во внешнем облике ничто не изменилось, они воображали, будто все осталось прежним. Их умы были таким образом ограничены тем же горизонтом, на котором остановились умы их отцов. В публичных документах 1789 года дворянство предстает столь же озабоченным идеей посягательств королевской власти, сколь оно могло быть в документах XV века. С другой стороны, злосчастный Людовик XVI прямо перед своим уничтожением в результате нашествия демократии продолжал (как справедливо заметил Борк) рассматривать аристократию как главного соперника королевской власти и не доверял ей так, будто он все еще жил во времена Фронды. Средние же и низшие классы, напротив, были в его глазах, как и в глазах его предков, надежнейшей опорой трона.

Но то, что должно показаться еще более странным людям наших дней — людям, перед глазами которых лежат разбитые осколки стольких революций, — это тот факт, что даже малейшее представление о насильственной революции никогда не возникало в умах поколения, ставшего ее свидетелем. Такое понятие никогда не обсуждалось, ибо оно никогда не воображалось. Те мелкие потрясения, которые осуществление политической свободы непрестанно приносит в самые благоустроенные общества, ежедневно служат напоминанием о возможности землетрясения и держат общественную бдительность начеку; но в состоянии французского общества XVIII века, на краю этой бездны, ничто еще не указывало на то, что здание покосилось.

При внимательном изучении наказов, составленных тремя сословиями перед их созывом в 1789 году — всеми тремя, дворянством и духовенством, а также третьим сословием, — отмечая последовательно все требования об изменении законов или обычаев, с некокого рода ужасом увидишь, завершив этот огромный труд и подведя итог всем этим частным требованиям, что то, чего требовали, — это не что иное, как одновременная и систематическая отмена каждого закона и каждого обычая, действующих по всей стране; и что то, что надвигалось, должно было стать одной из самых масштабных и опасных революций, когда-либо являвшихся миру. И все же те самые люди, которым предстояло столь скоро стать ее жертвами, ничего об этом не знали. Они воображали, что тотальная и внезапная трансформация столь древнего и сложного общества будет осуществлена без всяких потрясений, с помощью и силой одного лишь разума; и они фатально забыли ту максиму, которую их предки четыреста лет назад выразили простым и энергичным языком своего времени: «Par requierre de trop grande franchise et libertés chet-on en trop grande servaige» (Требуя слишком больших вольностей и свобод, впадают в слишком великое рабство).

Было неудивительно, что дворянство и средние классы, столь долго исключенные из всякой общественной деятельности, проявили эту странную неопытность; но гораздо больше поражает то, что сами люди, осуществлявшие руководство общественными делами, — министры, магистраты и интанданты — не проявили большей дальновидности. Многие из них, тем не менее, были весьма искусными людьми в своей профессии и в совершенстве владели всеми деталями государственного управления своего времени; но в той великой науке управления, которая учит постижению общего движения общества, пониманию того, что происходит в умах масс, и предвидению вероятных результатов — они были такими же новичками, как и сам народ. По правде говоря, только осуществление свободных институтов способно обучить государственного деятеля этой важнейшей части его искусства.

Это легко можно увидеть в меморандуме, направленном Тюрго Королю в 1775 году, в котором он, среди прочего, советовал Его Величеству созывать представительное собрание, свободно избираемое всей нацией, которое собиралось бы каждые шесть лет на шесть недель при его особой персоне, однако без предоставления ему какой-либо реальной власти. Его предложение заключалось в том, чтобы это собрание занималось административными делами, но никогда — правительством, скорее высказывало бы пожелания, чем выражало волю, и, по сути, было бы уполномочено обсуждать законы, но не издавать их. «Таким образом, — говорилось в меморандуме, — королевская власть была бы просвещена, но не стеснена, а общественное мнение — удовлетворено без всякой опасности, ибо эти собрания не имели бы полномочий противодействовать ни одному необходимому мероприятию; и если бы они, что крайне маловероятно, не пожелали исполнить этот долг, Его Величество все равно остался бы господином поступать так, как ему угодно».

Было невозможно проявить большее невежество в отношении истинного значения такой меры и духа времени. Правда, нередко случалось, что к концу революционного периода подобное предложение, сделанное Тюрго, воплощалось в жизнь безнаказанно и что тень свободы даровалась без самой свободы. Август провел этот эксперимент с успехом. Нация, утомленная долгой борьбой, может охотно согласиться быть обманутой ради обретения покоя; и история показывает, что тогда можно сделать достаточно для ее удовлетворения, собрав со всех концов страны определенное количество малоизвестных или зависимых лиц и заставив их разыгрывать перед ней роль политического собрания за получаемое ими жалованье. Подобных примеров было немало. Но в начале революции такие эксперименты всегда терпят неудачу; они будоражат народ, не удовлетворяя его. Эта истина, известная самому скромному гражданину свободной страны, была неизвестна Тюрго, при всей его величии как администратора.

Если теперь принять во внимание, что эта же французская нация, столь невежественная в собственных общественных делах, столь совершенно лишенная опыта, столь стесненная своими институтами и столь бессильная их исправить, в те времена была также самой начитанной и остроумной нацией на земле, становится легко понять, как писатели того времени превратились в великую политическую силу и в конце концов стали первой силой в стране.

В Англии те, кто писал на темы государственного управления, были связаны с теми, кто правил; последние претворяли новые идеи в практику, а первые корректировали или контролировали их теории путем практического наблюдения. Но во Франции политический мир оставался разделенным на две обособленные провинции, не имевшие между собой никаких сношений. Одна часть правила; другая устанавливала абстрактные принципы, на которых должно основываться любое правительство. Здесь меры принимались из послушания рутине, там провозглашались общие законы без малейшей мысли о средствах их применения. Первые держали в своих руках управление делами, вторые руководили умом нации.

Над реальным состоянием общества — конституция которого все еще оставалась традиционной, запутанной и беспорядочной, в котором законы сохраняли противоречивость и конфликтность, сословия были резко разделены, а положение различных классов — фиксированным при неравенстве их повинностей — возникало таким образом воображаемое состояние общества, в котором все казалось простым и согласованным, единообразным, справедливым и отвечающим разуму. Воображение народа постепенно удалялось от прежнего порядка вещей, чтобы найти убежище в последнем. Интерес к тому, что существовало, утрачивался ради взращивания мечты о том, что могло бы быть; и люди таким образом мысленно обитали в этом идеальном граде, являвшемся плодом литературного вымысла.

Французскую революцию часто приписывали влиянию американской. Американская революция определенно оказала значительное влияние на французскую; однако последняя была обязана меньше тому, что реально происходило в Соединенных Штатах, чем тому, о чем в то время думали во Франции. В то время как для остальной Европы революция в Америке все еще казалась лишь новым и странным событием, во Франции она лишь сделала более осязаемым и поразительным то, что, как уже предполагалось, было известно. Другие страны она изумила, Франции же она принесла более полное убеждение. Американцы, казалось, сделали не что иное, как исполнили то, что литературный гений Франции уже замыслил; они придали субстанцию реальности тому, что французы умозрительно вывели. Это было так, будто Фенелон внезапно очутился в Саленте.

Это обстоятельство, столь новое в истории, когда все политическое воспитание великого народа формировалось его литераторами, способствовало более чем что-либо иное приданию Французской революции ее особой печать и порождению тех результатов, которые заметны и по сей день.

Писатели того времени не только передали свои идеи народу, совершившему Революцию, но и наделили его своим особым темпераментом и складом. Вся нация в конце концов, после столь долгих наставлений с их стороны, в условиях отсутствия каких-либо других лидеров и глубокого невежества в практических делах, переняла инстинкты, образ мыслей, вкусы и даже настроения тех, кто писал; так что, когда настало время действовать, она перенесла на арену политики все привычки литературы.

Изучение истории Французской революции покажет, что она вершилась именно в том самом духе, который побудил написать столь многие абстрактные книги о государственном управлении. Там наблюдалось то же влечение к общим теориям, завершенным системам законодательства и точной симметрии в законах — то же пренебрежение к существующим фактам — то же упование на теорию — та же любовь к оригинальному, остроумному и новому в институтах — то же стремление реконструировать разом всю конституцию по правилам логики и по единому плану, нежели стараться исправлять ее по частям. Зрелище это было тревожным; ибо то, что является достоинством для писателя, часто служит недостатком для государственного деятеля: и те же самые вещи, которые часто побуждали писать великие книги, могут вести к великим революциям.

Даже политический язык того времени перенял нечто от тона, которым говорили авторы: он изобиловал общими выражениями, абстрактными терминами, высокопарными словами и литературными оборотами. Этот стиль, подкрепленный выражаемыми им политическими страстями, проник во все классы и с удивительной легкостью спустился даже до самых низов. Задолго до Революции в эдиктах Людовика XVI часто говорилось о естественном праве и правах человека; и я находил примеры того, как крестьяне в своих наказах называли своих соседей «согражданами», своего интанданта — «достопочтенным магистратом», своего священника — «служителем алтаря», а Бога — «Существом Высшим», и им не хватало лишь орфографии, чтобы стать весьма посредственными авторами.

Эти новые качества настолько полностью слились со старым запасом французского характера, что привычки, проистекающие исключительно из этого своеобразного воспитания, часто приписывались природному складу французов. Утверждалось, будто вкус или, скорее, страсть, которую французы проявляли на протяжении последних шести десятилетий к общим идеям и громким словам в политических дискуссиях, проистекает из какой-то характерной особенности французской расы, которую несколько педантично именовали «гением Франции», как будто эта мнимая особенность могла внезапно проявиться в конце прошлого века, пробыв скрытой на протяжении всей истории страны.

Удивительно, что французы сохранили привычки, почерпнутые ими из литературы, в то время как свою давнюю любовь к самой литературе они почти полностью утратили. Мне часто доводилось изумляться в ходе собственной общественной жизни, видя, как люди, никогда не читавшие произведений XVIII века или какого-либо другого, и питавшие великое презрение к авторам, тем не менее столь верно сохраняют некоторые из главных пороков, проявленных до их рождения тогдашним литературным духом.

ГЛАВА XIV.

О ТОМ, КАК БЕЗБОЖИЕ СТАЛО ВСЕОБЩЕЙ И ДОМИНИРУЮЩЕЙ СТРАСТЬЮ СРЕДИ ФРАНЦУЗОВ XVIII ВЕКА И КАКОЕ ВЛИЯНИЕ ЭТОТ ФАКТ ОКАЗАЛ НА ХАРАКТЕР РЕВОЛЮЦИИ.

Со времен великой Революции XVI века, когда дух свободного исследования взялся решать, какие из различных традиций христианства являются ложными, а какие истинными, он неустанно порождал умы более любознательного или дерзновенного толка, которые оспаривали или отвергали их все. Тот же дух, который во дни Лютера изгнал в один миг несколько миллионов католиков из лона католицизма, продолжал в отдельных случаях изгонять некоторых христиан из лона самого христианства. За ересью последовало неверие.

Можно сказать в целом, что в XVIII веке христианство утратило на всем континенте Европы большую часть своей власти; но в большинстве стран его скорее пренебрегали, чем яростно оспаривали, и даже те, кто отступался от него, делали это с сожалением. Безбожие распространилось среди дворов и остряков той эпохи; но оно еще не проникло в сердца средних и низших классов. Оно все еще оставалось прихотью некоторых ведущих умов, а не мнением простого народа. «В Германии широко распространено предрассудное мнение, — говорил Мирабо в 1787 году, — будто прусские провинции полны атеистов; тогда как на самом деле, хотя там и встречаются некоторые вольнодумцы, тамошний народ привязан к религии не меньше, чем в самых суеверных странах, и там даже можно найти немало фанатиков». К этому он добавлял, что весьма прискорбно, будто Фридрих II не санкционировал брак католического духовенства и, прежде всего, отказался оставить священников, которые женились, в обладании доходами их церковных бенефициев; «мера, — продолжал он, — которую мы рискнули бы счесть достойной великого человека». Нигде, кроме Франции, безбожие не стало страстью всеобщей, пламенной, нетерпимой и угнетающей.

Там положение дел было таковым, какого не бывало никогда прежде. В прежние времена установленные религии подвергались нападкам с насилием; но пыл, проявляемый против них, всегда коренился в ревности, внушаемой новой верой. Даже ложные и одиозные религии древности не имели ни многочисленных, ни страстных противников до тех пор, пока не возникло христианство, чтобы вытеснить их; до тех пор они тихо и бесшумно угасали в сомнении и безразличии — умирая, по сути, смертью религий, от старости. Но во Франции христианская религия подверглась нападению с этаким бешенством, без всякой попытки подменить ее какой-либо иной верой. Поскольку предпринимались непрерывные и яростные усилия изгнать из человеческой души веру, которая наполняла ее, душа оставалась пустой. Огромное множество людей усердствовало в этом неблагодарном труде. Абсолютное неверие в религиозных вопросах, столь противное естественным инстинктам человека и ставящее его душу в столь тягостное состояние, показалось массам привлекательным. То, что до тех пор производило лишь эффект болезненной вялости, стало порождать фанатизм и дух пропаганды.

Появление нескольких великих писателей, склонных отрицать истины христианской религии, едва ли может быть принято за достаточное объяснение столь необычайного события. Ибо как, можно спросить, случилось так, что все эти писатели, каждый из них, обратили свои таланты именно в эту сторону, а не в какую-либо иную? Почему среди них нельзя отыскать ни одного, кому пришло бы в голову поддержать другую сторону? И, наконец, как вышло, что их услышали массы гораздо более охотно, чем кого-либо из их предшественников, и умы людей оказались столь склонными им верить? Усилия всех этих писателей и, прежде всего, их успех могут быть объяснены лишь причинами, совершенно специфическими для их времени и их страны. Дух Вольтера уже давно пребывал в мире; но сам Вольтер, по правде говоря, никогда не смог бы достичь своего верховенства, если бы не XVIII век и не Франция.

Прежде всего следует признать, что Церковь во Франции не была более уязвима для нападок, чем где-либо еще. Коррупция и злоупотребления, позволившие ей закрасться внутрь, были, напротив, меньшими там, чем в большинстве других католических стран. Французская Церковь была бесконечно более веротерпимой, чем когда-либо прежде и чем Церковь все еще оставалась в других нациях. Следовательно, специфические причины этого феномена следует искать не столько в состоянии самой религии, сколько в состоянии общества.

Для глубокого понимания этого факта не следует упускать из виду то, о чем говорилось в предыдущей главе, а именно: что весь дух политической оппозиции, возбужденный продажностью Правительства, не имея возможности найти выход в общественных делах, нашел убежище в литературе, и что тогдашние писатели стали истинными вождями великой партии, стремившейся сокрушить социальные и политические институты страны.

Когда это хорошо понято, вопрос меняется. Мы больше не спрашиваем, в чем Церковь того времени согрешила как религиозный институт, но насколько она противостояла приближающейся политической революции и чем именно она досаждала писателям, бывшим главными застрельщиками этой революции.

Церковь в силу основных принципов своего церковного управления противилась тем принципам, которые те желали утвердить в гражданском управлении. Церковь опиралась главным образом на традицию; они выражали глубокое презрение ко всем институтам, основанным на уважении к прошлому. Церковь признавала авторитет, стоящий выше индивидуального разума; они апеллировали исключительно к этому разуму. Церковь была основана на иерархии; они стремились к полному ниспровержению сословий. Чтобы прийти к общему пониманию, обеим сторонам необходимо было признать тот факт, что политическое общество и религиозное общество, будучи по своей природе существенно различными, не могут регулироваться аналогичными законами. Но в то время они были далеки от подобного заключения; и воображалось, будто для того, чтобы атаковать институты Государства, необходимо разрушить институты Церкви, служившие им фундаментом и образцом.

Более того, сама Церковь являлась первой из политических держав того времени и, хотя не самой угнетающей, но самой ненавидимой; ибо она ухитрилась смешаться с этими державами, не имея на то никаких прав ни по своей природе, ни по своему призванию; она часто освящала в них те самые пороки, которые осуждала в других местах; она покрывала их собственной священной неприкосновенностью и казалась стремящейся сделать их столь же бессмертными, как она сама. Нападение на Церковь неизбежно отзывалось эхом в сильном общественном чувстве.

Но помимо этих общих причин у литераторов Франции были более специфические и, так сказать, личные причины нападать на Церковь в первую очередь. Церковь представляла собой как раз ту часть Правительства, которая стояла ближе всего и наиболее прямо противостояла им самим. Прочие ветви государственной власти ощущались ими лишь время от времени; но церковная власть, специально занятая надзором за ходом мысли и цензурой книг, являлась для них ежедневным раздражителем. Защищая общие свободы человеческого ума против Церкви, они боролись за собственное дело и начинали с того, что разрывали оковы, давившие на них самих сильнее всего.

Более того, Церковь казалась им и была на самом деле самой уязвимой и хуже всего защищенной стороной во всем том огромном здании, которое они штурмовали. Ее сила уменьшилась в то же самое время, когда возросла светская власть Короны. Побывав сначала старшей по отношению к светским властям, затем их равной, она пала до положения их клиента; и между ними установилось нечто вроде взаимности. Светские власти одалживали Церкви свою материальную силу, в то время как Церковь одалживала им свой моральный авторитет; они заставляли подчиняться Церкви, Церковь заставляла уважать их — опасный обмен обязательствами в преддверии революции и всегда невыгодный для власти, основанной не на принуждении, а на вере.

Хотя короли Франции все еще называли себя старшими сыновьями Церкви, они выполняли свои обязанности перед ней крайне небрежно: они проявляли куда меньший пыл в ее защите, чем в обороне собственного правительства. Правда, они не дозволяли прямого нападения на нее, но они позволяли пронзать ее издавна тысячей стрел.

Того рода полустеснение, которое в то время налагалось на врагов Церкви, вместо того чтобы уменьшить их силу, увеличивало ее. Бывают времена, когда стеснение, налагаемое на литературу, преуспевает в пресечении хода мнений; бывают иные, когда оно ускоряет их бег; но разновидность контроля, подобная осуществлявшейся тогда над прессой, неизменно увеличивала ее силу в сто крат.

Авторов преследовали достаточно, чтобы вызвать сострадание, но недостаточно, чтобы внушить им ужас. Они страдали от того рода досады, которая раздражает сопротивление, а не от тяжелого ярма, которое сокрушает. Судебные преследования против них, почти всегда медлительные, шутные и тщетные, казались направленными не столько на то, чтобы помешать им писать, сколько на то, чтобы подстегнуть их к этому труду. Полная свобода печати была бы менее пагубна для Церкви.

«Вы полагаете нашу нетерпимость более благоприятной для прогресса ума, чем ваша неограниченная свобода, — писал Дидро Давиду Юму в 1768 году. — Д’Гольбах, Гельвеций, Морелле и Суар разделяют иное мнение». И все же прав был шотландец; он обладал опытом свободной страны, в которой жил. Дидро смотрел на дело как литератор, Юм — как политик.

Если любого первого попавшегося американца, будь то в его собственной стране или за рубежом, остановить и спросить, считает ли он религию полезной для стабильности законов и благого порядка в обществе, он без колебаний ответит, что ни одно цивилизованное общество, а тем более находящееся в состоянии свободы, не может существовать без религии. Уважение к религии является в его глазах величайшей гарантией стабильности государства и безопасности общины. Те, кто невежествен в науке управления, знают по крайней мере этот факт. И тем не менее нет в мире другой такой страны, где самые смелые доктрины философов XVIII века по политическим вопросам были бы усвоены в такой мере, как в Америке: одни лишь их антирелигиозные доктрины никогда не могли там пробить себе дорогу, даже обладая преимуществом неограниченной свободы печати.

То же самое можно сказать об англичанах. Французская нерелигиозная философия проповедовалась им еще до того, как большая часть французских философов родилась на свет. Именно Болингбок вывел Вольтера. На протяжении всего XVIII века неверие имело в Англии славных поборников. Способные писатели и глубокие мыслители примыкали к этому делу, но они никогда не были способны сделать его торжествующим, как во Франции; поскольку все те, кто имел хоть что-то опасаться от революций, с готовностью спешили на выручку установленной вере. Даже те, кто наиболее тесно соприкасался с французским обществом того времени и не считал доктрины французской философии ложными, отвергали их как опасные. Великие политические партии, как это всегда бывает в свободных странах, были заинтересованы в том, чтобы связать свое дело с делом Церкви; и сам Болингбок стал союзником епископов. Духовенство, воодушевленное этими примерами и никогда не чувствующее себя покинутым, мужественно сражалось за собственное дело. Англиканская Церковь, несмотря на дефекты своей конституции и изобиловавшие в ней злоупотребления всякого рода, победоносно выдержала удар. Авторы и ораторы поднимались в ее недрах и с жаром предавались защите христианства. Теории, враждебные этой религии, будучи обсуждены и опровергнуты, были окончательно отвергнуты действием самого общества и без какого-либо вмешательства со стороны Правительства.

Однако нет необходимости искать примеры за пределами самой Франции. Какой француз стал бы в наши дни писать такие книги, как творения Дидро или Гельвеция? Кто стал бы читать их теперь? И, можно почти сказать, кто даже знает их названия? Несовершенного опыта общественной жизни, приобретенного Францией за последние шестьдесят лет, оказалось достаточно, чтобы вызвать у французов отвращение к этой опасной литературе. Стоит лишь посмотреть, как уважение к религии постепенно вновь обретало свое господство среди различных классов нации по мере того, как каждый из них обретал этот опыт в суровой школе Революции. Старое дворянство, бывшего наиболее нерелигиозным классом до 1789 года, стало самым ревностным после 1793 года: оно было первым зараженным и первым исцеленным. Когда буржуазия почувствовала себя поверженной в своем триумфе, она также в свою очередь начала постепенно возвращаться к религиозной вере. Мало-помалу уважение к религии проникло во все классы, в которых люди имели что терять от народных смут; и неверие исчезло или по меньшей мере все сильнее пряталось по мере того, как возрастал страх перед революциями.

Но отнюдь не так обстояло дело в период, непосредственно предшествовавший Революции 1789 года. Французы настолько полностью утратили всякий практический опыт в великих делах человечества и были столь напрочь невежественны в отношении роли, отводимой религии в управлении империями, что неверие утвердилось в умах именно тех людей, которые имели величайший и наиболее насущный личный интерес в поддержании порядка в Государстве и послушания в народе. Мало того, что они сами восприняли его, они в своем ослеплении распространяли его ниже себя. Они сделали безбожиие забавой своего праздного существования.

Церковь Франции, столь плодовитая до того времени на великих ораторов, оказавшись покинутой всеми теми, кто должен был сплотиться по общему интересу вокруг ее дела, умолкла. Казалось в какой-то момент, что, пока она сохраняет свое богатство и свой ранг, она готова отречься от своей веры.

Поскольку те, кто отрицал истины христианства, говорили вслух, а те, кто все еще верил, хранили молчание, сложилось положение дел, которое впоследствии впредь нередко повторялось во Франции не только в вопросе религии, но и в самых разных делах. Те, кто все еще сохранял свою древнюю веру, опасаясь оказаться единственными людьми, остававшимися верными ей, и страшась изоляции больше, чем заблуждения, следовали за толпой, не разделяя ее мнений. Таким образом, то, что оставалось лишь чувством части нации, казалось мнением всех, и именно в силу этого казалось неотразимым даже для тех, кто сами создали эту ложную видимость.

Всеобщее падение доверия, в которое впала каждая форма религиозного верования в конце прошлого века, вне всякого сомнения, оказало величайшее влияние на всю Французскую революцию: оно наложило печать на ее характер. Ничто так не способствовало приданию ее чертам того страшного выражения, которое они носили.

Пытаясь разграничить различные эффекты, произведенные тогда безбожием во Франции, можно увидеть, что людей того времени толкнуло на столь странные эксцессы скорее расстройство их умов, нежели развращение их сердец или даже порча их нравов.

Когда религия таким образом покидала человеческие души, она не оставляла их, как это часто случается, пустыми и ослабленными. На время они заполнялись чувствами и идеями, которые занимали ее место и не позволяли им поначалу окончательно пасть духом.

Если французы, совершившие Революцию, были более неверующими в религиозных вопросах, чем нынешнее поколение, то по крайней мере у них была одна восхитительная вера, которой у нынешнего поколения нет. У них была вера в самих себя. Они никогда не сомневались в совершенствоваемости и силе человека: они горели энтузиазмом по поводу его славы; они верили в его достоинство. Они питали ту гордую уверенность в собственной силе, которая столь часто ведет к ошибке, но без которой народ способен лишь на рабство; они ни секунды не сомневались в своем призвании преобразить лик общества и регенерировать человеческий род. Эти чувства и страсти стали для них чем-то вроде новой религии, которая, породив некоторые из тех великих эффектов, что порождают религии, удерживала их от индивидуального эгоизма, толкала вперед даже к самопожертвованию и героизму и часто делала их нечувствительными ко всем тем мелким целям, которыми одержимы люди нынешнего дня.

После глубокого изучения истории мы все же можем осмелиться утверждать, что никогда еще не было революции, в которой в самом ее начале столь большим числом людей были бы проявлены столь искренний патриотизм, столь скромное бескорыстие и столь истинное величие. Нация тогда продемонстрировала главный порок, но в то же время и главное украшение, которым обладает или, вернее, обладала юность, а именно: неопытность и великодушие.

И все же безбожитие породило колоссальное общественное зло. В большинстве великих политических революций, происходивших до того периода в мире, те, кто нападал на установленные законы, уважали верования страны; а в большей части религиозных революций те, кто нападал на религию, не предпринимали попыток изменить единым махом природу и порядок всех установленных властей и срыть до основания древнюю конституцию правительства. В величайших общественных потрясениях по меньшей мере один пункт оставался неколебимым.

Но во Французской революции религиозные законы были отменены одновременно со свержением гражданских, из-за чего умы людей полностью перевернулись: они больше не знали ни за что держаться, ни где остановиться; и так возник дотоле неизвестный тип революционеров, доводивших свою дерзость до степени безумия, которых не удивляла никакая новизна и не останавливали никакие угрызения совести и которые никогда не колеблемости претворять в жизнь любой замысел. И не следует полагать, что эти новые существа были изолированным и эфемерным порождением мгновения, сужденным кануть в Лету вместе с тем мгновением. Впоследствии они образовали породу существ, которая увековечила себя и распространилась по всем цивилизованным частям света, повсюду сохраняя ту же физиономию, те же страсти, тот же характер. Нынешнее поколение застало ее в мире при своем рождении; она все еще остается перед нашими глазами.

ГЛАВА XV.

О ТОМ, ЧТО ФРАНЦУЗЫ СТРЕМИЛИСЬ К РЕФОРМАМ ПРЕЖДЕ ЧЕМ К СВОБОДЕ.

Стоит отметить, что среди всех идей и чувств, приведших к Французской революции, идея и вкус к политической свободе в собственном смысле слова проявились последними и исчезли первыми.

Уже некоторое время древнее здание Правительства начинало расшатываться; оно уже покачивалось, но о свободе еще не думали. Даже Вольтер едва ли размышлял о ней; трехлетнее пребывание в Англии показало ему, что это за свобода, но не привязало его к ней. Скептическая философия, бывшая тогда в моде в Англии, очаровала его; политические законы Англии едва привлекали его внимание; больше его поражали их недостатки, нежели достоинства. В его письмах об Англии, представляющих собой одно из его лучших произведений, о парламенте едва упоминается; дело заключалось в том, что он завидовал англичанам их литературной свободе, не заботясь об их политической свободе, как будто первая когда-либо могла долго существовать без последней.

К середине XVIII века стало появляться некоторое количество писателей, посвятивших себя специально вопросам государственного управления и обозначавшихся вследствие нескольких разделяемых ими общих принципов общим именем политических экономистов, или физиократов. Эти экономисты оставили в истории менее заметные следы, чем французские философы; возможно, они внесли меньший вклад в приближение Революции; однако я полагаю, что истинный характер Революции лучше всего изучать в их трудах. Французские философы ограничивались по большей части весьма общими и весьма абстрактными мнениями о государственном управлении; экономисты же, не отказываясь от теории, теснее привязывались к фактам. Первые говорили о том, что может мыслиться; вторые порой указывали на то, что может быть сделано. Все институты, которые Революция собиралась уничтожить навсегда, были излюбленными объектами их атак; ни один не нашел милости в их глазах. Все институты, напротив, которые могут рассматриваться как порождение Революции, были заранее возвещены этими писателями-экономистами и горячо рекомендованы; едва ли найдется хоть один из таких институтов, зародыш которого нельзя было бы обнаружить в каких-то из их сочинений; и можно сказать, что эти сочинения содержат в себе все наиболее существенное в самой Революции.

Более того, их книги уже несли на себе печать того революционного и демократического темперамента, который нам столь хорошо знаком; от них веет не просто ненавистью к определенным привилегиям, но даже само разнообразие было им одиозно; они боготворили бы равенство даже в рабстве. Все, что противится их замыслам, подлежит сокрушению. Их мало заботит данное слово, ничуть — частные права; или, вернее, выражаясь точнее, частные права в их глазах уже перестали существовать — общественная польза есть все. И тем не менее это были люди, по большей части кроткой и мирной жизни, достойные особы, честные магистраты, способные администраторы; но специфический дух их задачи нес их вперед.

Прошлое было для этих экономистов предметом бесконечного презрения. «Эта нация веками управлялась на ложных принципах, — говорил Летронн, — все, казалось, делалось наобум». Исходя из этого представления, они принимались за дело; никакой институт не был столь древним или столь укорененным в истории Франции, чтобы они колебались потребовать его упразднения с того момента, как он стеснял их или нарушал симметрию их планов. Один из этих писателей предложил стереть единым махом все старые территориальные деления королевства и изменить все названия провинций за сорок лет до того, как Учредительное собрание осуществило этот замысел.

Они уже вынашивали идею всех социальных и административных реформ, которые Революция осуществила до того, как мысль о свободных институтах начала посещать их умы. Они были, правда, крайне благоприятно настроены по отношению к свободному обмену продуктами и к доктрине laissez faire et laissez passer, составляющей основу свободной торговли и свободного труда; но что до политических свобод в собственном смысле слова, то они не приходили им на ум, или же если случайно и заглядывали в их воображение, такие идеи тут же отвергались. Большинство из них начинало проявлять значительную враждебность к совещательным собраниям, к местным или вторичным властям и, в общем, ко всем сдержкам, которые устанавливались в разное время во всех свободных нациях для уравновешивания центральной власти Правительства. «Система сдержек, — говорил Кенэ, — это фатальная идея в управлении». «Спекуляции, на основе которых была изобретена система сдержек, химеричны», — утверждал соратник того же писателя.

Единственной гарантией, изобретенной ими против злоупотребления властью, было общественное образование; ибо, как замечает в другом месте Кенэ, «деспотизм невозможен, когда нация просвещена». «Пораженные бедствиями, проистекающими от злоупотреблений властью, — говорил другой его ученик, — люди изобрели тысячу совершенно бесполезных средств сопротивления, пренебрегши при этом единственным средством, поистине эффективным, а именно: публичным, всеобщим и непрерывным обучением принципам существенной справедливости и естественного порядка». Эта литературная бессмыслица должна была, по мнению этих мыслителей, заменить все политические гарантии.

Летронн, столь горько оплакивавший заброшенное состояние, в котором Правительство оставило сельские районы, описывавший их как лишенные дорог, занятости и просвещения, никогда не предполагал, что их дела могли бы вестись успешнее, если бы управление ими было доверено самим жителям.

Сам Тюрго, заслуживающий того, чтобы стоять много выше всех остальных по возвышенности своего характера и исключительным достоинствам своего гения, имел не намного больше вкуса к политической свободе, чем прочие экономисты, или, по крайней мере, этот вкус пришел к нему позже и тогда, когда к тому его принудило общественное мнение. Для него, как и для всех остальных, главной политической гарантией представлялось некое определенное просвещение, даваемое государством по особой системе и с особой тенденцией. Его вера в этот род интеллектуального зелья или, как выразился один из его современников, «в механизм воспитания, управляемого принципами», была безгранична. «Осмелюсь уверить Ваше Величество, — говорил он в докладе Королю, предлагая план подобного рода, — что через десять лет ваш народ изменится до неузнаваемости; и благодаря своим познаниям, своей нравственности и своему просветленному усердию к вашей службе и службе отечества Франция возвысится далеко над всеми прочими нациями. Дети, которым сейчас десять лет, вырастут тогда людьми, подготовленными к государственной службе, привязанными к своей стране, послушными не из страха, а по разуму — власти, гуманными к своим согражданам, привыкшими признавать и уважать отправление правосудия».

Политическая свобода была уничтожена во Франции так надолго, что люди почти полностью позабыли, каковы ее условия и последствия. Мало того, бесформенные руины свободы, все еще остававшиеся на месте, и институты, казалось бы, созданные для того, чтобы заменить ее, делали ее предметом подозрений и предрассудков. Большинство провинциальных собраний, продолжавших существовать, сохраняли дух Средневековья, равно как и свои устаревшие формальности, и они скорее сдерживали, чем продвигали прогресс общества. Парламенты же, единственные заменявшие политические тела, не обладали властью предотвратить зло, вершимое Правительством, и часто предотвращали благо, которое Правительство пыталось сделать.

Осуществление революции, задуманной ими, посредством всех этих архаичных инструментов представлялось школе экономистов неивыполнимым. Доверить же исполнение своих планов нации, ставшей хозяйкой самой себе, было им еще менее по душе; ибо как было возможно заставить целый народ принять и следовать столь масштабной и столь тесно связанной во всех своих частях системе реформ? Им казалось проще и уместнее сделать саму административную власть Короны орудием своих замыслов.

Эта новая административная власть не происходила из институтов Средневековья и не несла на себе печать той эпохи; вопреки ее ошибкам они открывали в ней некоторые благотворные тенденции. Подобно им самим, она была естественно благоприятна равенству условий и единообразию правил; так же как и они, она сердечно ненавидела все древние власти, рожденные феодализмом или тяготевшие к аристократии. Во всей Европе не существовало столь хорошо организованной, столь обширной или столь сильной правительственной машины. Обнаружить такое готовое правительство казалось им величайшей удачей; они назвали бы ее провидением, если бы тогда было модно, как ныне, заставлять Провидение вмешиваться по всякому поводу. «Состояние Франции, — говорил Летронн, — бесконечно лучше английского, ибо здесь можно осуществить реформы, которые изменят все состояние страны в один миг, в то время как у англичан подобные реформы вечно могут пресекаться политическими партиями».

Дело заключалось, следовательно, не в том, чтобы уничтожить эту абсолютную власть, а в том, чтобы обратить ее. «Государство должно управлять по правилам существенного порядка, — говорил Мерсье де ла Ривьер, — и когда это так, оно должно быть всемогущим». «Пусть Государство досконально уразумеет свой долг, а затем будет совершенно свободно». От Кенэ до аббата Бодо все они придерживались одного мнения. Они не только полагались на королевскую администрацию в деле реформирования социального состояния своей эпохи, но и частично заимствовали у нее идею будущего правительства, которое надеялись основать. Последнее кроилось по образу и подобию первой.

Эти экономисты полагали, что дело Государства — не просто повелевать нацией, но формировать ее определенным образом, образовывать характер населения по некой предзаданной модели, внушать уму такие мнения и сердцу такие чувства, какие оно сочтет нужными. По сути, они не устанавливали никаких пределов ни правам Государства, ни тому, что оно могло осуществить. Государство должно было не только реформировать людей, но и преобразовывать их — возможно, если пожелает, создавать других! «Государство может делать людей такими, какими пожелает», — говорил Бодо. Это положение включает в себя все их теории.

Эта неограниченная социальная власть, которую вообразили французские экономисты, была не только грандиознее любой власти, какую им доводилось видеть прежде, но она отличалась от всякой иной власти своим происхождением и природой. Она не истекала непосредственно от Божества, она не покоилась на традиции; это была власть безличная; она именовалась не Королем, а Государством; она была не наследием семьи, а продуктом и представителем всех. Она давала им право преклонять право каждого человека перед волей остальных.

Та особая форма тирании, которая именуется демократическим деспотизмом и была совершенно неведома Средневековью, уже была знакома этим писателям. Никаких градации в обществе, никаких классовых различий, никаких фиксированных рангов — народ, состоящий из индивидов, почти схожих и совершенно равных — эта смутная масс признавалась единственным законным сувереном, но тщательно лишалась всех способностей, которые могли бы позволить ей либо направлять собственное правительство, либо хотя бы надзирать за ним. Над этой массой возвышался единственный чиновник, обязанный делать всё от ее имени, не консультируясь с ней. Для контроля за этим чиновником существовало общественное мнение, лишенное своих органов; для его остановки — революции, но не законы. В принципе — подчиненный агент, на деле — господин.

Поскольку в их окружении еще не находилось ничего, что соответствовало бы этому идеалу, они искали его в глубинах Азии. Утверждаю без преувеличения, что нет ни одного из этих писателей, который в каком-либо из своих произведений не разразился бы подчеркнутой хвалой в адрес Китая. Это по меньшей мере всегда можно обнаружить в их книгах; и поскольку Китай все еще оставался весьма слабо изученным, нет такой чепухи, которую они не наговорили бы об этой империи. Это глупое и варварское правительство, которое горстка европейцев способна одолеть, когда заблагорассудится, казалось им совершеннейшей моделью для копирования всеми народами земли. Китай был для них тем же, чем Англия, а впоследствии Соединенные Штаты стали для всех французов. Они выражали трепет и очарование при виде страны, чей государь, абсолютный, но свободный от предрассудков, ежегодно собственноручно проводит борозду в честь полезных искусств; где все общественные должности добываются конкурсными экзаменами, а религией служит система философии, и где аристократию составляют литераторы.

Принято считать, что деструктивные теории, именуемые в наши дни социализмом, имеют недавнее происхождение: это вновь заблуждение; данные теории современны первой французской школе экономистов. В то время как они были устремлены на то, чтобы использовать всемогущее правительство, которое они вообразили, ради изменения формы общества, другие писатели ухватились в воображении за ту же власть, дабы подрвать его основания.

В «Кодексе природы» Морелли можно обнаружить бок о бок с доктринами экономистов об всемогуществе и неограниченных правах государства несколько таких политических теорий, которые наиболее сильно тревожили французскую нацию в последние времена и которые принято считать родившимися на наших глазах — общность имуществ, право на труд, абсолютное равенство условий, единообразие во всем, механическая регулярность во всех движениях индивидов, тирания, регламентирующая каждое действие повседневной жизни, и полное поглощение индивидуальности каждого члена общины всем социальным организмом.

«Ничто в обществе не должно принадлежать кому-либо на праве исключительной собственности, — гласит первая статья этого кодекса. — Собственность одиозна, и всякий, кто попытается ее восстановить, должен быть заключен на всю жизнь как безумец или враг человечества. Каждый гражданин должен содержаться, обеспечиваться и получать занятость за общественный счет», — гласит статья II. — «Вся продукция должна складироваться в общественных магазинах для распределения среди граждан и удовлетворения их повседневных нужд. Города будут строиться по единому плану; все частные жилища и постройки будут одинаковыми; в возрасте пяти лет все дети будут забираться у родителей и воспитываться сообща за счет Государства единообразным образом».

Подобная книга могла быть написана вчера: ей сто лет. Она появилась в 1755 году, как раз в то время, когда Кенэ основывал свою школу. До чего же верно, что централизация и социализм суть порождения одной и той же почвы; они относятся друг к другу как привитое дерево к дичку.

Из всех людей своего времени эти экономисты — те, кто показался бы наиболее своими в нашей собственной эпохе; их страсть к равенству столь сильна, а их вкус к свободе столь сомнителен, что можно вообразить, будто они являются нашими современниками. Читая речи и книги людей, фигурировавших в Революции 1789 года, мы внезапно переносимся в место и состояние общества, совершенно нам неизвестные; но при беглом чтении книг этой школы экономистов можно подумать, что мы жили вместе с этими людьми и только что беседовали с ними.

Около 1750 года вся французская нация вовсе не была склонна требовать большей доли политической свободы, чем сами экономисты. Вкус и даже само понятие свободы погибли вместе с ее практикой. Нация желала реформ скорее, чем прав; и если бы на троне Франции в то время оказался государь с энергией и характером Фридриха Великого, я не сомневаюсь, что он осуществил бы в обществе и в управлении многие из тех великих перемен, которые были привнесены Революцией, причем не только без потери своей короны, но со значительным приращением своей власти. Говорят, что один из способнейших министров Людовика XV, г-н де Машо, уловил эту идею и передал ее своему господину; но подобные предприятия — не результат советов: чтобы быть способным их исполнить, нужно быть способным их задумать.

Двадцать лет спустя положение дел изменилось. Видение политической свободы посетило умы во Франции и с каждым днем становилось все более привлекательным, о чем можно судить по целому ряду симптомов. Провинции начали вынашивать желание вновь управлять собственными делами. Понятие о том, что весь народ имеет право принимать участие в управлении, распространилось и завладело обществом. Возобновились воспоминания о старых Генеральных штатах. Нация, ненавидевшая собственную историю, не припоминала с удовольствием никакой другой ее части, кроме этой. Этот свежий ток мнения увлек за собой самих экономистов и заставил их обременять свою унитарную систему некоторыми свободными институтами.

Когда в 1771 году Парламенты были уничтожены, та самая публика, которая столь часто страдала от их предрассудков, была глубоко потрясена их падением. Казалось, будто вместе с ними рухнул последний барьер, способный еще сдерживать произвол Короны.

Эта оппозиция изумила и раздражила Вольтера. «Почти все королевство находится в состоянии брожения и констернации, — писал он одному из своих друзей; — фермент в провинциях столь же велик, как и в самом Париже. И все же этот эдикт кажется полным полезных реформ. Упразднить продажу общественных должностей, сделать отправление правосудия бесплатным, помешать тяжущимся съезжаться со всех концов королевства в Париж, чтобы разоряться там, возложить на Коронную казну уплату расходов по сеньориальным юрисдикциям — разве это не великие услуги, оказанные нации? Сверх того, разве эти Парламенты не были часто варварскими и гонителями? Я поистине поражен диковинными людьми, встающими на защиту этих дерзких и непокорных граждан. Что до меня, то я считаю правым Короля; и раз уж нам суждено служить, то я полагаю лучшим служить под началом льва, родившегося в хорошем семействе и по рождению гораздо более сильного, чем я сам, нежели под началом двухсот крыс моего собственного пошиба». И он добавляет в оправдание: «Помните, что я обязан высоко ценить милость, оказанную Королем всем владельцам маноров принятием на себя расходов по их юрисдикциям».

Вольтер, долгое время отсутствовавший в Париже, полагал, что общественное мнение по-прежнему осталось на той точке, где он его оставил. Но он заблуждался. Французский народ уже не ограничивался желанием, чтобы его делами управляли лучше; он начал желать самостоятельно управлять своими делами, и стало очевидно, что великая Революция, которой способствовало все происходящее, совершится не только с одобрения народа, но и его собственными руками.

С этого момента, как я полагаю, эта радикальная Революция, которой суждено было объединить в общей гибели все худшее и все лучшее в институтах и положении Франции, стала неизбежной. Народ, столь плохо подготовленный к самостоятельным действиям, не мог предпринять всеобщую и одновременную реформу без всеобщего разрушения. Абсолютный государь был бы менее опасным новатором. Что до меня, то, когда я размышляю о том, что эта же Революция, уничтожившая столько институтов, мнений и привычек, враждебных свободе, уничтожила также и многое из того, без чего свобода едва ли может существовать, я склоняюсь к мысли, что если бы она была осуществлена деспотом, то, пожалуй, оставила бы французскую нацию менее непригодной однажды стать свободным народом, чем тогда, когда она совершилась посредством суверенитета народа и самим народом.

То, о чем здесь было сказано, ни в коем случае нельзя упускать из виду тем, кто желает понять историю Французской революции.

Когда любовь французов к политической свободе пробудилась, у них уже сложилось определенное количество представлений о правительственных делах, которые не только не уживались легко с существованием свободных институтов, но и были почти противоположны им.

Они приняли в качестве идеала общества народ, не имеющий никакой иной аристократии, кроме своих должностных лиц, единую и всемогущую администрацию, которая направляет дела государства и защищает дела частных лиц. Намереваясь быть свободными, они вовсе не собирались отступать от этой изначальной концепции: они лишь пытались примирить ее с концепцией свободы.

Поэтому они предприняли попытку соединить неограниченную административную централизацию с преобладающим законодательным корпусом — бюрократическое управление с правлением выборных лиц. Нация в целом обладала всеми правами суверенитета; каждый отдельный гражданин был повергнут в состояние строжайшей зависимости; от первой ожидали проявления опыта и добродетелей свободного народа, от второго — качеств верного слуги.

Это стремление ввести политическую свободу посреди институтов и мнений, по сути чуждых или враждебных ей, но уже укоренившихся в привычках самих французов или освященных их вкусами, является главной причиной неудачных попыток установления свободного правления, сменявших друг друга во Франции на протяжении более чем шестидесяти лет и за которыми следовали столь гибельные революции, что многие французы, утомленные столькими усилиями, пресыщенные столь кропотливым и бесплодным трудом, оставив свои вторичные намерения ради изначальной цели, пришли к выводу, что жить в качестве равных при господине все же не лишено некоторого очарования. Вот почему нынешние французы бесконечно больше похожи на экономистов 1750 года, чем на своих отцов в 1789 году.

Я часто спрашивал себя: каков источник той страсти к политической свободе, которая во все времена была плодородной матерью величайших свершений человечества, и в каких чувствах эта страсть пускает корни и находит свое подпитку?

Очевидно, что когда нации управляются дурно, у них вскоре возникает желание управлять самими собой; однако эта любовь к независимости, которая зарождается лишь под влиянием определенных временных бедствий, порожденных деспотизмом, никогда не бывает долговечной: она проходит вместе со случайностью, породившей ее; и то, что казалось любовью к свободе, было лишь ненавистью к господином. То, что нации, созданные быть свободными, ненавидят по-настоящему, — это проклятие зависимости.

Я также не верю, что истинная любовь к свободе когда-либо рождается лишь из вида ее материальных преимуществ, ибо этот вид нередко может оказаться омрачен. Совершенно верно, что в конечном счете свобода всегда приносит тем, кто умеет ее сохранять, благополучие, комфорт и часто богатство; но бывают времена, когда она на время нарушает обладание этими благами; бывают и другие времена, когда один лишь деспотизм способен даровать их эфемерное наслаждение. Люди, ценящие свободу лишь ради подобных вещей, никогда не сохраняли ее надолго.

То, что во все времена столь сильно привязывало к себе привязанность определенных людей, — это притягательность самой свободы, ее исконные прелести, независимые от ее даров: радость говорить, действовать и дышать без стеснения, не подчиняясь никакому господину, кроме Бога и закона. Тот, кто ищет в свободе что-либо помимо нее самой, создан лишь для того, чтобы служить.

Есть нации, которые неутомимо преследовали ее сквозь всевозможные опасности и лишения. Они любили ее не за ее материальные дары; они почитали ее самую как дар столь драгоценный и необходимый, что ничто другое не могло утешить их в утрате того, что утешает их в утрате всего остального. Другие устают от свободы посреди своего процветания; они позволяют вырвать ее из своих рук без сопротивления, дабы не пожертвовать ради усилия тем благополучием, которое она им даровала. Для того чтобы они оставались свободными, не хватало лишь вкуса к свободе. Я не пытаюсь анализировать это возвышенное чувство для тех, кто его не испытывает. Оно само по себе проникает в великие сердца, подготовленные Богом для его принятия; оно наполняет их, оно приводит их в восторг; но для заурядных умов, которые никогда его не ощущали, оно непостижимо.

ГЛАВА XVI

О ТОМ, ЧТО ЦАРСТВОВАНИЕ ЛЮДОВИКА XVI БЫЛО САМОЙ ПРОЦВЕТАЮЩЕЙ ЭПОХОЙ СТАРОЙ ФРАНЦУЗСКОЙ МОНАРХИИ И КАК ИМЕННО ЭТО ПРОЦВЕТАНИЕ УСКОРИЛО РЕВОЛЮЦИЮ

Не подлежит сомнению, что истощение королевства при Людовике XIV началось задолго до неудач этого монарха. Первые его признаки можно заметить в самые славные годы его правления. Франция была разорена задолго до того, как перестала одерживать победы. Вобан оставил после себя тревожное сочинение об административной статистике своего времени. Интенданты провинций в докладах, направленных ими герцогу Бургундскому в конце XVII века и еще до того, как началась губительная Война за испанское наследство, единодушно упоминают о постепенном упадке нации, причем говорят о нем не как об очень недавнем явлении: «В этом округе население значительно уменьшилось», — говорит один из них. «Этот город, некогда столь богатый и процветающий, ныне остался без промыслов», — говорит другой. Или же: «В этой провинции были мануфактуры, но теперь они заброшены»; или: «Крестьяне некогда собирали с земли гораздо больше, чем теперь; сельское хозяйство находилось в куда лучшем состоянии двадцать лет назад». «Население и производство сократились примерно на одну пятую за последние тридцать лет», — заявлял в то же время интендант Орлеана. Чтение этих отчетов можно было бы порекомендовать тем лицам, которые благосклонно относятся к абсолютному управлению, и тем монархам, которые любят войну.

Поскольку эти бедствия проистекали главным образом из пороков государственного устройства, смерть Людовика XIV и даже восстановление мира не вернули нации процветания. Все, кто писал об искусстве управления или об общественной экономии в первой половине XVIII века, сходились во мнении, что провинции не восстанавливаются; многие даже полагали, что их разрушение носит прогрессирующий характер. Один только Париж, по их словам, растет в богатстве и в размерах. Интенданты, бывшие министры и деловые люди придерживались на этот счет того же мнения, что и литераторы.

Что до меня, то признаюсь: я не верю в этот непрерывный упадок Франции на протяжении всей первой половины XVIII века; но столь общепринятое среди столь осведомленных лиц мнение доказывает по меньшей мере, что страна не делала в то время никаких видимых успехов. Все административные документы, относящиеся к этому периоду истории Франции и попадавшиеся мне на глаза, свидетельствуют поистине о некотором летаргическом сне в обществе. Правительство продолжало вращаться по орбите рутины, не изобретая ничего нового; города едва ли предпринимали какие-либо усилия, чтобы сделать положение своих жителей более комфортным или здоровым; даже в частной жизни не затевалось никаких значительных предприятий.

Примерно за тридцать или сорок лет до начала Революции картина начала меняться. Казалось, будто какое-то внутреннее волнение, остававшееся незамеченным прежде, пронизывает весь общественный организм. Сначала лишь самый внимательный глаз мог разглядеть его, но постепенно это движение становилось все более определенным и отчетливым. Год за годом оно набирало скорость и охватывало все большие пространства; нация шевелится и, казалось, готова возродиться вновь. Но остерегайтесь! Это не старая жизнь Франции оживляет ее. Дыхание новой жизни пронизывает этот могучий организм, но пронизывает лишь для того, чтобы завершить его распад. Беспокойные и взволнованные своим положением, все классы стремятся к чему-то иному; улучшить это положение — всеобщее желание, но желание столь лихорадочное и своенравное, что оно побуждает людей проклинать прошлое и помышлять о состоянии общества, совершенно противоположном тому, что лежит перед ними.

Вскоре тот же дух проник и в самое сердце Правительства. Таким образом, Правительство претерпело внутреннюю трансформацию без каких-либо внешних изменений; законы королевства остались прежними, но применялись они иначе.

Я уже отмечал в другом месте, что генеральные контролеры и интенданты 1760 года вовсе не походили на тех же должностных лиц в 1780 году. Переписка государственных ведомств наглядно доказывает этот факт в деталях. Тем не менее интендант 1780 года обладал теми же полномочиями, теми же агентами, той же произвольной властью, что и его предшественник, но у него были иные цели; единственной заботой первого было поддержание своей провинции в состоянии послушания, набор ополчения и, прежде всего, сбор налогов; у второго — совершенно иные взгляды, его голова полна тысячей планов по преумножению народного богатства. Дороги, каналы, мануфактуры, торговля — вот главные предметы его дум; сельское хозяйство привлекает его внимание особенно сильно. Сюлли вошел в моду среди администраторов той эпохи.

Именно тогда стали возникать те сельскохозяйственные общества, о которых я уже упоминал; учреждались выставки, раздавались премии. Некоторые циркуляры генеральных контролеров больше напоминали трактаты по сельскому хозяйству, нежели официальную переписку.

При сборе всех налогов перемена, происшедшая в умонастроении правящего сословия, была заметна особенно отчетливо. Существующий закон оставался несправедливым, произвольным и суровым, как и прежде, но все его изъяны смягчались при его применении.

«Когда я начал изучать наши финансовые законы, — говорит г-н Молльен в своих Мемуарах, — я был ужасен тем, что обнаружил там: штрафы, тюремное заключение, телесные наказания отдавались в распоряжение чрезвычайных судов за простые оплошности; чиновники откупов имели в своей власти почти все имущество и самих людей, подчиняясь лишь произволу собственных присяг. К счастью, я не ограничился простым чтением этого кодекса и вскоре имел случай убедиться, что между текстом закона и его применением существует такая же разница, как между нравами старой и новой породы финансистов».

«Сбор налогов, несомненно, может порождать бесконечные злоупотребления и неприятности, — заявляла Провинциальная ассамблея Нижней Нормандии в 1787 году, — однако мы должны воздать должное мягкости и осмотрительности, с какими эти полномочия осуществляются на протяжении последних нескольких лет».

Изучение государственных архивов полностью подтверждает это утверждение. В них часто обнаруживается подлинное уважение к человеческой жизни и свободе и, что особенно важно, искреннее сострадание к страданиям бедняков, чего прежде напрасно было бы искать. Насильственные действия фискальных чинов по отношению к неимущим стали редкими; снижения налогов — более частыми, помощь — более обильной. Король увеличил все фонды, предназначенные для создания благотворительных мастерских в сельской местности или для помощи нуждающимся, и часто учреждал новые. Так, в одном лишь округе Верхняя Гиень в 1779 году государством было распределено подобным образом более 80 000 ливров; в 1784 году в округе Тура — 40 000; в 1788 году в Нормандии — 48 000. Людовик XVI не оставлял эту часть правительственных обязанностей только на усмотрение своих министров; он порой брал ее на себя. Когда в 1776 году королевский эдикт зафиксировал компенсацию, причитающуюся крестьянам, поля которых были опустошены королевской дичью в окрестностях королевских резиденций, и установил простой и надежный способ взыскания этой компенсации, преамбулу к декрету написал сам Король. Тюрго рассказывает, что этот добродетельный и несчастный Государь передал ему бумагу со словами: «Вы видите, что я тоже потрудился». Если бы мы стали изображать правительство старой французской монархии таким, каким оно было в последние годы своего существования, этот образ оказался бы чересчур прикрашенным и непохожим на реальность.

По мере того как эти перемены совершались в умах правящего класса и управляемых, процветание нации росло с доселе невиданной быстротой. О том свидетельствовали многочисленные признаки: население значительно увеличилось; народное благосостояние увеличилось еще значительнее. Война в Америке не остановила этого движения; государство было обременено ею, но общество продолжало обогащаться, становясь все более трудолюбивым, предприимчивым и изобретательным.

«С 1774 года, — говорит один из тогдашних администраторов, — различные виды промышленности своим расширением раздвинули пределы налогообложения всех товаров». Если сравнить условия соглашений, заключавшихся в различные периоды царствования Людовика XVI между государством и финансовыми компаниями, бравшими на откуп государственные доходы, то обнаружится, что ставки выплат росли при каждом возобновлении с нарастающей быстротой. Откуп 1786 года принес на четырнадцать миллионов больше, чем откуп 1780 года. «Можно считать, что доходы от потребительских налогов увеличиваются со скоростью два миллиона в год», — заявлял Неккер в своем Отчете 1781 года.

Артур Янг заявлял, что в 1788 году Бордо вел более крупную торговлю, чем Ливерпуль. Он добавляет: «В последнее время развитие морской торговли во Франции шло быстрее, чем в Англии; торговля здесь удвоилась за последние двадцать лет».

С учетом различия эпох, о которых мы говорим, можно утверждать, что ни в один из периодов, последовавших за Революцией 1789 года, национальное благосостояние Франции не росло быстрее, чем в двадцать лет, предшествовавших этому событию. С эпохой Людовика XVI в этом отношении может сравниться разве что тридцатисемилетний период конституционной монархии во Франции, бывший временем мира и прогресса.

Внешний вид этого процветания, столь грандиозного и стремительно возрастающего, вполне может вызвать удивление, если вспомнить обо всех пороках, которые все еще таило в себе правительство Франции, и обо всех ограничениях, с которыми все еще приходилось бороться национальной промышленности. Возможно, найдутся такие политики, которые, будучи не в силах объяснить этот факт, станут отрицать его, разделяя мнение лекаря из пьесы Мольера о том, что больной не может вызцелеть вопреки правилам искусства. Как поверить в то, что Франция процветала и богатела при неравном налогообложении, при многообразии обычного права, при внутренних таможнях, при феодальных правах, при цехах, при покупных должностях и т.д.? Вопреки всему этому Франция начинала богатеть и развиваться со всех сторон, поскольку внутри всего этого громоздкого и плохо отрегулированного механизма, который казался созданным скорее для того, чтобы сдерживать, а не толкать вперед социальную машину, скрывались две простые и мощные пружины, которых уже было достаточно, чтобы удерживать здание вместе и двигать его вперед в направлении общественного процветания: правительство, которое все еще было достаточно мощным, чтобы поддерживать порядок по всему королевству, хотя оно и перестало быть деспотичным; нация, которая в своих высших классах была уже самой просвещенной и самой свободной на континенте Европы и в которой каждый человек мог обогащаться на свой манер и сохранять однажды приобретенное состояние.

Король по-прежнему изъяснялся языком деспотического правителя, но в действительности он сам подчинялся тому общественному мнению, которое вдохновляло его или влияло на него день за днем и к которому он постоянно прислушивался, которому льстил, которого боялся; абсолютный по букве законов, ограниченный их применением. Еще в 1784 году Неккер заявил в официальном документе как о вещи неоспоримой: «Большинство иностранцев не способны составить представление о той власти, какою пользуется ныне во Франции общественное мнение; они едва ли понимают, что это за невидимая сила, которой подчиняются даже во дворце Короля; однако такоков факт».

Ничто не может быть поверхностнее, чем приписывать величие и могущество народа исключительно механизму его законов; ибо в этом отношении результат достигается не столько совершенством машины, сколько мощью движущей силы. Посмотрите на Англию, административные законы которой и поныне кажутся столь значительно более сложными, аномальными и нерегулярными, нежели законы Франции! И тем не менее есть ли в Европе другая страна, где народное богатство было бы больше, частная собственность — более распространенной, разнообразной и защищенной, а общество — более стабильным и богатым? Причиной тому служит вовсе не превосходство каких-либо отдельных законов, а дух, пронизывающий все законодательство Англии. Несовершенство тех или иных органов не имеет значения, поскольку все целое проникнуто жизнью.

По мере того как описанное мною процветание стало распространяться во Франции, общество тем не менее становилось все более неустойчивым и беспокойным; общественное недовольство ожесточалось; росла ненависть ко всем устоявшимся институтам. Нация явно продвигалась навстречу революции.

Более того, те районы Франции, которым суждено было стать главными центрами этой революции, являлись как раз теми частями территории, где дело улучшений было заметнее всего. Изучение того, что осталось от архивов старого округа Иль-де-Франс, с очевидностью показывает, что злоупотребления монархии были быстрее и эффективнее всего реформированы в непосредственной близости от Парижа. Там свобода и собственность крестьян были уже лучше защищены, чем в любой другой из так называемых областей финансового управления. Личная барщина исчезла задолго до 1789 года. Таль взималась с большей регулярностью, умеренностью и справедливостью, чем в любой другой части Франции. Изданное в 1772 году постановление об улучшении этого налога в данном округе является ярким доказательством того, что мог сделать интендант для пользы или несчастья целой провинции. В свете этого документа облик налога уже изменился. Правительственные комиссары должны были ежегодно отправляться в каждый приход; община обязана была собираться перед ними; стоимость облагаемого имущество должна была публично устанавливаться, а средства каждого налогоплательщика — выясняться в его присутствии; короче говоря, таль раскладывалась с согласия всех тех, кто должен был ее платить. Произвол сельского синдика и бесполезное насилие сборщиков налогов отошли в прошлое. Таль, несомненно, сохраняла свои присущие ей пороки при любой системе сбора: она падала лишь на один класс налогоплательщиков и ложилась столь же тяжелым бременем на промышленность, сколь и на собственность; но во всех остальных отношениях она сильно отличалась от того налога, который все еще носил прежнее название в соседних частях территории.

Напротив, нигде институты всей монархии изменились меньше, чем на берегах Луары, близ ее устья, на болотах Пуату и в пустошах Бретани. Тем не менее именно там вспыхнуло и поддерживалось пламя гражданской войны, и там было оказано самое яростное и долгое сопротивление Революции; так что можно было сказать, что французы находили свое положение тем более невыносимым, чем лучше оно становилось. Как ни удивителен этот факт, история полна подобных противоречий.

Страна впадает в революцию далеко не всегда из-за ухудшения своего положения. Чаще всего случается так, что народ, безропотно переносивший самые сокрушительные законы — по-видимому, даже не ощущая их, — с яростью сбрасывает их, как только бремя начинает облегчаться. Положение дел, уничтожаемое революцией, почти всегда оказывается несколько лучше того, что непосредственно предшествовало ему; и опыт показал, что самый опасный момент для плохого правительства — это обычно тот, когда оно берется за проведение реформ. Ничто меньше чем великий политический гений не способно спасти государя, который берется облегчить участь своих подданных после долгого периода угнетения. Зло, которое терпели с покорностью, пока оно было неизбежным, кажется невыносимым, как только появляется надежда избавиться от него. Устраняемые злоупотребления, по-видимому, обнажают те, что остались, и делают их восприятие более острым; зло уменьшилось, это правда, но восприятие зла стало острее. Феодализм во всей своей силе не внушал французам столь сильного отвращения, как накануне своего исчезновения. Малейшие проявления произвола Людовика XVI казались более тяжкими, чем весь деспотизм Людовика XIV. Кратковременное заключение Бомарше произвело в Париже больше волнений, чем драконады.

Никто уже не утверждал в 1780 году, будто Франция находится в состоянии упадка; напротив, казалось, что именно тогда ее прогрессу нет пределов. Именно тогда зародилась теория непрерывного и бесконечного совершенствования человека. Двадцать лет назад от будущего нечего было ждать: теперь нечего было бояться. Воображение, ухватившееся за это близкое и неслыханное блаженство, заставляло людей упускать из виду блага, которыми они уже обладали, и толкало их навстречу чему-то новому.

Независимо от этих общих причин существовали и другие причины этого явления — более специфические и не менее мощные. Хотя финансовая администрация улучшилась вместе со всем остальным, она все же сохраняла пороки, присущие абсолютному правлению. Поскольку финансовое ведомство действовало секретно и бесконтрольно, многие из худших порядков, царивших при Людовике XIV и Людовике XV, продолжали практиковаться. Сами усилия, которые правительство предпринимало для умножения народного благосостояния — помощь и награды, которые оно распределяло, общественные работы, которые оно заставляло выполнять, — непрерывно увеличивали расходы, не увеличивая доходы в той же пропорции; отсюда король постоянно оказывался в затруднениях, превосходящих затруднения его предшественников. Подобно им, он оставлял своих кредиторов без выплат; подобно им, он занимал отовсюду, но без гласности и без конкуренции, и кредиторы короны никогда не были уверены в получении своих процентов; даже их капитал всегда находился во власти государя.

Достойный доверия свидетель, ибо он видел все это собственными глазами и был более способен, чем кто-либо другой, увидеть это воочию, замечает по этому поводу: «Французы не подвергались ничему, кроме рисков в своих отношениях с собственным правительством. Если они помещали свой капитал в государственные фонды, они никогда не могли с уверенностью рассчитывать на выплату процентов к определенному дню; если они строили корабли, ремонтировали дороги, одевали армию, у них не было ничего, что покрывало бы их авансы, и не было уверенности в возврате средств, так что они были вынуждены рассчитывать шансы правительственного подряда так, будто это был рискованнейший заем». И тот же автор добавляет весьма рассудительно: «В то время, когда быстрый рост промышленности развил у большего числа людей любовь к собственности, а также вкус и стремление к комфорту, те, кто доверил часть своего имущества государству, тем с большим нетерпением переносили нарушение обязательств со стороны того кредитора, который был особенно обязан выполнять свои обещания».

Злоупотребления, в которых здесь обвиняется французская администрация, отнюдь не были новыми; новым было производимое ими впечатление. Пороки финансовой системы в прежние времена носили даже куда более вопиющий характер; но в правительстве и в обществе произошли изменения, сделавшие эти пороки бесконечно более заметными, нежели в старину.

Правительство, став за последние двадцать лет более деятельным и взявшись за всевозможные предприятия, о которых прежде и не помышляло, в конце концов превратилось в крупнейшего потребителя промышленной продукции и крупнейшего заказчика общественных работ в королевстве. Число лиц, имевших денежные расчеты с государством, интересовавшихся государственными займами, живших на государственное жалование или спекулировавших на казенных подрядах, чудовищно возросло. Никогда еще состояние нации и состояния частных лиц не были столь переплетены между собой. Дурное управление государственными финансами, долгое время бывшее лишь общим злом, превратилось таким образом для множества семей в частное бедствие. В 1789 году государство задолжало почти 600 миллионов франков кредиторам, которые почти все сами были в долгах и которые заражали собственным недовольством против правительства всех тех, кого неупорядоченность государственной казны заставляла разделять их затруднения. И следует заметить, что по мере того, как недовольные этого класса становились многочисленнее, они становились и яростнее; ибо страсть к спекуляциям, жажда богатства, вкус к комфорту, возросшие и распространившиеся пропорционально объемам совершавшихся сделок, делали те самые беды, которые тридцать лет назад они перенесли бы без жалоб, теперь совершенно невыносимыми.

Отсюда проистекало то, что рантье, торговцы, мануфактурщики и прочие лица, занятые в бизнесе или денежных делах и обычно составляющие класс, наиболее враждебный политическим инновациям, наиболее дружественный к существующим правительствам, какими бы они ни были, и наиболее покорный законам даже тогда, когда они презирают и ненавидят их, на сей раз оказались классом, наиболее жаждущим реформ и решительно настроенным на них. Они громко требовали полной революции всей финансовой системы, не задумываясь о том, что тронуть эту часть государственного устройства означало обрушить все остальные его части.

Как можно было предотвратить столь грандиозную катастрофу? С одной стороны — нация, в которой стремление делать состояния возрастало с каждым днем; с другой — правительство, которое непрестанно разжигало эту страсть, которое будоражило, распаляло и разоряло нацию, каждым из этих путей приближая собственную гибель.

ГЛАВА XVII

О ТОМ, КАК ФРАНЦУЗСКИЙ НАРОД БЫЛ ПОДБИТ НА БУНТ МЕРАМИ, ПРИНЯТЫМИ ДЛЯ ЕГО ОБЛЕГЧЕНИЯ

Поскольку простонародье Франции не появлялось на арене общественных дел ни на единое мгновение на протяжении более чем ста сорока лет, никто уже и не помышлял о том, что оно способно когда-либо вновь занять свое место. Оно казалось безмолвным, и потому считалось глухим; соответственно, те, кто начинал интересоваться его положением, рассуждали о нем в его присутствии точно так же, как если бы его там не было. Казалось, будто эти замечания могут быть услышаны лишь теми, кто поставлен выше простонародья, и что единственная опасность, которой следует опасаться, состоит в том, что высшие классы могут не понять их до конца.

Сами люди, которым больше всего следовало бояться народной ярости, громко и громогласно рассуждали в присутствии народа о жестокой несправедливости, от которой тот всегда страдал. Они указывали друг другу на чудовищные пороки тех институтов, которые тяжелее всего давили на низшие разряды; они задействовали все свои риторические способности, чтобы изобразить страдания простонародья и его низкооплачиваемый труд; и тем самым они приводили его в ярость, в то время как стремились облегчить его участь. Я говорю не о писателях, а о правительстве, о его главных агентах и о лицах, принадлежавших к самому привилегированному сословию.

Когда Король за тринадцать лет до Революции попытался отменить использование барщины, он заявил в преамбуле к этому декрету: «За исключением небольшого числа провинций (областей со штатами), почти все дороги по всему королевству были построены благодаря безвозмездному труду беднейшей части наших подданных. Таким образом, все бремя пало на тех, кто не обладает ничем, кроме собственных рук, и кто лишь во вторую очередь заинтересован в существовании дорог; те же, кто действительно в них заинтересован, — это землевладельцы, почти сплошь привилегированные лица, чьи имения возрастают в цене благодаря строительству дорог. Заставляя бедняков поддерживать их в порядке в одиночку и принуждая их отдавать свое время и труд без вознаграждения, их лишают единственного средства против нужды и голода, ибо их заставляют трудиться ради выгоды богачей».

Когда в тот же период была предпринята попытка отменить ограничения, которые система корпораций или цехов налагала на ремесленников, от имени Короля было провозглашено, «что право на труд является самым священным из всех владений; что любой закон, попирающий его, нарушает естественные права человека и является недействительным и ничтожным по своей сути; что существующие корпорации помимо того суть гротескные и тиранические институты, порожденные эгоизмом, алчностью и насилием». Подобные слова были, без сомнения, опасны, но еще бесконечно опаснее было то, что произносились они впустую. Спустя несколько месяцев цехи и система барщины были восстановлены вновь.

Говорят, что Тюрго был тем министром, который вложил эти слова в уста Короля, однако большинство преемников Тюрго заставляли его изъясняться не иначе. Когда в 1780 году Король объявил своим подданным, что увеличение таль впредь будет подлежать обязательной регистрации, он позаботился добавить в качестве пояснения: «Лица, подлежащие обложению талью, помимо изнурения от тягот ее сбора, до сих пор подвергались также неожиданным увеличениям налога, так что подати, уплачиваемые беднейшей частью наших подданных, возросли в гораздо большей пропорции, чем те, что платят все остальные». Когда Король, еще не решаясь поставить все государственные повинности на равную основу, попытался по крайней мере установить равенство налогообложения в отношении тех повинностей, которые уже были возложены на средний класс, он заявил: «Его Величество надеется, что богатые лица не сочтут себя ущемленными оттого, что их поставят на общий уровень и заставят нести часть брэмени, которое они уже давно должны были делить более справедливо».

Но особенно в периоды нехватки продовольствия делалось все возможное, чтобы разжечь страсти народа гораздо сильнее, чем для того, чтобы удовлетворить его нужды. Ради стимулирования благотворительности богачей один интендант рассуждал «о несправедливости и бесчувственности тех землевладельцев, которые всем своим имуществом обязаны трудам бедняков и которые дают им умирать с голоду в самый тот момент, когда те трудятся ради приумножения доходов с земельной собственности». Король также выразился в подобном случае следующим образом: «Его Величество полон решимости защитить народ от махинаций, подвергающих его нужде в самой необходимой пище, принуждая его отдавать свой труд по любой цене, которую благоволят назначить богачи. Король не потерпит, чтобы одна часть его подданных приносилась в жертву алчности другой».

До самого конца монархии распри, существовавшие между различными административными ветвями власти, давали повод для всевозможных заявлений подобного рода; противоборствующие стороны охотно приписывали друг другу бедствия народа. Ярким примером тому стал спор, разгоревшийся в 1772 году между Тулузским парламентом и Королем по поводу перевозок зерна. «Правительство своими дурными мерами ставит бедняков перед угрозой гибели от голода», — заявлял парламент. «Амбиции парламента и алчность богачей — вот причина всеобщего бедствия», — парировал Король. Таким образом, обе стороны старались внушить простонародью мысль о том, что в его страданиях всегда виновно начальство.

Все эти вещи содержатся не в секретной переписке той эпохи, а в официальных документах, которые само правительство и парламенты позаботились напечатать и опубликовать тысячечными тиражами. Король между делом высказывал весьма суровые истины как своим предшественникам, так и самому себе. «Казна государства, — заявлял он однажды, — была обременена щедрыми расходами нескольких последовательных царствований. Многие из наших неотчуждаемых доменов были розданы в аренду по номинальной арендной плате». В другой раз его заставили произнести с большей правдивостью, нежели осмотрительностью: «Привилегированные торговые компании своим происхождением обязаны главным образом фискальной алчности короны». Далее он отмечал, что «если бесполезные расходы совершались зачастую и если таль возрастала без всяких мер, то происходило это потому, что Совет финансов находил увеличение таль наименее обременительным средством, поскольку оно производилось тайным образом, и потому оно применялось, хотя множество иных способов были бы менее тягостными для нашего народа».

Все это адресовалось просвещенной части нации, дабы убедить ее в полезности определенных мер, делавших частные интересы непопулярными. Что же касается простонародья, то предполагалось: если оно и прислушивается, то все равно не понимает.

Следует признать, что в основе всех этих благотворительных чувств крылось сильное пренебрежение к тем несчастным существам, чей удел высшие классы искренне желали облегчить: и что это проявление сострадания несколько напоминает мнение мадам Дю Шатле, которая, как рассказывает секретарь Вольтера, не стеснялась раздеваться при слугах, не считая вовсе доказанным, что лакеи — это люди. И пусть не думают, будто Людовик XVI или его министры были единственными людьми, изъяснявшимися тем опасным языком, который я только что процитировал; привилегированные лица, которым вскоре предстояло стать первыми жертвами народной ярости, выражали себя точно так же в присутствии своих подчиненных. Следует признать, что во Франции высшие слои общества начали обращать внимание на положение бедняков еще до того, как у них появились причины бояться их; они интересовались их судьбой в то время, когда еще не начинали верить, что страдания бедняков являются предвестниками их собственной гибели. Особенно отчетливо это проявилось в десятилетие, предшествовавшее 1789 году; крестьяне были постоянным предметом сострадания, их положение беспрестанно обсуждалось, изучались способы оказания им помощи, разоблачались главные злоупотребления, от которых они страдали, и осуждались фискальные законы, давившие на них тяжелее всего; однако форма выражения этой новорожденной симпатии была столь же опрометчивой, сколь и долгое бесчувствие, предшествовавшее ей.

Если мы почитаем доклады провинциальных ассамблей, заседавших в некоторых частях Франции в 1779 году, а впоследствии и по всему королевству, и изучим прочие оставленные ими официальные документы, то мы будем тронуты выраженными в них благородными чувствами и поражены невероятной опрометчивостью языка, в который эти чувства облечены.

Провинциальная ассамблея Нижней Нормандии заявляла в 1787 году: «Мы слишком часто видели, как деньги, предназначенные Королем для дорог, служат лишь процветанию богачей без какой-либо пользы для народа. Их часто использовали для украшения подъезда к загородной усадьбе вместо того, чтобы сделать более удобным въезд в город или деревню». В той же ассамблее сословия дворянства и духовенства, описав злоупотребления барщины, добровольно предложили пожертвовать из собственных средств 50 000 ливров на улучшение дорог, дабы, как они выразились, дороги провинции стали пригодными для проезда без дальнейших затрат со стороны народа. Этим привилегированным сословиям, вероятно, обошлось бы дешевле отменить барщинную систему и заменить ее всеобщим налогом, из которого они платили бы свою долю; но при этом, хотя они и были готовы отказаться от выгоды, проистекающей из неравенства налогообложения, им нравилось сохранять видимость привилегий. Отдавая ту часть своих прав, которая приносила доход, они ревностно сохраняли ту, которая вызывала ненависть.

Другие ассамблеи, состоявшие сплошь из землевладельцев, освобожденных от тали и твердо намеревавшихся оставаться таковыми, тем не менее описывали в самых мрачных красках те тяготы, которые таль навлекала на бедняков. Они рисовали устрашающую картину всех ее злоупотреблений, которую повсюду распространяли. Но самое удивительное в этой истории то, что к столь резким проявлениям интереса к простонародью они время от времени примешивали публичные выражения презрения к нему. Народ уже сделался объектом их сочувствия, не переставая при этом оставаться объектом их презрения.

Провинциальная ассамблея Верхней Гиени, говоря о крестьянах, чью сторону они столь горячо отстаивали, называла их грубыми и невежественными созданиями, буйными духами, а также суровыми и несговорчивыми характерами. Тюрго, столько сделавший для народа, редко отзывался о нем иначе.

Эти суровые выражения употреблялись в актах, предназначенных для широчайшей публичности и рассчитанных на то, чтобы предстать перед глазами самих крестьян. Казалось, будто их составители воображали, будто живут в какой-нибудь Галиции, где высшие классы говорят на ином языке, чем низшие, и не могут быть поняты ими. Феодалы XVIII века, нередко проявлявшие по отношению к плательщикам податей и прочим лицам, несшим в их пользу феодальные повинности, склонность к снисходительности, умеренности и справедливости, неведомую их предшественникам, все же временами рассуждали о «подлых крестьянах». Подобные оскорбления звучали «по всей форме», как выражаются юристы.

Чем ближе подходим мы к 1789 году, тем более оживленной и опрометчивой становится эта симпатия к тяготам простонародья. Мне довелось держать в руках циркуляры, разосланные несколькими провинциальными ассасиблеями в самом начале 1788 года жителям различных приходов с призывом подробно изложить все жалобы, на которые те могли бы иметь основание.

Один из таких циркуляров подписан аббатом, вельможей, тремя дворянами и представителем среднего класса — все они членами ассамблеи, действовавшими от ее имени. Этот комитет предписывал синдику каждого прихода созвать всех крестьян и расспросить их о том, что они могут сказать против того, как распределяются и взимаются различные налоги, которые они платят. «Мы в целом знаем, — заявляют они, — что большинство налогов, особенно габель и таль, имеют пагубные последствия для земледельцев, но мы жаждем быть осведомленными о каждом отдельном злоупотреблении». Любопытство провинциальной ассамблеи на этом не остановилось; она исследовала количество лиц в приходе, пользовавшихся какими-либо привилегиями в отношении налогов — будь то дворяне, церковники или разночинцы, — и точный характер этих привилегий; стоимость имущества таковых освобожденных лиц; проживали ли они постоянно в своих имениях или нет; было ли в приходе много церковного имущества или, как тогда выражались, земель по мертвой руке, изъятых из гражданского оборота, а также их стоимость. И даже всего этого им было недостаточно; им требовалось указать долю пошлин, тали, дополнительных сборов, подушной подати и барщинного сбора, которую пришлось бы платить привилегированному сословию в случае существования налогового равенства.

Это значило подстрекать каждого человека в отдельности перечнем его собственных обид; это указывало ему на авторов его бедствий, придавало ему смелости, показывая, как мало их числом, и воспламеняло его сердце алчностью, завистью и ненавистью. Казалось, будто Жакерия, майлотины и движение Шестнадцати были полностью преданы забвению и никто не отдавал себе отчета в том, что французский народ, являющийся самым тихим и доброжелательным в мире, пока он пребывает в своем естественном состоянии, становится самым варварским, как только его распаляют бурные страсти.

К сожалению, мне не удалось заполучить все ответы, присланные крестьянами в ответ на эти роковые вопросы; однако я обнаружил достаточно материалов, чтобы показать общий дух, которым они были проникнуты.

В этих отчетах имя каждого привилегированного лица — будь то из дворянства или среднего класса — тщательно упоминается; его образ жизни часто описывается, и неизменно в неблагоприятном ключе. Стоимость его имущества любопытно исследуется; настойчиво подчеркиваются число и масштабы его привилегий и особенно тот вред, который они наносят всем остальным жителям деревни. Бушели зерна, которые приходится выплачивать ему в виде сборов, подсчитываются; его доход исчисляется в завистливом тоне — доход, от которого, по их словам, никому нет проку. Случайные сборы приходского священника — его жалованье, как оно уже тогда именовалось, — объявляются чрезмерными; с горечью отмечается, что в церкви за все нужно платить и что бедняку даже нельзя похорониться бесплатно. Что же касается налогов, то все они распределены несправедливо и носят притеснительный характер; ни один из них не находит одобрения, и обо всех говорится в тоне насилия, выдающем крайнее раздражение.

«Косвенные налоги отвратительны, — заявляют они, — нет такого дома, куда не заходил бы с обыском акцизный чиновник, ничто не священно для его глаз и рук. Регистрационные сборы сокрушительны. Сборщик тали — тиран, чья алчность заставляет его пользоваться любыми средствами для изнурения бедняков. Судебные приставы ничуть не лучше; ни один честный землепашелец не защищен от их свирепости. Сборщиков вынуждают разорять своих соседей, дабы не подвергаться самим прожорливости этих деспотов».

Революция не просто возвещает о своем приближении в этом расследовании; она уже здесь, изъясняясь на своем собственном языке и показывая свое лицо без прикрас.

Среди всех различий, существующих между религиозной Революцией XVI века и Французской революцией XVIII века, один контраст поражает особенно сильно: в XVI веке большинство крупных вельмож меняли свою религию из побуждений честолюбия или корысти; народ же, напротив, — по убеждению и без всякой надежды на выгоду. В XVIII веке дело обстояло наоборот: бескорыстные убеждения и благородные симпатии волновали тогда просвещенные классы и толкали их к революции, в то время как горькое чувство своих обид и страстное желание изменить свое положение будоражили простонародье. Энтузиазм первых нанес последний удар, распалив и вооружив ярость и желания последних.

ГЛАВА XVIII

О НЕКОТОРЫХ ПРАКТИКАХ, ПОСРЕДСТВОМ КОТОРЫХ ПРАВИТЕЛЬСТВО ЗАВЕРШАЛО РЕВОЛЮЦИОННОЕ ВОСПИТАНИЕ НАРОДА ФРАНЦИИ

Само Правительство долгое время трудилось над тем, чтобы внедрить и укоренить в сознании простонародья многие из идей, которые впоследствии назвали революционными — идей, враждебных индивидуальной свободе, противных частным правам и благоприятствующих насилию.

Король первым показал, с каким презрением можно относиться к самым древним и по видимости лучшим устоявшимся институтам. Людовик XV потряс монархию и ускорил Революцию в равной мере своими инновациями и своими пороками, своей энергией и своим бездействием. Когда народ созерцал падение и исчезновение парламента, почти ровесника самой монархии и дотоле казавшегося столь же незыблемым, как трон, он смутно осознавал, что приближается время насилия и случайностей, когда все может стать возможным, когда ничто, сколь бы древним оно ни было, не уважается и все, сколь бы новым оно ни являлось, может быть опробовано.

На протяжении всего своего царствования Людовик XVI только и делал, что говорил о реформах, которые надлежит осуществить. Мало найдется институтов, скорое крушение которых он бы ни предвосхитил еще до того, как Революция пришла, чтобы свершить его. Изъяв из свода законов некоторые из худших этих институтов, он очень скоро заменял их новыми; казалось, будто он желал лишь подкопать их корни, оставляя другим задачу свалить их окончательно. Теми из реформ, которые он проводил сам, древние и почтенные обычаи внезапно и без достаточной подготовки изменялись, а установленные права время от времени попирались. Эти реформы готовили почву для Революции не столько разрушением стоящих на ее пути препятствий, сколько демонстрацией народу того, как следует приступать к ее совершению. Зло усугублялось самой чистотой и бескорыстием намерений, побуждавших Короля и его министров; ибо нет более опасного примера, чем пример насилия, совершаемого во имя благих целей честными и благонамеренными людьми.

Еще задолго до этого Людовик XIV публично выдвинул в своих эдиктах теорию о том, что все земли в королевстве изначально были пожалованы государством на определенных условиях, вследствие чего оно объявлялось единственным истинным собственником, тогда как все остальные являлись лишь владельцами, чьи титулы могли быть оспорены, а права — несовершенны. Эта доктрина проистекала из феодального законодательства; однако во Франции она была провозглашена лишь тогда, когда феодализм уже угасал, и никогда не принималась судами. По сути, это зародыш современного социализма, и весьма любобытно видеть, как он впервые зарождается при королевском деспотизме.

В царствования, последовавшие за правлением Людовика XIV, администрация изо дня в день внушала народу — еще более практичным и понятным образом — презрение, с которым следовало относиться к частной собственности. Когда во второй половине XVIII века вошел в моду вкус к общественным работам, особенно к проложению дорог, правительство без колебаний захватывало всю землю, необходимую для его начинаний, и сносило дома, стоявшие на пути. Французский ведомственный дорожный комитет уже тогда был столь же влюблен в геометрическую красоту прямых линий, как и во все последующие времена; он тщательно избегал следовать существующим дорогам, если они были хоть сколько-нибудь кривыми, и вместо того, чтобы сделать малейшее отступление, прорезал бесчисленные поместья. Земля, поврежденная или уничтоженная таким образом, никогда не оплачивалась иначе как по произвольной ставке и после долгих задержек, а зачастую и вовсе не оплачивалась.

Когда Провинциальная ассамблея Нижней Нормандии отобрала управление из рук интанданта, выяснилось, что стоимость всей земли, изъятой властями в предыдущие двадцать лет для проложения дорог, до сих пор не выплачена. Долг, таким образом накопленный государством и не погашенный в этом небольшом уголке Франции, составил 250 000 ливров. Число пострадавших крупных собственников было ограничено; однако мелких собственников, понесших ущерб, оказалось очень много, ибо даже тогда земля была сильно раздроблена. Каждый из этих людей на собственном опыте убедился в том, сколь малого уважения заслуживают права отдельного лица, когда интересы общества требуют их ущемления, — доктрина, которую он вряд ли мог забыть, когда пришло время применить ее к другим в собственных интересах.

В очень многих приходах некогда существовали благотворительные фонды, предназначенные их основателями для оказания помощи жителям в определенных случаях и в соответствии с завещательными распоряжениями. Большинство этих фондов были уничтожены в последние дни монархии или отведены от их первоначальных целей простыми королевскими резолюциями в Совете, то есть произвольным актом правительства. В большинстве случаев средства, оставленные таким образом конкретным селениям, отбирались у них в пользу соседних больниц. В то же время имущество самих этих больниц в свою очередь перенаправлялось на цели, которых основатель никогда не имел в виду и которые он, без сомнения, не одобрил бы. Эдикт 1780 года разрешил всем этим учреждениям продавать земли, которые завещались им в разное время для вечного владения, и позволил им передавать покупную сумму государству, которое должно было выплачивать по ней проценты. Это, как утверждалось, было лучшим использованием благотворительности их предков, чем то, которое осуществляли они сами. Они забывали, что вернейший способ научить человечество нарушать права живых — это не проявлять никакого уважения к воле мертвых. Презрение, проявляемое администрацией старой французской монархии к завещательным распоряжениям, никогда не превосходилось никакой последующей властью. Ничто не могло быть более непохоже на ту скрупкулярную заботливость, которая побуждает англичан наделять каждого отдельного гражданина силой всего социального тела для оказания ему помощи в поддержании силы его посмертных распоряжений и которая побуждает их оказывать еще большее уважение его памяти, чем ему самому.

Принудительные реквизиции, насильственная продажа продовольствия и установление максимальных цен — меры, имеющие свои прецеденты при старой монархии. Я обнаружил случаи, когда представители власти в периоды нехватки продовольствия заранее устанавливали цены на припасы, привозимые крестьянами на рынок; а когда последние воздерживались от поездок из-за страха перед этим принуждением, издавались ордонансы, принуждающие их являться под угрозой штрафа.

Но ничто не давало столь пагубного урока, как некоторые формы, принимаемые уголовным правосудием, когда дело касалось простого народа. Бедняки уже тогда были защищены от посягательств любого гражданина, более богатого или могущественного, чем они сами, гораздо лучше, чем принято считать; однако когда им приходилось иметь дело с государством, они сталкивались лишь, как я уже описывал, с чрезвычайными трибуналами, предвзятыми судьями, поспешным и иллюзорным судопроизводством, а также с приговором, приводимым в исполнение суммарно и без права апелляции. «Провост жандармерии и его лейтенант должны рассматривать беспорядки и сборища, которые могут быть вызваны нехваткой хлеба; судебное преследование должно осуществляться в надлежащей форме, а приговор должен выноситься провостом без права апелляции. Его Величество исключает юрисдикцию всех судов по этим делам». Из донесений жандармерии мы узнаем, что в подобных случаях подозрительные селения окружались по ночам, в дома входили до рассвета, а названных по доносу крестьян арестовывали без какого-либо дополнительного ордера. Мужчина, арестованный таким образом, зачастую оставался в тюрьме долгое время, прежде чем мог поговорить со своим судьей, хотя эдикты предписывали допрашивать каждого обвиняемого в течение двадцати четырех часов. Это правило было столь же точным и столь же мало соблюдалось тогда, сколь и теперь.

Посредством подобных мер мягкое и стабильное правительство ежедневно преподавало народу кодекс уголовного судопроизводства, наиболее подходящий для периода революции и наилучшим образом приспособленный к произвольной власти. Эти уроки постоянно находились перед их глазами; и вплоть до самого конца старая монархия давала низшим классам это опасное образование. Даже сам Тюрго в этом отношении преданно подражал своим предшественникам. Когда в 1775 году его изменения в законах о хлебе вызвали сопротивление в парламенте и беспорядки в сельских районах, он добился королевского ордонанса, переводившего бунтовщиков из юрисдикции обычных трибуналов в юрисдикцию провостского суда, «который главным образом предназначен, — как гласит формулировка, — для пресечения народных волнений, когда желательно быстро создавать примеры». Хуже того, каждый крестьянин, покидавший свой приход без свидетельства, подписанного приходским кюре и синдиком, подлежал судебному преследованию, аресту и суду перед провостским судом как бродяга.

Правда, при этой монархии XVIII века, хотя формы судопроизводства были ужасающими, наказание почти всегда оказывалось мягким. Цель состояла скорее в том, чтобы внушить страх, чем причинить страдание; или, возможно, те, кто обладал властью, были жестоки и произвольны по привычке или из безразличия и мягки по темпераменту. Но это лишь усиливало склонность к такому суммарному правосудию. Чем легче было наказание, тем легче забывался способ, которым оно было вынесено. Мягкость приговора служила вуалью для ужасов судопроизводства.

Я могу с уверенностью утверждать на основании имеющихся у меня фактов, что множество процедур, принятых революционным правительством, имели прецеденты и примеры в мерах, предпринятых в отношении простого народа в течение двух последних веков монархии. Монархия дала Революции многие из ее форм; последняя лишь добавила к ним жестокость собственного духа.

ГЛАВА XIX

ПОКАЗЫВАЮЩАЯ, ЧТО ВЕЛИКАЯ АДМИНИСТРАТИВНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ ПРЕДШЕСТВОВАЛА ПОЛИТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ И КАКИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ОНА ПРОИЗВЕЛА

Ничего еще не было изменено в форме французского правительства, но бо́льшая часть второстепенных законов, регулировавших положение лиц и управление делами, уже была отменена или изменена.

Уничтожение цехов, за которым последовало их частичное и неполное восстановление, полностью изменило все старые отношения между рабочими и их работодателями. Эти отношения стали не только иными, но также неопределенными и трудными. Полицейский надзор мастеров прекратился; власть государства над ремеслами была установлена несовершенно, а ремесленник, оказавшись в стесненном и нерешительном положении между правительством и своим работодателем, не знал, к кому ему обращаться за защитой или от кого терпеть подчинение. Это состояние недовольства и анархии, в которое в одно мгновение был погружен весь низший класс городов, привело к весьма значительным последствиям, как только народ снова появился на политической сцене.

За год до Революции королевский эдикт нарушил порядок отправления правосудия во всех его частях; было создано несколько новых судебных инстанций, множество других упразднено, и все правила судебной подсудности изменены. Теперь во Франции, как я уже показывал, число лиц, занятых отправлением правосудия и исполнением законов, было огромным. Фактически можно сказать, что весь средний класс был в той или иной степени связан с трибуналами. Эффект этого закона заключался поэтому в том, чтобы расшатать положение и имущество тысяч семей и поставить их в новое и неопределенное положение. Этот эдикт был не менее неудобен и для тяжущихся, которым в разгар этой судебной революции было трудно понять, какие законы применимы к их делам и какими трибуналами они должны решаться.

Но именно коренная реформа, которой подверглась собственно администрация в 1787 году, сильнее всего остального впервые внесла беспорядок в общественные дела и потрясла частное существование каждого отдельного гражданина.

Я уже упоминал, что в так называемых областях выборов (областях финансового управления), то есть примерно на трех четвертях территории Франции, все управление каждым округом было отдано на откуп одному человеку — интанданту, который действовал не только без какого-либо контроля, но и без советов.

В 1787 году в дополнение к интанданту была создана Провинциальная ассамблея, принявшая на себя реальное управление страной. В каждой деревне выборный муниципальный орган также занял место древних приходских собраний и, в большинстве случаев, синдика.

Столь противоположное прежнему законодательство, которое столь радикально изменило не только весь ход дел, но и относительное положение людей, было внедрено повсеместно в одно и то же время и почти одинаковым образом, без малейшего учета прежних обычаев или специфического положения каждой провинции — до такой степени страсть к единообразию, характеризовавшая Революцию, завладела старым правительством, которое Революция собиралась уничтожить.

Эти перемены послужили демонстрацией силы привычки в действии политических институтов и показали, насколько легче иметь дело со сложными и неясными законами, вошедшими в многолетнюю привычку, чем с совершенно новой системой законодательства, какой бы простой она ни казалась.

При старой французской монархии существовали всевозможные органы власти, которые различались почти бесконечно в зависимости от провинций; но поскольку ни у одного из этих ведомств не было фиксированных или определенных границ, сфера деятельности каждого из них всегда пересекалась сфера́ми нескольких других. Тем не менее дела велись с определенной регулярностью и удобством; тогда как вновь учрежденные власти, числом меньшие, тщательно ограниченные и совершенно однотипные, немедленно вступали в конфликты и запутывались в безнадежной путанице, часто взаимно лишая друг друга всякой дееспособности.

Кроме того, новый закон имел один крупный изъян, который сам по себе был бы достаточен, особенно вначале, чтобы сделать его исполнение трудным: все созданные им полномочия носили коллегиальный или корпоративный характер.

При старой монархии существовало лишь два метода управления. Там, где управление было доверено одному человеку, он действовал без содействия какой-либо ассамблеи; там же, где существовали ассамблеи, как в областях со штатами или в городах, исполнительная власть не была сосредоточена в руках какого-либо конкретного лица; ассамблея не только управляла и надзирала за администрацией, но управляла сама либо посредством назначаемых ею временных комиссий.

Поскольку это были единственные два способа действия, которые тогда понимались, при отказе от одного принимался другой. Странно, что в разгар столь просвещенного общества, где правительственное управление долгое время играло столь видную роль, никому никогда не приходило в голову объединить обе системы и провести различие, не устраивая разделения, между властью, которая должна исполнять, и властью, которая надзирает и направляет. Эта идея, кажущаяся столь простой, никому не пришла в голову; она была открыта лишь в нынешнем столетии и может считаться единственным великим изобретением в области государственного управления, на которое мы можем претендовать. Впоследствии мы увидим результаты противоположной практики, когда эти административные привычки перенеслись в политическую жизнь и когда, подчиняясь традициям старых институтов монархии, столь ненавидимым, система, которой следовали провинциальные штаты и мелкие городские муниципалитеты, была применена в Национальном конвенте; и причины, некогда вызывавшие определенные затруднения в ведении дел, внезапно породили эпоху Террора.

Провинциальные ассамблеи 1787 года были наделены правом самоуправления в большинстве случаев, в которых до тех пор интандант действовал в одиночку; на них возлагалось под началом центрального правительства распределение тали (прямого налога) и надзор за ее сбором, а также право решать, какие общественные работы должны быть предприняты, и осуществлять их. Все лица, занятые на общественных работах, от инспектора до дорожного рабочего, находились в их подчинении. Они должны были отдавать необходимые распоряжения, представлять министру отчеты о проделанной работе и предлагать ему соответствующее вознаграждение. Приходские фонды почти полностью переходили под руководство этих ассамблеи; они должны были в первой инстанции разрешать большинство спорных вопросов, которые до тех пор рассматривались перед интандантом. Многие из этих функций были неподходящими для коллегиального и безответственного органа, к тому же их должны были выполнять люди, впервые принимавшие участие в управлении.

Путаница стала полной, когда у интанданта отобрали всю власть, хотя его должность не была упразднена. Лишив его абсолютного права делать все, его обязали помогать во всем, что должно было делаться ассамблеей, и надзирать за этим; как будто униженный государственный служащий мог проникнуться духом закона, лишившего его полномочий, и содействовать его осуществлению.

То, что было проделано с интандантом, теперь распространили на его субделегата. Рядом с ним и на том месте, которое он прежде занимал, была учреждена окружная ассамблея, действовавшая под руководством Провинциальной ассамблеи на аналогичных принципах.

Все, что нам известно о деятельности Провинциальных ассамблей 1787 года, и даже их собственные отчеты показывают, что с момента своего создания они вступили в скрытую вражду, а часто и в открытую войну с интандантами, которые использовали свой превосходящий опыт лишь для того, чтобы чинить препятствия действиям своих преемников. Здесь ассамблея жаловалась, что с трудом может вырвать из рук интанданта самые необходимые документы. Там интандант обвинял членов ассамблеи в попытке узурпировать функции, которые, по его словам, эдикты по-прежнему оставляли за ним самим. Он обращался к министру, который часто не давал никакого ответа или лишь выражал сомнения, ибо предмет был столь же новым и неясным для него, как и для всех остальных. Иногда ассамблея постановляла, что интандант управлял плохо, что дороги, устроенные им, были плохо спланированы или содержались в плохом порядке и что корпоративные образования под его опекой пришли в упадок. Часто эти ассамблеи колебались в полумраке столь малоизвестных законов; они посылали гонцов на большие расстояния для взаимных консультаций и постоянно обменивались советами. Интандант Оша утверждал, что имеет право противиться воле Провинциальной ассамблеи, разрешившей приходу облагать себя налогом; ассамблея же утверждала, что это вопрос, по которому интандант больше не может отдавать приказы, а может лишь давать советы, и обращается за мнением к ассамблее Иль-де-Франса.

Среди всех этих взаимных обвинений и консультаций ход управления был затруднен и зачастую полностью остановлен; жизненные функции страны казались почти приостановленными. «Дела полностью зашли в тупик, — заявляет Провинциальная ассамблея Лотарингии, бывшая в этом лишь эхом нескольких других, — и все добрые граждане скорбят об этом».

В других случаях эти новые органы управления впадали в другую крайность — излишнюю активность и чрезмерную самоуверенность; они были охвачены беспокойным и тревожным рвением, побуждавшим их стремиться к внезапному изменению всех старых методов и поспешному реформированию самых древних злоупотреблений. Под предлогом того, что отныне они являются стражами городов, они брали на себя контроль над муниципальными делами; короче говоря, они ставили точку в общей неразберихе, стремясь к всеобщему улучшению.

Теперь, если мы примем во внимание, какое огромное пространство административные полномочия государства так долго занимали во Франции, те многочисленные интересы, которые ежедневно задевались ими и все, что зависело от них или нуждалось в их содействии; если мы поразмыслим над тем, что частные лица в деле успеха своих предприятий, поощрения своей мануфактуры, обеспечения средств к существованию, прокладки и содержания дорог, поддержания спокойствия и сохранения благосостояния полагались скорее на правительство, чем на самих себя, мы получим некоторое представление о бесконечном числе людей, лично пострадавших от тех бед, от которых страдало управление королевством.

Но именно в деревнях дефекты новой организации проявились наиболее сильно; в них она не только нарушила ход отправления власти, но также внезапно изменила относительное положение в обществе и столкнула лбами все классы.

Когда в 1775 году Тюрго предложил королю реформировать управление сельскими районами, величайшая трудность, с которой он столкнулся, как он сам сообщает, проистекала из неравномерности налогообложения: ибо как можно было заставить людей, обладавших разными налоговыми обязанностями, причем некоторые вообще были освобождены от налогов, действовать и совещаться вместе по приходским делам, касающимся главным образом раскладки и сбора тех самых налогов, а также целей, на которые они расходовались? Каждый приход содержал дворян и духовенство, не плативших таль, крестьян, частично или полностью освобожденных, и других, плативших ее целиком. Это выглядело как три отдельных прихода, каждый из которых потребовал бы отдельного управления. Задача была неразрешимой.

В самом деле, нигде неравенство налогообложения не было столь очевидным, как в сельских районах; нигде население не было столь эффективно разделено на различные, часто враждебные друг другу группы. Чтобы сделать возможным предоставление деревням коллективного управления и свободного самоуправления в малом масштабе, необходимо было начать с того, чтобы подвергнуть всех жителей равному налогообложению и сократить дистанцию, разделявшую классы.

Однако это был не тот путь, которым пошли при начале реформы в 1787 году. Внутри каждого прихода сохранялось древнее различие классов наряду с неравенством налогообложения, бывшим его главным признаком, и тем не менее все управление было передано в руки выборных органов. Это мгновенно привело к весьма своеобразным результатам.

Когда избирательное собрание собиралось для выбора муниципальных должностных лиц, кюре и сеньор не должны были на нем появляться; они принадлежали, как утверждалось, к сословиям дворянства и духовенства, и это был случай, когда простому народу предстояло главным образом выбирать своих представителей.

Однако когда муниципальный орган был уже избран, кюре и сеньор входили в него по праву; ибо было бы неприлично полностью исключать двух столь значительных жителей из управления приходом. Сеньор даже председательствовал на собрании приходских представителей, в выборах которых он не принимал участия, но в большинстве их процедур он не имел права голоса. Например, когда обсуждались раскладка и разделение тали, кюре и сеньору не разрешалось голосовать, ибо разве они оба не были освобождены от этого налога? С другой стороны, муниципальный совет не имел никакого отношения к их подушному налогу, который продолжал регулироваться интандантом по особым формам.

Из опасения, что этот председатель, будучи изолированным от органа, которым он должен был руководить, все же окажет косвенное влияние, вредное для интересов сословия, к которому он не принадлежал, требовали, чтобы голоса его собственных арендаторов не учитывались; и Провинциальные ассамблеи, будучи проконсультированы по этому вопросу, вынесли мнение, что такое упущение является правильным и полностью соответствует принципу. Другие лица благородного происхождения, которые могли быть жителями прихода, не могли заседать в той же плебейской корпорации, если только они не были избраны крестьянами, и тогда, как тщательно указывал регламент, они имели право представлять лишь низшие классы.

Таким образом, сеньор фигурировал в этой ассамблее лишь в положении полного подчинения своим бывшим вассалам, которые в одночасье стали его господами; он был скорее их пленником, чем их предводителем. Собирая людей вместе посредством подобных мер, казалось, стремились не столько связать их теснее друг с другом, сколько сделать более осязаемыми различия их положения и несовместимость их интересов.

Был ли деревенский синдик все еще тем дискредитированным чиновником, чьи обязанности никто не соглашался выполнять иначе как по принуждению, или же положение синдика поднялось вместе с положением общины, которой он принадлежал как ее главный агент? Даже на этот вопрос было непросто ответить. Я обнаружил письмо деревенского старосты, написанное в 1788 году, в котором он выражает негодование по поводу того, что был избран на должность синдика, «что, — говорил он, — противоречиво всем привилегиям его прочей должности». На это генеральный контролер отвечает, что этого человека следует поставить на место: что ему нужно дать понять, будто он должен гордиться выбором своих сограждан; и что, кроме того, новые синдики не должны походить на местных должностных лиц, ранее ночивших то же наименование, и что правительство будет относиться к ним с большим вниманием.

С другой стороны, некоторые из главных жителей приходов и даже знатные люди сразу же начали сближаться с крестьянством, как только крестьянство стало силой в государстве. Землевладелец, осуществлявший наследственную юрисдикцию над деревней близ Парижа, жаловался, что королевский эдикт запрещает ему принимать участие даже в качестве простого жителя в заседаниях приходского собрания. Другие соглашались, из чистого гражданского духа, как они утверждали, принять даже должность синдика.

Было слишком поздно; но по мере того, как представители высших классов общества во Франции таким образом начинали сближаться с сельским населением и стремились объединиться с народом, народ отступал в изоляцию, к которой был приговорен, и сохранял это положение. Некоторые приходские собрания отказывались позволить местному сеньору занять место среди них; другие практиковали всевозможные уловки, чтобы уклониться от приема лиц столь же низкого происхождения, как они сами, но богатых. «Нам сообщают, — говорила Провинциальная ассамблея Нижней Нормандии, — что несколько муниципальных органов отказались принять в число своих членов землевладельцев, не являющихся дворянами и не имеющих постоянного места жительства в приходе, хотя эти лица имеют несомненное право заседать на таких собраниях. Некоторые другие органы даже отказались допустить арендаторов, не имеющих никакой земельной собственности в приходе».

Таким образом, вся реформа этих второстепенных установлений была уже новой, неясной и противоречивой еще до того, как основные законы, затрагивающие управление государством, были вообще затронуты. Но все то, что оставалось нетронутым, уже было потрясено, и едва ли можно было сказать, что существует хоть какой-то закон, которому еще не угрожали упразднением или скорым изменением со стороны самого центрального правительства.

Это внезапное и всеобъемлющее обновление всех законов и всех административных привычек Франции, которое предшествовало политической Революции 1789 года, является вещью, о которой в настоящее время едва ли задумываются, однако оно было одним из сильнейших потрясений, когда-либо случавшихся в истории великого народа. Эта первая революция оказала колоссальное влияние на революцию, которой предстояло сменить ее, и сделала последнюю событием, отличным от всех событий подобного рода, происходивших до тех пор в мире и происходивших после.

Первая английская революция, которая сокрушила всю политическую конституцию страны и упразднила саму монархию, лишь поверхностно задела второстепенные законы страны и почти не изменила обычаев и привычек нации. Отправление правосудия и ведение общественных дел сохранили свои старые формы и следовали даже своим прежним отклонениям. В разгар гражданских войн двенадцать судей Англии, как утверждается, продолжали объезжать округа дважды в год. Таким образом, всё не было брошено в пучину волнений одновременно. Революция была ограничена в своих эффектах, и английское общество, хотя и потрясенное на своей вершине, осталось твердым на своем основании.

Сама Франция с 1789 года стала свидетелем нескольких революций, которые фундаментально изменили всю структуру ее правительства. Большинство из них были весьма внезапными и совершались силой, при открытом нарушении существующих законов. И тем не менее беспорядок, вызванный ими, никогда не был ни долгим, ни всеобщим; он едва ощущался основной массой нации, а порой оставался незамеченным.

Причина кроется в том, что с 1789 года административная конституция Франции всегда оставалась стоять посреди руин ее политических конституций. Личность суверенного правителя или форма правления менялись, но ежедневный ход дел не прерывался и не нарушался: каждый человек по-прежнему оставался подчиненным в тех мелких вопросах, которые его интересовали, тем правилам и обычаям, с которыми он был уже знаком; он зависел от тех второстепенных властей, подчиняться которым всегда было его обычаем; и в большинстве случаев ему все еще приходилось иметь дело с теми же самыми агентами; ибо, если при каждой революции администрация лишалась головы, ее туловище оставалось неувечным и живым; те же самые государственные обязанности выполнялись теми же самыми государственными служащими, которые проносили через все превратности политического законодательства тот же нрав и ту же практику. Они судили и управляли именем короля, затем именем Республики, наконец именем Императора. И когда Фортуна снова поворачивала свое колесо, они вновь начинали судить и управлять для короля, для Республики и для Императора, причем те же самые люди делали то же самое, ибо что значат имена господ? Их делом было не столько быть хорошими гражданами, сколько быть хорошими администраторами и хорошими судебными чиновниками. Как только первое потрясение проходило, казалось поэтому, будто в стране ничего не сдвинулось с места.

Но когда разразилась Революция 1789 года, та часть правительства, которая, будучи подчиненной, ежедневно дает чувствовать себя каждому члену государства и влияет на его благополучие более постоянно и решительно, чем что-либо другое, только что была полностью разрушена: административные ведомства Франции только что сменили всех своих агентов и пересмотрели все свои принципы. Государство поначалу не казалось получившим сильный удар от этой огромной реформы; но в стране не было ни одного человека, который не ощутил бы ее в своей собственной частной сфере. Каждый был потрясен в своем положении, встревожен в своих привычках или стеснен в своем ремесле. В более важных и общих делах нации все еще царил определенный порядок; но уже никто не знал, кому подчиняться, к кому обращаться и как действовать в тех мелких и частных делах, которые составляют основу социальной жизни. Потеряв равновесие во всех этих деталях, нация получила еще один удар, которого оказалось достаточно, чтобы окончательно опрокинуть ее и произвести величайшую катастрофу и самую страшную путаницу, какие когда-либо видел мир.

ГЛАВА XX

ПОКАЗЫВАЮЩАЯ, ЧТО РЕВОЛЮЦИЯ ЕСТЕСТВЕННЫМ ОБРАЗОМ ПРОИСТЕКАЛА ИЗ СУЩЕСТВУЮЩЕГО СОСТОЯНИЯ ФРАНЦИИ

Прежде чем завершить повествование, я намерен собрать воедино некоторые из характеристик, которые я уже описывал по отдельности, и проследить, как Революция проистекала, так сказать, сама по себе из того состояния французского общества, которое я уже обрисовал.

Если вспомнить, что во Франции феодальная система, хотя в ней и сохранилось без изменений все то, что могло раздражать или причинять вред, самым эффективным образом утратила все то, что могло защищать или приносить пользу, менее удивительным покажется то, что Революция, которой предстояло фактически упразднить эту древнюю конституцию Европы, разразилась во Франции, а не где-либо в другом месте.

Если заметить, что французское дворянство, утратив свои древние политические права и перестав — сильнее, чем в любой другой стране феодальной Европы, — управлять нацией и направлять ее, тем не менее не только сохранило, но и значительно увеличило свои имущественные иммунитеты и преимущества, которыми обладали члены этого тела; что, превратившись в подчиненный класс, оно все же оставалось привилегированным и замкнутым кругом, все менее и менее являясь аристократией, как я уже говорил в другом месте, но все более и более превращаясь в касту; не вызовет удивления то, что привилегии такого дворянства стали столь необъяснимыми и столь отвратительными для французского народа, что воспламенили зависть демократии до столь яростного пыла, который по сей день горит в их сердцах.

Если, наконец, принять во внимание, что французское дворянство, оторванное от средних классов, которые оно оттолкнуло, и от народа, чью привязанность оно утратило, оказалось таким образом одиноким посреди нации — являясь на вид главой армии, но в действительности будучи корпусом офицеров без солдат, — станет понятно, как то, что стояло неколебимо в течение тысячи лет, погибло в одночасье.

Я показал, как правительство короля, упразднив вольности провинций и узурпировав все местные полномочия на трех четвертях территории Франции, тем самым сосредоточило все общественные дела в своих руках, как самые малые, так и самые значительные. Я показал, с другой стороны, как вследствие неизбежного хода вещей Париж сделал себя господином королевства, столицей которого он до тех пор был, или, вернее, сам превратился в целую страну. Эти два факта, присущие именно Франции, были бы достаточны сами по себе, если бы это потребовалось, чтобы объяснить, почему какой-то мятеж смог фундаментально уничтожить монархию, которая на протяжении веков выдерживала столь многие бурные потрясения и которая накануне своего падения все еще казалась неприступной даже тем, кто собирался ее сокрушить.

Будучи одним из европейских государств, в которых всякая политическая жизнь была дольше всего и наиболее эффективно погашена, в которых частные лица сильнее всего отвыкли от ведения дел, от привычки читать ход событий, от опыта народных движений и почти от самого понятия народа, легко представить себе, как все французы разом вверглись в страшную революцию, не предвидя ее; причем те, кому эта катастрофа угрожала сильнее всего, шли впереди и брались за то, чтобы проложить и расширить путь, ведущий к ней.

Поскольку не существовало больше никаких свободных институтов, а следовательно, никаких политических классов, никаких живых политических тел, никаких организованных или дисциплинированных партий, и поскольку в отсутствие всех этих регулярных сил руководство общественным мнением, когда таковое вновь возникало, целиком и полностью перешло к французским философам, можно было ожидать, что Революция будет направляться меньше с учетом конкретного положения дел, чем со ссылкой на абстрактные принципы и самые общие теории: можно было предвидеть, что вместо попыток отдельного исправления плохих законов атаке подвергнутся все законы и будет предпринята попытка заменить древнюю конституцию Франции совершенно новой системой правления, задуманной этими авторами.

Поскольку Церковь естественным образом была связана со всеми старыми институтами, обреченными на гибель, нельзя было сомневаться в том, что Революция расшатает религию страны, когда она опрокинет гражданское правительство; поэтому было невозможно предсказать, до какой степени безумия могут дойти эти новаторы, освобожденные разом от всех сдерживающих начал, которые религия, обычай и закон налагают на воображение человечества.

Тот, кто изучил бы подобным образом состояние Франции, легко предвидел бы, что здесь не существует столь чрезмерной дерзости, которая не могла бы быть предпринята, и столь великого акта насилия, который не мог бы быть стерплен. «Что, — говорил Борк в одном из своих красноречивых памфлетов, — разве нет ни одного человека, который мог бы поручиться за малейший округ — более того, нет ни одного человека, который мог бы поручиться за другого? Каждый подвергается аресту в собственном доме без сопротивления, будь он обвинен в роялизме, в умеренности или в чем-то еще». Но мистер Борк мало знал о том состоянии, в котором монархия, по которой он сожалел, оставила Францию ее новым хозяевам. Администрация, предшествовавшая Революции, лишила французов как средств, так и желания помогать друг другу. Когда наступила Революция, на большей части Франции было бы тщетно искать хотя бы десяток людей, привыкших действовать систематически и сообща или заботиться о собственной обороне; центральная власть одна взяла на себя эту обязанность, так что когда эта центральная власть перешла из рук короны в руки безответственного и суверенного Собрания и стала столь же ужасной, сколь прежде была добродушной, перед ней не осталось ничего, что могло бы остановить ее или хотя бы задержать на мгновение. Та же причина, которая заставила монархию пасть столь легко, сделала возможным всё после того, как ее падение свершилось.

Никогда еще веротерпимость, никогда еще мягкость власти, никогда еще человечность и благожелательность к людям не исповедовались столь открыто и, казалось, не признавались столь повсеместно, как в XVIII веке. Даже законы войны, составляющие последнее убежище насилия, стали более ограниченными и смягчились. И тем не менее из этого смягченного состояния нравов должна была родиться Революция беспрецедентной бесчеловечности, хотя это смягчение нравов Франции не было простой видимостью, ибо едва Революция исчерпала свою ярость, как та же мягкость немедленно пронизала все законы страны и проникла в привычки политического общества.

Этот контраст между благостностью ее теорий и насилием ее действий, бывший одной из страннейших характеристик французской Революции, не удивит никого, кто заметил, что эта Революция была подготовлена наиболее цивилизованными классами нации, а осуществлена наиболее варварскими и неотесанными. Поскольку у членов этих цивилизованных классов не было никаких предсуществующих связей, никакой привычки действовать сообща, никакого влияния на народ, народ почти мгновенно обрел верховную власть, когда старые институты государства были уничтожены. Там, где народ не взял на себя управление напрямую, он передал свой дух тем, кто управлял; и если, с другой стороны, вспомнить, каков был образ жизни этого народа при старой монархии, можно легко догадаться, каким он вскоре станет.

Сами особенности его положения придали французскому народу несколько добродетелей, встречающихся нечасто. Рано освобожденные и долго владевшие частью земли, изолированные, а не зависимые, французы проявили себя одновременно умеренными и гордыми; сыны труда, равнодушные к изнеженности жизни, смирившиеся с ее величайшими бедами, стойкие в опасности — простая и мужественная раса, которой предстояло наполнить те могучие армии, перед которыми должна была склониться Европа. Но та же причина сделала их опасными господами. Поскольку они на протяжении веков несли почти в одиночку все тяготы общественных беззаконий, поскольку они жили обособленно, питая в тишине свои предрассудки, ревнивые чувства и ненависть, они закалились строгостью своей судьбы и оказались способны как переносить любое зло, так и причинять его.

Таково было состояние французского народа, когда, завладев правительством, он предпринял завершение дела Революции. Книги предоставили теорию; народ предпринял практическое применение и приспособил концепции этих авторов к импульсу собственных страстей.

Те, кто внимательно рассмотрел на этих страницах состояние Франции в XVIII веке, должны были запомнить зарождение и развитие двух главных страстей, которые, однако, не были одновременными и не всегда вели к одной и той же цели.

Первая, более глубоко укорененная и происходящая из более отдаленного источника, заключалась в яростной и неутолимой ненависти к неравенству. Эта страсть, рожденная и взлелеянная в присутствии неравенства, которое она презирала, долгое время побуждала французов с непрерывным и непреодолимым упорством разрушать до основания все, что оставалось от институтов Средневековья, и на расчищенной таким образом почве строить общество, в котором люди были бы настолько похожи друг на друга, а их положение — настолько равным, насколько это допускает человеческая природа.

Вторая, более позднего происхождения и с менее прочными корнями, побуждала их желать жить не только равными, но и свободными.

В период, непосредственно предшествовавший Революции 1789 года, эти две страсти были одинаково искренними и казались одинаково сильными. В момент начала Революции они встретились и объединились; на мгновение они тесно переплелись, воспламенили друг друга при взаимном соприкосновении и зажгли разом все сердце Франции. Таков был 1789 год — время неопытности, несомненно, но время великодушия, энтузиазма, мужественности и величия; время бессмертной памяти, к которому взоры человечества будут обращаться с восхищением и уважением задолго после того, как те, кто был его свидетелем, и мы сами исчезнем. Тогда действительно французы гордились своим делом и самими собой настолько, чтобы верить, будто они могут быть равны в свободе. Посреди своих демократических установлений они повсюду заложили поэтому свободные институты. Мало того, что они стерли в порошок все то дряхлое законодательство, которое разделяло людей на касты, корпорации и классы и делало их права еще более неравными, чем их положение, они единым ударом сокрушили те другие законы, навязанные недавно властью короны, которые лишали французскую нацию свободного пользования собственными силами и ставили рядом с каждым французом правительство в качестве его наставника, опекуна и, если потребуется, угнетателя. Централизация пала вместе с абсолютным правительством.

Но когда то энергичное поколение, которое начало Революцию, было уничтожено или обессилено — как это обычно случается с любым поколением, берущимся за подобные предприятия, — когда, следуя естественному ходу событий подобного рода, любовь к свободе была притуплена и обескуражена анархией и народной тиранией, а растерявшаяся нация принялась наощупь искать господина, — абсолютное правительство обнаружило колоссальные возможности для восстановления и укрепления своей власти, и их легко отыскал гений того человека, которому предстояло продолжить Революцию и уничтожить ее.

Франция при старой монархии содержала в действительности целый свод институтов недавнего происхождения, которые, будучи невраждебными социальному равенству, легко могли найти место в новом состоянии общества, но которые предоставляли поразительные возможности для деспотизма. Их стали искать среди руин всех прочих институтов и отыскали там. Эти институты некогда порождали привычки, страсти и мнения, которые стремились удерживать людей в состоянии раздробленности и повиновения; и именно такие институты были восстановлены и пущены в ход. Централизация была извлечена из руин и восстановлена; и поскольку при возрождении этой системы все то, чем она прежде ограничивалась, было уничтожено, из недр нации, только что свергнувшей монархию, внезапно возникла власть более обширная, более всеобъемлющая, более абсолютная, чем та, которую когда-либо осуществлял любой из французских королей. Это предприятие казалось странно дерзким, а его успех — беспримерным, потому что люди думали о том, что видели, и забыли то, что видели. Повелитель пал, но все наиболее существенное в его труде осталось стоять; его правительство погибло, но администрация уцелела; и каждый раз, когда впоследствии предпринималась попытка сокрушить абсолютную власть, все, что делалось, сводилось лишь к тому, чтобы водрузить голову Свободы на рабское тело.

Несколько раз с начала Революции и по сей день во Франции можно было наблюдать, как страсть к свободе угасала, возрождалась — и вновь угасала, чтобы возродиться опять. Так будет еще долго с такой неопытной и плохо направляемой страстью, столь легко обескураживаемой, пугающейся и побеждаемой; страстью столь поверхностной и быстротечной. В течение всего этого периода страсть к равенству никогда не переставала занимать то глубокое место в сердцах французского народа, которое она захватила первой; она цепляется за те чувства, которые они лелеют сильнее всего. В то время как любовь к свободе часто меняет свой облик, идет на убыль и возрастает, растет или уменьшается с ходом событий, эта другая страсть остается все той же, вечно влекущейся к одной и той же цели с тем же упрямым и неразборчивым пылом, готовой на любые жертвы ради тех, кто позволяет ей насытить свои желания, и готовой предоставить любому правительству, которое будет потворствовать ей и льстить, те привычки, мнения и законы, которые необходимы Деспотизму для того, чтобы царствовать.

Французская революция всегда будет окутана облаками и мраком для тех, кто направляет свое внимание исключительно на нее саму. Единственный свет, способный озарить ее ход, следует искать в предшествовавших ей временах. Без четкого понимания прежнего общества Франции, ее законов, ее изъянов, ее предрассудков, ее мелочности, ее величия невозможно постичь то, что французы делали в течение шестидесяти лет, последовавших за ее расспадом; но даже этого понимания будет недостаточно без проникновения в самый сокровенный характер этой нации.

Когда я рассматриваю этот народ сам по себе, он поражает меня больше, чем любое событие в его собственной летописи. Была ли когда-либо на поверхности земли нация, столь полная контрастов и столь крайняя во всех своих действиях; в большей степени подчиненная ощущениям, чем принципам; движимая вследствие этого всегда к тому, чтобы действовать либо хуже, либо лучше, чем от нее ожидали, порой опускаясь ниже общего уровня человечности, а порой поднимаясь значительно выше него; — народ, столь неизменный в своих главных инстинктах, что его сходство все еще можно узнать в описаниях, написанных две или три тысячи лет назад, но в то же время столь изменчивый в своих ежедневных мыслях и во вкусах, что он становится зрелищем и изумлением для самого себя и удивляется не меньше остального мира при виде того, что он совершил; — народ, более всех остальных являющийся дитятиком домашнего очага и рабом привычки, когда его оставляют в покое, но когда его однажды против воли отрывают от родного очага и его повседневных занятий, готовый идти на край света и дерзать во всем; непокорный по темпераменту, однако принимающий произвольное и даже насильственное правление государя легче, чем свободное и упорядоченное правление первого гражданина; сегодня — объявленный враг всякого повиновения, завтра — служащий с этаким пылом, на который народы, наилучшим образом приспособленные к рабству, не способны; руководимый нитью до тех пор, пока никто не сопротивляется, неукротимый, как только пример сопротивления подан однажды; всегда обманывающий своих господ, которые боятся его либо слишком мало, либо слишком сильно; никогда не находящийся на столь свободной позиции, чтобы нельзя было надеяться поработить его, или на столь порабощенной, чтобы он не мог вновь сорвать ярмо; способный ко всему, но преуспевающий только на войне; обожающий случай, силу, успех, блеск и шум больше, чем истинную славу; более способный к героизму, чем к добродетели, к гениальности, чем к здравому смыслу, готовый замышлять грандиозные планы скорее, чем доводить до конца великие предприятия; самый блестящий и самый опасный из народов Европы и тот, что лучше всего приспособлен становиться поочередно предметом восхищения, ненависти, жалости, ужаса, но никогда — безразличия!

Подобная нация одна могла породить Революцию столь внезапную, столь радикальную, столь стремительную в своем течении и вместе с тем столь полную реакций, противоречивых происшествий и противоположных примеров. Без причин, которые я изложил, французы никогда не совершили бы Революцию; но следует признать, что все эти причины, взятые вместе, не смогли бы объяснить подобную Революцию ни в каком другом месте, кроме Франции.

Итак, я подошел к порогу этого великого события. Мое намерение состоит в том, чтобы не переступать его сейчас, хотя, возможно, я сделаю это впоследствии. Тогда я намерен рассмотреть его не только в его причинах, но и в нем самом, и я осмелюсь наконец вынести суждение о том состоянии общества, которое оно породило.

ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ГЛАВА.

ОБ ОБЛАСТЯХ СО ШТАТАМИ И ОСОБЕННО О КОНСТИТУЦИИ ЛАНГЕДОКА.

В мои намерения не входит детальное исследование того, как велись общественные дела в каждой из провинций, именовавшихся областями со штатами, которые все еще существовали к моменту начала Революции. Я желаю лишь указать их число; отметить те из них, где местная жизнь была еще наиболее активной; показать, каковы были отношения этих провинций с администрацией короны; в какой мере они составляли исключение из общих правил, установленных мной ранее; в какой мере они подпадали под эти правила; и, наконец, показать на примере одной из таких провинций, чем они все легко могли бы стать.

Штаты существовали в большинстве провинций Франции — иными словами, каждая из них управлялась при королевской власти тем, что тогда называлось gens des trois états, то есть представителями духовенства, дворянства и третьего сословия. Эта провинциальная конституция, подобно большинству других политических институтов Средневековья, встречалась с теми же чертами почти во всех цивилизованных частях Европы — по крайней мере во всех тех областях, куда проникли германские нравы и идеи. Во многих провинциях Германии эти штаты сохранялись вплоть до Французской революции; в тех же провинциях, где они были уничтожены ранее, они исчезли лишь в течение XVII и XVIII веков. Повсюду на протяжении двух веков государи вели против них тайную или открытую борьбу. Нигде они не пытались усовершенствовать этот институт по мере хода времени, но лишь разрушали и уродовали его, всякий раз когда представлялась возможность и когда они не могли поступить хуже.

Во Франции в 1789 году эти штаты существовали лишь в пяти провинциях определенных размеров и в некоторых незначительных округах. Полноценная провинциальная свобода, по правде говоря, существовала лишь в двух провинциях — в Бретани и в Лангедоке: повсюду в другом месте институт этот полностью утратил свою жизненную силу и был сведен к простой тени.

Я рассмотрю случай Лангедока отдельно и уделю ему здесь более пристальное внимание.

Лангедок был самой обширной и самой густонаселенной из всех областей со штатами. Он насчитывал более двух тысяч приходов, или, как их тогда называли, «общин», и почти два миллиона жителей. К тому же он был наиболее упорядоченной и процветающей из всех этих провинций, а также самой крупной. Лангедок представляет собой, следовательно, лучший образец того, чем могла быть провинциальная свобода при старой французской монархии и в какой степени, даже в тех округах, где она казалась наиболее сильной, она была подчинена власти короны.

В Лангедоке штаты могли собираться лишь по прямому повелению короля и на основании именных повесток, которые король ежегодно рассылал членам, из которых они состояли, что заставило одного из тогдашних недовольных сказать: «Из трех сословий, составляющих наши штаты, одно — духовенство — заседает по назначению короля, поскольку он назначает на епископские кафедры и бенефиции; а два других можно предполагать таковыми же, поскольку распоряжение двора может помешать любому неугодному ему члену присутствовать на Собрании, причем без изгнания или судебного преследования, просто не направляя ему повестку».

Штаты должны были не только собираться, но и распускаться в определенные дни, назначенные королем. Обычная продолжительность их сессии была определена в сорок дней Королевским советом. Короля в Собрании представляли комиссары, которые всегда имели свободный доступ туда по мере необходимости и задачей которых было разъяснение воли правительства. Собрание, кроме того, строго удерживалось в границах. Они не могли принимать никаких важных резолюций, не могли принимать никаких финансовых мер до тех пор, пока их дебаты не были одобрены Королевским советом; для введения налога, получения займа или ведения судебного процесса они требовали прямого разрешения короля. Все их регламенты, вплоть до тех, что касались порядка заседаний, должны были получить утверждение, прежде чем обрести силу. Совокупность их доходов и расходов — то, что сегодня назвали бы бюджетом — подвергалась ежегодно тому же контролю.

Центральная власть, кроме того, осуществляла в Лангедоке те же политические права, которые повсеместно признавались за ней. Законы, которые королю благоугодно было обнародовать, общие ордонансы, которые он непрестанно издавал, общие меры его политики были применимы там же, как и в остальном королевстве. Корона осуществляла там все естественные функции управления; там у нее имелись та же полиция и те же агенты; там, равно как и повсюду, она создавала многочисленные новые государственные должности, места которых провинция была вынуждена выкупать за высокую цену.

Лангедок управлялся, подобно другим провинциям Франции, интандантом. У этого интанданта в каждом округе были свои субделегаты, которые переписывались с главами приходов и руководили ими. Индантант осуществлял административную опеку столь же полно, как и в округах выборов. Самой скромной деревушке в ущельях Севенн возбранялось производить малейшие расходы до тех пор, пока они не будут санкционированы постановлением Королевского совета из Парижа. Та часть судебного управления, которая ныне именуется во Франции contentieux administratif, или судебными делами, передаваемыми на рассмотрение Государственного совета, была не только не менее, но даже более обширной, чем в остальной Франции. Индант решал в первой инстанции все вопросы, касающиеся путей сообщения; он судил все тяжбы, относящиеся к дорогам; и в целом он выносил решения по всем делам, в которых правительство было или считало себя заинтересованным. Правительство распространяло ту же защиту, что и повсюду, на всех своих агентов от опрометчивых судебных преследований со стороны граждан, которых те могли притеснить.

Что же тогда было у Лангедока такого, что отличало его от других провинций королевства и заставляло их завидовать его институтам? Трех вещей было достаточно, чтобы сделать его совершенно отличным от остальной Франции.

I. Собрание, состоящее из авторитетных людей, почитаемых населением и уважаемых короной, в которое не мог входить никакой чиновник Центральной власти или, выражаясь тогдашним языком, «никакой королевский чиновник» и в котором ежегодно свободно и обстоятельно обсуждались особые интересы провинции. Сам факт того, что королевская администрация была приближена к этому источнику света, обуславливал совершенно иное осуществление ее привилегий; и хотя ее агенты и ее инстинкты были теми же самыми, результаты ее деятельности ни в коей мере не походили на то, что происходило в других местах.

II. В Лангедоке многие общественные работы выполнялись за счет короля и его агентов. Существовали и другие общественные работы, для которых Центральное правительство выделяло средства и частично руководило их исполнением, но большая их часть осуществлялась исключительно за счет провинции. Когда король утверждал план и санкционировал смету на эти последние работы, они выполнялись чиновниками, избираемыми штатами, и под надзором комиссаров, назначаемых из состава этого Собрания.

III. Наконец, провинция обладала правом самостоятельно взимать — причем предпочитаемым ею способом — часть королевских налогов и все сборы, которые налагались ее собственной властью для ее собственных нужд.

Посмотрим же на те результаты, которые Лангедок продолжал извлекать из этих привилегий: они заслуживают самого пристального внимания.

Ничто так не поражает в других частях Франции — в округах выборов — как почти полное отсутствие местных расходов. Общие подати часто носили обременительный характер, но сама провинция ничего не тратила на себя. В Лангедоке же, напротив, ежегодные расходы провинции на общественные работы были огромны; в 1780 году они превысили два миллиона ливров.

Центральное правительство порой тревожилось, наблюдая столь масштабные траты. Оно опасалось, что провинция, истощенная подобными усилиями, окажется не в состоянии выплатить свою долю налогов, причитающихся государству; оно упрекало штаты в том, что они не умерили эти расходы. Я читал документ, составленный Собранием в ответ на эти порицания: отрывки, которые я намерен здесь привести, обрисуют лучше всего, что я мог бы сказать, тот дух, которым жило это небольшое правительство.

В этом заявлении признается, что провинция начала и продолжает осуществлять огромные общественные работы; но, вместо того чтобы приносить какие-либо извинения по этому поводу, добавляется, что, вопреки противодействию короны, эти работы будут еще более расширены и продолжены. Провинция уже улучшила или выпрямила русла главных рек на своей территории и в то время занималась тем, что дополняла Бургундский канал, прорытый при Людовике XIV, но уже ставленный недостаточным, продолжением, которое, проходя через Нижний Лангедок, должно было направиться через Сет и Ажен к Роне. Порт Сета был открыт для торговли и поддерживался на большие средства. Все эти расходы, как отмечалось, носили скорее национальный, нежели провинциальный характер; тем не менее провинция, как сторона, наиболее в том заинтересованная, взяла их на себя. Она также занималась осушением и возвращением в сельскохозяйственный оборот болот Эг-Морта. Дороги стали предметом ее особой заботы: все те пути, которые соединяли провинцию с остальным королевством, были проложены или приведены в порядок; даже проселочные дороги между городами и селениями Лангедока были отремонтированы. Все эти различные дороги были превосходными даже зимой и составляли величайший контраст с твердыми, неровными и дурно построенными дорогами, которые можно было обнаружить в большинстве соседних провинций, таких как Дофине, Керси и наместничество Бордо — являвшихся, как отмечалось, округами выборов. В этом вопросе Отчет ссылается на мнения путешественников и торговцев; и эта ссылка была справедлива, ибо Артур Янг, посетивший эту страну десять лет спустя, записал в свои заметки: «Лангедок, область со штатами: хорошие дороги, построенные без барщины».

«Если бы король разрешил это, — продолжается в данном Отчете, — штаты сделают больше: они предпримут улучшение деревенских проселочных дорог, которые не менее интересны, чем остальные. Ибо если продукцию невозможно вывезти из амбаров производителя на рынок, то какая польза в том, что ее можно отправить на дальнее расстояние?» «Доктрина штатов по вопросам общественных работ всегда заключалась в том, — заявляют они, — что следует смотреть не на грандиозность этих начинаний, а на их полезность». Реки, каналы, дороги, которые придают ценность всей продукции земли и мануфактур, позволяя доставлять ее во всякое время и с минимальными затратами туда, где она необходима, и благодаря которым торговля может проникать в любой уголок провинции — вот вещи, которые обогащают страну, чего бы они ей ни стоили. Кроме того, работы подобного рода, предпринятые в умеренных размерах одновременно в различных частях страны и более или менее равномерно распределенные, поддерживают уровень заработной платы и заменяют пособия для бедных. «Королю не было необходимости учреждать за свой счет благотворительные мастерские в Лангедоке, как это делалось в других частях Франции, — с честной гордостью заявляла провинция; — мы не просим о такой милости; полезные работы, которые мы сами осуществляем каждый год, заменяют подобные заведения и обеспечивают всех наших людей производительным трудом».

Чем больше я изучал общие регламенты, установленные Штатами Лангедока с разрешения короля (хотя обычно исходившие не от короны), в той части государственного управления, которая была оставлена в их ведении, тем больше я поражался мудрости, справедливости и умеренности, которые они выказывали; тем превосходнее казалась деятельность местного правительства по сравнению со всем тем, что я обнаружил в округах, управлявшихся исключительно королем.

Провинция делилась на «общины» (города или деревни); на административные округа, именуемые епархиями; и, наконец, на три великих департамента, называемых сенешальствами. Каждая из этих частей имела собственное представительство и собственное небольшое отдельное самоуправление, действовавшее под руководством либо штатов, либо короны. Если возникал вопрос об общественных работах, затрагивающих одно из этих малых политических тел, они должны были предприниматься только по просьбе заинтересованных сторон. Если благоустройство общины шло на пользу епархии, епархия в определенной пропорции участвовала в расходах. Если было заинтересовано сенешальство, сенешальство также вносило свой вклад. Точно так же все эти различные подразделения должны были оказывать помощь городкам даже для завершения предприятий местного значения, если те были необходимы и превосходили их силы, ибо, как часто заявляли штаты, «фундаментальный принцип нашей конституции состоит в том, что все части Лангедока взаимно связаны друг с другом и должны последовательно помогать одна другой».

Работы, выполняемые провинцией, должны были тщательно подготавливаться заранее и в первую очередь представляться на рассмотрение мелких корпораций, которые должны были вносить в них свой вклад. Все они оплачивались: барщина была неизвестна. Я отмечал, что в других частях Франции — в округах выборов — земля, изымаемая у ее владельцев для общественных работ, всегда оплачивалась плохо и с опозданием, а часто и вовсе не оплачивалась. Это было одной из великих жалоб, высказываемых Провинциальными собраниями, когда они созывались в 1787 году. В некоторых случаях возможность ликвидации долгов подобного рода была утрачена, поскольку объект изъятия был изменен или уничтожен еще до проведения оценки. В Лангедоке каждый дюйм земли, отчуждаемый у его владельца, подлежал тщательной оценке до начала работ и оплачивался в первый год их исполнения.

Регламенты этих штатов, касающиеся различных общественных работ, из которых заимствованы эти детали, казались столь хорошо задуманными, что даже Центральное правительство восхищалось ими, хотя и не подражало им. Королевский совет, санкционировав их применение, распорядился напечатать их в Королевской типографии и разослать всем интандантам Франции в качестве документа для консультаций.

То, что я сказал об общественных работах, a fortiori применимо и к той другой, не менее важной части провинциального управления, которая относилась к взиманию налогов. В этом отношении, особенно заметно, контраст между королевством и провинциями был столь велик, что трудно поверить, будто они составляли часть одной империи.

Мне доводилось упоминать в другом месте, что методы судопроизводства и процедур, применявшихся в Лангедоке для раскладки и сбора тали, частично совпадали с теми, что ныне используются во Франции при взимании государственных налогов. Я не буду вновь возвращаться к этому предмету, лишь добавив, что провинция была настолько привязана к собственным превосходным методам ведения дел, что, когда короной вводились новые налоги, Штаты Лангедока никогда не колеблясь выкупали по очень высокой цене право взимать их собственным способом и исключительно через своих собственных агентов.

Несмотря на все расходы, которые я последовательно перечислил, финансы Лангедока тем не менее пребывали в столь хорошем состоянии, а его кредит был настолько прочно установлен, что Центральное правительство часто прибегало к его помощи и занимало от имени провинции те суммы денег, которые не были бы предоставлены на столь выгодных условиях самому правительству. Так, Лангедок заложил под собственное обеспечение, но для нужд королевской службы в последние годы монархии 73 200 000 ливров, или почти три миллиона фунтов стерлингов.

Правительство и министры короны смотрели, однако, неблагосклонно на эти провинциальные вольности. Ришелье сначала искалечил, а впоследствии упразднил их. Безвольный и ленивый Людовик XIII, который ничего не любил, ненавидел их; отвращение, испытываемое им ко всяким провинциальным привилегиям, было таковым, говорил Буленвилье, что его гнев вызывалось одним лишь их упоминанием. Трудно постичь всю ненависть слабых душ ко всему тому, что заставляет их проявлять усилия. Все, что остается в них от мужества, устремляется в эту сторону, и они выказывают силу в своей враждебности, сколь бы слабыми они ни казались во всем остальном. К счастью, древняя конституция Лангедока была восстановлена в период малолетства Людовика XIV, который впоследствии уважал ее как свое собственное творение. Людовик XV приостановил ее действие на пару лет, но впоследствии позволил ей действовать дальше.

Создание продажных муниципальных должностей подвергло конституцию провинции не столь прямым, но не менее грозным опасностям. Этот пагубный институт не только разрушил устройство городов; он вел к порче устройства провинций. Я не знаю, избирались ли когда-либо депутаты от общин в Провинциальных собраниях ad hoc, но во всяком случае они уже давно перестали быть таковыми; должностные лица муниципальных образований городов являлись ex officio единственными представителями горожан и народа в этих органах.

Это отсутствие прямого избирательного корпуса, действовавшего применительно к текущим делам, мало замечалось до тех пор, пока города свободно избирали своих собственных магистратов посредством всеобщего голосования и обычно на весьма ограниченный срок. Таким образом, мэр, совет или синдик представляли пожелания населения в Зале штатов столь же верно, как если бы они были избраны своими согражданами для этой цели. Совсем иначе обстояло дело с городским чиновником, купившим за деньги право управлять. Такой чиновник не представлял никого, кроме самого себя, или в худшем случае — мелкие интересы и мелкие страсти собственной клики. И тем не менее этот магистрат по контракту сохранял те полномочия, которые осуществлялись его избранными предшественниками. Характер института, таким образом, немедленно менялся. Дворянство и духовенство вместо того, чтобы иметь представителей народа, заседающих вместе с ними или напротив них в Провинциальном собрании, встречали там лишь нескольких обособленных, робких и бессильных буржуа, и таким образом третье сословие занимало все более подчиненное место в управлении как раз в то время, когда оно с каждым днем становилось богаче и сильнее в обществе. В Лангедоке дело обстояло иначе, поскольку провинция всегда заботилась о том, чтобы выкупать эти должности по мере их учреждения короной. Заем, заключенный штатами для этой цели только в 1773 году, составил более четырех миллионов ливров.

Другие, еще более мощные причины способствовали тому, чтобы вдохнуть новый дух в эти древние институты и придать Штатам Лангедока неоспоримое превосходство над штатами всех прочих провинций.

В этой провинции, как и в большей части юга Франции, таль носила реальный, а не личный характер — иными словами, она определялась стоимостью имущества, а не личным положением собственника. Некоторые земли, несомненно, обладали привилегией не платить этот налог: эти земли в былые времена принадлежали дворянству, но с течением времени и накоплением капитала случилось так, что часть этого имущества перешла в руки недворянских владельцев. С другой стороны, дворяне стали держателями множества земель, подлежащих обложению талью. Привилегия освобождения, будучи перенесена с лиц на вещи, несомненно, вызывала больше злоупотреблений; но она меньше ощущалась, поскольку, хотя и оставаясь тягостной, она уже не была унизительной. Не будучи неразрывно связанной с представлением о каком-то классе, не наделяя ни один класс интересами, совершенно чуждыми и противоположными интересам других классов, подобная привилегия более не препятствовала сотрудничеству всех в общественных делах. В Лангедоке же, особенно в сравнении с любой другой частью Франции, все классы действительно сотрудничали подобным образом, причем на условиях полного равенства.

В Бретани провинциальное мелкопоместное дворянство обладало правом лично являться на штаты, что делало эти Собрания в некотором роде похожими на польские сеймы. В Лангедоке дворяне фигурировали на провинциальных штатах лишь через своих представителей: двадцать три из них заседали от всего сословия. Духовенство также было представлено двадцатью тремя епископами провинции, и заслуживает особого внимания то обстоятельство, что города имели столько же голосов, сколько и два высших сословия.

Поскольку Собрание заседало в одной палате и сословия голосовали не раздельно, а совместно, третье сословие естественным образом приобрело огромную важность, и его дух постепенно проникал во все собрание. Более того, три магистрата, которые под именем генеральных синдиков ведали от имени штатов текущими делами, почти всегда были юристами, то есть выходцами из третьего сословия. Дворянство было достаточно сильно, чтобы поддерживать свое положение, но уже недостаточно сильно, чтобы править в одиночку. Духовенство, хотя и состояло в значительной степени из людей благородного происхождения, жило в превосходных отношениях с третьим сословием; они охотно принимали большинство планов этого сословия и трудились совместно с ним над повышением материального благосостояния всего общества, поощряя торговлю и мануфактуры, тем самым ставя свои обширные познания в человеческой природе и свое исключительное искусство в ведении дел на службу народу. Священник почти всегда избирался для поездки в Версаль с целью обсуждения с министрами короны тех вопросов, которые порой вызывали разногласия между королевской властью и штатами. Можно сказать, что на протяжении всего прошлого века Лангедок управлялся третьим сословием, контролируемым дворянством и поддерживаемым епископами.

Благодаря этому своеобразному устройству Лангедока дух времени смог мирно проникнуть в данный древний институт и видоизменить его во всем, не уничтожая при этом вовсе.

Так могло бы быть повсюду во Франции. Малой доли той настойчивости и тех усилий, которые государи Франции употребили для отмены или расстройства Провинциальных штатов, было бы достаточно, чтобы усовершенствовать их подобным образом и приспособить ко всем нуждам современной цивилизации, если бы эти государи когда-либо имели иную цель, кроме как стать и оставаться хозяевами Франции.

[Нижеследующие главы не были включены в труд, впервые опубликованный г-ном де Токвилем в 1855 году. Они представляют собой его продолжение, оставленное незавершенным к моменту его кончины в 1859 году и изданное в 1865 году г-ном де Бомоном среди посмертных трудов его друга. Они переводятся впервые. Хотя их следует рассматривать как незавершенные, поскольку они так и не прошли через окончательную редактуру автора, а их позднейшие части носят фрагментарный характер, тем не менее, полагаю, они не недостойны составить часть труда, которому они предназначались принадлежать, и меланхоличный интерес придает им то, что они являются последними размышлениями великого и оригинального мыслителя. Во французском тексте была предпринята попытка выделить с помощью другого шрифта те пассажи, которые были отделаны более тщательно, нежели те, что состояли лишь из заметок для дальнейшей проработки. Но поскольку подобное расположение нарушает единообразие текста больше, чем это необходимо, я не стал применять его.— Г. Р.]

КНИГА III.

ГЛАВА I.

О СИЛЬНОМ И НЕОПРЕДЕЛЕННОМ ВОЛНЕНИИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО УМА В МОМЕНТ НАЧАЛА ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ.

То, что я сказал ранее о Франции, применимо ко всему Континенту. За десять-пятнадцать лет до Французской революции человеческий ум повсюду в Европе был предан странным, бессвязным и беспорядочным порывам — симптомам новой и необычной болезни, которая чрезвычайно встревожила бы мир, если бы мир понял их.

Представление о величии человека вообще, об всемогуществе его разума и беспредельном просторе его интеллекта проникло и пропитало дух времени; однако это возвышенное представление о человечестве в целом сочеталось с безграничным презрением к эпохе, в которую жили люди, и к обществу, к которому они принадлежали. Никогда еще столько смирения не соединялось со столь великой гордыней: гордость человечества раздулась до безумия; оценка же, которую каждый человек давал своей эпохе и своей стране, была удивительно низкой.

По всему Континенту инстинктивная привязанность и невольное уважение, которые люди всех эпох и всех стран обычно испытывают к своим собственным особым институтам, к своим традиционным обычаям и к мудрости или добродетелям своих предков, почти перестали существовать среди образованных классов. Только и было разговоров, что об одряхлении и несогласованности существующих институтов, о пороках и разложении существующего общества.

Следы этого состояния ума можно обнаружить во всей литературе Германии. Философия, история, поэзия и даже романы того времени полны им. Каждое произведение интеллекта было настолько запечатлено им, что книги этой эпохи несут на себе печать, отличающую их от творений любой другой эпохи. Все мемуары тех дней, породившие изобилие мемуаров, вся опубликованная переписка того времени свидетельствуют о состоянии ума, столь отличном от нынешнего, что ничто иное, кроме этого совпадения достоверных и многочисленных свидетельств, не могло бы убедить нас в данном факте.

Каждая страница «Истории XVIII века» Шлоссера обнаруживает это общее предчувствие того, что в положении человечества вот-вот произойдет великая перемена.

Георг Форстер, один из спутников капитана Кука, в экспедиции которого он участвовал вместе со своим отцом в качестве естествоиспытателя, писал Якоби в 1779 году: «Вещи не могут оставаться такими, какие они есть: об этом возвещает каждый симптом в мире науки, в мире теологии и в мире политики. Сколь бы сильно мое сердце доселе ни желало мира, не меньше я желаю наступления этого кризиса, на который возлагаются столь мощные надежды» [85]. «Европа, — писал он снова в 1782 году, — кажется мне стоящей на краю ужасной революции; по правде говоря, масса настолько развращена, что кровопускание вполне может оказаться необходимым» [86]. «Нынешнее состояние общества, — говорил Якоби, — представляет для меня лишь вид мертвого и застоявшегося моря: вот почему я мог бы пожелать наводнения, какового бы то ни было, хоть даже варваров, чтобы смести это смердящее болото и обнажить свежую почву» [87]. «Мы живем посреди разбитых институтов и форм — чудовищного хаоса, который повсюду отражает образ трепета [88] и смерти». Все это было написано в хорошеньком загородном доме зажиточными людьми, окруженными своими литературными друзьями, которые проводили время в бесконечных философских дискуссиях, затрагивавших, возбуждавших и воспалявших их до тех пор, пока они не проливали потоки ежедневных слез — в воображении.

Не принцы, министры, правители или те, короче говоря, кто в различных качествах направлял ход дел, первыми заметили, что какая-то великая перемена близка. Мысль о том, что правительство может стать совсем не тем, чем оно являлось тогда, — что все просуществовавшее столь долго может быть разрушено и заменено тем, что пока существует лишь в мозгу нескольких литераторов, — мысль о том, что существующий порядок вещей может быть сокрушен ради установления нового порядка посреди беспорядка и руин, показалась бы им абсурдной иллюзией и фантастической мечтой. Постепенное улучшение общества казалось им пределом возможного.

Обычная ошибка людей, именуемых в обычные времена мудрыми и практичными, состоит в том, чтобы судить по определенным правилам тех людей, чья самая цель заключается в изменении или разрушении этих правил. Когда наступает время, в котором страсть берет на себя руководство делами, убеждения людей с опытом оказываются менее достойными внимания, нежели замыслы, владеющие воображением мечтателей.

Любопытно видеть в официальной переписке той эпохи способных и дальновидных гражданских чиновников, составляющих свои планы, разрабатывающих свои меры и научно рассчитывающих то, как они воспользуются своими полномочиями, в то время когда правительство, которому они служат, законы, которые они применяют, общество, в котором они живут, и они сами уже перестанут существовать.

«Какие сцены разворачиваются во Франции!» — пишет Иоганн Мюллер 6 августа 1789 года [89]. «Благословенно то впечатление, которое они производят на народы и на их господ! Я знаю, что есть эксцессы, но цена свободной конституции не слишком высока. Разве шторм, очищающий воздух, не лучше атмосферы, зараженной как чумой, пусть даже здесь и там он поражает несколько голов?» «Какое событие, — восклицал Фокс, — сколь оно величайшее из всех, что когда-либо случались в мире! И сколь наилучшее!» [90]

Можем ли мы удивляться тому, что это понимание Революции как всеобщего восстания человечества — понимание, которое возвысило и укрепило столь многие малые и слабые души, — сразу же овладело умом Франции, когда даже другие страны разделяли его? Не удивительно также и то, что первые эксцессы Революции столь мало задели лучших патриотов Франции, раз даже иностранцы, не разогретые борьбой и не озлобленные личными обидами, могли проявлять к ним столь большую снисходительность.

Не следует полагать, что этот род отвращения к самим себе и к своей эпохе, столь странно охвативший почти всех жителей континента Европы, был поверхностным или кратковременным чувством.

Десять лет спустя, когда Французская революция причинила Германии всякого рода насильственные трансформации, сопровождавшиеся смертью и разрушением, даже тогда один из тех немцев, у которых энтузиазм по отношению к Франции сменился горькой ненавистью, восклицает, вспоминая прошлое, в доверительном излиянии: «То, что было, более не существует. Какое новое здание будет воздвигнуто на руинах, я не знаю. Но я знаю то, что было бы тяжчайшим бедствием, если бы эта эпоха ужаса вновь породила апатию и изношенные формы прошлого». — «Да, — отвечал собеседник, которому предназначались эти слова, — старый социальный организм должен погибнуть» [91].

Годы, предшествовавшие Французской революции, были почти во всех частях Европы годами великого национального процветания. Повсюду более культивировались полезные искусства. Вкус к наслаждениям, которые следуют за благосостоянием, распространился шире. Промышленность и торговля, обеспечивающие эти потребности, совершенствовались и росли. Казалось бы, жизнь человека становится все более деловой и чувственной, и человеческий ум утратит из виду те абстрактные штудии, которые охватывают общество, и будет все больше концентрироваться на мелких заботах повседневности. Но произошло обратное. По всей Европе, почти так же, как и во Франции, все образованные классы погрузились в философские дискуссии и догматические теории. Даже в тех местах, которые обычно были наиболее далеки от спекуляций подобного рода, с жаром преследулся тот же ход рассуждений. В самых торговых городах Германии — в Гамбурге, Любеке и Данциге — купцы, торговцы и промышленники собирались после трудового дня, чтобы обсудить между собой великие вопросы, затрагивающие существование, положение и счастье человека. Даже женщины среди своих мелких домашних забот порой отвлекались этими загадками бытия. «Мы думали, — говорит Пертес, — что, став глубоко просвещенными, можно стать совершенными».

Der König sey der beste Mann, sonst sey der bessere König,

сказал поэт Клаудиус.

Этот период также породил новую страсть, воплощенную в новом слове — космополитизм, — которая должна была поглотить патриотизм. Казалось, все классы были преисполнены решимости уклониться, когда только возможно, от забот о своих частных делах, чтобы всецело предаться великим интересам человечества.

Поскольку во Франции любовь к словесности занимала большое пространство даже в самые загруженные времена, выход в свет новой книги был событием, представляющим интерес как в мельчайших городках, так и в главных городах. Все было предметом исследования; все было источником эмоций. Сокровища страсти казались накопленными в каждой груди, ища лишь повода для того, чтобы прорваться наружу.

Так, путешественник, объехавший вокруг земного шара, был объектом всеобщего внимания. Когда Форстер отправился в Германию в 1774 году, его встретили с энтузиазмом. Не было ни одного города, который не устроил бы ему овацию. Толпы стекались к нему, чтобы услышать о его приключениях из первых уст, но еще больше — чтобы послушать его описания неизведанных стран, которые он посетил, и странных нравов людей, среди которых он жил. Разве их дикая простота не стоила больше всех наших богатств и искусств? Разве их инстинкты не возвышались над нашими доброде рассуждениями? [92]

Некий расстриженный лютеранский пастор, некто Базедов, невежественный, сварливый и пьяница, карикатура на Лютера, измыслил новую школьную систему, которая, по его словам, должна была изменить идеи и нравы его соотечественников. Он изложил свой план грубым и несдержанным языком. Цель, как он не преминул объявить, заключалась в возрождении не только Германии, но и человеческой расы. Тотчас же вся Германия приходит в движение. Принцы, дворяне, простолюдины, города поддерживают великого новатора. Лорды и дамы высокого происхождения пишут Базедову, испрашивая его советов. Матери семейств вкладывают его книги в руки своих детей. Старые школы, основанные Меланхтоном, заброшены. Коллеж, призванный воспитывать этих реформаторов человечества, основанный под названием «Филантропиум», вспыхивает на мгновение и исчезает. Энтузиазм спадает, оставляя после себя замешательство и сомнение.

Истинным духом эпохи было отвергнуть всякую форму мистицизма и цепляться во всем за те свидетельства, которые наиболее очевидны для рассудка. Тем не менее в этом бурном смятении умов люди, еще не зная, куда обратиться, внезапно бросились к сверхъестественному. Накануне Французской революции Европа была покрыта странными братствами и тайными обществами, которые лишь возрождали под новыми именами заблуждения, давно преданные забвению. Таковы были учения Сведенборга, мартинистов, франкмасонов, иллюминатов, розенкрейцеров, учеников строгой дисциплины воздержания, месмеристов и множество других разновидностей подобных сект. Многие из этих сект изначально помышляли лишь о личной выгоде своих членов. Но все они теперь стремились объять судьбы человечества. Большинство из них в момент своего зарождения были всецело философскими или религиозными: теперь все они разом обратились к политике и поглотились ею. Различными путями все они предлагали осуществить возрождение общества и реформу правительств. Особенно примечательно то, что это чувство тревоги, это смятение человеческого ума, описываемое мной, не проявилось в низших классах, которые тем не менее несли на себе бремя существующих злоупотреблений. Эти классы все еще оставались неподвижными и инертными. Не бедняк, а богач метался в этом лихорадочном состоянии: движение не опускалось ниже верхнего слоя средних классов. Ныне тайные общества заполнены бедными рабочими, безвестными ремесленниками или невежественными крестьянами. В то время, о котором я говорю, они состояли исключительно из принцев, великих вельмож, капиталистов, купцов и литераторов.

Когда в 1786 году секретные бумаги иллюминатов были захвачены у их главных руководителей, среди них были обнаружены многие анархические документы, в которых частная собственность клеймилась как источник всякого зла и превозносилось абсолютное равенство состояний. В архивах той же секты был обнаружен список адептов. Он состоял исключительно из самых выдающихся имен Германии — принцев, великих вельмож и министров; основатель секты сам был профессором канонического права. Король Польши и принц Фридрих Прусский были розенкрейцерами. Новый король Пруссии, только что наследовавший Фридриху Великому на престоле, немедленно вызвал к себе ведущих розенкрейцеров и возложил на них важные поручения [93]. «Утверждают, — говорит Мунье [94] в своих книгах об этих сектах, — что несколько крупных персон из Франции и Германии, некоторые из которых были протестантами, приняли постриг, дабы быть принятыми в секту строгого соблюдения».

Другая вещь, вполне заслуживающая внимания: это было время, когда науки дискредитировали чудесное по мере того, как становились более позитивными и достоверными — когда необъяснимое легко принималось за ложное, и когда во всем разум претендовал на то, чтобы заменить авторитет, реальность — воображаемое, а свободное исследование — веру: тем не менее не было ни одной из упомянутых мной сект, которая не имела бы какой-либо точки соприкосновения со сверхъестественным; все они завершались каким-нибудь фантастическим выводом. Некоторые из них были пропитаны мистическими концепциями; другие воображали, будто нашли секрет изменения некоторых законов природы. В тот момент всякий род энтузиазма мог сойти за науку, каждый мечтатель мог найти слушателей, каждый самозванец мог найти верующих: ничто не является столь характерным для озабоченного и взволнованного состояния умов, мечущихся туда и сюда, подобно заблудившемуся в ночи путнику, который вместо того, чтобы продвигаться вперед, шагает назад по собственным следам. И не рядовая толпа народа стояла во главе этих безумств; литераторы, ученые люди верили в алхимию, в видимое действие демона, в трансмутацию металлов, в появление призраков. Странный пример веры во всякую форму абсурдности, прорастающий посреди упадка религиозных убеждений — пример людей, питающих веру во всякое невидимое и сверхъестественное влияние, за исключением влияния Бога!

Эти шарлатаны были особым предметом восторга для государей. Форстер пишет своему отцу из Касселя в 1782 году: «Здесь находится старая французская авантюристка, которая показывает ландграфу духов и получает 150 луидоров. Он достаточно тщеславен, чтобы думать, будто дьявол может утруждать себя тем, чтобы искушать его лично. С ней находится еще один француз, который изгоняет злых духов из одержимых» и т. д. Великие монархи держали при своих дворах шарлатанов высшей пробы — Калиостро, графа Сен-Жермена или Месмера; мелкие же принцы были вынуждены довольствоваться за неимением лучшего смехотворными маленькими мошенниками.

Облик этого общества был тем не менее одним из самых внушительных, когда-либо представленных миру, вопреки заблуждениям и безумствам эпохи. Никогда еще человечество не гордилось собой больше, чем в тот момент, ибо ни в один другой момент с начала всех веков человек не верил в свое собственное всемогущество. Вся Европа напоминала лагерь, пробуждающийся на рассвете, суетящийся поначалу в разных направлениях, пока восходящее солнце не указывает предначертанную колею и не освещает дорогу марша. Увы! как мало приходящие на исходе великой революции похожи на тех, кто ее начинает, — полных высоких надежд, щедрых замыслов, запасов энергии, которые они готовы излить, благородных заблуждений, бескорыстного беспристрастия. Многие современные авторы, не будучи в состоянии распознать общие причины, породившие странный переворот общества, свидетелями которого они являлись, приписывали его заговору тайных обществ [95]. Как будто какой-либо частный заговор мог когда-либо объяснить движение столь глубокое и столь разрушительное для человеческих институтов. Тайные общества определенно не были причиной Революции: но их следует рассматривать как один из наиболее заметных признаков ее приближения.

Они были не единственными признаками.

Было бы ошибкой полагать, что Американская революция приветствовалась с пламенным сочувствием только во Франции: молва о ней разнеслась до пределов Европы; повсюду она рассматривалась как маяк. Стеффенс, который пятьдесят лет спустя принял столь активное участие в подъеме Германии против Франции, рассказывает в своих мемуарах, что в раннем детстве первым делом, взволновавшим его, было дело американской независимости.

«Я до сих пор живо помню, — говорит он, — что происходило в Эльсиноре и на рейде в день, когда был подписан тот мир, который закрепил торжество свободы. День был прекрасен; рейд был полон людей всех наций. Мы с нетерпением ждали самого рассвета. Все корабли были расцвечены — мачты украшены вымпелами, все покрыто флагами; погода была тихой, ровно настолько, чтобы веселые разноцветные флаги трепетали на ветру; пушечный грохот, приветственные крики экипажей на палубах завершали праздничный характер этого дня. Мой отец пригласил к столу нескольких друзей; они пили за победу американцев и торжество народного дела, в то время как смутнейшее предчувствие того, что великие события станут результатом этого торжества, смешивалось с их ликованием. Это был яркий и радостный рассвет кровавого дня. Мой отец стремился привить нам любовь к политической свободе. Вопреки заведенному в доме порядку, он велел привести нас к столу, где внушил нам важность события, свидетелями которого мы были, и велел нам выпить вместе с ним и его гостями за благополучие новой республики» [96].

Из тех людей, которые в каждом уголке старой Европы чувствовали себя столь тронутыми деяниями маленького сообщества в Новом Свете, ни один до конца не понимал глубокой и тайной причины собственного волнения, однако все слышали сигнал в том далеком звуке. То, о чем он возвещал, было еще неизвестно. Это был голос Иоанна, вопиющего в пустыне, о том, что близки новые времена.

Не стремитесь приписать эти факты, о которых я рассказываю, какой-то особой причине: все они были различными симптомами одной и той же социальной болезни. Повсюду старые институты и старые власти более точно не соответствовали новому состоянию и новым нуждам человека. Отсюда то странное беспокойство, которое заставляло даже великих и мирских людей считать собственное состояние жизни невыносимым. Отсюда та всеобщая жажда перемен, которая приходила сама собой в каждый ум, хотя никто еще не знал, каким образом эти перемены могут быть осуществлены. Внутренний и спонтанный порыв казался потрясающим одновременно все здание общества и до основания взбудоражившим идеи и привычки каждого человека. Сдерживать себя казалось невозможным; однако никто не знал, к какому краю они склонятся; и вся Европа пребывала в состоянии огромной массы, которая колеблется перед тем, как рухнуть.

ГЛАВА II.

КАК ЭТО СМУТНОЕ СМЯТЕНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО УМА ВНЕЗАПНО СТАЛО ВО ФРАНЦИИ СТРАСТЬЮ И КАКАЮ ФОРМУ ЭТА СТРАСТЬ СНАЧАЛА ПРИНЯЛА.

В 1787 году это смутное смятение человеческого ума, которое я только что описал и которое уже некоторое время волновало всю Европу без какого-либо точного направления, внезапно стало во Франции активной страстью, направленной на позитивную цель. Но, как ни странно, эта цель не была той, которой должна была достичь Французская революция; и те люди, которые первыми и острее всего были затронуты этой новой страстью, были как раз теми, кого Революция должна была пожрать.

Сначала ведь искали не столько равенства прав, сколько политической свободы; и французы, которые первыми пришли в движение сами и привели в движение общество, принадлежали не к низшему, а к высшему сословию. Прежде чем опуститься до народа, эта новорожденная ненависть к абсолютной и произвольной власти вспыхнула среди дворянства, духовенства, магистратуры, наиболее привилегированных слоев среднего класса — словом, тех, кто, находясь ближе всего к государю в государстве, имел больше других средства сопротивляться ему и надежду разделить его власть.

Но почему ненависть к деспотизму стала первым симптомом? Не потому ли, что в этом состоянии всеобщего недовольства проще всего было прийти к согласию на почве войны против политической власти, которая либо угнетала всех одинаково, либо поддерживала то, чем угнетался каждый; и потому, что дворяне и богачи нашли в свободе единственный способ выразить это недовольство, которое они ощущали сильнее любого другого класса?

Я не стану рассказывать о том, как финансовые соображения побудили Людовика XVI созвать вокруг себя в рамках собрания членов дворянства, духовенства и высших слоев третьего сословия и представить на суд этого органа «нотаблей» положение дел. Я обсуждаю историю, а не повествую о ней. Общеизвестно, что это собрание, открывшееся в Версале 22 февраля 1787 года, состояло из девяти пэров Франции, двадцати дворян, восьми тайных советников, четырех макетных мастеров запросов, десяти маршалов Франции, тринадцати архиепископов или епископов, восемнадцати главных судьей, двадцати двух муниципальных должностных лиц различных городов, двенадцати депутатов провинций, сохранивших свои местные штаты, и некоторых других магистратов — в общей сложности от 125 до 130 членов. [97] Генрих IV уже однажды прибегал к подобному средству, чтобы отсрочить созыв Генеральных штатов и получить без них некое подобие всеобщего одобрения своих мер, но времена изменились. В 1596 году Франция находилась на исходе долгой революции, утомленная своими усилиями и не доверяющая собственным силам, не ищущая ничего, кроме покоя, и не требующая от своих правителей ничего большего, чем внешнее почтение. Нотабли заставили ее без труда забыть о Генеральных штатах. Но в 1787 году они лишь воскресили воспоминания о них в ее памяти. В царствование Генриха IV эти принцы, эти дворяне, эти епископы, эти состоятельные простолюдины, призванные давать советы Королю, все еще оставались хозяевами общества. Поэтому они могли контролировать движение, которое сами же и породили. При Людовике XVI в 1787 году те же самые классы сохраняли лишь внешние атрибуты власти. Мы видели, что ее суть была утрачена ими навсегда. Они представляли собой, так сказать, полые тела, резонирующие, но легко сокрушаемые: все еще способные волновать народ, но неспособные им руководить.

Эта великая перемена произошла незаметно и исподволь. Никто отчетливо ее не замечал. Те, кто пострадал от нее сильнее прочих, не знали о ее свершении. Даже их противники сомневались в этом. Вся нация так долго жила в стороне от собственных дел, что имела лишь весьма смутное представление о своем положении. Все бедствия, от которых она страдала, казалось, слились в единый дух оппозиции и неприязни к существующему Правительству. Едва нотабли собрались, как, забыв о том, что они являются ставленниками суверена, избранными им для выражения советов, а не предписаний, они принялись действовать в качестве представителей страны. Они потребовали финансовую отчетность, они подвергли цензуре действия Правительства, они обрушились на большинство мер, исполнение которых от них лишь просили облегчить. От них искали содействия — они ответили оппозицией.

Общественное мнение мгновенно встало на их сторону и бросило на чашу весов всю свою тяжесть. Тогда предстало странное зрелище: Правительство предлагало меры, благоприятные для народа, не переставая быть непопулярным, а Собрание противилось этим мерам при поддержке общественного благоволения.

Так, Правительство предложило реформировать налог на соль (la gabelle), который столь тяжко, а зачастую и жестоко ложился на плечи народа. Оно отменило бы барщину, реформировало таль и упразднило двадцатину — разновидность налога, от уплаты которого высшие классы продолжали освобождать себя. Вместо этих налогов, подлежащих отмене или реформированию, предполагалось ввести земельный налог на тех же самых основаниях, которые впоследствии легли в основу земельного налога во Франции, а таможни, налагавшие тяжелые ограничения на торговлю и промышленность, перенести на границы королевства. Наряду с интандантствами, управлявшими каждой провинцией, или почти вместо них, надлежало учредить выборный орган, наделенный полномочиями не только надзирать за ходом общественных дел, но в большинстве случаев и руководить ими. Все эти меры соответствовали духу времени. Нотабли противились им или откладывали их принятие. Тем не менее Правительство оставалось непопулярным, а на стороне нотабли был общественный глас.

Опасаясь, что его не поняли, министр Калонн в официальном документе пояснил, что следствием новых законов станет освобождение народа от части налогов и переложение этого бремени на богатых. Это было правдой, но министр по-прежнему оставался непопулярным. «Духовенство, — заявлял он в другом месте, — прежде всего состоит из граждан и подданных. Они должны платить налоги наравне со всеми остальными. Если у духовенства есть долги, часть его имущества должна быть продана для их погашения». И это вновь целило в одну из самых болезненных точек общественного мнения: точка была задета, но публика осталась равнодушной.

Что касается реформы тали, то нотабли воспротивились ей на том основании, что она не могла облегчить участь плательщиков без чрезмерного отягощения других налогоплательщиков, особенно дворянства и духовенства, чьи налоговые привилегии к тому времени уже были сведены почти к нулю. Против упразднения внутренних таможен решительно возражали в защиту привилегий определенных провинций, к которым следовало относиться с большим снисхождением.

Они горячо одобряли в принципиальном отношении создание провинциальных собраний. Однако они желали, чтобы вместо объединения трех сословий в этих небольших местных органах они были разделены и чтобы председательство неизменно осуществлялось дворянами или прелатами, ибо, как заявляли некоторые из комитетов нотаблей, «эти собрания склонились бы к демократии, если бы ими не руководили высшие познания первого сословия».

Тем не менее популярность нотаблей оставалась непоколебимой до самого конца и даже непрерывно возрастала. Их аплодировали, подстрекали, поощряли: и когда они сопротивлялись Правительству, их громко подбадривали к атаке. Король, спеша распустить их, счел себя обязанным выразить им публичную благодарность.

Говорят, что немало этих лиц были поражены такой степенью общественного благоволения и внезапной власти. Они были бы куда более удивлены этим, если бы смогли предвидеть то, что должно было последовать: если бы они знали, что те самые законы, которым они противились под столь бурные рукоплескания толпы, основывались на тех самых принципах, которым суждено было восторжествовать в Революции; что традиционные институты, противопоставлявшиеся ими правительственным нововведениям, были именно теми институтами, которые Революция собиралась уничтожить.

Причиной популярности этих нотаблей была не форма их оппозиции, а сама оппозиция. Они критиковали правительственные злоупотребления, они осуждали его транжирство, они требовали отчета в расходах, они рассуждали о конституционных законах страны, о фундаментальных принципах, ограничивающих неограниченную власть Короля, и, не требуя прямо вмешательства нации в управление через Генеральные штаты, они неустанно внушали эту мысль.

Правительство уже давно страдало недугом, который является эндемичной и неизлечимой болезнью властей, взявших на себя задачу все упорядочивать, все предвидеть и все делать. Оно приняло на себя всеобщую ответственность. Какими бы ни были расхождения людей в поводах для жалоб, они сходились в осуждении их общего источника; то, что до сих пор было не более чем общим наклонением умов, превратилось тогда во всеобщую и бурную страсть. Все тайные язвы, порожденные повседневным соприкосновением с ветхими институтами, которые тысячей способов уязвляли нравы и мнения, — все заглушенные антипатии, поддерживаемые разделенными сословиями, оспариваемыми позициями, нелепыми или угнетающими различиями, — восстали против верховной власти. Долго искали они выход к свету дня, и, едва этот путь открылся, устремились по нему вслепую. Это был не их естественный путь, но он оказался первым из тех, что они нашли открытыми. Ненависть к произволу стала тогда их единственной страстью, а Правительство — общим врагом.

ГЛАВА III.

КАК ПАРИЖСКИЕ ПАРЛАМЕНТЫ, СЛЕДУЯ ПРЕЖНИМ ПРЕЦЕДЕНТАМ, СВЕРГЛИ МОНАРХИЮ.

Феодальное Правительство, чьи руины все еще давали приют нации, было правлением, в котором произвол, насилие и великая свобода сочетались воедино. При его законах действия зачастую ограничивались, но речь издавна оставалась независимой и смелой. Законодательная власть осуществлялась королями, но никогда без контроля. Когда великие политические собрания Франции прекратили свое существование, парламентские учреждения в некотором роде заняли их место; и прежде чем зарегистрировать в кодексе, регулирующем их судебное производство, новый закон, изданный Королем, они заявляли суверену о своих возражениях и доводили до его сведения свои мнения.

Многократно исследовалось первоначальное происхождение этого узурпирования законодательной власти судебной инстанцией. Напрасно искать это происхождение где-либо еще, кроме как в общих нравах той эпохи, которые не могли терпеть или даже вообразить столь абсолютную и тайную власть, которая не допускала бы хотя бы обсуждения условий повиновения. Этот институт никоим образом не был предопределен. Он возник спонтанно из самих корней царивших тогда идей и из обычаев как подданных, так и королей.

Эдикт перед введением его в действие направлялся в Парламент. Агенты Короны разъясняли его принципы и достоинства, магистраты дискутировали о нем. Всё это происходило публично, в ходе открытых дебатов, с той мужественностью, которая характеризовала все институты Средневековья. Нередко Парламент многократно направлял к Королю депутатов с мольбами изменить или отозвать эдикт. Если Король являлся лично, он позволял живо, порой бурно дискутировать о своем собственном законе в своем присутствии. Но когда в конце концов его воля объявлялась, воцарялось молчание и повиновение, ибо судебное сословие признавало, что они являются не более чем первыми должностными лицами и представителями суверена; их долг состоял в том, чтобы советовать, а не принуждать его.

В 1787 году древние прецеденты монархии соблюдались верно и неукоснительно. Старая машина королевского управления вновь пришла в движение, однако стало очевидно, что машина эта приводится в движение неким новым движущим началом неизвестного рода, которое вместо того, чтобы двигать ее вперед, грозило разбить ее на куски.

Тогда Король по обыкновению направил новые эдикты в Парламент, а Парламент, также по обыкновению, сложил свои смиренные ремонстрации у ступеней трона. [98]

Король ответил, а Парламенты настаивали на своем. На протяжении веков дела шли именно так, и нация время от времени слышала этот род политического диалога, который велся поверх ее головы между государем и его магистратами. Эта практика прерывалась лишь в царствование Людовика XIV и лишь на время. Но новизна заключалась в предмете спора и в характере аргументов.

В этот раз Парламент перед тем, как приступить к регистрации эдиктов, затребовал всю финансовую отчетность департамента, именуемую нами ныне государственным бюджетом, в обоснование этих мер; и поскольку Король вполне естественно отказался передавать все управление в руки безответственного и невыборного органа и таким образом делить законодательную власть с судебным учреждением, Парламент заявил, что лишь нация обладает правом вводить новые налоги [99], и потребовал созыва нации. Парламент коснулся самого сердца народа, но удержал его лишь на мгновение.

Аргументы, выдвинутые магистратурой в поддержку своих требований, были не менее новы, чем сами требования. Король, заявляли они, является лишь распорядителем, а не собственником общественного достояния; представителем и главным должностным лицом нации, а не ее господином. Суверенитет пребывает в самой нации. Лишь нация может разрешать великие вопросы; ее права не зависят от воли суверена; они проистекают из самой природы человека; они столь же неотчуждаемы и неразрушимы, как и сама человеческая природа. «Установление Генеральных штатов, — заявляли они, — есть принцип, основанный на правах человека и подтвержденный разумом» [100]. «Общий интерес объединил людей в общество и породил правительства: только он способен поддерживать их» [101]. «Никакая давность Генеральных штатов не может идти против природы вещей или против непреложных прав нации» [102]. «Общественное мнение редко ошибается: редко случается так, чтобы люди воспринимали впечатления, противоречащие истине» [103].

После того как Король выслал Парламент из Парижа, этот орган выразил протест в том смысле, что свобода слова и действий есть неотчуждаемое право человека и не может быть отнята у него без тирании иначе как посредством надлежащих форм судебного процесса.

Не следует полагать, будто Парламенты преподносили эти принципы как нечто новое [104]: напротив, их весьма усердно прослеживали вплоть до колыбели монархии. Вердикты или декреты Парижского парламента были переполнены историческими цитатами, зачастую заимствованными из Средневековья, на варварской латыни. Они пестрят провинциальными капитуляриями, королевскими ордонансами, ложами справедливости, правилами, привилегиями и прецедентами, которые теряются в тени прошлого.

Как ни странно, в тот самый момент, когда Парламент Франш-Конте провозглашал неразрушимые права нации, он протестовал против любого посягательства на особые привилегии провинции в том виде, в каком они существовали в период присоединения при Людовике XIV. Точно так же Парламент Нормандии взывал к Генеральным штатам королевства «с целью положить начало новому порядку вещей», но тем не менее требовал во имя собственных феодальных традиций восстановления штатов Нормандии в качестве особой привилегии этой провинции; столь причудливо идеи, только что появившиеся на свет, были облачены и завернуты в эти остатки древности.

Традицией старой монархии было использование Парламентом в своих ремонстрациях оживленного и почти бурного языка: ему дозволялась определенная словесная экспрессия. Самые абсолютные государи терпели эту свободу речи именно в силу бессилия тех, кто ее произносил: поскольку в конечном счете они были обречены на повиновение и стеснение в узких рамках, им охотно оставляли снисхождение на свободное высказывание. Более того, Парламент привык поднимать много шума из-за малых результатов: сказанное им превосходило то, что он имел в виду; эта вольность превратилась в некое право магистратуры.

По этому случаю Парламент довел свою древнюю вольность до степени неслыханной прежде распущенности, ибо в их сердцах пылал новорожденный огонь и бессознательно воспламенял их речь. Разумеется, среди правительств нашего времени, которые тем не менее почти все суть правительства, поддерживаемые мечом, ни одно не позволило бы представителям собственной власти атаковать своих министров и свои меры в подобных выражениях.

«Деспотизм, Сир, — заявлял Парижский парламент, — подменяет собой законы королевства, и магистратура являет собой не более чем инструмент произвола... О, если бы Ваше Величество могли допросить жертв этой власти, томящихся в забвении в непроницаемых тюрьмах, обители молчания и несправедливости — тех, кого интрига, алчность, ревность власти, жажда мести, страх или ненависть к правосудию, личная неприязнь или личное удобство заставили туда поместить». Затем, проводя параллель между двумя гражданами, один из которых богат, а другой беден, причем последний угнетаем первым, Парламент добавлял: «Разве нищета — это преступление? Разве плоть и кровь не имеют прав? Разве человек без связей или бедняк перестает быть гражданином?»

Особенно по вопросу налогообложения и против сборщиков податей судебные учреждения привыкли бурно резонировать даже в самые спокойные времена. Едва объявлялся новый налог, как Парижский парламент объявлял его пагубным; за предложением следовало уныние [105]. Население, изнуряемое фискальными поборами, доходило до отчаяния [106]. Присваивать себе право взимать подати в обход Генеральных штатов означало громогласно заявлять, что суверен стремится быть не королем Франции, а королем холопов [107]. Благосостояние народа становилось добычей алчности царедворцев и хищничества откупщиков [108].

Каким бы сильным ни было тогдашнее возбуждение, объяснить подобный язык магистратов было бы весьма затруднительно без воспоминаний о том, что столь часто говорилось на ту же тему прежде. Поскольку при старой монархии большая часть налогов взималась в пользу частных лиц, державших их на откупе или через своих агентов, люди на протяжении веков привыкали смотреть на налоги с точки зрения их бремени для частных доходов определенных лиц, а не как на общий доход нации. Налоги неизменно клеймились как одиозные поборы. Соляной сбор именовался адской машиной габели; тех, кто собирал налоги, называли общественными грабителями, разбогатевшими на нищете всех остальных. Так говорили налогоплательщики; суды придерживались такого же языка; и даже Правительство, сдавшее в аренду этим самым откупщикам осуществляемые ими права, едва ли говорило о них иначе. Казалось, будто их дело не было его собственным делом, и оно искало путь к спасению посреди шума, преследовавшего его собственных агентов.

Когда поэтому Парижский парламент высказывался подобным образом по поводу налогов, он просто следовал давней и всеобщей практике. Пьеса оставалась прежней, но изменилась публика, и ропот, вместо того чтобы затихать, как это обычно бывало в пределах тех классов, коих привилегии заставляли лишь в малой степени страдать от налогов, теперь звучал столь громко и повторился столько раз, что проник в те классы, которые несли самое тяжелое бремя, и вскорости преисполнил их возмущения.

Если Парламент использовал новые аргументы для отстаивания собственных прав, то Правительство задействовало не менее новые аргументы для защиты своих древних прерогатив. Например, в памфлете, приписываемом Двору и появившемся примерно в то же время, встречается следующий пассаж: «Именно вопрос о привилегиях волнует Парламент. Они желают сохранить свое освобождение от налогов; это не что иное, как грозный союз между дворянством шпаги и тоги с целью под видом свободы продолжать унижение и порабощение простого народа, который один лишь защищает Король и который он намерен возвысить» [109].

«Моей целью, — заявлял Калонн, — было разить гидру привилегий, изъятий и злоупотреблений» [110].

Между тем, пока шли эти дискуссии о принципах управления, повседневная административная работа грозила остановиться: не было денег. Парламент отклонил меры, касающиеся налогообложения. Он отказывался санкционировать заем. В этом затруднении Король, видя, что не может склонить Собрание на свою сторону, попытался принудить его. Он явился в Палату и прежде, чем приступить к требованию их повиновения, будучи менее озабочен осуществлением своих прав, сколь их подтверждением, велел вновь предать эдикты обсуждению в своем присутствии. Он начал с утверждения, что его власть абсолютна. Законодательная власть пребывала в целости в его руках. Он не нуждался в чрезвычайных полномочиях для ведения управления. Генеральные штаты, когда он изволил с ними советоваться, могли лишь давать советы; он оставался верховным арбитром их петиций и их жалоб. Это заседание состоялось 19 ноября 1787 года. Сказав это, каждый получил дозволение говорить в его присутствии. Самые противоположные и зачастую бурные предложения высказывались ему в лицо в ходе восьмичасовой дискуссии, после чего он удалился, объявив в качестве своего последнего слова, что отказывается созывать Генеральные штаты в настоящее время, хотя и обещает их на 1791 год.

И все же, позволив таким образом оспорить свои самые признанные и наименее грозные права в собственном присутствии, Король решил возобновить осуществление тех из них, которые оспаривались наиболее ожесточенно и были наиболее непопулярны. Его собственный шаг развязал ораторам языки, но он стремился наказать их за то, что они заговорили. В одной из своих ремонстраций Парижский парламент заявлял: «Сир, французская монархия была бы низведена до состояния деспотизма, если бы с ведома Короля министры могли распоряжаться личной свободой посредством летр де каше, а правами собственности — посредством лож справедливости, гражданскими и уголовными делами — посредством судебных приказов [111], а самим отправлением правосудия — посредством частичной высылки или произвольного перемещения судей».

На что Король отвечал: «Если большинство голосов в моих судах способно принудить мою волю, монархия превратится в простую аристократию магистратов». «Сир, — возражал Парламент, — во Франции нет никакой аристократии, но нет и деспотизма» [112].

Два человека в ходе этой борьбы особенно отличились смелостью своих речей и революционной позицией: то были м. Гоизлар и м. д'Эпремениль. Было решено их арестовать. Тогда разыгралась сцена — прелюдия, так сказать, к последовавшей великой трагедии, которая как нельзя лучше представляла снисходительное Правительство в обличье тирании.

Уведомленные о принятом против них решении, эти два магистрата покинули свои дома и укрылись в самом Парламенте в парадных одеждах своего сословия, где затерялись среди толпы судей, составлявших этот великий орган. Дворец Правосудия был окружен войсками, а двери охранялись. Виконт д'Агу, командовавший ими, появился в Большой палате один. Весь Парламент был в сборе и заседал в самой торжественной обстановке. Количество судей, почтенная древность судебного учреждения, достоинство их одеяний, простота манер, масштаб их власти, величие самого зала, наполненного всеми памятниками нашей истории, — все это способствовало тому, что Парламент являлся величайшим и наиболее почитаемым учреждением во Франции после Трона.

В присутствии столь внушительного Собрания офицер поначалу замер в недоумении. Его спросили, кто его сюда направил. Он ответил грубыми, но смущенными интонациями и потребовал указать ему тех двух членов, арестовать которых ему было приказано. Парламент заседал недвижимо и безмолвно. Офицер удалился, вошел вновь, затем снова удалился; Парламент по-прежнему оставался недвижимым и безмолвным, не сопротивляясь, но и не уступая. Было то время года, когда дни короче всего. Наступила ночь. Войска развели костры вокруг подступов ко Дворцу, как вокруг осажденной крепости. Толпа, пораженная столь непривычным зрелищем, окружила их толпами, но держалась на расстоянии: толпа была потрясена, но еще не возбуждена, а потому стояла поодаль, созерцая при свете этих бивачных костров столь новую и необычную для монархии сцену. Ибо там она могла воочию увидеть, как старейшее Правительство в Европе принимается учить народ оскорблять величие древнейших институтов и попирать в их святилище самую августейшую из древних властей.

Это продолжалось до полуночи, когда д'Эпремениль наконец поднялся. Он поблагодарил Парламент за усилия, предпринятые им ради его спасения. Он отказался дольше злоупотреблять щедрым сочувствием своих коллег. Он вверил их попечению общественное благо и своих детей и, спустившись по ступеням судебной палаты, сдался офицерскому отряду. Казалось, он покидает это собрание, чтобы взойти на эшафот. На эшафот ему действительно суждено было взойти однажды, но то было в другие времена и при другой власти. Единственный живой свидетель этой странной сцены, герцог Паскье, рассказывал мне, что при этих словах д'Эпремениля все Собрание разрыдалось, словно это был Регул, покидавший Рим ради возвращения к ужасной смерти, ожидавшей его в Карфагене. Маршал де Ноай рыдал в голос. Увы, сколь много слез предстояло вскорости пролить над более возвышенными бедами, чем эти. Подобная скорбь была, без сомнения, преувеличенной, но не наигранной. В начале революции живость эмоций значительно превосходит важность событий, тогда как к концу революций она им уступает.

Нанеся таким образом удар по всему корпусу парламентов в лице их главы, оставалось лишь уничтожить их власть. Было одновременно опубликовано шесть эдиктов [113]. Эти эдикты, взбудоражившие всю Францию, были призваны осуществить ряд важнейших и полезнейших реформ, которые впоследствии завершила Революция: разделение законодательной и судебной власти, отмену чрезвычайных судов и установление всех принципов, по сей день управляющих судебной организацией Франции, как гражданской, так и уголовной. Все эти реформы были задуманы в истинном духе эпохи и отвечали насущным и прочным потребностям общества. Но поскольку они были направлены против привилегированной юрисдикции парламентов, они низвергли кумира часа и исходили от власти, которую ненавидели. Этого было достаточно. В глазах нации эти новые эдикты являли собой торжество абсолютного управления. Еще не настало время, когда демократия может простить деспотизм за все ради порядка и равенства. В мгновение ока нация восстала. Каждый парламент тотчас же превратился в очаг сопротивления, вокруг которого группировались провинциальные сословия, дабы явить твердый отпор действиям центральной правительственной власти.

Франция в то время делилась, как известно, на тринадцать судебных провинций, каждая из которых была приписана к парламенту. Все эти парламенты были абсолютно независимы друг от друга, все обладали равными прерогативами, все были наделены одинаковым правом обсуждать веления законодателя перед их исполнением. Подобная организация покажется естественной, если обратиться к временам основания большинства этих судов. Различные части Франции настолько различались по своим интересам, нравам, обычаям и привычкам, что одно и то же законодательство не могло быть применено ко всем ним одновременно. Поскольку для каждой провинции обычно издавался отдельный закон, было естественно, чтобы в каждой провинции существовал парламент, чьей обязанностью являлась проверка этого закона. В более поздние времена, когда французы стали более схожими между собой, одного закона стало хватать для всех, однако право проверки закона оставалось разделенным.

Королевский эдикт, в равной степени относящийся ко всей Франции, будучи принятым и исполненным определенным образом в одной части территории, все еще мог быть изменен или оспорен в двенадцати других частях. Таково было право, но таков был не обычай. Долгое время отдельные парламенты перестали оспаривать что-либо, кроме административных правил, которые могли быть присущи их собственной провинции. Они не дебатировали об общих законах королевства, если только особые интересы их собственной провинции не затрагивались каким-либо из их положений. Что же касается принципа таких законов, их своевременности или эффективности, то эти соображения обычно ими во внимание не принимались. В этих вопросах они привыкли полагаться на Парижский парламент, на который в силу негласного соглашения все прочие парламенты равнялись как на своего политического руководителя.

В этот раз каждый парламент предпочел изучить данные эдикты так, будто они касались исключительно его собственной провинции и будто он являлся единственным представителем Франции; каждая провинция также пожелала отличиться отдельным сопротивлением посреди всеобщего отпора, с которым те столкнулись. Все они обсуждали принципы каждого эдикта, равно как и его частное применение. Пункт, принятый без труда одним из этих органов, вызывал яростное противодействие в другом; один из них едва замечал то, что вызывало негодование у другого. Атакованное тринадцатью противниками одновременно, каждый из которых наступал с разным оружием и разил в разные места, Правительство среди всех этих тел не могло даже ухватить за голову ни единого.

Но еще более примечательным, чем разнообразие этих атак, было единообразие вдохновлявшего их намерения. Каждый из тринадцати судов боролся на свой лад и на собственной почве, но побуждавшее их чувство было абсолютно тождественным. Ремонстрации, сделанные тогда различными парламентами и преданные ими гласности, составили бы множество томов; но откройте книгу на любой странице, и вам покажется, что вы читаете одну и ту же страницу: повсюду те же мысли, выраженные по большей части теми же словами. Все они требовали Генеральных штатов во имя неотъемлемых прав нации: все одобряли поведение Парижского парламента, протестовали против направленных против него насильственных актов, поощряли его к сопротивлению и подражали, насколько могли, не только его мерам, но и философскому языку его оппозиции. «У подданных, — заявлял Гренобльский парламент, — есть права наравне с сувереном — права, которые существенны для всех, кто не является рабом». «Справедливый человек, — говорил Нормандский парламент, — не меняет своих принципов при смене местожительства». «Король, — вещал Безансонский парламент, — не может желать иметь своими подданными униженных рабов» [114]. Шум, поднятый одновременно всеми этими разбросанными по стране магистратами, звучит как слитный гул толпы: вслушайтесь внимательно в то, что они говорят: это голос одного человека.

Что же тогда страна вещала столь одновременно? Всюду обнаруживаются одни и те же идеи и выражения, так что под единством судебного ведомства обнаруживается единство нации; и сквозь это множество старых институтов, местных обычаев, провинциальных привилегий, различных нравов, которые, казалось, разделяли Францию на стольких различных людей, каждый из которых жил обособленной жизнью, вы прозреваете одну из тех наций земного шара, в которой сохраняется наибольшая степень сходства между человеком и человеком. Это движение парламентов, одновременно множественное и единообразное, нападающее словно толпа и разящее единой рукой, — это судебное восстание было опаснее для Правительства, чем все прочие восстания, включая военные мятежи, ибо оно обращало против Правительства ту регулярную, гражданскую и нравственную силу, которая служит привычным орудием власти. Сила армии может принудить на один день, но постоянная защита правительств кроется в судах. Другим поразительным моментом в этом сопротивлении судебных органов был не столько вред, причиненный ими Правительству напрямую, сколько тот ущерб, который они позволяли наносить ему другим. Они установили, например, худшую форму свободы печати: а именно ту, которая проистекает не из права, а из неисполнения законов. Они также ввели право проведения неорганизованных собраний, так что различные члены каждого сословия и сами сословия могли на время устранить разделявшие их барьеры и согласовывать совместные действия.

Таким образом, все сословия в каждой провинции постепенно втягивались в борьбу, но не все одновременно и не одинаковым образом. Дворянство выступило первейшими и самыми смелыми поборниками в этой схватке против абсолютных полномочий Короля [115]. Именно на месте аристократии пустило корни абсолютное правление: они первыми были ущемлены и раздражены неким безвестным агентом центральной власти, который под именем интандантства постоянно направлялся для упорядочения и ведения мельчайших местных дел за их спиной; они породили немало писателей, с величайшей энергией протестовавших против деспотизма; свободные институты и новые мнения почти повсеместно находили в дворянах своих главных сторонников. Независимо от собственных обид, они были увлечены общей страстью, ставшей универсальной, что демонстрирует характер их нападок. Их жалоба состояла не в том, что были нарушены их особые привилегии, а в том, что попирался общий закон королевства, упразднены провинциальные штаты, прерваны Генеральные штаты, к нации относятся как к несовершеннолетней, а страна лишена управления собственными делами.

В этот начальный период Революции, когда вражда в рядах общества еще не прорвалась наружу, язык аристократии был совершенно тем же, что и у прочих классов, отличаясь лишь тем, что заходил дальше и брал более высокую ноту. Их оппозиция имела нечто республиканское: то было то же чувство, воодушевлявшее людей более гордых и души, более привычные к соприкосновению с мировым величием.

Один человек, дотоле бывший яростным врагом привилегированных сословий, присутствовавший на одном из собраний, где организовывалась оппозиция и где дворяне при аплодисментах простолюдинов принесли в жертву все свои права, описывает эту сцену в письме к другу и с энтузиазмом восклицает: «Наше дворянство (до чего же истинное дворянство!) снизошло до того, чтобы указать на наши права, защитить их вместе с нами: я слышал это собственными ушами; свободные выборы, равенство голосов, равенство налогообложения — каждое сердце было тронуто их бескорыстием и воспламенено патриотизмом» [116].

Когда в Гренобле состоялись народные гуляния по случаю известия об отставке архиепископа Санского 29 августа 1788 года, город мгновенно осветился иллюминацией и покрылся транспарантами, на одном из которых можно было прочесть следующие строки:

«Nobles, vous méritez le sort qui vous décore,

De l’État chancelant vous êtes les soutiens.

La nation, par vous, va briser ses liens;

Déjà du plus beau jour on voit briller l’aurore».

В Бретани дворянство было готово вооружить крестьян для сопротивления королевским властям; а в Париже, когда разразился первый бунт (24 августа 1788 года), слабо и нерешительно подавленный армией, несколько офицеров, принадлежавших, как известно, к дворянскому сословию, сложили с себя полномочия, предпочитая не проливать народную кровь. Парламент поздравил их с таким поведением, назвав «теми благородными и великодушными воинами, которых чистота и деликатность чувств вынудили сложить свои эполеты» [117].

Оппозиция духовенства была не менее решительной, хотя и более сдержанной. Она закономерно приняла формы, подобающие клиру. Когда Парижский парламент был сослан в Труа и принимал знаки уважения от всех общественных институтов этого города, кафедральный капитул как орган духовенства приветствовал Парламент следующими словами: «Восстановление силы конституционных максим монархии увенчалось успехом в деле разгрома территориальной субсидии, и вы научили Казначейство уважать священные права собственности». «Всенародный траур нации и ваше удаление от обязанностей и от лона ваших семей стали для нас тяжелым зрелищем, и пока эти августейшие стены оглашались звуками народного горя, мы унесли в Святилище нашу частную скорбь и наши молитвы» (Официальные документы, 1787).

Всюду, где три сословия объединялись в оппозиции, появлялось духовенство. Обычно епископ говорил мало, но занимал предложенное ему председательское кресло. Знаменитое собрание в Романсе, протестовавшее с наибольшей яростью против майских эдиктов, поочередно возглавлялось архиепископом Нарбоннским и архиепископом Вьеннским [118].

В общем и целом сельские священники были замечены на всех собраниях сословий, где они принимали живое и непосредственное участие в дебатах.

В начале борьбы средние классы держались робко и нерешительно. И тем не менее именно на эти классы Правительство возлагало особые надежды в поисках утешения в своем бедственном положении и помощи без отказа от древних прерогатив: правительственные предложения разрабатывались с особым учетом интересов и страстей среднего сословия. Долго приученные к повиновению, они вступали на путь сопротивления с опаской. Их оппозиция смягчалась осторожностью. Они все еще льстили противостоящей им власти и признавали ее права, оспаривая лишь их применение. Казалось, они были отчасти очарованы ее милостями и готовы уступить Правительству при условии дарования им самим некоторой доли во власти. Даже когда средние классы казались руководящими силами, они никогда не решались идти в одиночку; подготавляемые внутренним жаром, который они не стремились выставлять напоказ, они старались скорее обратить страсти высших классов себе на пользу, чем усиливать их ярость. Но по мере затягивания борьбы буржуазия становилась все более возбужденной, оживленной, смелой, пока не обогнала прочие сословия, не взяла верх и не удерживала его до появления на сцене Народа.

В этот период противостояния нет и следа классовой войны. «Все сословия, — заявлял Тулузский парламент, — дышат исключительно согласием, и их единственная амбиция состоит в содействии общему благополучию».

Человек, бывший тогда неизвестным, но прославившийся впоследствии своими талантами и бедствиями, Барнав, в записке в защиту третьего сословия указал на это согласие трех сословий и воскликнул с воодушевлением того времени: «Служители религии! Вы заслужили благоговение предков правом составлять первое сословие государства; вы являетесь неотъемлемой частью французской Конституции и обязаны ее поддерживать. И вы, славные семейства! Монархия никогда не переставала процветать под вашей защитой; вы создали ее ценой своей крови, вы многократно спасали ее от иноземцев; спасите же ее теперь от внутренних врагов! Обеспечьте вашим детям те великолепные блага, что передали вам отцы; имя героя не почитается под небом рабов» [119].

Эти настроения могли быть искренними; одна-единственная страсть, главенствующая над прочими, охватила все классы — а именно дух сопротивления Правительству как общему врагу, повсеместный дух оппозиции, в малых делах равно как и в великих, который разил все подряд и принимал любые обличья, даже те, что его уродовали. Одни ради противодействия Правительству упирали на остатки старых местных вольностей. Здесь некто отстаивал древнюю сословную привилегию, вековое право своего ремесла или корпорации; там другой, забывая о претензиях и вражде к привилегированным классам, клеймил эдикт, который, по его словам, свел бы к нулю сеньориальные юрисдикции и тем самым лишил бы дворян всего достоинства их фьефов.

В этой бурной борьбе каждый хватался словно невзначай за ближайшее под рукой оружие, пусть даже наименее ему подходящее. Если бы кто-то учел все привилегии, все исключительные права, все старые муниципальные и провинциальные вольности, заявляемые, утверждаемые и громко требуемые в эту эпоху, картина получилась бы одновременно в высшей степени точной и обманчивой; казалось бы, будто целью надвигающейся Революции являлось не разрушение, а восстановление старого общественного порядка. Столь трудно индивидам, увлекаемым одним из великих движений человеческого общества, распознать истинный двигатель среди движущих их же причин. Кто мог вообразить, что импульс, заставивший заявить о стольких традиционных правах, был именно той страстью, которая неотвратимо вела к их полному уничтожению? [120]

Теперь давайте на мгновение заглушим эти шумные голоса, исходящие от средних и высших слоев нации, чтобы уловить, если удастся, некий шепот, начинающий подавать голос из глубины Народа. Ни один признак, доступный мне из этой временной дали, не возвещал о каких-либо волнениях среди сельского населения. Крестьянин брел вперед по привычной колее. Эта огромная часть нации все еще оставалась нейтральной и, так сказать, невидимой [121].

Даже в городах народ оставался чужд волнениям высших классов и равнодушен к суете, творившейся над его головой. Люди прислушиваются; наблюдают с некоторым удивлением, но скорее из любопытства, нежели из гнева. Но как только волнения дали о себе знать и среди них, обнаружилось, что они приобрели новый характер. Когда магистраты триумфально вернулись в Париж, народ, не сделавший ничего для защиты этих членов парламента, арестованных на местах, шумно собрался, чтобы приветствовать их возвращение.

Я уже упоминал в другой части этой книги, что ничто не было столь привычным при старом режиме, как бунты. Правительство было столь сильным, что охотно позволяло этим кратковременным вспышкам идти своим чередом. Но на сей раз имелось множество указаний на наступление совершенно иного положения дел. То было время, когда все старое обретало новые черты — бунты наравне со всем прочим. Хлебные бунты случались во Франции постоянно, но их чинили толпы без порядка, цели и устойчивости. Теперь же, напротив, разразилось восстание, каким мы наблюдали его впоследствии столь часто — с набатом, ночными криками, кровожадными плакатами; свирепое и жестокое явление; разъяренная, но организованная и направленная к определенной цели толпа, которая стремглав бросается в гражданскую войну и сокрушает любое препятствие.

Получив известие о победе Парламента и отставке архиепископа Санского с министерского поста, парижский плебс устроил беспорядки, сжег министра на костре в виде чучела и оскорбил ночную стражу. Эти волнения, как водится, были подавлены силой, однако чернь бросилась к оружию, сожгла караульные помещения, разоружила войска, попыталась поджечь отель Ламуаньон и была отброшена лишь королевской гвардией. Таков был ранний, но страшный заросток революционных восстаний [122].

Эпоха Террора уже проступала под маской. Париж, который нынче с трудом удерживается в повиновении сотней тысяч человек, тогда охранялся заурядной полицией, именовавшейся стражей. В Париже не было ни казарм, ни войск. Роты королевской гвардии и швейцарцы были расквартированы в окрестностях. На сей раз стража оказалась бессильна.

Перед лицом столь общего и нового сопротивления Правительство поначалу выказывало признаки удивления и досады, нежели поражения. Оно задействовало все свои старые средства — прокламации, летр де каше, изгнание, — но применяло их тщетно. Было пущено в ход столько силы, сколько хватало для раздражения, но недостаточно для устрашения; к тому же целый народ запугать невозможно. Предпринимались попытки возбудить страсти толпы против богачей, обывателей — против аристократии, низших магистратов — против судов. То была старая игра, но и она разыгрывалась впустую. Назначались новые судьи, но большинство новых магистратов отказывалось заседать. Предлагались милости, деньги; даже продажность уступила место страсти. Предпринимались попытки отвлечь общественное внимание, но оно оставалось сосредоточенным. Не имея возможности остановить или хотя бы пресечь свободу письма, Правительство стремилось воспользоваться ею, противопоставив одну прессу другой. Немалой ценой издавалось множество мелких памфлетов в его поддержку [123]. Никто не читал оправданий, но мириады направленных против него памфлетов проглатывались на улет. Все эти брошюры выросли из абстрактных принципов «Общественного договора» Руссо. Суверен должен был стать королем-гражданином; любое нарушение закона являлось изменой нации. Ничто в общественном укладе не было здоровым; Двор являлся ненавистным вертепом, где алчные царедворцы пожирали народную добычу.

Наконец произошло событие, которое ускорило приближение кризиса. Дофинийский парламент оказал сопротивление, подобно всем остальным парламентам, и разделил их общую участь, подвергнувшись удару. Но нигде дело, которое он защищал, не находило столь всеобщего сочувствия или столь решительных поборников. Взаимные обиды между сословиями были там, пожалуй, острее, чем где бы то ни было; однако воцарившееся возбуждение на время усыпило все частные страсти; и если в большинстве других провинций каждое сословие ведело борьбу с правительством отдельно и разрозненно, то в Дофини они закономерно объединились в политический корпус и приготовились к сопротивлению. Дофини издревле пользовалось собственными штатами, которые были приостановлены в 1618 году, но не упразднены. Несколько дворян, несколько священников и несколько горожан, собравшись по собственной воле в Гренобле, осмелились призвать дворянство, духовенство и третье сословие собраться как провинциальные штаты в загородном доме под Греноблем, носившем название Визиль. Это здание представляло собой старый феодальный замок, некогда служивший резиденцией герцогов Ледигкьер, но недавно приобретенный новым семейством — Перие, которому он принадлежит и поныне. Едва успев собраться в этом месте, три сословия сформировались как единое целое, и в их нерегулярные действия был привнесен вид законности. На собрании присутствовали сорок девять представителей духовенства, двести тридцать три представителя дворянства и триста девяносто один представитель третьего сословия. Члены всего собрания были подсчитаны; но чтобы не разделять сословия, было решено без обсуждения, что председатель будет избран из одного из двух высших сословий, а секретарь — от третьего сословия: в председатели был призван граф де Морж, секретарем назначен г-н Мунье. Затем собрание приступило к прениям и единогласно выразило протест против майских эдиктов и упразднения парламента. Они потребовали восстановления старых штатов провинции, которые были произвольно и незаконно приостановлены; они потребовали, чтобы в этих штатах третьему сословию было предоставлено удвоенное число представителей; они призвали к незамедлительному созыву Генеральных штатов и постановили безотлагательно направить королю письмо с изложением их жалоб и требований. Это письмо, составленное в резких выражениях и в тоне гражданской войны, фактически было тут же подписано всеми членами. Подобные протесты звучали и ранее, подобные требования высказывались с неменьшей резкостью; но нигде еще не было столь разительного примера объединения всех сословий. «Члены дворянства и духовенства, — гласит журнал заседаний палаты, — были удостоены поздравлений от представителя третьего сословия за ту верность, с которой они, отбросив прежние претензии, поспешили воздать должное третьему сословию, а также за их усердие в поддержании союза трех сословий». Председатель ответил, что пэры всегда будут готовы действовать со своими согражданами ради спасения страны.

Собрание в Визиле произвело поразительное впечатление по всей Франции. Это был последний случай, когда событие, происшедшее за пределами Парижа, оказало столь мощное влияние на общие судьбы страны. Правительство опасалось, что то, на что осмелилось Дофини, может найти повсеместное подражание. Наконец потеряв надежду преодолеть оказанное ему сопротивление, оно объявило себя побежденным. Людовик XVI отправил в отставку своих министров, отменил или приостановил свои эдикты, возвратил парламенты и даровал Генеральные штаты. Следует особо отметить, что это была не уступка, сделанная королем по частному вопросу, — это был отказ от абсолютной власти; это было допущение нации к управлению государством и обеспечение за ней этого участия путем долгожданного и подлинного созыва Генеральных штатов. Читая сочинения того времени, удивляешься тому, как в них говорят о великой революции, свершившейся еще до 1789 года. То поистине была великая революция, но которой суждено было раствориться и затеряться в безбрежности грядущей Революции.

Сколь ни многочисленны и ни гибельны по своим масштабам были ошибки, которые пришлось совершить, чтобы довести дела до нынешнего состояния, правительство Людовика XVI, позволившее загнать себя в столь безвыходное положение, не может быть осуждено за то, что оно уступило. В его распоряжении не оставалось никаких средств сопротивления. Оно не могло прибегнуть к материальной силе, поскольку армия оказывала его политике неохотную, вялую поддержку. Оно не могло прибегнуть к закону, так как суды находились в оппозиции. Более того, в старом королевстве Франции абсолютная власть короны никогда не располагала собственной силой и не имела инструментов, зависящих исключительно от нее самой. Она никогда не принимала обличья военной тирании; она не рождалась в лагерях и никогда не прибегала к оружию. Она по сути своей являлась гражданской властью, порождением не насилия, а искусства. Это правительство было устроено так, чтобы с легкостью подавлять сопротивление отдельных лиц, однако его устройство, прецеденты, привычки, равно как и привычки нации, не позволяли ему управлять вопреки оппозиционному большинству. Власть короны утверждалась лишь посредством разделения сословий, окружения их предрассудками, завистью и ненавистью, свойственными каждому из них, с тем чтобы никогда не иметь дела более чем с одним сословием одновременно и направлять против него всю тяжесть остальных. Стоило лишь этим различным сословиям на мгновение забыть разделяющие их баграьеры, встретиться и прийти к согласию относительно совместного сопротивления — пусть даже на один единственный день, — как абсолютная власть правительства оказалась сокрушена. Собрание в Визиле явилось зримым и очевидным знамением этого нового единения и того, к чему оно могло привести. И хотя это событие произошло в глубине небольшой провинции и в уголке Альп, оно тем не менее стало главным событием эпохи. Оно ядрило каждому то, что до тех пор было заметно лишь немногим, и в одно мгновение решило исход борьбы.

ГЛАВА IV.

ПАРЛАМЕНТЫ ОБНАРУЖИВАЮТ, ЧТО ОНИ ПОТЕРЯЛИ ВСЯКУЮ ВЛАСТЬ, КАК РАЗ ТОГДА, КОГДА СЧЕЛИ СЕБЯ ХОЗЯЕВАМИ КОРОЛЕВСТВА.

Когда королевская власть была сокрушена, парламенты сперва возомнили, будто торжество принадлежит им одним. Они вернулись на скамьи подсудимых не столько как помилованные преступники, сколько как победители, и полагали, что им осталось лишь вкушать сладость победы.

Король, отменяя эдикты, возвысившие до судейского кресла новых судей, распорядился, чтобы по меньшей мере приговоры и постановления этих судей оставались в силе. Парламенты же объявили, что все вынесенное без их участия не имеет никакого юридического веса. Они вызвали к себе дерзких магистратов, осмелившихся посягнуть на их места, и, позаимствовав старинное выражение средневекового права для описания этого беспрецедентного случая, клеймили их как бесчестных. Вся Франция видела, что сторонники короля были наказаны за свою преданность короне, и усвоила, что отныне безопасность не может быть найдена на стороне повиновения.

Легко понять упоение этих магистратов. Людовик XIV во всем своем блеске никогда не был предметом столь всеобщего славословия, если это слово вообще применимо к неумеренным похвалам, продиктованным искренними и бескорыстными страстями.

Парижский парламент, сосланный в Труа, был встречен в этом городе всеми государственными учреждениями, которые спешили воздать ему почести, подобающие государю, и высказать прямо в лицо самые экстравагантные комплименты. « Августейшие сенаторы! — говорили они. — Великодушные граждане! Строгие и сострадательные магистраты! Вы все заслужили в каждом французском сердце титул отцов отечества. Вы — утешение бедствий нации. Ваши поступки суть возвышенные примеры энергии и патриотизма. Французская нация взирает на вас с нежностью и благоговением». Капитул кафедрального собора Труа, приветствуя их от имени Церкви, изрек: «Наша страна и наша религия взывают к какому-нибудь долговечному монументу того, что вы совершили». Даже Университет вышел в мантиях и конфедератках, чтобы промямлить свои восторги на дурной латыни: «Illustrissimi Senatûs princeps, præsides insulati, Senatores integerrimi! Мы разделяем общее волнение и прибыли сюда, чтобы выразить наше живое восхищение вашим патриотическим героизмом. До сих пор высшим мужеством считалась та воинская доблесть, что призывает легионы героев из их очагов; ныне же мы видим героев мира в святилище правосудия; подобно тем великодушным гражданам, что были гордостью Рима в день их триумфа, вы заслужили торжество, обеспечивающее вам бессмертную славу». Первый президент отвечал на все эти приветствия кратко, по-королевски, и заверил ораторов в благосклонности своего суда.

В нескольких провинциях арест или изгнание судей спровоцировали беспорядки. Во всех до единой их возвращение породило почти безумные всплески народной радости. В Гренобле, когда прибыл курьер, доставивший весть о восстановлении парламентов, его пронесли триумфом по городу, осыпая ласками и восклицаниями; женщины, не имея возможности дотронуться до него, целовали его лошадь. Вечером весь город спонтанно погрузился в иллюминацию. Все общественные корпорации и цехи шествовали перед парламентом, произнося напыщенные комплименты.

В Бордо в тот же день состоялась подобная же овация. Народ выпряг лошадей из кареты Первого президента и втащил его на руках в залы заседаний. Судей, подчинившихся королевским приказам, освистали. Первый президент отчитал их публично. Посреди этой сцены старейший член парламента воскликнул: «Дети мои, передайте это вашим потомкам, дабы память об этом дне поддерживала огонь патриотизма». Тот, кто произнес это, был престарелым человеком, родившимся девяноста годами ранее, чья юность прошла при царствовании Людовика XIV. Какие только перемены не происходят в мнениях и языке народа на протяжении жизни одного человека! Все завершилось сожжением чучела кардинала на рыночной площади, что вовсе не помешало духовенству исполнить Te Deum. Эти события происходили в конце октября 1788 года.

Внезапно окружавшие парламенты восклицания смолкли; энтузиазм угас; вокруг них воцарились тишина и одиночество. Мало того что они стали предметом общественного безразличия, против них посыпались всевозможные обвинения — те самые, которые правительство тщетно пыталось выдвинуть. Страна была наводнена обличительными памфлетами против них. «Эти судьи, — говорилось в сих памфлетах, — ничего не смыслят в политике; в действительности они стремились лишь к власти. Они заодно со дворянами и священниками и столь же враждебны к третьему сословию, которое составляет почти всю нацию. Они воображали, будто их нападение на деспотизм заставит забыть обо всем этом; но, отстаивая права нации, они позволили поставить их под сомнение: сии права проистекают из Общественного договора; обсуждать их — значит облекать их в фальшивые одежды добровольной уступки. Поистине, требования, предъявленные ими королю, в некоторых отношениях были чрезмерны. Они — юридическая аристократия, желающая стать господами самого короля». Другой памфлет, приписываемый Вольнею, обращался к ним с такими словами: «О августейший корпус магистратов! Мы связаны с вами священными обязательствами, от которых не отрекаемся, но мы не можем забыть, что все те годы, пока вы представляли народ, вы позволяли его угнетать; вы, наставники народа, позволяли сжигать почти все книги, призванные просветить его; и когда вы сопротивлялись деспотизму, то лишь потому, что он был готов сокрушить вас самих».

Особенно внезапным и страшным падение оказалось для Парижского парламента. Как описать ту гигантскую пустоту, то гробовое молчание, что окружили этот великий суд, и его собственное чувство бессилия и отчаяния, либо презрительную месть короны, когда в ответ на новые ремонстрации Людовик XVI изрек: «У меня нет ответа ни моему парламенту, ни его мольбам: вместе с созванной нацией я намерен согласовать меры для навсегдашнего укрепления общественного порядка и процветания королевства»?

Та же мера, что вернула парламент в его залы заседаний, возвратила свободу д'Эпременилю. Читатель помнит драматическую сцену его ареста, его речь в стиле Регула, волнение публики и огромную популярность мученика. Он был заточен на острове Санкт-Маргариты близ Канн: прибывает ордер на его освобождение, и он отправляется в путь. По дороге с ним поначалу обращаются как с великим человеком, но по мере его продвижения сияние, окружавшее его, блекнет: оказавшись в Париже, до него никому нет дела, разве что для того, чтобы отпустить шуточку. Чтобы пасть таким образом от возвышенного к смешному, ему понадобилось лишь проехать в почтовой карете по территории около двухсот лье.

Парламент, удрученный обнаружением своей непопулярности, попытался вернуть благосклонность публики. Было прибегнуто к волнующим средствам: вновь зазвучал тот же язык, что столько раз служил для возбуждения народа в его пользу. Призывы к периодическим сессиям Генеральных штатов, к ответственности министров, к личной свободе, к свободе печати — все было тщетно. Изумление судей было предельным: они были совершенно неспособны постичь то, что происходило у них на глазах. Они продолжали говорить о конституции, которую следует защищать, не замечая, что это слово было достаточно популярно, когда конституция противопоставлялась королю, но становилось ненавистным общественному мнению, когда оно противопоставлялось равенству. Они приговорили к сожжению рукою палача памфлет, нападавший на старые институты королевства, не понимая, что крушение этих институтов было именно тем, чего желали. Они вопрошали друг друга, что же могло вызвать столь резкую перемену в умах общественности. Им казалось, будто они обладают собственной силой, не осознавая, что были лишь слепыми орудиями иной власти: всем — пока эта власть делала их своими инструментами; ничем — как только, обретя способность действовать от собственного имени, она перестала нуждаться в их содействии. Они не видели, что та же волна, которая несла их вперед и подняла столь высоко, увлекает их обратно по мере своего отступления.

Изначально парламент состоял из юристов и адвокатов, избираемых королем из наиболее способных представителей их профессии. Тем самым людям, рожденным в самых скромных условиях состояния, через заслуги открывался путь к почестям и высшим государственным должностям. Парламент являлся тогда наряду с Церковью одним из тех мощных демократических институтов, которые зародились и укоренились на аристократической почве Средних веков.

В более поздний период корона ради пополнения казны выставила на продажу право отправления правосудия. Тогда парламент наполнился определенным числом состоятельных семейств, которые рассматривали национальное судопроизводство как собственную привилегию, оберегаемую от вторжения прочих с возрастающим ревностным упорством; они повиновались при этом странному побуждению, которое, казалось, толкало каждое отдельное сословие ко все большему сужению в тесную замкнутую аристократию именно в то время, когда мнения и общие привычки нации склоняли общество ко все большей демократии.

Ничто, несомненно, не могло быть более чуждо идеям того времени, чем судейская каста, осуществляющая посредством покупки всю юрисдикцию страны. И в самом деле, ни одна практика не подвергалась на протяжении истекшего столетия столь частой и суровой критике, как продажа этих должностей. Эта магистратура, сколь бы порочной она ни была в принципиальном отношении, тем не менее обладала достоинством, которым не всегда обладают лучше устроенные трибуналы нашего собственного времени. Судьи были независимы. Они вершили правосудие именем государя, но не в угоду его воле. Они не повиновались никаким страстям, кроме собственных.

Когда все промежуточные власти, способные уравновесить или ослабить неограниченную власть короля, были повержены, один лишь парламент оставался неколебимым. Парламент все еще мог говорить, когда весь мир молчал, и держаться прямо некоторое время тогда, когда весь мир уже давно был вынужден склониться. Следствием этого стало то, что он обрел популярность, как только правительство оказалось в немилость у нации. И когда на мгновение ненависть к деспотизму превратилась в пламенную страсть и чувство, общее для всех французов, парламенты показались единственным оставшимся барьером против абсолютной власти. Пороки, в которых их чаще всего обвиняли, служили своего рода гарантией их политической честности. Даже их недостатки были защитой, а их любовь к власти, их самонадеянность и их предрассудки являлись оружием, которым пользовалась нация. Но как только абсолютная власть была окончательно сокрушена и нация обрела уверенность в том, что способна защитить собственные права, парламент вновь немедленно стал тем, чем был прежде, — старым, дряхлым и дискредитированным институтом; наследием Средних веков, вновь выставленным наотмашь перед приливом народной антипатии. Чтобы добиться его разрушения, королю достаточно было лишь перетерпеть его триумф.

ГЛАВА V.

ПОСЛЕ ПОДАВЛЕНИЯ АБСОЛЮТНОЙ ВЛАСТИ НЕМЕДЛЕННО ПРОЯВИЛСЯ ИСТИННЫЙ ДУХ РЕВОЛЮЦИИ.

Узы общей страсти на мгновение связали все сословия воедино. Едва эти узы ослабли, как они разлетелись врозь, и подлинный дух Революции, прежде маскировавшийся, внезапно обнажился. После одержанной над королем победы предстояло выяснить, кому достанутся плоды этого триумфа; коль скоро Генеральные штаты были дарованы, кто одержит верх в этом собрании. Король больше не мог отказываться от их созыва; но в его власти оставалось определить форму, которую они примут. Прошло сто семьдесят пять лет с момента их последней встречи. Они превратились в смутное предание. Никто точно не знал, каков должен быть состав депутатов, каковы взаимные отношения трех сословий, способ избрания, формы обсуждения. Один лишь король мог урегулировать эти вопросы: он их не урегулировал. Позволив вырвать у себя оспариваемые полномочия, которые он стремился удержать, он не воспользовался теми, которые не оспаривались.

М. де Бриенн, Первый министр, питал странные представления на этот счет и заставил своего господина принять беспрецедентное в истории решение. Он рассматривал вопросы о том, должен ли избирательный ценз быть всеобщим или ограниченным, должно ли собрание быть многочисленным или узким, должны ли сословия заседать раздельно или совместно, должны ли они быть равными или неравными в своих правах, как чисто ученый предмет. Вследствие этого постановление Королевского совета предписывало всем конституированным органам королевства произвести изыскания касательно структуры старых Генеральных штатов и применявшихся ими форм, добавляя, что «Его Величество приглашает всех ученых мужей королевства, и особенно тех, кто принадлежит к Академии надписей и изящной словесности, направить хранителю печати трактаты и сведения по данному вопросу».

Таким образом, с конституцией страны обошлись как с академическим сочинением, выставленным на конкурс. Призыв был услышан. Все местные власти рассуждали о том, какой ответ дать королю. Все корпорации выдвигали свои притязания. Все сословия старались извлечь из руин старых Генеральных штатов формы, казавшиеся наиболее приспособленными для обеспечения их собственных особых интересов. Каждый имел что сказать; и поскольку Франция была самой книжной страной в Европе, последовал целый потоп публикаций. Столкновение сословий было неизбежным; но это столкновение, которому естественным образом надлежало бы развернуться в самих Генеральных штатах, где его можно было бы удержать в определенных рамках при возникновении конкретных вопросов, — обретя перед собой беспредельный простор и подпитываясь всеобщими депрессиями, стремительно приобрело степень странной дерзости и чрезмерной ярости, объясняемую тайным возбуждением общественного ума, к которому никакие внешние признаки еще не готовили людей. Между моментом, когда король отрекся от своей абсолютной власти, и началом выборов прошло около пяти месяцев. В этот промежуток времени в реальном положении дел мало что изменилось, но движение, толкавшее французскую нацию к полному ниспровержению общества, мчалось вперед с нарастающей скоростью.

Сначала только и говорили что о конституции Генеральных штатов; толстые книги спешно наполнялись сырой эрудицией, в которой предпринимались попытки примирить традиции Средневековья с требованиями современности; затем вопрос о старых Генеральных штатах был заброшен. Эта куча заплесневелых прецедентов была отброшена в сторону, и зазвучали вопросы о том, каковой на основе общих и абстрактных принципов должна быть законодательная власть. С каждым шагом горизонт расширялся: за пределами устройства законодательной власти обсуждение охватывало все устройство государственного управления; за пределами государственного управленияму устройству предстояло быть потрясенным до самого фундамента всей ткани общества. Сначала люди говорили о лучшем взвешивании властей, лучшей корректировке прав сословий, но вскоре они продвинулись, поспешили, помчались к чистой демократии. Сначала цитировали и обсуждали Монтескьё, наконец единственным авторитетом стал Руссо; он один-единственный сделался и должен был остаться Учителем первой поры Революции. Старый порядок все еще существовал во всей своей полноте, а институты Англии уже почитались устаревшими и несоответствующими требованиям. Корень каждого последующего события уже был заложен в умах людей. Едва ли в ходе всей Революции высказывалось хоть одно мнение, исток которого нельзя было бы проследить в его зародыше; не было идеи, реализованной Революцией, до которой какая-либо теория не дошла бы в тот же миг или даже превзошла ее.

«Во всем закон должен устанавливаться большинством голосов»: таков был лейтмотив всей полемики. Никто не помышлял о том, что дарование политических прав может определяться каким-либо иным фактором, кроме числа. «Что может быть абсурднее, — восклицает писатель, бывший одним из самых умеренных людей той эпохи, — чем то, чтобы орган, насчитывающий двадцать миллионов голов, был представлен точно так же, как тот, в котором насчитывается сто тысяч?» Показав, что во Франции имелось восемьдесят тысяч духовных лиц и около ста двадцати тысяч дворян, Сийес просто добавляет: «Сравните это число двухсот тысяч привилегированных лиц с двадцатью шестью миллионами душ и судите сами».

Самые робкие среди новаторов Революции, те, кто желал уважения разумных прерогатив различных сословий, тем не менее рассуждали так, будто не существовало ни сословий, ни классов, и по-прежнему брали за единственный исходный пункт своих вычислений числовое большинство. Каждый составлял свою собственную статистику, но все сводилось к цифрам. «Отношение привилегированных лиц к непривилегированным, — утверждал Лафон-Ладеба, — составляет один к двадцати двум». По данным города Бурк, простолюдины составляли девятнадцать двадцатых доле населения; по данным города Нима — двадцать девять тридцатых. Это был, как видите, чистейший вопрос арифметики. Из этой политической арифметики Вольней вывел как естественное следствие всеобщее избирательное право; Рёдерер — всеобщую избираемость; Петион — единство собрания.

Многие из этих авторов, выстраивая свои цифры, понятия не имели о частном; и вычисления зачастую уводили их дальше их надежд и даже дальше их желаний.

Поразительнее всего в эту страстную эпоху были не столько прорвавшиеся наружу страсти, сколько сила восторжествовавших мнений; и мнение, восторжествовавшее над всеми прочими, заключалось в том, что не только не существует никаких привилегий, но нет даже никаких частных прав. Даже те, кто заявлял о величайшем уважении к привилегиям и частным правам, считали подобные привилегии и права совершенно необоснованными — причем не только те, что осуществлялись в их собственное время, но и те, что существовали в любые времена и в любой стране. Понятие умеренного и взвешенного правительства, то есть правительства, в котором различные классы общества и различные разделяющие их интересы уравновешивают друг друга, — в котором люди ценятся не только как индивиды, но в силу их собственности, их покровительства и их влияния на весах общего блага, — эти концепции отсутствовали в умах толпы; они были вытеснены представлением о толпе, состоящей из одинаковых элементов, и заменены голосами, выступающими не как выразители интересов или личностей, а как представители числовой силы.

Другим примечательным свойством этого сингулярного движения умов был его темп — поначалу столь размеренный и упорядоченный, в конце столь безудержный и стремительный. Интервал в несколько месяцев обозначил эту разницу. Почитайте то, что писали в первые недели 1788 года самые яростные противники старого порядка: вас поразит сдержанность их языка; затем возьмите публикации самых умеренных реформаторов за последние пять месяцев того же года — вы обнаружите в них революционный дух.

Правительство бросило вызов самой дискуссии о себе: а потому этой теме не могло быть установлено никаких границ. Тот же импульс, что был придан мнениям, вскоре с яростной быстротой увлек в том же направлении и страсти нации. Сначала простолюдины жаловались на то, что дворянство заходит слишком далеко в своих правах. Позднее стал отрицаться самый факт существования подобных прав. Сначала предлагалось разделить власть с высшими классами: вскоре всякая власть у них отнималась. Аристократии предстояло превратиться в некое инородное тело в однородной ткани нации. Одни утверждали, что привилегированных классов насчитывается сто тысяч, другие — что пятьсот тысяч. Все сходились во мнении, что они составляют лишь горстку чужаков для остальной нации, коих можно терпеть лишь ради общественного спокойствия. «Мысленно отнимите, — говорил Рабо Сент-Этьен, — все духовенство, отнимите даже все дворянство, — и все равно останется нация». Простолюдины представляли собой полноценный социальный организм: все остальное было пустой суетой; мало того что дворяне не имели права быть господами над остальными, они едва ли обладали правом быть их согражданами.

 Быть может, впервые в мировой истории высшие классы отделились и изолировали себя от всех прочих сословий до такой степени, что их членов можно было пересчитать поодиночке и отделить, словно овец, отбившихся от стада; в то время как средние классы были полны решимости ни в коем случае не смешиваться с вышестоящим сословием, напротив, тщательно избегая любых контактов. Эти два симптома, будь они правильно поняты, раскрыли бы масштабы революции, которой предстояло произойти или, вернее, которая уже свершилась.

Теперь проследим движение страстей в русле мнений. Сначала ненависть высказывалась против привилегий, а не против лиц. Но постепенно тон становится горше, соперничество перерастает в зависть, вражда — в отвращение, тысячи противоречивых ассоциаций громоздятся воедино, образуя ту гигантскую массу, которую тысяча рук готова разом поднять и обрушить на голову аристократии, дабы сокрушить ее.

Привилегированные слои подвергались нападкам в бесчисленных публикациях. Защищали же их в столь немногих, что довольно трудно выяснить, что именно говорилось в их пользу. Может показаться удивительным, что подвергшиеся нападению классы, занимавшие большинство высших государственных должностей и владевшие значительной долей земли в стране, нашли столь мало защитников, несмотря на то что с тех пор, как они были побеждены, децимированы и разорены, в их защиту звучало столько красноречивых голосов. Однако это объясняется крайней степенью замешательства, в которое пришла аристократия, когда остальная нация, пройдя какое-то время по проложенному ею же пути, внезапно обратилась против нее. К своему изумлению, она обнаружила, что мнения, использовавшиеся для нападения на нее, были ее собственными мнениями. Понятия, приведшие к ее уничтожению, были ей отлично знакомы. То, что служило забавой аристократического досуга, превратилось в страшное оружие против аристократического общества. Вместе со своими противниками эти дворяне были вполне готовы верить, что наиболее совершенной формой общества была бы та, что ближе всего стоит к естественному равенству человека; в которой одно лишь достоинство, а не рождение или состояние определяло бы ранг; и в которой правительство было бы простым договором, а закон — творением числового большинства. Они не знали в политике ничего, кроме того, что вычитали в книгах, причем в одних и тех же книгах; разница заключалась лишь в том, что одна партия вознамерилась испробовать великий социальный эксперимент, который должен был осуществляться за счет другой партии. Но при всей разности их интересов мнения их были одинаковы: те же самые патриции совершили бы Революцию, родись они плебеями.

Поэтому, внезапно оказавшись под ударом, они испытали странную растерянность в своей защите. Ни один из них никогда не задумывался над тем, с помощью каких средств аристократия может оправдать свои привилегии в глазах народа. Они не знали, что сказать, чтобы доказать: лишь аристократия способна оградить народ от королевского угнетения и бедствий революции, так что привилегии, кажущиеся установленными исключительно в интересах тех, кто ими владеет, образуют лучшую гарантию, какую только можно найти для спокойствия и процветания даже тех, кто их лишен. Все эти доводы, столь привычные для людей с долгосрочным опытом в общественных делах и постигших науку государственного управления, были для этих французских дворян новыми и неведомыми.

Вместо этого они рассуждали об услугах, оказанных их предками шестьсот лет назад; о суеверном благоговении, подобающем прошлому, которое теперь вызывало ненависть; о необходимости дворянства для поддержания чести оружия и традиций воинской доблести. Противостая предложению допустить крестьян к избирательному праву в провинциальных собраниях и даже предоставить им председательство в этих органах, государственный советник м. де Базанкур заявил, что королевство Франция зиждется на чести и прерогативах; до такой степени велики были невежество и мрак, в которых абсолютная власть скрыла подлинные законы общества даже от глаз тех, кому их познание было нужнее всего.

Язык дворян часто был надменным, ибо они привыкли быть первыми; однако он был нерешительным, поскольку они сомневались в собственном праве. Кто может описать бесконечные разделения в лоне атакованных партий? Дух соперничества и споров бушевал среди тех, кто оказался столь изолирован, — дворяне против священников (первым голосом, потребовавшим конфискации церковного имущества, был голос дворянина), священники против дворян, мелкое дворянство против грандов, сельские священники против епископов.

Дискуссия, вызванная королевскими эдиктами, пройдя по обширной окружности институтов и законов, неизменно сводилась к двум следующим пунктам, которые на практике выражали цели борьбы.

1. Должно ли в Генеральных штатах, которые тогда собирались, третье сословие иметь большее число представителей, чем каждое из двух других сословий, так чтобы общее число его депутатов равнялось числу депутатов от дворянства и духовенства, взятых вместе?

2. Должны ли сословия заседать совместно или раздельно?

Это удвоение представительства третьего сословия и слияние трех сословий в единое собрание представлялись в то время вещами менее новыми и менее важными, чем они являлись в действительности. Некоторые второстепенные обстоятельства, существовавшие издавна или имевшие место на тот момент, вуалировали их новизну и масштаб. Веками провинциальные штаты Лангедока формировались и заседали именно так, не имея иных последствий, кроме предоставления среднему классу большей доли в общественных делах, а также создания общих интересов и облегчения контактов между этим классом и двумя высшими сословиями. Этот пример впоследствии копировался в двух или трех провинциальных собраниях, созванных в 1779 году: вместо разделения сословий это приводило к их сближению.

Сам король, казалось, высказался в пользу этой системы; ибо он только что применил ее к провинциальным собраниям, которые последний эдикт учредил во всех провинциях, ранее не имевших собственных штатов (1788). Еще не вполне осознавалось — без четкого понимания того факта, — что институт, изменивший древнюю конституцию страны лишь будучи введен в одной-единственной провинции, неизбежно повлечет за собой ее полное и насильственное ниспровержение в тот самый момент, когда он будет распространен на все государство. Было очевидно, что третье сословие, будучи равным по численности двум другим сословиям в Генеральном собрании нации, немедленно воцарится в нем — не как участник его дел, а как их полноправный господин. Ибо третье сословие выступит единым фронтом между двумя телами, разделенными не только друг с другом, но и внутри себя; в то время как третье сословие обладало одинаковыми интересами, одинаковыми страстями, одинаковой целью, два других сословия имели разные интересы, разные цели и зачастую разные страсти; на стороне первых находилось течение общественного мнения, тогда как противники этого течения шли против него. Такое предпочтение извне неизбежно толкало определенное количество дворян и священников примкнуть к третьему сословию; так что, сплотив все третье сословие, оно отрывало от дворянства и духовенства всех тех, кто стремился к популярности или искал новые пути к власти.

В Штатах Лангедока было обычным делом, когда третье сословие покидало собственный корпус, чтобы голосовать вместе с дворянами и епископами, поскольку устоявшееся влияние аристократии, продолжавшее преобладать в их мнениях и нравах, довлело над ними. Но здесь неизбежно происходило обратное; и третье сословие закономерно оказывалось в большинстве, даже если количество его собственных представителей оставалось прежним.

Действия подобной партии в Собрании неизбежно носили бы не просто преобладающий, но и бурный характер; ведь она неминуемо встретила бы там все то, что способно волновать человеческие страсти. Заставить партии уживаться в конфликте противоположных мнений — задача не из легких. Но заключить на одной арене уже сформировавшиеся, полностью организованные политические тела, каждое со своим особым происхождением, прошлым, традициями, специфическими обычаями, духом корпоративности, — расставить их порознь, лицом к лицу друг с другом и заставить вести непрекращающиеся прения без какого-либо связующего звена между ними — значит провоцировать не дискуссию, а войну.

Более того, это большинство, воспаленное собственными страстями и страстями своих противников, обладало всемогуществом. Ничто не могло — не скажу остановить, но даже замедлить его движения; ибо не осталось ничего, способного его сдержать, кроме власти короны, уже разоруженной и неминуемо обреченной уступить напору единственного Собрания, сплотившегося против нее.

Это означало не постепенное смещение баланса сил, а его переворот. Это означало не предоставление третьему сословию доли в непомерных правах аристократии, а внезапную передачу безграничной власти в другие руки — оставление управления делами на откуп одной страсти, одной идее, одному интересу. Это была не реформа, а революция. Мунье, который единственный среди реформаторов того времени, казалось, четко уяснил для себя, чего именно он желает добиться и каковы условия регулярного и свободного правления, — Мунье, разделивший в своем проекте правления три сословия, тем не менее выступал за их объединение по той причине, что прежде всего требовалось собрание для уничтожения остатков старой конституции, всех особых привилегий и всех местных вольностей, чего никогда нельзя было бы достичь с Верхней палатой, составленной из дворянства и духовенства.

Казалось бы, во всяком случае, что удвоение числа голосов третьего сословия и слияние трех сословий в единый орган должны были представлять собой неразделимые вопросы; ибо к чему увеличивать число представителей третьего сословия, если эта ветвь Собрания должна дебатировать и голосовать отдельно от двух других?

М. Неккер счел умежным разделить эти вопросы. Несомненно, он желал как удвоения представительства третьего сословия, так и совместного голосования трех сословий. Очень вероятно, что король склонялся к тому же. Со стороны аристократии он только что был повержен. Именно аристократия давила на него сильнее всего, именно она подняла другие классы против королевской власти и привела их к победе. Эти удары ощущались, и у короля не хватило проницательности заметить, что его противники вскоре будут вынуждены защищать его, а его друзья станут его господами. Людовик XVI, следовательно, подобно своему министру, был склонен сформировать Генеральные штаты так, как того желало третье сословие. Но они боялись зайти так далеко. Они остановились на полпути — не из-за четкого осознания своей опасности, а будучи сбиты с толку невнятным гулом вокруг них. Какой человек или какой класс когда-либо обладал проницательностью вовремя сойти с крутой вершины, дабы избежать низвержения с нее?

Тогда было решено, что третье сословие направит вдвое больше депутатов, чем каждое из прочих сословий, однако вопрос о совместном голосовании остался нерешенным. Из всех возможных путей действия этот был, безусловно, самым опасным.

Ничто так не способствует поддержанию деспотизма, как разделение и взаимное соперничество классов. Абсолютная власть живет ими — при условии, однако, что эти разделения ограничиваются мирной озлобленностью, что люди завидуют соседям без чрезмерной ненависти и что эти классы, хотя и разобщены, не находятся в состоянии войны. Но любое правительство должно погибнуть посреди жестокого столкновения классов, как только они начинают войну друг против друга.

Без сомнения, было уже слишком поздно пытаться сохранить старую конституцию Генеральных штатов, даже в реформированном виде. Но это решение, каким бы опрометчивым оно ни было, подкреплялось законом страны, все еще обладавшим определенным авторитетом. У правительства была традиция на его стороне, и оно по-прежнему держало в руках рычаги закона. Если бы удвоенное число представителей третьего сословия и совместное голосование трех сословий были уступлены сразу, революция, несомненно, произошла бы, но она была бы совершена самой короной, которая, сама разрушая эти старые институты, могла бы смягчить их падение. Высшие классы должны были бы подчиниться неизбежной необходимости. Поддерживаемые напором короны одновременно с натиском третьего сословия, они сразу же признали бы свою неспособность к сопротивлению. Потеряв надежду на собственное преобладание, они боролись бы лишь за равные права и усвоили бы урок борьбы за сохранение хоть чего-то вместо борьбы за удержание всего.

Разве нельзя было осуществить по всей Франции то, что было фактически сделано Тремя сословиями в Дофини? В этой провинции Провинциальные штаты избрали общим голосованием представителей Трех сословий в Генеральные штаты. Каждое сословие в провинциальных штатах избиралось раздельно и представляло само себя; но все сословия объединились для назначения депутатов в Генеральные штаты, так что каждый дворянин имел простолюдинов среди своих выборщиков, а каждый простолюдин — дворян. Таким образом, три представительства, оставаясь отдельными, приобретали определенное сходство. Разве нельзя было сделать то же самое за пределами Дофини? Если бы сословия были сформированы подобным образом, не могли ли они сосуществовать в едином Собрании, не вступая в ожесточенные столкновения?

Не следует придавать слишком большого значения этим законодательным ухищрениям. Движущей силой человеческих дел являются идеи и страсти людей, а не механизм закона. Безусловно, какие бы шаги ни предпринимались тогда для формирования и регулирования собраний нации, можно полагать, что война меж классами все равно разразилась бы во всей своей ярости. Их враждебность была, пожалуй, уже слишком ожесточенной, чтобы они могли работать в гармонии, а власть короля была уже слишком слабой, чтобы принудить их к согласию. Но следует признать: ничто не могло быть сделано более способным превратить конфликт между ними в мгновенный и смертельный, чем то, что было совершено. Могли ли величайшее искусство, мастерство и продуманный умысел привести к этому вернее, чем это было сделано неопытностью и опрометчивостью? Третьему сословию была предоставлена возможность набраться смелости, подготовиться к схватке и сосчитать свои силы. Его моральный пыл чрезмерно возрос и удвоил вес его партии. Оно было прельщено всякой надеждой; оно устрашалось всяким страхом. Победа маячила перед его глазами, хотя и не была дарована, но его приглашали овладеть ею. Оставив два класса на пять месяцев разжигать старую ненависть и повторять длинную повесть своих обид, пока они не воспламенились друг против друга с яростной злобой, их выстроили лицом к лицу, и первым вопросом, который им предстояло решить, был вопрос, включавший в себя все прочие вопросы; лишь на этом исходе они могли разом и в один день покончить со всеми своими распрями.

В делах мира больше всего поражает не столько гений тех, кто вершил революцию, потому что они ее желали, сколько исключительное слабоумие тех, кто вершил ее, не желая того, — не столько роль, сыгранная великими людьми, сколько влияние, нередко оказываемое самыми ничтожными историческими персонажами. Обозревая Французскую революцию, я поражаюсь колоссальным масштабам этого события, тому сиянию, которое оно источило до пределов земли, его мощи, так или иначе ощущаемой всеми народами. Обращаясь к двору, сыгравшему столь значительную роль в революции, я вижу там одни из самых тривиальных сцен в истории: короля, не имевшего никакого величия, кроме своих добродетелей, да и то не королевских добродетелей; безрассудных или ограниченных министров, развратных священников, опрометчивых или гоняющихся за наживой придворных, легкомысленных женщин, в чьих руках находились судьбы человеческого рода. И все же эти ничтожные персонажи приводят в движение, подгоняют, ускоряют грандиозные события. Сами они играют в них лишь малую роль. Сами они — чистая случайность. Их едва ли не можно принять за первопричины. И я изумляюсь Всевышней Силе, способной с помощью столь коротких рычагов приводить в движение массу человеческого общества.

ГЛАВА VI.

СОСТАВЛЕНИЕ НАКАЗОВ ЧЛЕНАМ ГЕНЕРАЛЬНЫХ ШТАТОВ УКОРЕНИЛО В СОЗНАНИИ НАРОДА КОНЦЕПЦИЮ РАДИКАЛЬНОЙ РЕВОЛЮЦИИ.

Почти все институты Средних веков несли на себе печать смелости и правдивости. Эти законы были несовершенны, но они были искренни. В них было мало искусства, но еще меньше лукавства. Они неизменно давали все те права, которые казались обещаемыми. Когда третье сословие созывалось для участия в национальных собраниях, оно одновременно наделялось безграничной свободой заявлять о своих жалобах и направлять свои просьбы. В городах, которым предстояло отправить депутатов в Генеральные штаты, весь народ призывался высказать свое мнение об исправляемых злоупотреблениях и выдвигаемых требованиях. Никто не исключался из права на жалобу, и любой человек мог выразить свое недовольство по-своему. Средства были столь же просты, сколь смел был политический замысел. Вплоть до Генеральных штатов 1614 года во всех городах и даже в Париже на рыночной площади устанавливался большой ящик с прорезью для приема бумаг и мнений всех людей, которые комитет, заседавший в Ратуше, уполномочивался разобрать и изучить. Из всех этих разнообразных ремонстраций составлялся законопроект, выражавший общественные неурядицы и жалобы каждого индивида.

Физическое и социальное устройство того времени основывалось на столь глубоких и прочных фундаментах, что подобного рода общественное расследование могло происходить без сотрясения основ. Речь не шла об изменении принципа законов, но лишь об их выпрямлении. Более того, то, что тогда именовалось третьим сословием, являлось бюргерством определенных городов. Жители городов могли пользоваться полной свободой выражения своих обид, поскольку они не были в состоянии добиться исправления силой: они без неудобств пользовались этой долей демократической свободы, поскольку во всех прочих отношениях аристократия царствовала безраздельно. Средневековые коммуны представляли собой аристократические тела, которые всего лишь содержали в себе (и это способствовало их величию) некие малые крупицы демократии.

В 1789 году третье сословие, подлежавшее представительству в Генеральных штатах, состояло уже не только из одних лишь городских бюргеров, как это было в 1614 году, но из двадцати миллионов крестьян, рассеянных по всей территории королевства. До тех пор они никогда не принимали никакого участия в общественных делах. Политическая жизнь не была для них даже случайным воспоминанием иной эпохи: она во всех отношениях являлась новостью. Тем не менее в назначенный день жители каждой из сельских приходских общин Франции, сзываемые звоном церковных колоколов на рыночную площадь перед церковью, впервые с начала монархии приступили к совместным совещаниям с целью составления того, что именовалось наказом их представителей.

Во всех странах, где политические собрания избираются всеобщим голосованием, не происходит ни одних всеобщих выборов, которые не вызывали бы глубокого волнения в народе, если только свобода голосования не является фикцией. Здесь же речь шла не просто о всеобщем голосовании: это было всеобщее обсуждение и следствие. Обсуждению подлежал не какой-то конкретный обычай или местный интерес; каждого жителя одной из величайших наций мира спросили, что он может сказать против всех законов и всех обычаев своей страны. Полагаю, подобного зрелища еще никогда не видела земля. Поэтому все крестьяне Франции принялись за дело одновременно, чтобы обсудить между собой и перечислить все то, от чего они страдали, на что они жаловались. Дух Революции, воодушевивший горожан, устремился через тысячу ручейков, проник в сельское население, которое таким образом пришло в движение во всех своих частях и было взбудоражено до самых глубин; однако принятая им форма не была абсолютно одинаковой; ее очертания стали особыми и соответствовали тем, кто непосредственно подвергся ее влиянию. В городах это был призыв к обретению прав. В деревне люди думали главным образом об удовлетворении нужд. Все те крупные, общие и абстрактные теории, которые наполняли умы представителей средних классов, здесь обрели конкретную и определенную форму.

Когда крестьяне приходили друг к другу, чтобы спросить, на что им жаловаться, их не волновали разделение властей, гарантии политической свободы, абстрактные права человека или гражданина. Они сразу же обращались к более частным и близким им предметам, которые каждому из них приходилось претерпевать. Один думал о феодальных поборах, которые забрали половину его прошлогоднего урожая; другой — о днях барщины, когда он был вынужден трудиться без оплаты. Один говорил о голубях сеньора, которые выклевывали его семена из земли до того, как они прорастали; другой — о кроликах, объедавших его зеленеющие хлеба. По мере того как их возбуждение нарастало от взаимных рассказов об их нищете, все эти различные бедствия казались им проистекающими не столько из институтов, сколько из того единственного человека, который все еще называл их своими подданными, хотя уже давно перестал ими управлять, — человека, который был порождением привилегий без обязанностей и не сохранил из своих политических прав ничего, кроме права жить за их счет; и они все более сходились на том, чтобы считать его своим общим врагом.

Провидение, которое решило, что зрелище наших страстей и бедствий должно стать уроком для всего мира, позволило началу Революции совпасть с великим неурожаем и необычайной зимой. Урожай 1788 года был скудным, а первые месяцы зимы 1789 года отметились холодами невиданной силы — мороз, подобный тому, что бушует на северной оконечности Европы, сковал землю на большую глубину. В течение двух месяцев вся Франция была скрыта под толстым слоем снега, напоминавшим сибирские степи. Воздух застыл, небо было тусклым и печальным; и эта случайность природы придала страстям людей более мрачный и свирепый оттенок. Все те жалобы, которые можно было предъявить институтам страны и тем, кто правил посредством этих институтов, воспринимались еще острее посреди царивших холода и нужды; и когда крестьянин покидал свой едва теплящийся очаг и холодное, обнаженное жилище с голодной и замерзшей семьей, чтобы встретиться с товарищами и обсудить их общее положение, ему не стоило никакого труда обнаружить причину всех своих бедствий, и ему казалось, что он легко мог бы, если бы осмелился, указать пальцем на источник всех своих обид.

ГЛАВА VII.

КАК НАКАНУНЕ СОЗЫВА НАЦИОНАЛЬНОГО СОБРАНИЯ ДУХ НАЦИИ РАСШИРИЛСЯ, А ЕЕ СМЕЛОСТЬ ВОЗРОСЛА.

К тому времени все классы разделяли два вопроса — вопрос об удвоении представительства третьего сословия и вопрос о голосовании сословий в едином собрании: первый был решен, второй отложен. То великое Собрание, которое каждый человек в глубине души расценивал как исполнение своих надежд и которого все требовали с одинаковым жаром, должно было собраться. События ожидали долго. До самого конца оно казалось сомнительным. Наконец оно наступило. Подготовка переходила в реальность, речи — в действие. В тот торжественный момент все замерли, оценивая грандиозность предпринятого дела — достаточно близко, чтобы разглядеть направление того, что должно было совершиться, и измерить усилия, требуемые этой работой. Дворянство, духовенство и граждане одинаково отчетливо осознавали, что речь шла не о том, чтобы изменить тот или иной закон, а о том, чтобы перекроить все законы, вдохнуть в них новый дух, придать им всем новые цели и новое направление. Никто еще точно не знал, что будет разрушено или что будет создано; но все чувствовали, что будут воздвигнуты огромные руины и возведены громадные сооружения. Не этим ограничивалась и общественная уверенность. Никто не сомневался, что в совершаемом деле участвует сама судьба человечества.

Нынче, когда бедствие революций сделало нас столь смиренными, что мы едва ли считаем себя достойными свободы, которой пользуются другие народы, трудно представить себе гордые ожидания наших предков. Литература того времени к нашему изумлению показывает, сколь грандиозные мнения французы всех сословий питали тогда о своей стране и о своем роде. Среди только что обнародованных проектов реформ едва ли хоть один строился по модели зарубежного подражания. Они не воспринимались как уроки британской конституции и не заимствовались из опыта американской демократии. Ничего не следовало копировать; не должно было делаться ничего, что не являлось бы новым. Все должно было быть иным и более совершенным, чем то, что виделось прежде. Уверенность французов в самих себе и в превосходстве собственного разума была безграничной — великая причина их ошибок, но также и их неподражаемой энергии. То, что было применимо к ним одним, было бы в равной степени применимо ко всем людям. Не было ни одного француза, который бы не был убежден, что изменению подлежит не только правительство Франции, но и что в мир будут введены новые принципы управления, применимые ко всем нациям Земли и предназначенные для возрождения всей совокупности человеческих дел. Каждый человек воображал, что держит в руках не только судьбу своей страны, но и судьбу своего вида. Все верили, что для человечества, каково бы ни было его положение, существует лишь один суверенный метод правления, продиктованный разумом. Одни и те же институты считались благими для всех стран и для любого народа. Любое правительство, не одобренное человеческим разумом, подлежало уничтожению и замене логичными институтами, которые должны были быть приняты сначала французами, а впоследствии и всем человеческим родом.

Масштаб, красота и рискованность подобного предприятия пленили и восхитили воображение всего французского народа. Перед лицом этого грандиозного замысла каждый индивид полностью забывал о себе. Иллюзия длилась лишь мгновение, но это мгновение было, пожалуй, беспримерным в существовании любого народа. Образованные классы были лишены того робкого и сервльного духа, который они впоследствии усвоили из революций. Уже некоторое время они перестали бояться власти Короны; они еще не научились страшиться власти народа. Величие их замысла делало их бесстрашными. Уже свершенные реформы причинили определенный объем частных страданий; с этим они смирились. Реформы, которые были неизбежны, должны были изменить положение тысяч человеческих существ: об этом не думали. Неопределенность будущего уже прервала ход торговли и парализовала усилия промышленности: ни лишения, ни страдания не погасили их пыла. Все эти частные бедствия исчезали в глазах даже тех, кто страдал от них, в великолепии общего предприятия. Любовь к благополучию, которой суждено было однажды воцариться над всеми остальными страстями, была тогда лишь подчиненным и слабым пристрастием. Люди стремились к более возвышенным наслаждениям. Каждый человек в сердце своем был полон решимости пожертвовать собой ради столь великого дела и не жалеть ни своего времени, ни своего имущества, ни своей жизни. Я спешу запечатлеть эти добродетели наших предков, ибо нынешний век, уже не способный подражать им, вскоре окажется не способен и понимать их.

В то время нация во всех сословиях стремилась быть свободной. Сомнение в ее способности к самоуправлению показалось бы странной дерзостью, и никакой фразер того времени не осмелился бы сказать народу, что ради их собственного счастья и безопасности их руки должны быть связаны, а их власть — взята на поводья. Прежде чем прислушаться к подобным речам, нации должны быть приведены к состоянию более скромного мнения о самих себе.

Страсти, которые только что столь яростно бушевали между различными классами общества, казалось, сами собой утихали в тот самый момент, когда впервые за два века эти классы собирались действовать сообща. Все с одинаковым жаром требовали восстановления только что родившегося великого Собрания. Каждый из них видел в этом событии средство осуществления своих заветнейших надежд. Генеральные штаты наконец-то должны были собраться! Всеобщая радость наполняла эти разделенные сердца и сплачивала их на мгновение перед тем, как они расстались навсегда.

Все умы были поражены опасностью разобщения. Было предпринято суверенное усилие прийти к согласию. Вместо того чтобы зацикливаться на причинах разногласий, люди сосредоточились на том, чего желали все одинаково: уничтожение произвольной власти, самоуправление нации, признание прав каждого гражданина, свобода печати, личная свобода, смягчение законов, более сильное отправление правосудия, религиозная терпимость, отмена стеснений труда и человеческой промышленности — все это были вещи, востребованные всеми. По крайней мере, это помнили: это было почвой для общей радости.

Полагаю, ни одна эпоха истории не видела ни в одном уголке земного шара столь большого числа людей, столь страстно преданных общественному благу, столь честно забывающих о себе, столь поглощенных созерцанием общего интереса, столь решительно настроенных рискнуть всем, что было им дорого в жизни ради его обеспечения. Именно это придало началу 1789 года несравненное величие. Это было общим истоком страсти, мужества и патриотизма, из которого проистекали все великие деяния Революции. Сцена была короткой; но она никогда не изгладится из памяти человечества. Расстояние, с которого мы оглядываемся на нее, — не единственная причина ее кажущегося величия; она казалась столь же великой всем тем, кто жил в ней. Все иностранные нации видели ее, приветствовали ее, были тронуты ею. Нет столь уединенного уголка в Европе, куда не дошло бы сияние восхищения и надежды. В обширной череде мемуаров, оставленных нам современниками Революции, я не встретил ни одного, в котором воспоминание о первых днях 1789 года не оставило бы неизгладимых следов; повсюду оно зажигало свежесть, ясность и живость впечатлений юности.

Осмелюсь добавить, что на земле есть лишь один народ, который мог бы сыграть эту роль. Я знаю свою страну — я слишком хорошо знаю ее ошибки, ее изъяны, ее слабости и ее грехи. Но я знаю также и то, на что она способна. Есть предприятия, которые французская нация может совершить в одиночку; есть великодушные резолюции, которые эта нация способна зачать в одиночку. Только Франция может в некий день взять на себя общее дело и встать на его защиту; и если она подвержена страшным потрясениям, у нее бывают и моменты возвышенного энтузиазма, которые возносят ее на высоты, каких никакой другой народ никогда не достигнет.

ПРИМЕЧАНИЯ И ИЛЛЮСТРАЦИИ.

Примечание (I.) — Стр. 12, строка 18.

ВЛАСТЬ РИМСКОГО ПРАВА В ГЕРМАНИИ. — ТО, КАК ОНО ВЫТЕСНИЛО ГЕРМАНСКОЕ ПРАВО.

К концу Средних веков римское право стало главным и почти единственным предметом изучения немецких легистов; поистине, в это время большинство из них получало образование за пределами Германии, в итальянских университетах. Эти легисты, хотя и не являвшиеся господами политического общества, были призваны объяснять и применять его законы; и хотя они не могли отменить германское право, они видоизменили и исказили его так, чтобы оно вписалось в рамки римского права. Они применяли римское право ко всему в германских институтах, что имело хоть малейшую аналогию с законодательством Юстиниана; и таким образом они внесли новый дух и новые обычаи в национальное законодательство; постепенно оно оказалось настолько полностью трансформировано, что стало неузнаваемым, и в XVII веке, например, оно было почти неизвестно. Его заменило нечто неопределенное, что было германским по названию, но римским по существу.

У меня есть основания полагать, что вследствие этих усилий легистов положение древнего германского общества во многих отношениях ухудшилось, особенно в том, что касалось крестьян; многие из тех, кому дотоле удавалось сохранять целиком или частично свои свободы либо свои имущества, потеряли их в этот период в результате ученых уподоблений их положения положению римских рабов или эмфитевтов.

Эту постепенную трансформацию национального права и тщетные усилия, предпринимавшиеся для противодействия ей, можно четко проследить в истории Вюртемберга.

С момента возникновения одноименного графства в 1250 году вплоть до создания герцогства в 1495 году законодательство было чисто туземным; оно состояло из обычаев и местных законов, созданных городами или сеньориальными судами, а также из статутов, обнародованных штатами; лишь церковные дела регулировались чужеродным кодексом — каноническим правом.

С 1495 года характер законодательства изменился: стало проникать римское право; доктора, как их называли, те, кто изучал право в заграничных школах, вошли в правительство и завладели руководством высшими судами. На протяжении всей первой половины XVI века политическое общество вело с ними ту же борьбу, что происходила в то же время в Англии, но с совершенно иным успехом. На Вормсском рейхстаге в 1514 году и на последовавших за ним рейхстагах представители феодализма и депутаты городов выступали со всевозможными протестами против происходившего; они нападали на легистов, которые вторгались во все суды и меняли дух или букву всех обычаев и законов. Поначалу преимущество казалось на их стороне; они добились от правительства обещания, что впредь высшие суды будут состоять из честных и просвещенных людей, выбранных из числа дворянства и штатов герцогства, а не из докторов, и что комиссия, состоящая из агентов правительства и представителей штатов, составит проект кодекса, который мог бы служить правилом на всей территории страны. Эти усилия оказались тщетными. Римское право вскоре вытеснило национальное право из значительной части законодательства и даже пустило корни на той самой почве, где оно все еще позволяло этому законодательству существовать.

Эта победа чужеродного права над автохтонным приписывается многими немецкими историками двум причинам: 1. Движению, которое в тот период привлекало все умы к языкам и литературе античности и порождало презрение к интеллектуальным произведениям национального гения. 2. Идее, которая всегда владела всем Средневековьем в Германии и проявляется даже в законодательстве того периода, что Священная империя была продолжением Римской империи и что законодательство первой являлось наследством, почерпнутым из последней.

Однако этих причин недостаточно, чтобы объяснить, почему одно и то же право было введено в тот же период на всем европейском континенте. Я полагаю, это проистекало из того факта, что в это время абсолютная власть государей повсюду устанавливалась на руинах древних свобод Европы и что римское право — право рабства — как нельзя лучше подходило для поддержки их видов.

Римское право, которое повсюду совершенствовало гражданское общество, повсюду стремилось деградировать политическое общество, поскольку оно было главным образом продуктом высокоцивилизованного, но сильно порабощенного народа. Соответственно, короли Европы приняли его с жаром и установили повсюду, где они были хозяевами. По всей Европе толкователи этого права становились их министрами или главными агентами. Когда к тому призывали, легисты даже оказывали им поддержку закона против самого закона, и впоследствии они поступали так неоднократно. Всюду, где имелся государь, нарушавший законы, мы обычно обнаружим подле него легиста, который уверял его, что ничто не является более законным, и ученейшим образом доказывал, что его насилие справедливо, а угнетенная сторона неправа.

Примечание (II.) — Стр. 13, строка 37.

ПЕРЕХОД ОТ ФЕОДАЛЬНОЙ МОНАРХИИ К ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ.

Поскольку все монархии стали абсолютными примерно в один и тот же период, вряд ли это изменение конституции было обусловлено каким-то конкретным обстоятельством, случайно возникшим одновременно в каждом государстве, и нас наводит на мысль то, что все эти схожие и современные друг другу события должны были порождаться какой-то общей причиной, которая повсюду действовала одновременно и одинаковым образом.

Этой общей причиной был переход от одного состояния общества к другому — от феодального неравенства к демократическому равенству. Дворянство уже было ущемлено, а народ еще не возвысился; первые были опущены слишком низко, а второй не поднялся достаточно высоко, чтобы сдерживать действия правящей власти. В течение полутора веков короли и князья наслаждались своего рода золотым веком, во время которого они обладали одновременно стабильностью и неограниченной властью — двумя вещами, которые обычно несовместимы; они были столь же священны, как наследственные вожди феодальной монархии, и столь же абсолютны, как правители демократического общества.

Примечание (III.) — Стр. 14, строка 25.

УПАДОК СВОБОДНЫХ ГОРОДОВ ГЕРМАНИИ. — ИМПЕРСКИЕ ГОРОДА (REICHSTÄDTE).

По мнению немецких историков, период наибольшего расцвета этих городов пришелся на XIV и XV века. Тогда они были обителью богатства, искусств и наук — хозяевами европейской торговли, мощнейшими центрами цивилизации. Особенно на севере и юге Германии они в конце концов образовали независимые конфедерации с окружающими дворянами, подобно тому как города в Швейцарии поступили с крестьянами.

В XVI веке они все еще наслаждались тем же благополучием, но настал период их упадка. Тридцатилетняя война ускорила их падение, и едва ли хоть один из них избежал разрушения и разорения в тот период.

Тем не менее Вестфальский мир прямо упоминает их и утверждает их положение как имперских штатов, то есть штатов, зависевших непосредственно от Императора; но соседние суверенные государи, с одной стороны, и сам Император, с другой, — чье осуществление власти со времен Тридцатилетней войны ограничивалось мелкими вассалами империи, — сужали их суверенитет в еще более тесных пределах. В XVIII веке пятьдесят один из них все еще существовал, они занимали две скамьи на рейхстаге и имели там независимый голос; но на деле они уже не оказывали никакого влияния на направление общих дел.

У себя дома все они были сильно обременены долгами, отчасти потому, что с них по-прежнему взимались имперские налоги по ставке, соответствовавшей их былому великолепию, а отчасти потому, что их собственное управление было крайне скверным. Примечательно, что это скверное управление казалось результатом какой-то тайной болезни, общей для них всех, каковой бы ни была форма их конституции: будь то аристократическая или демократическая, она в равной степени порождала жалобы, если не точно такие же, то столь же бурные; в случае аристократии говорили, что правительство превратилось в клику, состоящую из нескольких семей: все делалось по знакомству и из личных интересов; если же демократическая, то всюду проявлялись народные интриги и продажность. В обоих случаях раздавались жалобы на недостаток честности и бескорыстия со стороны правительств. Император был вынужден постоянно вмешиваться в их дела и пытаться навести в них порядок. Население их сокращалось, в них царило бедствие. Они перестали быть очагами немецкой цивилизации; искусства покидали их и отправлялись блистать в новые города, созданные государями и представляющие современное общество. Торговля отворачивалась от них — их былой задор и патриотическая энергия исчезали. Гамбург почти один оставался великим центром богатства и разума, но это объяснялось причинами, совершенно для него специфическими.

Примечание (IV.) — Стр. 19, строка 14.

ДАТА ОТМЕНЫ КРЕПОСТНОГО ПРАВА В ГЕРМАНИИ.

Приведенная ниже таблица покажет, что отмена крепостного права в большинстве регионов Германии произошла совсем недавно. Крепостное право было отменено —

1. В Бадене — в 1783 году.

2. В Гогенцоллерне — в 1804 году.

3. В Шлезвиге и Гольштейне — в 1804 году.

4. В Нассау — в 1808 году.

5. В Пруссии Фридрих Вильгельм I покончил с крепостным правом в собственных владениях еще в 1717 году. Кодекс Великого Фридриха, как мы уже видели, был призван отменить его по всему королевству, но в действительности он избавил от него лишь в его самой суровой форме, лейбейншафта (leibeigenschaft), и сохранил в смягченном виде эрбунтертенигкайта (erbunterthänigkeit). Лишь в 1809 году оно исчезло окончательно.

6. В Баварии крепостное право исчезло в 1808 году.

7. Декрет Наполеона, датированный Мадридом в 1808 году, отменил его в Великом герцогстве Берг и в ряде других мелких территорий, таких как Эрфурт, Байрейт и т. д.

8. В королевстве Вестфалия его уничтожение датируется 1808 и 1809 годами.

9. В княжестве Липпе-Детмольд — с 1809 года.

10. В Шаумбург-Липпе — с 1810 года.

11. В Шведской Померании — также с 1810 года.

12. В Гессен-Дармштадте — с 1809 и 1811 годов.

13. В Вюртемберге — с 1817 года.

14. В Мекленбурге — с 1820 года.

15. В Ольденбурге — с 1814 года.

16. В Саксонии для Лужицы — с 1832 года.

17. В Гогенцоллерн-Зигмарингене — лишь с 1833 года.

18. В Австрии — с 1811 года. Еще в 1782 году Иосиф II уничтожил лейбейншафт (leibeigenschaft); но крепостное состояние в его смягченной форме эрбунтертенигкайта (erbunterthänigkeit) просуществовало до 1811 года.

Примечание (V.) — Стр. 19, строка 17.

Часть стран, которые ныне являются немецкими, такие как Бранденбург, собственно Пруссия и Силезия, первоначально населялись славянским племенем, были завоеваны и частично заселены немцами. В тех странах крепостное право имело гораздо более суровый облик, чем в самой Германии, и оставило гораздо более сильные следы к концу XVIII века.

Примечание (VI.) — Стр. 20, строка 11.

КОДЕКС ФРИДРИХА ВЕЛИКОГО.

Среди трудов Фридриха Великого наименее известный даже в его собственной стране и наименее блестящий — это Кодекс, составленный под его руководством и обнародованный его преемником. Я не знаю, впрочем, проливает ли какой-либо из них больше света на самого человека и на его эпоху или полнее демонстрирует их взаимное влияние друг на друга.

Этот кодекс является настоящей конституцией в том смысле, который обычно придают этому слову; он берется определять не только отношения граждан друг с другом, но также отношения между гражданами и государством: он одновременно является гражданским кодексом, уголовным кодексом и хартией.

Он опирается или кажется опирающимся на определенное число общих принципов, выраженных в весьма философской и абстрактной форме и во многом напоминающих те, что изобилуют в Декларации прав человека и гражданина во французской Конституции 1791 года.

Он провозглашает, что благо государства и его жителей является целью общества и пределом закона; что законы не могут ограничивать свободу или права граждан иначе как ради общественной пользы; что каждый член государства обязан трудиться на благо общества сообразно своему положению и состоянию; и что права индивидов должны уступать интересам общественности.

Там нет упоминания о наследственном праве Суверена и его семьи, равно как и о каких-либо частных правах, отличных от прав государства. Имя государства — единственное, используемое для обозначения королевской власти.

С другой стороны, многое говорится об общих правах человека: эти общие права человека основываются на естественной свободе каждого преследовать свою выгоду при условии, что это делается без ущерба для прав других. Все действия, не запрещенные естественным законом или позитивными законами государства, разрешены. Каждый житель государства может требовать от него защиты своей личности и имущества и имеет право защищаться силой, если государство не приходит ему на помощь.

Изложив эти первые великие принципы, законодатель, вместо того чтобы выводить из них, как в кодексе 1791 года, доктрину народного суверенитета и организацию народного правления в свободном состоянии общества, резко поворачивает назад и приходит к иному результату, столь же демократическому, но отнюдь не либеральному; он рассматривает суверена как единственного представителя государства и наделяет его всеми правами, которые были признаны принадлежащими обществу. В этом кодексе суверен более не является представителем Бога, он — представитель общества, его агент и слуга, если использовать собственные слова Фридриха, напечатанные в его сочинениях; но он один представляет его, он один осуществляет всю его полноту власти. Глава государства, гласит Введение, чей долг — порождать общее благо, каковое является единственной целью общества, уполномочен управлять всеми действиями индивидов и направлять их к этой цели.

Среди главных обязанностей этого всемогущего агента общества мы находим следующие: сохранение мира и общественной безопасности внутри страны и защита каждого от насилия. Вне ее пределов ему надлежит вершить мир или войну; только он издает законы и принимает общие полицейские регламенты; только он обладает правом выносить помилования и останавливать уголовные преследования.

Все ассоциации, которые могут существовать в государстве, и все публичные заведения подлежат его инспекции и руководству ради всеобщего мира и безопасности. Чтобы глава государства мог выполнять эти обязательства, он должен обладать определенными доходами и прибыльными правами; соответственно, он имеет власть облагать налогами частные состояния и лиц, их профессии, их промыслы, их продукцию или их потребление. Приказы публичных чиновников, действующих от его имени, подлежат исполнению наравне с его собственными во всем, что находится в пределах их функций.

Под этой совершенно современной головой мы вскоре увидим совершенно готическое тело; Фридрих удалил из него лишь то, что стояло на пути действия его собственной власти, и результатом стал монстр, выглядевший как переход от одного порядка творения к другому. В этом странном произведении Фридрих продемонстрировал столько же презрения к логике, сколько заботы о собственной власти и опасений не создавать себе ненужных трудностей, нападая на то, что было еще достаточно сильно, чтобы защитить себя.

Жители сельских местностей, за исключением нескольких округов и нескольких местностей, находились в состоянии потомственного рабства, которое не ограничивалось барщиной и повинностями, присущими владению определенными имениями, но простиралось, как мы видели, на личность самого владельца.

Большинство привилегий собственников земли были подтверждены заново кодексом; можно даже сказать, что они были подтверждены вопреки кодексу, поскольку в нем утверждается, что там, где местные обычаи и новое законодательство расходились, следует следовать первым. В нем формально заявляется, что государство не может уничтожить ни одну из этих привилегий иначе как путем их выкупа и с соблюдением судебных процедур.

Кодекс утверждал, правда, что крепостное право в собственном смысле слова (leibeigenschaft), поскольку оно устанавливало личное рабство, отменено, однако наследственная зависимость, пришедшая ему на смену (erbunterthänigkeit), все еще оставалась разновидностью рабства, в чем можно убедиться, читая текст.

В том же кодексе горожанин оставался тщательно отделенным от крестьянина; между горожанами и дворянством признавался своего рода промежуточный класс, состоявший из неблагородных высших чиновников, церковнослужителей, преподавателей ученых школ, гимназий и университетов.

Хотя эти люди стояли особняком от остальных горожан, они отнюдь не смешивались с дворянами; они оставались по отношению к ним в подчиненном положении. Они в целом не могли приобретать дворянские имения (rittergüter) или занимать высшие посты на государственной службе. Более того, они не были гоффехиг (hoffähig), то есть не могли представляться ко двору за очень редкими исключениями и никогда — со своими семьями. Как и во Франции, это подчиненное положение было тем более тягостным, что с каждым днем этот класс становился все более просвещенным и влиятельным, а чиновники-горожане государства, хотя и не занимали самых блестящих постов, уже занимали те из них, где работа была самой тяжелой и самой важной. Раздражение против привилегий дворянства, которое должно было столь сильно способствовать Французской революции, подготовило почву для того одобрения, с которым она поначалу была встречена в Германии. Главный автор кодекса, тем не менее, был горожанином; но он, без сомнения, следовал указаниям своего господина.

Древняя конституция Европы была разрушена в этой части Германии недостаточно для того, чтобы Фридрих поверил, будто, несмотря на презрение, с которым он к ней относился, настало время смести ее остатки. Он по большей части ограничился тем, что лишил дворян права собираться и управлять коллективно, оставив каждого индивида в обладании его привилегиями, лишь ограничивая и регулируя их применение. Так получилось, что этот кодекс, составленный под руководством ученика наших философов и введенный в действие после разразившейся Французской революции, является самым подлинным и самым недавним законодательным документом, дающим юридическое обоснование тем самым феодальным неравенствам, которые Революция собиралась упразднить по всей Европе.

В нем дворянство объявлялось главным сословием в государстве; дворяне, гласит он, должны были назначаться предпочтительно на все почетные должности, заместить которые они были способны. Только они могли владеть дворянскими имениями, учреждать майораты, пользоваться привилегиями охоты и отправления правосудия, присущими дворянским имениям, а также правами патроната над Церковью; только они могли именоваться по названиям принадлежавших им имений. Горожане, уполномоченные специальным исключением владеть дворянскими имениями, могли пользоваться правами и почестями, привязанными к этому владению, лишь в точных границах этого разрешения. Горожанин, владевший дворянским имением, не мог завещать его наследнику своего собственного сословия, если тот не состоял с ним в первой степени родства. Если такого наследника или какого-либо наследника благородного происхождения не было, имение подлежало продаже с публичных торгов.

Одной из наиболее характерных частей кодекса Фридриха является уголовное право в отношении политических преступлений, которое к нему прилагается.

Преемник Великого Фридриха, Фридрих Вильгельм II, который, несмотря на феодальную и абсолютистскую часть законодательства, эскиз которого я привел, счел, что усмотрел революционную тенденцию в творении своего дяди, и соответственно задержал его публикацию до 1794 года, успокоился, как говорят, лишь благодаря превосходным уголовным регламентам, посредством которых этот кодекс исправлял содержавшиеся в нем дурные принципы. Поистине, никогда еще не было создано, даже с тех лет, ничего более совершенного в своем роде; не только мятежи и заговоры подлежали наказанию с величайшей строгостью, но даже неуважительная критика деяний правительства точно так же должна была пресекаться самым суровым образом. Покупка и распространение опасных произведений строго запрещались; печатник, издатель и распространитель несли ответственность за грехи автора. Лидометы, маскарады и прочие развлечения объявлялись публичными собраниями и должны были разрешаться полицией; то же самое относилось к обедам в общественных местах. Свобода печати и слова была полностью подчинена произвольному надзору; ношение огнестрельного оружия также запрещалось.

Посреди этого произведения, наполовину заимствованного из Средних веков, появляются регламенты, которые своим крайним духом централизации фактически граничили с социализмом. Так, утверждается, что на государстве лежит обязанность обеспечивать продовольствием, работой и жалованьем всех тех, кто не в состоянии содержать себя и не имеет права на помощь ни со стороны сеньора, ни со стороны прихода: для таковых должна была предоставляться работа сообразно их силам и способностям. Государство должно было учреждать заведения для облегчения бедности своих граждан; государство, кроме того, уполномочивалось уничтожать фонды, способствовавшие поощрению праздности, и распределять среди бедняков находившиеся под их контролем деньги.

Новизна и смелость теорий и робость на практике, характеризующие это творение Великого Фридриха, обнаруживаются в каждой его части. С одной стороны, оно провозглашало великий принцип современного общества, согласно которому все должны в равной мере подлежать налогообложению; с другой стороны, оно позволяло существовать провинциальным законам, содержащим исключения из этого правила. Оно предписывало, чтобы все судебные процессы между подданным и государем судились согласно формам и прецедентам, установленным для всех прочих тяжб; но на деле это правило никогда не соблюдалось, когда интересы или страсти Короля шли с ним вразрез. Мельница Сан-Суси показно выставлялась напоказ, в то время как во многих других случаях правосудие тихонько подавлялось.

Лучшим доказательством того, сколь мало реального новаторства содержалось в этом с виду новаторском кодексе — что делает его весьма любопытным предметом изучения для тех, кто желает узнать истинное состояние общества в той части Германии в конце XVIII века, — является то, что прусская нация едва ли казалась осознающей его публикацию. Одни лишь легисты изучали его, и в наши дни большое число образованных людей никогда его не читали.

Примечание (VII.) — Стр. 21, последняя строка.

ЗЕМЛИ КРЕСТЬЯН В ГЕРМАНИИ.

Среди крестьян было много семей, которые были не только свободными людьми и собственниками земли, но чьи имения составляли неотчургаемый майорат. Принадлежавшее им имение не могло быть разделено и наследовалось лишь одним из сыновей, как правило младшим, как это принято в определенных английских обычаях. Этот сын был обязан лишь выплатить определенную долю своим братьям и сестрам.

Эти эрбгютеры (Erbgüter) крестьян были более или менее распространены по всей Германии; ибо ни в одной ее части вся почва не была поглощена феодальной системой. В Силезии, где дворянство до сих пор сохраняет огромные домены, частью которых являлось большинство деревень, тем не менее существовали деревни, целиком принадлежавшие их жителям и абсолютно свободные. В определенных частях Германии, таких как Тироль и Фрисландия, преобладающим положением дел было то, что крестьяне владели землей как эрбгютерами (Erbgüter).

Но на большей части территории Германии этот вид владения был лишь более или менее частым исключением. В тех деревнях, где он существовал, мелкие собственники подобного рода составляли своеобразную аристократию среди крестьянства.

Примечание (VIII.) — Стр. 22, строка 3.

ПОЛОЖЕНИЕ ДВОРЯНСТВА И РАЗДЕЛЕНИЕ ЗЕМЕЛЬ ПО БЕРЕГАМ РЕЙНА.

Из сведений, собранных на месте, и от лиц, живших при старом порядке, я выношу то, что в Кёльнском курфюршестве, например, было множество деревень без сеньоров, управлявшихся агентами князя; что в тех местах, где дворянство существовало, его административные полномочия были весьма ограничены; что его положение было скорее блестящим, чем мощным (по крайней мере индивидуально); что они пользовались многими почестями и входили в совет князя, но не осуществляли реальной и непосредственной власти над народом. Я выяснил из других источников, что в том же курфюршестве собственность была сильно раздроблена и что значительное число крестьян являлось землевладельцами; это главным образом объяснялось стесненным и почти бедственным состоянием, в котором столь долго жили многие дворянские семьи, вынуждавшие их постоянно отчуждать небольшие части своих земель, которые покупались крестьянами либо за наличный расчет, либо за фиксированную ренту. Я читал перепись населения Кёльнского епископства начала XVIII века, в которой отражено состояние земельной собственности того времени, и обнаруживаю, что уже тогда треть почвы принадлежала крестьянам. Из этого факта проистекало сочетание чувств и идей, которое приближало население этой части Германии к состоянию революции гораздо сильнее, чем население других округов, где эти особенности еще не проявились.

Примечание (IX.) — Стр. 22, строка 27.

КАК ЗАКОНЫ О ростовщиЧЕСТВЕ УСКОРИЛИ РАЗДРОБЛЕНИЕ ПОЧВЫ.

Закон, запрещавший ростовщичество при любой процентной ставке, все еще действовал в конце XVIII века. Из записок Тюрго мы узнаем, что еще в 1769 году он по-прежнему соблюдался во многих местах. Закон существует, говорит он, хотя его часто нарушают. Консульские судьи разрешают проценты, оговоренные без отчуждения капитала, тогда как обычные суды их осуждают. Мы все еще можем видеть, как мошенники-должники возбуждают уголовные дела против своих кредиторов за то, что те одалживали им деньги без отчуждения капитала.

Независимо от тех последствий, которые это законодательство неминуемо должно было произвести на торговлю и на промышленные привычки нации в целом, оно также оказало весьма заметное влияние на разделение и владение землей. Оно до бесконечности умножило (ad infinitum) вечные ренты как с недвижимого, так и с прочего имущества. Оно привело к тому, что древние собственники земли вместо того, чтобы брать в долг при нужде в деньгах, продавали небольшие части своих имений с выплатами частично капиталом и частично бессрочными аннуитетами; это в огромной степени способствовало, с одной стороны, раздроблению почвы, а с другой — обременению мелких собственников множеством вечных повинностей.

Примечание (X.) — Стр. 25, строка 9.

ПРИМЕР СТРАСТЕЙ, ВОЗБУЖДЕННЫХ ДЕСЯТИНОЙ ЗА ДЕСЯТЬ ЛЕТ ДО РЕВОЛЮЦИИ.

В 1779 году малоизвестный юрист из Люсе в весьма резких выражениях, уже отдававших революцией, жаловался на то, что кюре и прочие крупные держатели десятины продавали фермерам по непомерной цене солому, полученную ими в виде десятины, которая была абсолютно необходима последним для изготовления удобрений.

Примечание (XI.) — Стр. 25, строка 15.

ПРИМЕР ТОГО, КАК ДУХОВЕНСТВО ОТТАЛКИВАЛО НАРОД ОСУЩЕСТВЛЕНИЕМ СВОИХ ПРИВИЛЕГИЙ.

В 1780 году приор и каноники приората Лаваля пожаловались на попытку обложить их уплатой тарифных пошлин на предметы потребления и на материалы, необходимые для ремонта их зданий. Они заявляли, что поскольку тарифные пошлины представляют собой таль (прямой налог), а они освобождены от тали (прямого налога), то, следовательно, они ничего не должны. Министр перенаправил их к решению в округе выборов (области финансового управления) с правом апелляции в Палату косвенных сборов (Cour des Aides).

Примечание (XII.) — Стр. 25, строка 23.

ФЕОДАЛЬНЫЕ ПРАВА, ПРИНАДЛЕЖАВШИЕ СВЯЩЕННИКАМ. — ОДИН ПРИМЕР ИЗ ТЫСЯЧИ.

Шербурское аббатство (1753). — Это аббатство обладало в этот период сеньориальными рентами, выплачиваемыми деньгами или натурой почти в каждом приходе вокруг Шербура; одна только деревня была должна ему триста шесть бушелей пшеницы. Ему принадлежали барония Сент-Женевьев, барония и сеньориальная мельница Ба-дю-Руль и барония Невиль-о-Плен, расположенная на расстоянии по меньшей мере десяти лье. Более того, оно получало десятину с двенадцати приходов на полуострове, несколько из которых находились от него очень далеко.

Примечание (XIII.) — Стр. 27, строка 21.

РАЗДРАЖЕНИЕ СРЕДИ КРЕСТЬЯН, ВЫЗВАННОЕ ФЕОДАЛЬНЫМИ ПРАВАМИ И ОСОБЕННО ФЕОДАЛЬНЫМИ ПРАВАМИ СВЯЩЕННИКОВ.

Следующее письмо было написано незадолго до Революции фермером самому интанданту. На него нельзя ссылаться как на авторитетное свидетельство истинности фактов, которые оно утверждает, но оно является безупречным свидетельством состояния чувств среди класса, к которому принадлежал его автор.

«Хотя в этой части страны у нас мало дворян, — пишет он, — вы не должны полагать, что земля от этого меньше обременена рентами; отнюдь нет, почти все фьефы принадлежат собору, архиепископству, коллегии св. Мартина, бенедиктинцам из Нуармутье, св. Юлиана и прочим церковникам, которые никогда не позволяют им заглохнуть от неиспользования, но непрестанно высиживают новые из заплесневелых старых пергаментов, состряпанных бог весть как!

«Вся страна заражена рентами. Большая часть земли должна ежегодно отдавать седьмую часть пшеницы с полуакра, другие должны вино; один должен отправлять сеньории четверть своих фруктов, другой — пятую и т. д., причем десятина всегда вычитается заранее; этот человек — двенадцатую, тот — тринадцатую. Все эти права столь странны, что я знаю их во всех размерах: от четвертой до сороковой части плодов.

«Что сказать о сборах, выплачиваемых всякого рода зерном, овощами, деньгами, птицей, трудом, лесом, фруктами, свечами?

«Я знаю странные сборы хлебом, воском, яйцами, свиньями без головы, венками из роз, пучками фиалок, позолоченными шпорами и т. д. Существует также бесчисленное множество других сеньориальных прав. Почему Франция не была освобождена от всех этих нелепых поборов? Наконец-то глаза людей начинают открываться, и всего можно ожидать от мудрости нынешнего правительства: оно протянет руку помощи бедным жертвам поборов старых фискальных законов, именуемых сеньориальными правами, которые никогда не должны отчуждаться или продаваться».

«Далее, что нам думать о тирании пошлин (lods et ventes)? Покупатель истощает свои средства, чтобы приобрести немного земли, а затем вынужден платить огромные расходы за судебное утверждение и контракт, вступление во владение, протоколы (contrôle), проверку и регистрацию (insinuation), сотую деньгу, восемь су с ливра и т. д.; и помимо всего этого, он должен представить свой контракт своему сеньору, который заставляет его платить пошлины (lods et ventes) с основной суммы его покупки: одни требуют двенадцатую часть, другие — десятую, одни — пятнадцатую, а другие — пятнадцатую и ещё пятую от неё. Короче говоря, они существуют по самым разным расценкам; и я даже знаю таких, которые требуют треть покупной цены. Нет, самые свирепые и варварские нации во вселенной никогда не изобретали поборов столь великих и многочисленных, какими наши тираны осыпали головы наших предков». (Эта философская и литературная тирада изобилует орфографическими ошибками во всём тексте.)

«Как! Разве покойный король мог разрешить выкуп земельных рент в городах и не включить таковые в сельской местности? Последние должны были идти первыми: почему бедным фермерам не позволить разорвать свои путы, выкупить и освободить себя от множества сеньориальных рент, которые причиняют столько вреда вассалам и столько мало пользы их господам? Не должно быть никакого различия в праве на выкуп между городом и деревней, а также между господами и частными лицами.

Интенданты лиц, занимающих церковные должности, грабят и обирают всех своих арендаторов каждый раз, когда имущество переходит из рук в руки. У нас есть недавний пример этого. Интендант нашего нового архиепископа по своем прибытии велел съехать всем арендаторам своего предшественника, г-на де Флёри, объявил недействительными все договоры аренды, которые те заключили при нем, и выгнал всех, кто не захотел удвоить арендную плату и заново выдать крупные „отступные“ (pots de vin), которые они уже заплатили интенданту г-на де Флёри. Таким образом, они были самым вопиющим образом лишены семи или восьми лет аренды, которые еще оставались у них в запасе, и были вынуждены внезапно покинуть свои дома прямо перед Рождеством, в самое критическое время года из-за трудности добывания корма для скота, не зная, где искать убежища. Король Пруссии не мог поступить хуже».

Кажется, действительно, что на церковное имущество договоры аренды предыдущего владельца юридически не распространялись на его преемника. Автор вышеприведенного письма абсолютно прав в своем утверждении, что феодальные ренты подлежали выкупу в городах, а не в деревне. Это служит новым доказательством пренебрежения, проявляемого по отношению к крестьянству, и того, каким образом все те, кто находился выше него, находили способы отстоять собственные интересы.

Примечание (XIV). — Страница 27, строка 27.

ПОСЛЕДСТВИЯ ФЕОДАЛИЗМА.

Каждое долгое время господствовавшее учреждение, прочно утвердившись в своей надлежащей сфере, проникает за её пределы и в конечном счете оказывает значительное влияние даже на ту часть законодательства, которой оно не управляет; так, феодализм, хотя он принадлежал прежде всего к области государственного права, преобразил также всё гражданское право и глубоко изменил состояние имущества и лиц во всех отношениях частной жизни. Он затронул закон о наследовании через неравенство разделов, принцип, который в определенных провинциях проник даже в средние классы, например в Нормандии. Его влияние распространилось на всю недвижимость, ибо никакие земельные владения не были полностью исключены из сферы его действия, и владельцы их в той или иной степени ощущали его последствия. Он затрагивал не только имущество частных лиц, но даже имущество коммун; он отражался на промышленности посредством пошлин, которые он с неё взимал; он отражался на частных доходах через неравенство государственных должностей и на денежных интересах в целом в делах каждого человека; на землевладельцах — через сборы, ренты и барщину; на арендаторе — тысячей различных способов, среди прочего посредством баналитетов (права сеньора принуждать своих вассалов молоть зерно на его мельнице и т. д.), сеньориальных монополий, бессрочных рент, пошлин и т. д.; на ремесленниках — посредством рыночных сборов; на купцах — посредством дорожных пошлин и т. д. Нанеся решающий удар по феодальной системе, Революция дала о себе знать и заставила почувствовать себя, так сказать, во всех наиболее чувствительных точках частного интереса.

Примечание (XV). — Страница 35, строка 8.

ОБЩЕСТВЕННАЯ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ, РАСПРЕДЕЛЯЕМАЯ ГОСУДАРСТВОМ. — ФАВОРИТИЗМ.

В 1748 году король выделил 20 000 фунтов риса (то был год великой нужды и нехватки, каких было так много в XVIII веке). Архиепископ Турский утверждал, что эта помощь была получена им и потому должна распределяться им единолично и в его собственной епархии. Интендант заявил, что эта помощь была выделена для всей генеральности и потому должна распределяться им по всем различным приходам. После затяжной борьбы король в целях примирения обеих сторон удвоил количество риса, предназначавшегося для генеральности, так что архиепископ и интендант могли раздать каждый по половине. Оба сошлись на том, что распределение должно производиться кюре. О том, чтобы доверить это сеньорам или синдикам, не было и речи. Из переписки между интендантом и генеральным контролером мы видим, что, по мнению первого, архиепископ хотел отдать рис целиком своим протеже и в особенности добиться того, чтобы большая его часть была распределена в приходах, принадлежавших герцогине де Рошшуар. С другой стороны, мы находим среди этих бумаг письма от крупных вельмож с просьбой о помощи специально для их собственных приходов, а также письма от генерального контролера с рекомендацией приходов, принадлежавших конкретным лицам.

Законная благотворительность открывает простор для злоупотреблений, какова бы ни была применяемая система; но она совершенно невыполнима, когда осуществляется издалека и без огласки со стороны центрального правительства.

Примечание (XVI). — Страница 35, строка 8.

ПРИМЕР ТОГО, КАК УПРАВЛЯЛАСЬ ЭТА ЗАКОННАЯ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ.

Мы находим в докладе, представленном провинциальному собранию Верхней Гиени в 1780 году: «Из суммы в 385 000 ливров, какова сумма средств, выделенных его Величеством этой генеральности с 1773 года, когда работы в порядке благотворительности (travaux de charité) были впервые учреждены, по 1779 год включительно, округ выборов Монтобан, который является главным городом и местопребыванием интенданта, получил на свою долю свыше 240 000 ливров, большая часть каковой суммы была фактически выплачена коммуне Монтобана».

Примечание (XVII). — Страница 35, строка 12.

ПОЛНОМОЧИЯ ИНТЕНДАНТА ПО РЕГУЛИРОВАНИЮ ТОРГОВЛИ И ПРОМЫШЛЕННОСТИ.

Архивы интендантств полны документов, относящихся к этому регулированию торговли и промышленности.

Промышленность не только подвергалась ограничениям, налагаемым корпорациями (corps d’état), цехами (maîtrises) и т. д., но была отдана на произвол правительственных капризов, обычно представляемых Королевским советом в том, что касалось общих регламентов, и интендантами — в их особом применении. Мы находим, как последнии постоянно вмешиваются в то, какой длины должны быть вытканы куски сукна, какой узор должен быть выбран, какой метод следует соблюдать и каких дефектов следует избегать при производстве. Независимо от субделегатов, в их подчинении находились местные инспекторы мануфактур. В этом отношении централизация была доведена даже дальше, чем в настоящее время; она была более капризной и более произвольной: она породила тучи государственных чиновников и создала всякого рода привычки подчинения и зависимости.

Следует помнить, что эти привычки прививались прежде всего промышленному и торговому среднему классу, чей триумф был близок, гораздо в большей степени, чем тем слоям, которые были обречены на поражение. Соответственно, Революция вместо того, чтобы уничтожить эти привычки, неизбежно должна была способствовать их распространению и преобладанию.

Все предыдущие замечания были навешены чтением объмистой переписки и других документов под заглавием «Мануфактуры и ткани, сукно, галантерейные товары», которые находятся среди оставшихся бумаг архива интендантства Иль-де-Франса. В них также содержатся частые и подробные отчеты инспекторов интенданту об их посещениях различных мануфактур с целью выяснить, соблюдаются ли правила, установленные в отношении методов изготовления. Кроме того, имеются различные королевские указы, изданные по совету интенданта, запрещающие или разрешающие производство — либо в определенных местах, либо определенных тканей, либо согласно определенным методам.

Преобладающая идея в замечаниях этих инспекторов, которые относятся к фабрикантам с большим презрением, заключается в том, что долгом и правом государства является принуждение их делать свое дело наилучшим образом не только ради общественного интереса, но и ради их собственного. Соответственно, они считали себя обязанными принуждать их принимать наилучшие методы и тщательно вникать в каждую деталь их ремесла, сопровождая эту заботливую заинтересованность бесчисленными запретами и огромными штрафами.

Примечание (XVIII). — Страница 36, последняя строка.

ДУХ ПРАВИТЕЛЬСТВА ЛЮДОВИКА XI.

Ни один документ не позволяет нам лучше оценить истинный дух правительства Людовика XI, чем многочисленные хартии, дарованные им городам. Мне доводилось весьма тщательно изучать те из них, которые он пожаловал большинству городов Анжу, Мена и Турени.

Все эти хартии скроены по одному образцу, и во всех них прослеживаются одни и те же замыслы. Вырисовывающийся в них образ Людовика XI несколько отличается от того, к какому мы привыкли. Мы привыкли считать его врагом знати и в то же время искренним, хотя и несколько суровым другом народа. Здесь же он проявляет ту же ненависть к политическим правам народа и знати. Он использует средний класс, чтобы сокрушить тех, кто стоит выше, и держать в повиновении тех, кто внизу: он в равной степени антиаристократичен и антидемократичен; он в сути своей король буржуа. Он осыпает привилегиями верхушку горожан, чью значимость он стремится повысить, щедро жалует им дворянство, тем самым обесценивая его, и в то же время уничтожает весь народный и демократический характер городского управления, ограничивая управление им небольшим числом семейств, привязанных к его реформам и связанных с его властью огромными преимуществами.

Примечание (XIX). — Страница 37, строка 30.

УПРАВЛЕНИЕ ГОРОДОМ В ВОСЬМИДЕСЯТОМ [в оригинале: eighteenth — XVIII] ВЕКЕ.

Я извлекаю из расследования 1764 года об управлении городами документ, относящийся к Анже; в нем мы найдем устройство города, проанализированное, атакованное и защищаемое по очереди президиалом, корпорацией, субделегатом и интендантом. Поскольку те же факты повторялись в очень многих других местах, это не следует рассматривать исключительно как частную картину.

«Доклад президиума о современном состоянии муниципальной корпорации Анже и о реформах, которые надлежит в ней произвести».

«Корпорация Анже, — гласит президиал, — никогда не консультируется с жителями в целом, даже по самым важным вопросам, за исключением случаев, когда она обязана делать это по специальным предписаниям. Эта система управления поэтому неведома всем тем, кто не принадлежит к корпорации, даже сменяемым эшевенам, которые имеют о ней лишь весьма поверхностное представление».

(Тенденция всех этих мелких городских олигий действительно заключалась в том, чтобы консультироваться с тем, что здесь называется жителями в целом, как можно реже.)

Корпорация состояла, согласно arrêt de règlement от 29 марта 1681 года, из двадцати одного должностного лица:

Мэр, который становится дворянином и чьи обязанности продолжаются четыре года;

Четыре сменяемых эшевена, которые остаются в должности два года;

Двенадцать советников-эшевенов, которые, будучи однажды избраны, остаются пожизненно;

Два городских прокурора;

Один прокурор с правом перехода должности по наследству (в реверсии);

Один секретарь (грефье).

Они обладали различными привилегиями, среди которых были следующие: их подушный налог был фиксированным и умеренным; они были освобождены от постоя солдат и от предоставления утвари, припасов и взносов; от освобождения от пошлин (franchise des droits), двойной и тройной перегородки, старого и нового октруа и надбавок на все предметы потребления, даже от безвозмездного дара (don gratuit), от которого, как говорит президиал, они предпочли освободиться собственной частной властью; кроме того, они получали выплаты на восковые свечи, а некоторые — жалованье и квартиры.

Из этих подробностей мы видим, что в те дни было очень приятно быть пожизненными эшевенами Анже. Всегда и везде мы находим систему, при которой освобождение от налогов падает на самые богатые классы. В последующей части того же доклада мы читаем: «Эти места ищут самые богатые жители, которые стремятся к ним ради получения значительного снижения подушного налога, чья недоимка ложится на остальных. В настоящее время имеется несколько муниципальных должностных лиц, чей фиксированный подушный налог составляет 30 ливров, тогда как они должны были бы облагаться налогом в 250 или 300 ливров; среди них есть в особенности один, который, учитывая его состояние, мог бы платить по меньшей мере 1000 ливров подушного налога». В другой части этого же отчета мы находим, что «среди богатейших жителей насчитывается свыше сорока должностных лиц или вдов должностных лиц (лиц, занимающих должности), чьи места дают им привилегию не вносить свой вклад в тяжелый подушный налог, взимаемый с города; бремя этого подушного налога соответственно падает на огромное число бедных ремесленников, которые считают себя переобложенными налогами и постоянно подают апелляции против чрезмерных сборов с них, хотя почти всегда несправедливо, поскольку нет никакого неравенства в распределении суммы, которая остается подлежащей уплате городом».

Генеральное собрание состояло из семидесяти шести человек:

Мэр;

Два депутата от капитула;

Один сидник клириков;

Два депутата от президиала;

Один депутат от университета;

Один генерал-лейтенант полиции;

Четыре эшевена;

Двенадцать советников-эшевенов;

Один королевский прокурор при президиале;

Один городской прокурор;

Два депутата от Управлении вод и лесов;

Два от Округа выборов (элекции);

Два от Соляного амбара;

Два от Таможен (тратов);

Два от Монетного двора;

Два от корпуса адвокатов и прокуроров;

Два от Судей-консулов;

Два от нотариусов;

Два от купеческого сословия; и, наконец,

По два представителя от каждого из шестнадцати приходов.

Эти последние должны были представлять народ в надлежащем смысле этого слова, особенно промышленные корпорации. Мы видим, что была проявлена забота о том, чтобы постоянно держать их в меньшинстве.

Когда места в городской корпорации становились вакантными, генеральное собрание отбирало трех человек на каждую вакансию.

Большинство должностей, принадлежавших ратуше (Hôtel de Ville), не давались исключительно членам корпораций, как это имело место в ряде муниципальных уставов, то есть выборщики не были обязаны выбирать своих магистратов, адвокатов и т. д. исключительно из их среды. Это вызвало крайнее неодовольство членов президиала.

Согласно этому президиалу, который, по-видимому, был преисполнен самой яростной ревности против городской корпорации и в котором, как я сильно подозреваю, в муниципальной конституции возражали больше всего против того, что она не пользовалась в ней столькими привилегиями, сколько им хотелось бы, «Генеральное собрание, которое слишком многочисленно и состоит отчасти из лиц весьма малого ума, должно созываться только в случаях продажи коммунальных владений, займов, установления октруа и выборов муниципальных должностных лиц. Все прочие деловые вопросы могли бы обсуждаться в меньшем собрании, состоящем только из нотаблей. Это собрание должно состоять исключительно из генерал-лейтенанта сенешальства, королевского прокурора и двенадцати других нотаблей, избранных из шести сословий духовных лиц, магистратуры, дворянства, университета, торгового сословия и буржуазии, а также других лиц, не принадлежащих к вышеназванным сословиям. Выбор нотаблей должен сперва ограничиваться Генеральным собранием, а впоследствии — Собранием нотаблей или тем сословием, из которого должен быть избран каждый отдельный нотабль».

Все эти государственные чиновники, которые таким образом в силу своей должности или в качестве нотаблей входили в муниципальные корпорации старого порядка, часто походили на нынешних должностных лиц по названию занимаемого ими поста, а иногда даже по характеру этого поста; но они совершенно отличались от них по своему положению, о чем необходимо твердо помнить, если мы не хотим прийти к ложным выводам. Почти все эти чиновники являлись нотаблями города до наделения их государственными функциями либо добивались государственных функций ради того, чтобы стать нотаблями; у них не было мысли покидать собственный город и никакой надежды на какое-либо высшее продвижение по службе, чего одного достаточно, чтобы полностью отличить их от всего того, с чем мы знакомы в настоящее время.

Доклад муниципальных должностных лиц. — Из него мы видим, что городская корпорация была создана в 1474 году Людовиком XI на руинах древней демократической конституции города на основе уже описанной нами системы ограничения политических прав исключительно средними классами, отстранения или ослабления народного влияния, создания большого числа муниципальных должностей ради привлечения большего числа лиц к его реформе, щедрого пожалования потомственного дворянства и всякого рода привилегий той части среднего класса, в чьи руки было передано управление.

Мы находим в том же откладе жалованные грамоты преемников Людовика XI, которые подтверждают эту новую конституцию, еще более ограничивая при этом власть народа. Мы узнаем, что в 1485 году изданные для этой цели жалованные грамоты Карла VIII были опротестованы в парламенте жителями Анже точно так же, как в Англии судебный процесс, проистекающий из хартии какого-либо города, был бы перенесен на рассмотрение в суд. В 1601 году решение парламента определило политические права, созданные королевской хартией. С того времени и впредь не появляется ничего, кроме Королевского совета (conseil du Roi).

Мы почерпнем из того же отчета, что не только на должность мэра, но и на все прочие должности, принадлежащие городской корпорации, Генеральное собрание предлагало трех кандидатов, из коих король выбирал одного в силу постановления совета от 22 июня 1708 года. Представляется, кроме того, что в силу решений совета 1733 и 1741 годов купцы имели право требовать одно место эшевена или советника (пожизненных эшевенов). Наконец, мы находим, что в тот период городской корпорации было доверено распределение сумм, взимаемых на подушный налог, утварь, казармы, содержание бедных, солдат, береговой охраны и найденышей.

Далее следует длинное перечисление трудов, выпадающих на долю муниципальных должностных лиц, что полностью оправдывало, по их мнению, привилегии и пожизненный характер их должностей, потерять которые они, судя по всему, смертельно боялись. Многие из доводов, приводимых ими в обоснование своих усилий, любопытны; среди прочих следующие: «Наиболее важные их занятия, — говорят они, — состоят в изучении финансовых дел, которые постоянно возрастали вследствие неуклонного расширения пошлин с оборота (droits d’aides), габели, контроля (contrôle), регистрации актов (insinuation des actes), незаконного взимания сборов за регистрацию и за франк-фьеф (francs fiefs). Сопротивление, непрерывно оказываемое финансовыми компаниями этим различным налогам, вынуждало их защищать иски в интересах города перед различными инстанциями — будь то парламент или Королевский совет, — дабы противостоять угнетению, от которого они страдали. Опыт и практика тридцати лет научили их тому, что человеческой жизни едва хватает на то, чтобы уберечься от всех западней и ловушек, которые чиновники всех ведомств откупщиков (fermes) постоянно расставляют перед гражданами, дабы сохранить собственные комиссионные».

Самым любопытным обстоятельством является то, что всё это адресовано самому генеральному контролеру с целью расположить его благосклонно к привилегиям авторов заявления, до такой степени укоренилась привычка смотреть на компании, занимающиеся сбором налогов, как на врага, нападать на которого можно со всех сторон без порицания и возражений. Эта привычка крепла и становилась все более универсальной с каждым днем, пока всякое налогообложение не стало восприниматься как несправедливая и ненавистная тирания; не как орудие всех людей, но как общий враг.

«Соединение всех должностей, — говорится далее в докладе, — было осуществлено впервые по указу совета от 4 сентября 1694 года за сумму в 22 000 ливров»; иными словами, должности были выкуплены в том году за вышеупомянутую сумму. По указу от 26 апреля 1723 года муниципальные должности, созданные эдиктом от 24 мая 1722 года, были присоединены к корпорации города, или, иными словами, городу было разрешено их приобрести. Другим указом от 24 мая 1723 года городу было дозволено занять 120 000 ливров для покупки упомянутых должностей. Другой указ от 26 июля 1728 года разрешил ему занять 50 000 ливров для покупки должности секретаря (грефье) ратуши. «Город, — гласит доклад, — уплатил эти деньги ради поддержания свободы своих выборов и обеспечения за избранными должностными лицами — одними на два года, а другими пожизненно — различных прерогатив, принадлежащих их должностям». Часть муниципальных должностей была восстановлена эдиктом ноября 1733 года, последовал изданный по ходатайству мэра и эшевенов указ совета от 11 января 1751 года, устанавливающий сумму выкупа в 170 000 ливров, для уплаты которой было предоставлено продление октруа на пятнадцать лет.

Это хороший образец монархического управления в том, что касалось городов. Их принуждали заключать долги, а затем разрешали вводить чрезвычайные и временные налоги для их уплаты. Более того, я обнаруживаю, что эти временные налоги спустя некоторое время часто становились бессрочными, и тогда правительство забирало себе их долю.

Доклад продолжается следующим образом: «Муниципальные должностные лица были лишены важных судебных полномочий, которыми их наделил Людовик XI, лишь в результате учреждения королевских юрисдикций. До 1669 года они ведали всеми спорами между мастерами и работниками. Отчеты по октруа представляются интенданту, как предписано во всех декретах об учреждении или продлении таковых октруа».

Мы также находим в этом докладе, что упомянутые выше депутаты от шестнадцати приходов, являвшиеся на Генеральное собрание, избирались компаниями, корпорациями или коммунами и были сугубо посланцами тех небольших объединений, от которых они делегировались. Они были связаны точными инструкциями по каждому пункту дела.

Наконец, этот доклад доказывает, что в Анже, как и повсюду, каждый вид расходов должен был быть санкционирован интендантом и советом; и, следует признать, когда управление городом полностью передается в руки определенного числа людей, которым вместо фиксированного жалованья даруются привилегии, ставящие их лично вне досягаемости последствий, которые их управление может возыметь для частных состояний их сограждан, этот административный надзор может показаться необходимым.

Весь доклад, составленный весьма из рук вон плохо, выдает чрезвычайный страх официальных лиц перед любыми переменами в существующем порядке вещей. Ими приводятся всевозможные доводы, как хорошие, так и дурные, в пользу сохранения статус-кво.

Доклад субделегата. — Получив эти два доклада противоположной направленности, интендант желает узнать мнение своего субделегата, каковой излагает его следующим образом:

«Доклад муниципальных советников, — говорит он, — не заслуживает ни минуты внимания; он предназначен исключительно для защиты привилегий этих должностных лиц. К докладу президиала можно обратиться с пользой; однако нет никаких оснований даровать все прерогативы, на которые претендуют эти магистраты».

По мнению субделегата, конституция ратуши уже давно нуждалась в реформе. Помимо уже упомянутых иммунитетов, которыми пользовались муниципальные должностные лица Анже, он сообщает нам, что мэр на время своего пребывания в должности имел жилище стоимостью не менее 600 франков арендной платы, жалованье в 50 франков и 100 франков на почтовые расходы (frais de poste), помимо жетонов. Прокурор-сидник также был обеспечен жильем, равно как и секретарь (грефье). Ради собственного освобождения от пошлин с оборота (droits d’aides) и октруа муниципальные должностные лица установили для каждого из них предполагаемый норматив потребления. Каждый из них имел право ежегодно ввозить в город беспошлинно столько-то бочек вина и то же самое со всеми остальными припасами.

Субделегата не предлагает лишать муниципальных советников их налоговых иммунитетов, но он желает, чтобы их подушный налог вместо того, чтобы быть фиксированным и крайне неадекватным, определялся каждый год интендантом. Он желает, чтобы они также подлежали, подобно всем прочим, уплате безвозмездного дара (don gratuit), от уплаты которого они себя избавили — на основании какого прецедента, не может сказать никто.

Муниципальные должностные лица, говорится далее в докладе, обязаны составлять списки подушного налога (rôles de capitation) для всех жителей — обязанность, которую они выполняют небрежным и произвольным образом; соответственно, в адрес интенданта ежегодно направляются бесчисленные жалобы и мемориалы. Весьма желательно, чтобы впредь распределение производилось в интересах каждой компании или коммуны ее собственными членами согласно установленным и общим правилам; муниципальным должностным лицам оставалось бы составлять списки подушного налога лишь для горожан и прочих лиц, не принадлежащих ни к какой корпорации, таких как некоторые ремесленники и слуги всех привилегированных лиц.

Доклад субделегата подтверждает то, что уже было сказано о муниципальных должностных лицах: муниципальные должности были выкуплены городом в 1735 году за сумму в 170 000 ливров.

Письмо интенданта генеральному контролеру. — Опираясь на все эти документы, интендант пишет министру: «Важно ради жителей и общественного блага сократить корпорацию города, чьи члены слишком многочисленны и крайне обременительны для общественности в силу привилегий, которыми они пользуются». «Я поражен, — продолжает интендант, — огромными суммами, которые во все времена выплачивались за выкуп муниципальных должностей в Анже. Размер этих сумм, если бы они были использованы на полезные цели, принес бы пользу городу, который, напротив, не приобрел ничего, кроме возросшего бремени в виде власти и привилегий, которыми пользуются эти должностные лица».

«Внутренние злоупотребления этого управления заслуживают всемерного внимания совета», — говорит далее интендант. «Независимо от жетонов и восковых свечей, которые поглощают ежегодную сумму в 2127 ливров (сумма, установленная для расходов подобного рода нормальным бюджетом, который время от времени предписывался городам королем), государственные деньги транжирятся и расходуются не по назначению по воле этих чиновников на тайные цели, а королевский прокурор (procureur du Roi), который пребывает в своей должности тридцать или сорок лет, настолько полностью завладел управлением, с тайными пружинами которого знаком только он один, что жители во все времена находили невозможным получить малейшую информацию об использовании коммунальных доходов». Из всего этого следует, что интендант просит министра сократить корпорацию города до мэра, назначаемого на четыре года, королевского прокурора, назначаемого на восемь лет, а также секретаря (грефье) и получателя (receveur), назначаемых пожизненно.

В целом предлагаемая им для этой корпорации конституция в точности совпадает с той, которую он в другом месте предлагал для городов. По его мнению, было бы желательно —

1-е. Сохранить Генеральное собрание, но лишь в качестве избирательного органа для выборов муниципальных должностных лиц.

2-е. Создать чрезвычайный Совет нотаблей (Conseil de Notables), который выполнял бы все функции, возложенные эдиктом 1764 года по всей видимости на Генеральное собрание; сей совет должен состоять из двенадцати членов, срок полномочий которых должен составлять шесть лет и которые должны избираться не Генеральным собранием, а двенадцатью корпорациями, считающимися нотабельными (каждая корпорация избирает сама себя). Он перечисляет нотабельные корпорации (corps notables) следующим образом:

Президиал.

Университет.

Округ выборов (Элекция).

Управление вод и лесов.

Соляной амбар.

Таможни (Траиты).

Монетный двор.

Адвокаты и прокуроры.

Судьи-консулы.

Нотариусы.

Торговцы.

Бюргеры.

Представляется, что почти все эти нотабли являлись государственными чиновниками, и почти все государственные чиновники были нотаблями; отсюда мы можем заключить, как и из тысячи других мест в этих документах, что средние классы были столь же жадны до должностей и столь же мало склонны искать сферу деятельности за пределами государственной службы. Единственная разница, как я сказал в тексте, заключалась в том, что прежде люди покупали ту крошечную значимость, которую давала должность, а теперь просители умоляют и заклинают кого-нибудь быть столь милостивым, чтобы доставить ее им даром.

Мы видим, что согласно описанному нами проекту вся полнота муниципальной власти должна была остаться за чрезвычайным советом, что полностью ограничивало бы управление весьма узкой среднеклассовой кликой, в то время как единственное собрание, в котором народ все еще хоть как-то появлялся, не имело бы никаких привилегий, кроме права избирать муниципальных должностных лиц, без всякого права совещаться с ними или контролировать их. Следует также отметить, что интендант был более склонен к ограничениям и более враждебен народному влиянию, чем король, чей эдикт, казалось, был нацелен на то, чтобы сосредоточить большую часть власти в руках Генерального собрания; и тот же интендант оказывается гораздо более либеральным и демократичным, чем средние классы — судя по крайней мере по цитируемому мной в тексте докладу, из которого следует, что нотабли другого города желали исключить народ даже из выборов муниципальных должностных лиц, каковое право король и интендант за ним оставили.

Мои читатели заметили, что интендант использует слова «бюргеры» и «торговцы» для обозначения двух различных категорий нотаблей. Быть может, нелишне будет дать точное определение этим словам, дабы показать, на как много мелких фракций делились средние классы и какими мелочными тщеславиями они были взбудоражены.

Слово «бюргер» имело общее и узкое значение; оно использовалось для обозначения тех, кто принадлежал к среднему классу, а также для выделения определенного числа лиц, входящих в этот класс. «Бюргеры — это те, чье рождение и состояние позволяют им жить прилично, не занимаясь никакой доходной деятельностью», — гласит один из докладов, составленных по случаю расследования 1764 года. Из остальной части доклада мы видим, что слово «бюргер» не должно было использоваться для обозначения тех, кто принадлежал либо к компаниям, либо к промышленным корпорациям; но гораздо труднее точнее определить, к кому оно должно применяться. «Ибо, — гласит далее доклад, — среди тех, кто присваивает себе титул буржуа (бюргера), есть немало лиц, которые не имеют на то никаких иных прав, кроме своей праздности, не имеют состояния и ведут темную и неразвитую жизнь. Бюргеров надлежит должным образом отличать по состоянию, рождению, таланту, нравственности и благоустроенному образу жизни. Ремесленники же, составляющие коммуны, никогда не допускались до ранга нотаблей».

Вслед за бюргерами торговые люди образовывали второй класс, который не принадлежал ни к какой компании или корпорации; однако границы этого небольшого класса было трудно определить. «Следует ли, — гласит доклад, — мелких торговцев низкого происхождения смешивать с крупными оптовыми торговцами?» Чтобы разрешить эти трудности, доклад предлагает составить список нотабельных торговцев силами эшевенов и передать его их главе или синдику, дабы он мог созывать на обсуждения в ратушу лишь тех, кто в нем записан. В этот список не разрешалось вписывать никого, кто был слугами, носильщиками, извозчиками или исполнял любые другие низкие обязанности.

Примечание (XX). — Страница 39, строка 33.

Одной из наиболее ярких характеристик восемнадцатого века в том, что касалось управления городами, было не столько упразднение всякого представительства и вмешательства общественности в их дела, сколько крайняя изменчивость правил, которыми руководствовалось управление: права непрерывно даровались, отзывались, восстанавливались, увеличивались, уменьшались и видоизменялись тысячей различных способов. Ничто так полно не свидетельствует о том, в какое презрение впали эти местные вольности, как это непрестанное изменение их законов, казавшееся не привлекающим к себе никакого внимания. Сама эта изменчивость была бы достаточна для того, чтобы заранее уничтожить все особые понятия, всю любовь к старым воспоминаниям, весь местный патриотизм в тех самых учреждениях, которые предоставляют для них наибольший простор. Именно это подготовило почву для великого разрушения прошлого, которое собиралась совершить Революция.

Примечание (XXI). — Страница 41, строка 6.

УПРАВЛЕНИЕ ДЕРЕВНЕЙ В ВОСЬМИДЕСЯТОМ [в оригинале: eighteenth — XVIII] ВЕКЕ. ИЗ БУМАГ ИНТЕНДАНТСТВА ИЛЬ-ДЕ-ФРАНСА.

Я отобрал описываемую мной сделку из числа множества других, чтобы привести пример некоторых форм, которых придерживалось приходское управление, показать, сколь медлительными они были, и дать картину Генерального собрания прихода в течение восемнадцатого века.

Речь шла о ремонте, который надлежало произвести в плебании (доме священника) и колокольне сельского прихода — Иври в Иль-де-Франсе. Вопрос заключался в том, к кому обратиться для проведения этого ремонта, как определить, на кого должны пасть расходы, и как добыть необходимую сумму.

1. Мемориал кюре интенданту, в котором излагается, что колокольня и плебания остро нуждаются в ремонте; что его предшественник пристроил к плебании бесполезные здания и тем самым полностью изменил и испортил ее; что жители, позволив этому случиться, были обязаны нести расходы по приведению ее в надлежащее состояние и, если они того пожелают, востребовать деньги с наследников последнего кюре.

2. Ордонанс интенданта (29 августа 1747 года), предписывающий синдику озаботиться созывом собрания для обсуждения необходимости требуемых работ.

3. Мемориал жителей, в котором излагается, что они согласны на ремонт плебании, но возражают против ремонта колокольни, поскольку колокольня возведена над алтарной частью (хором), а кюре, являющийся получателем большой десятины, несет ответственность за ремонт хора. [Согласно декрету совета конца предыдущего столетия (апрель 1695 года) получатель большой десятины был обязан ремонтировать хор, в то время как на прихожан возлагалось лишь поддержание в порядке нефа].

4. Новый ордонанс интенданта, который вследствие полученных им противоречивых заявлений направляет архитектора, сира Кордье, для осмотра и составления отчета о плебании и колокольне, составления сметы работ и проведения следствия.

5. Протокол (procès-verbal) всех этих действий, из коего явствует, что на следствии перед комиссаром, отправленным интендантом, предстало определенное число землевладельцев Иври, кои каковые лица предстали дворянами, бюргерами и здешними крестьянами и занесли в протокол свои заявления за или против притязаний, выдвинутых кюре.

7. Новый ордонанс интенданта в том смысле, что сметы, составленные отправленным им архитектором, должны быть доведены до сведения землевладельцев и жителей прихода на новом общем собрании, созываемом синдиком.

8. Новое приходское собрание в результате этого ордонанса, на коем жители заявляют, что они упорствуют в своих заявлениях.

9. Ордонанс интенданта, коим предписывается: 1-е. Чтобы присуждение работ, изложенных в смете архитектора, производилось перед его субделегатом в Корбее, в жилище последнего; и чтобы сие присуждение производилось в присутствии кюре, синдика и главных жителей прихода. 2-е. Поскольку промедление было бы опасным, вся сумма должна быть собрана посредством раскладки со всех жителей, оставляя тем, кто продолжает считать, что колокольня составляет часть хора и потому должна ремонтироваться держателями большой десятины, право обжаловать это в обычных судах.

10. Вызов, врученный всем заинтересованным сторонам явиться в дом субделегата в Корбее, где должны быть произведены оглашения и присуждение.

11. Мемориал от кюре и нескольких жителей с просьбой не относить расходы по административному разбирательству, как это обычно бывало, на счет лица, выигравшего подряд (adjudicator), ввиду того, что сии расходы были весьма обременительны и помешали бы кому бы то ни было взять на себя роль подрядчика.

12. Ордонанс интенданта в том смысле, что расходы, понесенные в деле о подряде, должны определяться субделегатом и что их сумма должна составить часть означенного подряда и раскладки.

13. Полномочия, выданные некоторыми нотабельными жителями сиру Х. присутствовать при означенном подряде и дать на него согласие согласно смете архитектора.

14. Свидетельство синдика о том, что обычные извещения и объявления были опубликованы.

15. Протокол (procès-verbal) подряда —

liv.
s.
d.

Estimate of repairs
487
0
0

Expenses of adjudication
237
18
6

724
18
6

16. Наконец, королевский указ (23 июля 1748 года), разрешающий введение раскладки для сбора вышеуказанной суммы.

Мы видим, что в этой процедуре созыв Приходского собрания упоминался несколько раз.

Следующий протокол (procès-verbal) заседания одного из таких собраний покажет читателю, как велись дела в подобных случаях:

Нотариальный акт (Acte notarié). — «Сего дня, после приходской мессы на обычном и привычном месте, по звону колокола, явился на собрание, состоявшееся перед нижеподписавшимся Х., нотариусом в Корбее, и нижеименованными свидетелями, сир Мишо, виноградарь, синдик означенного прихода, который предъявил ордонанс интенданта, разрешающий проведение собрания, велел зачитать оный и потребовал принять к сведению его старания.

Тотчас же явился житель означенного прихода, который заявил, что колокольня находится над хором и что следовательно ремонт лежит на кюре; также явились [здесь следуют имена некоторых других лиц, которые, с другой стороны, были готовы признать притязания кюре]… Затем явились пятнадцать крестьян, батраков, каменщиков и виноградарей, которые объявили о своем присоединении к тому, что сказали предыдущие лица. Также явился сир Рамбо, винодел, который заявил, что он готов согласиться со всем, что заблагорассудится решить монсеньору интенданту. Также явился сир Х., доктор Сорбонны, кюре, который упорствует в заявлениях и целях мемориала. Явившиеся потребовали, чтобы всё вышеизложенное было занесено в акт. Совершено в означенном месте Иври, перед церковным кладбищем означенного прихода, в присутствии нижеподписавшихся; и составление настоящего протокола заняло время с 11 часов утра до 2 часов».

Мы видим, что это приходское собрание представляло собой чисто административное следствие, обставленное формами и сопряженное с издержками следствия судебного; что оно никогда не завершалось голосованием и, следовательно, выражением воли прихода; что оно содержало лишь индивидуальные мнения и не оказывало никакого влияния на решения правительства. Воистину, из множества других документов мы узнаем, что приходские собрания были призваны содействовать решениям интанданта, а не препятствовать им даже тогда, когда речь шла исключительно об интересах самого прихода.

Мы также находим в тех же документах, что это дело породило три разбирательства: одно у нотариуса, второе у архитектора и, наконец, третье у двух нотариусов — с тем чтобы удостовериться, упорствуют ли прихожане в своих прежних заявлениях.

Раскладка в 524 ливра 10 су, введенная постановлением от 13 июля 1748 года, пала на всех землевладельцев, как привилегированных, так и непривилегированных, как это почти всегда происходило в отношении расходов подобного рода; однако принцип, по которому доли распределялись между различными лицами, был различным. Облагаемые талью облагались пропорционально своей тали, а лица привилегированные — в соответствии с их предполагаемым состоянием, что давало последним огромное преимущество перед первыми.

Наконец, мы находим, что по этому же случаю распределение суммы в 523 ливра 10 су было произведено двумя сборщиками, являвшимися жителями деревни; они не избирались и не исполняли эту должность по очереди, как это обычно бывало, но были отобраны и назначены официально субделегатом интанданта.

Примечание (XXII). — Стр. 46, строка 21.

Предлогом, которым воспользовался Людовик XIV для уничтожения муниципальных вольностей городов, было дурное состояние их финансов. Тем не менее то же зло, как справедливо говорит Тюрго, продолжалось и нарастало со времен реформы, введенной этим монархом. Большинство городов, добавляет он, в настоящее время сильно задолжали — отчасти из-за сумм, которые они одолжили правительству, а отчасти из-за расходов и украшений, которые муниципальные чиновники, распоряжающиеся чужими деньгами и не обязанные держать перед жителями ответ или получать от них какие-либо указания, приумножают в видах собственного возвышения, а иногда и обогащения.

Примечание (XXIII). — Стр. 46, строка 32.

ГОСУДАРСТВО БЫЛО ОПЕКУНОМ МОНАСТЫРЕЙ, РАВНО КАК И КОММУН. — ПРИМЕР ЭТОЙ ОПЕКУНЫ.

Генеральный контролер, разрешая интанданту выплатить 15 000 ливров монастырю кармелиток, которому причитались возмещения, просит интанданта удостовериться, что эти деньги, представляющие собой капитал, выгодным образом реинвестированы. Подобные факты повторялись постоянно.

Примечание (XXIV). — Стр. 50, строка 22.

ПОКАЗЫВАЮЩЕЕ, ЧТО АДМИНИСТРАТИВНУЮ ЦЕНТРАЛИЗАЦИЮ СТАРОЙ МОНАРХИИ ЛУЧШЕ ВСЕГО МОЖНО БЫЛО ОЦЕНИТЬ ПО КАНАДЕ.

Склад ума и характера метропольного правительства полнее всего можно оценить в колониях, ибо на таком расстоянии все его характерные черты преувеличиваются и становятся более заметными. Когда мы хотим судить о духе администрации Людовика XIV и ее пороках, именно на Канаду мы должны обратить взор. Там мы увидим уродство изучаемого предмета как бы через микроскоп.

В Канаде не существовало множества препятствий, которые предшествующие обстоятельства или древнее состояние общества тайным или явным образом противопоставляли духу правительства. Дворянство там едва наблюдалось, или, во всяком случае, оно не пустило корней в почву; Церковь утратила свое господствующее положение; феодальные традиции были утеряны или затушеваны; судебная власть более не укоренялась в древних институтах и нравах. Ничто не мешало центральной власти следовать своему естественному наклонлению и кроить все законы по собственному уху. Соответственно, в Канаде мы не находим и следа каких-либо муниципальных или провинциальных институтов; никакой уполномоченной коллективной силы; никакой дозволенной индивидуальной инициативы. Интандант занимал положение, бесконечно более преобладающее, нежели положение его собратьев во Франции; администрация вмешивалась в гораздо большее число дел, чем в метрополии, и изъявляла желание управлять всем из Парижа, несмотря на те тысяча восемьсот лье, что их разделяли. Она не усвоила ни одного из великих принципов, благодаря которым колония становится многолюдной и процветающей, но зато прибегала ко всевозможным мелочным искусственным приемам и мелким тираническим регламентам ради увеличения и приумножения населения: принудительное земледелие, все судебные тяжбы, проистекающие из пожалований земель, изымались из ведения трибуналов и передавались на исключительное решение администрации, обязанность придерживаться определенных способов обработки земли, селиться в определенных местах, а не в других, и т. д. Все эти регламенты действовали при Людовике XIV, а эдикты контрассигнованы Кольбером. Можно вообразить себя в самом гуще современной централизации и в Алжире. Действительно, Канада представляет собой точное соответствие всему тому, что мы видели в Алжире. В обеих мы оказываемся лицом к лицу с администрацией, почти столь же многочисленной, как и население, доминирующей, вмешивающейся, регламентирующей, ограничивающей, настаивающей на том, чтобы все предвидеть, все контролировать и понимать интересы подконтрольных ей лиц лучше их самих; короче говоря, пребывающей в состоянии непрекращающейся бесплодной деятельности.

В Соединенных Штатах же, напротив, децентрализация англичан доведена до крайности; тауншипы превратились в почти независимые муниципалитеты, малые демократические республики. Республиканский элемент, составляющий основу английской конституции и нравов, проявляет себя в Соединенных Штатах без прикрас и препятствий и получает еще большее развитие. Правительство, собственно говоря, делает в Англии очень мало, а частные лица делают очень многое; в Америке же правительство поистине не принимает участия в делах, а индивиды объединяются, чтобы делать все. Отсутствие какого-либо высшего класса, делавшее жителей Канады более покорными правительству, нежели даже жителей Франции в тот же период, делает население английских провинций все более и более независимым от власти.

Обе колонии привели к формированию всецело демократического общественного уклада; но в одной, по крайней мере до тех пор, пока Канада еще принадлежала Франции, равенство сочеталось с абсолютизмом, в другой же оно соединялось со свободой. Что касается материальных последствий обеих колониальных систем, то мы знаем, что в 1763 году, в период завоевания, население Канады насчитывало 60 000 душ, а население английских провинций — 3 000 000.

Примечание (XXV). — Стр. 52, строка 10.

ОДИН ИЗ МНОГИХ ПРИМЕРОВ ОБЩИХ РЕГЛАМЕНТОВ, ПОСТОЯННО ИЗДАВАВШИХСЯ ГОСУДАРСТВЕННЫМ СОВЕТОМ, КОТОРЫЕ ИМЕЛИ СИЛУ ЗАКОНОВ ПО ВСЕЙ ФРАНЦИИ И СОЗДАВАЛИ ОСОБЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ, ЕДИНСТВЕННЫМИ СУДЬЯМИ КОТОРЫХ ЯВЛЯЛИСЬ АДМИНИСТРАТИВНЫЕ ТРИБУНАЛЫ.

Я беру первое попавшееся: постановление совета от 29 апреля 1779 года, предписывающее, чтобы по всему королевству разводчики и продавцы овец метили свои стады особым образом под угрозой штрафа в 300 ливров. Его Величество, гласит оно, возлагает на интандантов обязанность добиваться исполнения настоящего постановления, из чего следует, что интандант должен выносить приговор о штрафе за его нарушение. Другой пример: постановление совета от 21 декабря 1778 года, запрещающее перевозчикам и кучерам складировать вверенные им товары под угрозой штрафа в 300 ливров. Его Величество возлагает на генерал-лейтенанта полиции и интандантов обязанность приводить это постановление в исполнение.

Примечание (XXVI). — Стр. 60, строка 39.

СЕЛЬСКАЯ ПОЛИЦИЯ.

Провинциальное собрание Верхней Гиени настоятельно требовало создания новых бригад марешосе, точно так же как в наши дни генеральный совет Аверона или Ло, без сомнения, просит о формировании новых бригад жандармерии. Всегда преобладает одна и та же идея — жандармерия есть символ порядка, а порядок может быть навязан правительством исключительно через жандарма. Далее в отчете говорится: «Каждый день раздаются жалобы на то, что в сельских округах нет полиции» (и как ей быть? дворяне не принимали участия в делах, буржуазия вся пребывала в городах, а тауншипы, представленные заурядным крестьянином, не обладали никакой властью), «и следует признать, что, за исключением нескольких кантонов, где справедливые и благожелательные сеньоры используют влияние, даваемое им их положением над своими вассалами, чтобы предотвращать те насилия, к которым сельские жители склонны от природы в силу грубости своих нравов и суровости характера, нигде не существует никаких средств обуздать этих невежественных, грубых и жестоких людей».

Таковы были выражения, в которых дворянство Провинциального собрания позволяло отзываться о себе и в которых члены третьего сословия, составлявшие половину собрания, отзывались о народных массах в официальных документах!

Примечание (XXVII). — Стр. 61, строка 24.

Лицензии на продажу табака добивались при старой монархии столь же страстно, сколь и теперь. Величайшие люди испрашивали их для своих креатур. Я обнаруживаю, что некоторые из них выдавались по рекомендации знатных дам, а одна — по просьбе некоторых архиепископов.

Примечание (XXVIII). — Стр. 62, строка 22.

Угасание всякой местной общественной жизни превосходило всякое вероятие. Одна из дорог из Мена в Нормандию была непроезжей. Кто, по мнению наших читателей, просил отремонтировать ее? Генералитет Турени, который она пересекала? Провинции Нормандия или Мен, столь кровно заинтересованные в скотоводческой торговле, шедшей по этой дороге? Или даже какой-либо отдельный кантон, особенно страдавший от ее непроезжего состояния? Генералитет, провинции и кантоны не имели в этом деле никакого голоса. Торговцы, ездившие по этой дороге и застреховавшие в колеях, были вынуждены привлекать внимание центрального правительства к ее состоянию и писать в Париж генеральному контролеру за содействием.

Примечание (XXIX). — Стр. 69, строка 8.

БОЛЬШАЯ ИЛИ МЕНЬШАЯ ВАЖНОСТЬ СЕНЬОРИАЛЬНЫХ ПОШИНЬ ИЛИ ОБРОКОВ В ЗАВИСИМОСТИ ОТ ПРОВИНЦИИ.

Тюрго говорит в своих трудах: «Я должен указать на тот факт, что эти пошлины гораздо важнее в большинстве богатых провинций, таких как Нормандия, Пикардия и окрестности Парижа. В последних главное богатство заключается в фактическом продукте земли, которая удерживается в виде крупных ферм, из коих собственники извлекают тяжелые оброки. Платежи по части прав лорда даже в случае крупнейших имений составляют лишь незначительную часть дохода, проистекающего из этих владений, и такие платежи являются едва ли не номинальными».

В более бедных провинциях, где земледелие ведется по иным принципам, лорды и дворяне почти не имеют земли в собственных руках; владения, которые чрезвычайно раздроблены, обременены тяжелыми зерновыми оброками, за уплату которых все совладельцы несут солидарную ответственность. Эти оброки во многих случаях поглощают львиную долю продукта, и доход лорда почти целиком проистекает из них.

Примечание (XXX). — Стр. 74, строка 34.

ВЛИЯНИЕ САМОУПРАВЛЕНИЯ, НЕБЛАГОПРИЯТНОЕ ДЛЯ СОСЛОВИЯ.

Малозначительные труды сельскохозяйственных обществ XVIII века показывают неблагоприятное влияние, которое совместное обсуждение общих интересов оказывало на сословие. Хотя заседания этих обществ восходят к тридцати годам до революции, когда старый порядок был еще в полной силе, и хотя они занимались лишь теориями, — самим тем фактом, что их обсуждения вращались вокруг вопросов, в которых различные классы общества чувствовали себя заинтересованными и потому принимали в них общее участие, — мы можем тотчас заметить, как они сближали людей и как посредством их, пусть и ограниченных беседами о сельском хозяйстве, идеи разумного реформирования распространялись как среди привилегированных, так и среди непривилегированных классов.

Я убежден, что ни одно правительство не могло бы поддерживать ту нелепую и безумную несправедливость, которая существовала во Франции к моменту революции, кроме того, которое, подобно правительству старой монархии, стремилось находить всю свою силу в собственных рядах, непрерывно пополняемых выдающимися людьми. Малейшее соприкосновение с самоуправлением существенно изменило бы подобное неравенство и вскоре трансформировало или уничтожило бы его.

Примечание (XXXI). — Стр. 75, строка 3.

Провинциальные вольности могут некоторое время существовать без национальной свободы, когда они древни, переплетены с привычками, нравами и ранними воспоминаниями, а деспотизм, напротив, нов. Но противно разуму предполагать, что местные вольности могут быть созданы по произволу или даже долго поддерживаться, когда общая свобода растоптана.

Примечание (XXXII). — Стр. 75, строка 19.

Тюрго в докладе Королю резюмирует в следующих выражениях, представляющихся мне удивительно точными, реальные привилегии дворянского сословия в отношении налогообложения:

«1. Лица привилегированного класса имеют право на освобождение от всякого денежного налога в размере хозяйства в четыре плуга, эквивалентного в окрестностях Парижа обложению в 2000 франков.

2. Те же лица полностью освобождены от налогообложения в отношении лесов, лугов, виноградников, рыбных садков и огороженных земель, принадлежащих к их замкам, какова бы ни была их протяженность. В некоторых кантонах основная культура представляет собой луга или виноградники: в таковых знатный собственник ускользает от всякого налогообложения вообще, вся тяжесть которого падает на налогоплательщический класс; еще одно колоссальное преимущество для привилегированных».

Примечание (XXXIII). — Стр. 76, строка 7.

КОСВЕННЫЕ ПРИВИЛЕГИИ В ОТНОШЕНИИ НАЛОГООБЛОЖЕНИЯ: РАЗНИЦА В РАСКЛАДКЕ ДАЖЕ ТОГДА, КОГДА НАЛОГ ЯВЛЯЕТСЯ ОБЩИМ.

Тюрго дал описание и этого, которое, судя по документам, я имею основание полагать точным.

«Косвенные преимущества привилегированных классов в отношении подушной подати весьма велики. Подушная подать по самой своей природе является произвольным налогом; она не может быть распределена среди общины иначе как наобум. Было признано наиболее удобным облагать ее по окладным книгам сборщика налогов, которые заготовлены заранее. Правда, был составлен отдельный список для тех, чьи имена не фигурируют в этих книгах, но поскольку они сопротивляются уплате, в то время как налогоплательщические классы не имеют своего органа, подушная подать, уплачиваемая первыми в провинциях, постепенно усохла до ничтожной суммы, тогда как подушная подать в отношении вторых почти равна по сумме всему налогоплательщическому капиталу».

Примечание (XXXIV). — Стр. 76, строка 14.

ДРУГОЙ ПРИМЕР НЕРАВЕНСТВА РАСКЛАДКИ В СЛУЧАЕ ОБЩЕГО НАЛОГА.

Хорошо известно, что местные сборы были общими: «каковые суммы», гласят постановления совета, разрешающие взимание таковых сборов, «должны взиматься со всех обязанных, освобожденных или неосвобожденных, привилегированных или непривилегированных, без всякого исключения, вместе с подушной податью или пропорционально марке на каждый франк, причитающийся в качестве подушной подати».

Заметьте, что поскольку подушная подать налогоплательщика, исчисленная в соответствии с раскладкой для других налогов, всегда была выше в сравнении с подушной податью привилегированного класса, неравенство вновь проявлялось даже в той форме, которая казалась наиболее его исключающей.

Примечание (XXXV). — Стр. 76, строка 14.

ПО ТОМУ ЖЕ ПРЕДМЕТУ.

Я нахожу в проекте эдикта 1764 года, целью которого является уравнение налогообложения, всевозможные положения, цель коих заключается в сохранении исключительных преимуществ за привилегированными классами в способе взимания: среди них я нахожу, что все шаги с целью определения в их случае стоимости облагаемого имущества должны предприниматься в их присутствии или присутствии их поверенных.

Примечание (XXXVI). — Стр. 76, строка 27.

ПРИЗНАНИЕ ПРАВИТЕЛЬСТВОМ ПРЕИМУЩЕСТВ, КОТОРЫМИ ПОЛЬЗУЮТСЯ ПРИВИЛЕГИРОВАННЫЕ КЛАССЫ ДАЖЕ ПРИ РАСКЛАДКЕ ОБЩИХ НАЛОГОВ.

«Я вижу, — пишет министр в 1766 году, — что та часть налогов, которую труднее всего взыскать, — это всегда та, что причитается с дворянского и привилегированных классов, из-за уважения, которое сборщики налогов считают себя обязанными выказывать таковым лицам; вследствие чего обнаруживается, что за ними числятся давние недоимки гораздо большей суммы, чем следует по их подушной подати и их "двадцатинам"» (налогу, который они платили совместно с остальной частью общины).

Примечание (XXXVII). — Стр. 85, строка 7.

В «Путешествиях» Артура Янга 1789 года содержится небольшая зарисовка, в которой контраст систем двух стран обрисован столь удачно и введен столь счастливо, что я не могу противиться искушению процитировать ее.

Янг, путешествуя по Франции во время первого волнения, вызванного взятием Бастилии, оказывается задержан в некоторой деревне толпой, которая, видя его без кокарды, желает посадить в тюрьму. Янг умудряется выпутаться следующей речью:

«Было объявлено, господа, что налоги должны выплачиваться так же, как они выплачивались до сих пор. Разумеется, налоги должны выплачиваться, но не так, как они выплачивались до сих пор. Они должны выплачиваться так, как это делается в Англии. У нас там много налогов, от которых вы свободны; но третье сословие — народ — их не платит: они падают целиком на богатых. Так, в Англии каждое окно облагается налогом; но человек, у которого в доме всего шесть окон, ничего за них не платит. Дворянин платит свои двадцатины и свои королевские налоги, но бедный собственник ничего не платит со своего маленького садика. Богатый человек платит за своих лошадей, экипажи и слуг — он платит даже за лицензию на отстрел собственных куропаток; бедняк свободен от всех этих бремен. Более того, в Англии у нас есть налог, выплачиваемый богатыми для помощи бедным! Так что, я говорю, если налоги все еще должны платиться, они должны платиться иначе. Английский план гораздо лучше».

«Поскольку мой дурной французский, — добавляет Янг, — был вполне под стать их наречию, они поняли меня прекрасно».

Примечание (XXXVIII). — Стр. 86, строка 24.

Церковь в И., в избирательном округе Шолле, приходила в упадок: ее надлежало отремонтировать способом, предусмотренным постановлением 1684 года (16 декабря), а именно посредством раскладки, взимаемой со всех жителей. Когда сборщики пришли взимать эту раскладку, маркиз де И., сеньор прихода, отказался платить свою долю раскладки, поскольку намеревался взять на себя целиком ремонт хоров; остальные жители возражают, весьма разумно, что как лорд манора и держатель большой десятины он обязан ремонтировать хоры и не может под предлогом этой обязанности претендовать на то, чтобы избежать своей доли общей раскладки. Это порождает постановление интанданта, объявляющее об ответственности маркиза и разрешающее действия сборщика. Среди бумаг по этому вопросу имеется более десяти писем от маркиза, одно другого настойчивее, усердно умоляющих, чтобы остальная часть прихода платила вместо него самого, и ради получения своей просьбы унижающихся до того, чтобы обращаться к интанданту «Монсеньор» и даже «умолять».

Примечание (XXXIX). — Стр. 87, строка 35.

ПРИМЕР ТОГО, КАК ПРАВИТЕЛЬСТВО СТАРОЙ МОНАРХИИ УВАЖАЛО ПРИОБРЕТЕННЫЕ ПРАВА, ФОРМАЛЬНЫЕ КОНТРАКТЫ И ФРАНШИЗЫ ГОРОДОВ ИЛИ КОРПОРАЦИЙ.

Королевская декларация, «приостанавливающая во время войны выплату всех займов, заключенных городами, деревнями, коллегиями, общинами, больницами, благотворительными домами, торговыми корпорациями и прочими, подлежащих выплате из городских пошлин, нами пожалованных, хотя документ, обеспечивающий упомянутые займы, оговаривает выплату процентов в случае неплатежа в установленные сроки».

Таким образом, не только приостанавливается обязанность выплаты в установленные сроки, но и подрывается само обеспечение. Подобные разбирательства, изобиловавшие при старой монархии, были бы неисполнимы при правительстве, действующем под надзором гласности или представительских собраний. Сравните вышесказанное с уважением, всегда выказываемым к таким правам в Англии и даже в Америке. Презрение к праву в данном случае столь же вопиюще, сколь и презрение к местным франшизам.

Примечание (XL). — Стр. 89, строка 21.

Случай, цитируемый в тексте, далеко не единичный пример признания со стороны привилегированного класса того, что феодальные тяготы, давившие на крестьянина, затрагивали даже их самих. Ниже приводится язык сельскохозяйственного общества, исключительно состоявшего из этого класса, за тридцать лет до революции:

«Бессрочные оброки, будь то причитающиеся государству или лорду, если они сколько-нибудь значительны по сумме, становятся столь обременительными для держателя, что вызывают сначала его разорение, а затем и разорение земли, ими обремененной; держатель вынужден пренебрегать ею, будучи не в состоянии ни взять в долг под залог имения, и без того тяжело обремененного, ни найти покупателей, если он желает продать. Если бы тогда платежи были выкупаемыми, держатель с легкостью смог бы изыскать средства для их выкупа путем заема или найти покупателей по цене, которая покрыла бы стоимость как самой земли, так и платежей, какими она может быть обременена. Человек всегда испытывает удовольствие, поддерживая и улучшая собственность, в мирном обладании которой он себя уверенно чувствует. Было бы оказанием великой услуги сельскому хозяйству — отыскать средства выкупа для этого класса платежей. Многие сеньоры маноров, убежденные в этом, охотно оказали бы содействие подобным соглашениям. Было бы поэтому весьма интересно обнаружить и указать осуществимые средства для освобождения таким образом земли от постоянных бремен».

Примечание (XLI). — Стр. 90, строка 38.

Все государственные чиновники, даже агенты откупщиков налогов, получали жалованье посредством освобождения от налогов — привилегия, пожалованная постановлением 1681 года. Письмо интанданта министру в 1782 году констатирует: «Среди привилегированных сословий самым многочисленным классом является класс клерков по акцизам на соль, государственным доменам, почте и прочим королевским монополиям всякого рода. Мало найдется приходов, которые не включали бы такового; во многих можно обнаружить двух или трех».

Цель этого письма состоит в том, чтобы отговорить министра от предложения расширить освобождение от налогообложения на клерков и слуг этих привилегированных агентов; каковое расширение, говорит интандант, непрестанно лоббируется генеральными откупщиками, дабы они могли тем самым избавиться от необходимости выплачивать жалованье.

Примечание (XLII). — Стр. 91, строка 1.

Продажа государственных должностей, именовавшихся оффисами, не была совсем уж неизвестна в других местах. В Германии некоторые из мелких князей внедряли эту практику в небольших масштабах и в незначительных ведомствах управления. Нигде, кроме Франции, эта система не проводилась в грандиозных масштабах.

Примечание (XLIII). — Стр. 95, строка 17.

Не следует удивляться, как бы странно это ни казалось — а это странно, — обнаруживая при старой монархии государственных чиновников — многих из них принадлежавших к публичной службе в собственном смысле слова, — судившихся перед парламентами ради установления пределов собственных полномочий. Объяснение этого следует искать в том факте, что все эти вопросы были вопросами частной собственности наравне с публичным управлением. То, что здесь рассматривается как посягательство судебной власти, было простым следствием ошибки, совершенной правительством при привязывании публичных функций к определенным оффисам. Поскольку эти оффисы покупались и продавались, а доход их держателей регулировался проделанной и оплаченной работой, было невозможно изменить функции оффиса, не ущемив какого-либо права, за которое были уплачены деньги предшественнику по должности.

Чтобы процитировать один пример из тысячи: в Ле-Мане генерал-лейтенант полиции ведет затяжную тяжбу с финансовым бюро города, доказывая, что, будучи обременен обязанностью ночного дозора улиц, он имеет право оформлять все юридические акты, касающиеся мощения улиц, и сборов за таковые акты.

Бюро отвечает, что мощение есть обязанность, возложенная на него самой природой его должности.

Вопрос в данном случае решается не королем в совете; парламент выносит судебное решение, поскольку главным предметом спора являются проценты с капитала, затраченного на покупку оффиса. Административный вопрос становится гражданским иском.

Примечание (XLIV). — Стр. 96, строка 23.

АНАЛИЗ НАКАЗОВ ДВОРЯНСКОГО СОСЛОВИЯ В 1789 ГОДУ.

Французская революция, полагаю я, единственная, в начале которой различные классы имели возможность по отдельности засвидетельствовать подлинным образом те идеи, которые они вынашивали, и продемонстрировать те настроения, которыми они двигались, до того как революция исказила и обезобразила эти идеи и чувства. Это подлинное свидетельство было зафиксировано, как мы все знаем, в наказах, составленных тремя сословиями в 1789 году. Эти наказы, или инструкции, составлялись в условиях полной свободы и гласности каждым из затрагиваемых сословий; они подвергались долгому обсуждению со стороны заинтересованных лиц и были тщательно обдуманы их авторами; ибо правительство того периода не брало на себя, всякий раз обращаясь к нации, задачу как задавать вопрос, так и давать ответ. В то время, когда инструкции составлялись, наиболее важные их части были собраны в трех печатных томах, которые можно найти в любой библиотеке. Оригиналы сданы на хранение в национальные архивы, и вместе с ними протоколы собраний, на коих они составлялись, наряду с частью переписки, происходившей между господином Неккером и его агентами по поводу этих собраний. Это собрание образует длинную серию томов in-folio. Это самый драгоценный документ, оставшийся нам от древней Франции, и один из тех, к которым должны постоянно обращаться те, кто желает знать состояние умов среди наших предков в момент разражения революции.

Сначала я воображал, что сокращение, отпечатанное в трех томах, упомянутое мной выше, быть может, является трудом одной партии, а не верным представлением характера этого необъятного следствия; но, сравнивая одно с другим, я обнаружил сильнейшее сходство между крупным оригинальным полотном и уменьшенной копией.

Выдержка из наказов дворянства, которую я намерен привести, содержит верную картину настроений подавляющего большинства этого сословия. Она отчетливо показывает, сколько своих древних привилегий они были исполнены решимости упорно отстаивать, от каких они были не прочь отказаться и от каких они предлагали отречься по собственной воле. Прежде всего мы видим во всей полноте дух, одушевлявший их в отношении политической свободы. Картина эта странна и печальна!

Права личности. — Дворяне требуют прежде всего, чтобы была сделана недвусмысленная декларация прав, принадлежащих всем людям, и чтобы эта декларация подтвердила их вольности и обеспечила их безопасность.

Личная свобода. — Они желают, чтобы крепостное право было упразднено везде, где оно еще существует, и чтобы были сформированы средства для уничтожения работорговли и эмансипации негров; чтобы каждый человек был волен путешествовать или проживать повсюду, где ему заблагорассудится, как в пределах королевства, так и за его границами, не подвергаясь угрозе произвольного ареста; чтобы злоупотребления полицейскими регламентами были реформированы и чтобы впредь полиция находилась под контролем судей даже в случаях бунта; чтобы никто не мог подвергнуться аресту или суду иначе как со стороны своих природных судей; чтобы, следовательно, государственные тюрьмы и прочие незаконные места содержания под стражей были упразднены. Некоторые из них требуют сноса Бастилии. Дворянство Парижа особенно настаивает на этом пункте.

Должны ли быть запрещены «закрытые письма» (Lettres Closes), или «письма с печатью» (Lettres de Cachet)? — Если какая-либо государственная опасность делает арест гражданина необходимым без немедленного предания его обычным судам, должны быть приняты меры для предотвращения любых злоупотреблений посредством уведомления об аресте Государственного совета или какого-либо иного судопроизводства.

Дворянство требует отмены всех чрезвычайных комиссий, всех судов по атрибуции или изъятию, всех привилегий коммитимуса, всех волокитных судебных решений и т. д., и требует, чтобы строжайшее наказание присуждалось всякому, кто издаст или исполнит произвольный приказ; чтобы в общей юрисдикции (единственной, которую следует поддерживать) были приняты необходимые меры для обеспечения личной свободы, особенно в том, что касается уголовного дела; чтобы правосудие отправлялось безвозмездно; и чтобы бесполезные юрисдикции были упразднены. «Магистраты учреждены для народа, а не народ для магистратов», — гласит один из мемориалов. Выдвигается даже требование, чтобы в каждом бальяже были учреждены совет и бесплатные адвокаты для бедных; чтобы судопроизводство было гласным, а тяжущимся было дозволено выступать в свою защиту; чтобы по уголовным делам заключенному предоставлялся адвокат и чтобы на всех стадиях процесса к судье придавалось определенное количество граждан того же социального положения, что и обвиняемое лицо, которые должны выносить свое мнение относительно факта преступления или проступка, вменяемого ему в вину (ссылаясь в этом пункте на английскую конституцию); чтобы все наказания были соразмерны преступлению и одинаковы для всех; чтобы смертная казнь применялась реже и чтобы все телесные наказания, истязания и т. д. были упразднены; чтобы, наконец, положение заключенного, и особенно просто обвиняемого, было улучшено.

Согласно этим мемориалам, должны быть приняты меры для защиты личной свободы при вербовке войск на сушу или на флот; должно быть дано разрешение превращать обязанность военной службы в денежные взносы. Жеребьевка должна происходить исключительно в присутствии совместной депутации трех сословий; воистину, чтобы обязанности военной дисциплины и субординации были приведены в соответствие с правами гражданина и свободных людей, причем удары плашмя саблей должны быть полностью отменены.

Свобода и неприкосновенность собственности. — Требуется, чтобы собственность была неприкосновенна и поставлена вне всяких посягательств, за исключением случаев некой неизбежной государственной полезности; каковой случай обязывает правительство предоставить значительное и незамедлительное возмещение; чтобы конфискация была отменена.

Свобода торговли, ремесла и промышленной деятельности. — Свобода торговли и промышленности должна быть обеспечена; и, как следствие, вольности и прочие привилегии определенных компаний должны быть упразднены, а таможенные границы отодвинуты к самым рубежам страны.

Свобода религии. — Католическая религия должна быть единственной господствующей религией во Франции; однако свобода совести должна быть оставлена за каждым; а некатолики должны быть восстановлены в своих гражданских правах и собственности.

Свобода печати. — Неприкосновенность тайны почты. — Свобода печати должна быть обеспечена, и закон должен заранее установить все ограничения, какие могут быть сочтены необходимыми в общих интересах. Церковная цензура должна существовать только для книг, касающихся догматов Церкви; во всех же остальных случаях почитается достаточным принятие необходимых предосторожностей для установления авторов и печатников. Многие мемориалы требуют, чтобы преступления печати судились исключительно присяжными.

Мемориалы единогласно требуют прежде всего, чтобы тайна писем, вверяемых почте, неукоснительно уважалась, дабы (как они говорят) письма никогда не могли служить средством обвинения или свидетельством против человека. Они клеймят вскрытие писем, безо всяких обиняков, как самый гнусный шпионаж, поскольку оно учреждает нарушение общественного доверия.

Обучение, образование. — Мемориалы дворянства по этому пункту требуют лишь того, чтобы были предприняты активные меры к поощрению просвещения, чтобы оно было распространено по всей стране и чтобы оно направлялось на принципах, сообразованных с предполагаемым предназначением детей; и прежде всего, чтобы детям давалось национальное образование посредством обучения их их обязанностям и правам гражданина. Они настаивают на составлении политического катехизиса, в коем главные пункты конституции были бы разъяснены им. Однако они не указывают средств, которые надлежит применять для распространения просвещения: они делают не более чем требуют образовательных учреждений для детей неимущего дворянства.

Забота, которую надлежит проявить о народе. — Большое число мемориалов делает сильный упор на необходимость проявления большего внимания к народу. Несколько мемориалов клеймят как нарушение естественной свободы человека эксцессы, совершаемые от имени полиции, посредством коих, как они говорят, массы ремесленников и полезных граждан произвольно и без всякого регулярного разбирательства волочатся в тюрьму, в дома заключения и т. д., зачастую за легкие проступки или даже по простому подозрению. Все мемориалы требуют окончательной отмены барщины. Большая часть бальяжей желает разрешения выкупать вассальные и дорожные пошлины; а несколько требуют, чтобы взимание многих из феодальных пошлин было сделано менее обременительным и чтобы те, что уплачиваются с франк-фифов, были отменены. «Правительству выгодно, — гласит один из мемориалов, — облегчать покупку и продажу имений». Это соображение было именно тем, которое приводилось впоследствии для единовременной отмены всех сеньориальных прав и для продажи собственности в состоянии мертвой руки (mainmorte). Многие мемориалы желают, чтобы droit de colombier (исключительное право содержать голубей) было сделано менее вредоносным для сельского хозяйства. Выдвигаются требования немедленной отмены заведений, используемых под королевские зверинцы и известных под названием «капитаний» (capitaineries), как нарушения прав собственности. Желательно также замещение существующих налогов таковыми, которые были бы менее обременительны для народа по способу их взимания.

Дворянство требует, чтобы прилагались усилия к повышению благосостояния и комфорта сельских районов; чтобы для занятия сельских жителей в мертвый сезон года были предоставлены заведения по прядению и ткачеству грубых материй; чтобы в каждом бальяже под надзором провинциальных властей были учреждены общественные амбары в целях противодействия временам голода и поддержания цены на зерно на определенном уровне; чтобы изучались средства к улучшению сельского хозяйства страны и усовершенствованию положения сельских жителей; чтобы было дано приращение общественным работам; и чтобы особое внимание уделялось осушению болотистых земель, предотвращению наводнений и т. д.; и наконец, чтобы поощрительные призы за торговлю и сельское хозяйство распределялись во всех провинциях.

Мемориалы выражают пожелание, чтобы больницы были разбиты на более мелкие заведения, возведенные в каждом округе; чтобы приюты для нищих (dépôts de mendicité) были упразднены и заменены благотворительными мастерскими (ateliers de charité); чтобы фонды для помощи больным и нуждающимся были учреждены под управлением Провинциальных штатов и чтобы хирурги, врачи и повивальные бабки распределялись по округам (arrondissements) за счет провинций для оказания безвозмездных услуг беднякам; чтобы суды точно так же были бесплатными для народа; наконец, чтобы была проявлена забота об учреждении институтов для слепых, глухонемых, найденышей и т. д.

Вообще говоря, во всех этих вопросах сословие дворян не делает ничего большего, кроме как выражает свое желание реформ, не вдаваясь ни в какие второстепенные детали исполнения. Можно легко заметить, что оно гораздо меньше общалось с низшими классами, нежели низшее духовенство; и потому, меньше соприкасаясь с их нищетой, меньше думало и о средствах ее смягчения.

Доступ к публичным функциям; иерархия чинов; почетные привилегии дворянства. — Именно более всего, или, вернее сказать, исключительно в тех пунктах, которые касаются иерархии чинов и различия социальных классов, дворянство отделяется от общего духа требуемых реформ и, хотя готово поступиться некоторыми важными пунктами, все же цепляется за принципы старой системы. Оно очевидным образом осознает, что ныне борется за само свое существование. Его мемориалы, следовательно, настойчиво требовали сохранения духовенства и дворянства в качестве обособленных сословий. Они даже требуют, чтобы прилагались усилия к поддержанию дворянского сословия во всей его чистоте и чтобы в этих целях было сделано невозможным приобретение звания дворянина за деньги; чтобы оно более не привязывалось к определенным местам при Дворе и чтобы его можно было получить исключительно по заслугам, после долгой и полезной службы, оказанной государству. Они выражают пожелание, чтобы лица, присваивающие себе фальшивые дворянские титулы, были выявляемы и преследовались по закону. Все эти мемориалы, поистине, делают настойчивые протесты в пользу сохранения дворянина во всех его почестях. Некоторые даже желают, чтобы дворянам давался отличительный знак для обеспечения их внешнего узнавания. Невозможно вообразить ничего более характерного, нежели это требование, или более указывающего на то совершенное сходство, которое уже должно было существовать между дворянином и плебеем вопреки разнице их социальных условий. В целом в своих мемориалах дворянство, хотя оно и кажется достаточно легко расположенным уступить многие из своих более доходных прав, энергично держится за свои почетные привилегии. Столь сильно ощущает оно себя уже увлекаемым потоком демократии и боится потонуть в стремнине, что не только желает сохранить все привилегии, которыми уже обладает, но и жаждет изобрести таковые, какими оно никогда не обладало. Странно отмечать, как оно предчувствует надвигающуюся опасность без реального ее восприятия.

Что касается публичных должностей, дворяне требуют, чтобы продажность оффисов была изведена во всех местах, связанных с магистратурой, и чтобы при назначениях подобного рода граждане в целом представлялись нацией королю и номинировались им без всякого различия, за исключением условий возраста и способностей. Большинство также полагает, что третье сословие не должно быть исключено из воинских званий и что каждый военный, выслужившийся перед отечеством, должен иметь право подняться до самого высшего чина. «Дворянское сословие не одобряет никакого закона, который закрывает врата воинского звания для сословия третьего сословия», — такова формулировка, используемая некоторыми из мемориалов. Но дворяне желают, чтобы право поступать в полк офицером, не пройдя предварительно низших чинов, было зарезервировано за ними одними. Почти все инструкции, однако, требуют установления фиксированных правил, одинаково применимых ко всем для пожалования чинов в армии, и требуют, чтобы они не отдавались полностью на волю фавора, но присваивались, за исключением высших офицеров, по праву старшинства.

Что касается клирических функций, они требуют восстановления выборной системы при пожаловании бенефициев или по крайней мере назначения Королем комитета, который мог бы просветить его в распределении сих бенефициев.

Наконец, они выражают мнение, что впредь пенсии должны раздаваться с большим разбором; что они более не должны исключительно расточаться в пользу определенных семей; что ни один гражданин не должен иметь больше одной пенсии или получать жалованье более чем за одно место единовременно и что все реверсии таковых доходов должны быть упразднены.

Церковь и духовенство. — В делах, не затрагивающих его собственные интересы и особую конституцию, дворянство гораздо менее скрупулезно. Во всем, что касается привилегий и организации Церкви, его глаза раскрыты достаточно широко на существующие злоупотребления.

Оно желает, чтобы духовенство не имело никаких привилегий в вопросах налогообложения и чтобы оно выплачивало свои долги, не перекладывая их бремя на нацию; более того, чтобы монашеские ордена претерпели полную реформацию. Большая часть инструкций заявляет, что эти монашеские заведения совершенно отошли от первоначального духа своего установления.

Большинство бальяжей выражает свое пожелание, чтобы десятина была сделана менее пагубной для сельского хозяйства; многие требуют ее полной отмены. «Большая часть десятины, — гласит один из мемориалов, — собирается теми бенефициатами, которые делают наименьшее для оказания духовной помощи народу». Легко заметить, что второе сословие не проявляет большой сдержанности по отношению к первому в своих замечаниях. Никакого большего уважения не выказывалось в его обращении с самой Церковью. Несколько бальяжей официально признают право Генеральных штатов упразднять определенные религиозные ордена и применять их доходы к какому-либо иному употреблению. Семнадцать бальяжей заявляют о компетенции Генеральных штатов регулировать их дисциплину. Несколько жалуются, что праздники (jours de fête) слишком часты, пагубны для сельского хозяйства и благоприятствуют пьянству, и предлагают вследствие этого упразднить большую их часть, оставив празднование лишь по воскресеньям.

Политические права. — Что касается политических прав, то в наказах провозглашается право каждого француза принимать прямое или косвенное участие в управлении, иными словами, право избирать и быть избранным, однако без нарушения иерархии социальных сословий; таким образом, никто не может выдвигать кандидатуры или быть избранным иначе как в рамках своего собственного сословия. По установлении этого принципа предполагается, что представительная система должна быть организована таким образом, чтобы каждому сословию нации была гарантирована возможность играть серьезную роль в направлении государственных дел.

Мнения относительно порядка голосования в Собрании Генеральных штатов разделяются. Большинство желает раздельного голосования по сословиям; другие считают, что из этого правила должно быть сделано исключение при голосовании налогов; в то время как третьи полагают, что голосование всегда должно происходить именно так. «Голоса должны подсчитываться по головам, а не по сословиям», — заявляют последние. «Такой порядок является единственно разумным и единственно способным искоренить и уничтожить то сословное самодовольство, которое служит источником всех наших бед, — сплотить людей и привести их к тому результату, который нация вправе ожидать от Собрания, чей патриотизм и высокие моральные качества должны быть подкреплены его объединенным разумом». Поскольку, однако, немедленное принятие этого нововведения при нынешнем настроении умов может оказаться опасным, многие наказы предписывают подходить к этому решению с осторожностью и рекомендуют Собранию обсудить, не благоразумнее ли отложить систему поголовного голосования до следующих Генеральных штатов. Дворянство требует, чтобы в любом случае каждому сословию было позволено сохранить достоинство, подобающее каждому французу, и чтобы, следовательно, унизительные церемонии, которым подвергалось третье сословие при Старом порядке, были отменены — например, обязанность опускаться на колени, — «поскольку, — как гласит один из этих документов, — зрелище человека, стоящего на коленях перед другим, оскорбляет человеческое достоинство и символизирует неравенство между существами, равными от природы, что несовместимо с их неотъемлемыми правами».

Устройство формы правления и принципы Конституции. — Что касается формы правления, то дворянство желало сохранения монархической конституции, сохранения законодательной, судебной и исполнительной власти в лице Короля, но в то же время — установления фундаментальных законов с целью гарантировать права нации при осуществлении этих полномочий.

Следовательно, все наказы провозглашают, что нация имеет право собираться в Генеральные штаты в составе достаточном для обеспечения независимости Собрания; они выражают пожелание, чтобы впредь эти Штаты собирались в определенные периодические сроки, а также при каждом новом восшествии на престол без издания каких-либо предписаний о созыве. Многие бальяжи даже высказываются за постоянный характер этого Собрания. Если бы созыв Генеральных штатов не состоялся в установленный законом срок, они должны получить право отказать в уплате налогов. Лишь немногие наказы выражают пожелание, чтобы в промежутках между сессиями Штатов была назначена промежуточная комиссия для надзора за управлением королевством; однако большинство из них решительно выступает против назначения какой-либо подобной комиссии как неконституционного. Приводимое против этого возражение весьма любопытно: они опасались, что столь малочисленное Собрание, оставленное наедине с правительством, может быть последним соблазнено.

Дворянство желает, чтобы министры не обладали правом роспуска Собрания и наказывались по закону за дезорганизацию его интригами; чтобы ни одно должностное лицо, никто, зависящий в какой-либо степени от правительства, не мог быть депутатом; чтобы личность депутатов была неприкосновенна и чтобы они не могли (согласно формулировке меморандумов) преследоваться за любые высказываемые ими мнения; наконец, чтобы заседания Собрания были публичными и чтобы для более широкого участия в них нации они предавались огласке через печатные отчеты.

Дворянство единогласно требует, чтобы принципы, призванные регулировать управление государством, применялись и к управлению различными частями королевства, и чтобы, следовательно, в каждом округе и в каждом приходе были образованы собрания, состоящие из свободно избранных на ограниченный срок членов.

Многие наказы рекомендуют упразднить должности интандантов и генеральных сборщиков; все сходятся во мнении, что впредь только провинциальные собрания должны брать на себя раскладку налогов и заботиться об особых интересах провинции. То же самое, по их мнению, должно относиться к собраниям каждого округа и каждого прихода, которые впредь должны отчитываться исключительно перед провинциальными штатами.

Распределение государственной власти. — Законодательная власть. — Что касается распределения государственной власти между собравшейся нацией и Королем, дворянство требует, чтобы никакой закон не считался действительным до тех пор, пока он не одобрен Генеральными штатами и Королем и не занесен в реестры судов, уполномоченных обеспечивать исполнение законов; чтобы Генеральные штаты обладали исключительной прерогативой определять и устанавливать размеры налогов; чтобы все согласованные субсидии предоставлялись только на период времени, истекающий между одной сессией Штатов и следующей; чтобы все взыскания или предписания, осуществленные без согласия Штатов, объявлялись незаконными, а все министры и сборщики таких субсидий, которые распорядились об их сборе или взыскали их, преследовались как лица, растратившие государственные средства; чтобы точно так же ни один заем не заключался без согласия Генеральных штатов, но чтобы открывался лишь кредит, размер которого определялся бы Штатами и которым правительство могло бы воспользоваться в случае войны или какого-либо великого бедствия, заботясь при этом о принятии мер для созыва Генеральных штатов в возможно более короткий срок; чтобы все национальные казны были поставлены под надзор Штатов; чтобы расходы каждого ведомства определялись ими; и чтобы принимались самые надежные меры к тому, чтобы выделенные суммы не превышались.

Большая часть наказов рекомендует отменить те обременительные налоги, известные под названиями инсинуаций, визирования и сотой доли, которые входят в категорию «Управления (режии) королевских доменов», по поводу чего в одном из меморандумов говорится: «Самого наименования “режия” достаточно, чтобы уязвить чувства нации, поскольку оно представляет принадлежащим Королю то, что в действительности является частью собственности граждан»; чтобы все домены, не отчужденные в казну, были переданы под управление провинциальных штатов, и чтобы ни одно постановление, ни один указ по финансовым вопросам не издавались без согласия трех сословий нации.

Очевидно, что намерение дворянства состоит в том, чтобы передать нации все финансовое управление — как в части регулирования займов и налогов, так и в части их сбора посредством генеральных и провинциальных собраний.

Судебная власть. — Подобным же образом в судебной организации оно склоняется к тому, чтобы сделать власть судей — по крайней мере в значительной степени — зависимой от собравшейся нации. И потому многие меморандумы провозглашают, «что магистраты должны нести ответственность перед собравшейся нацией за факт своего назначения»; что они не должны смещаться со своих постов без согласия Генеральных штатов; что ни один суд под каким бы то ни было предлогом не должен прерываться в отправлении своих функций без согласия этих Штатов; что спорные дела в апелляционном суде, равно как и дела, рассматриваемые в парламенте, должны решаться Генеральными штатами. Большинство наказов добавляют, что судьи должны назначаться только Королем по представлению их народом.

Исполнительная власть. — Исполнительная власть всецело закрепляется за Королем; однако предлагаются необходимые пределы для предотвращения ее злоупотреблений.

Например, в сфере управления наказы требуют, чтобы финансовая отчетность различных ведомств обнародовалась путем печати; точно так же перед тем как задействовать войска для защиты страны извне, Король должен довести до сведения Генеральных штатов свои точные намерения; внутри самой страны войска никогда не должны применяться против граждан иначе как по требованию Генеральных штатов; численность войск должна быть ограничена, и в мирное время на действительной службе второй очереди должна оставаться лишь их третья часть; правительство же должно удалять все иностранные войска, находящиеся на его жалованьи, из центра королевства и отправлять их к границам.

Читая наказы дворянства, нельзя не поразиться более всего убеждением в том, что дворяне столь глубоко принадлежат своему времени. Они разделяют все настроения эпохи и с полным совершенством владеют ее языком; они говорят «о неотчуждаемых правах человека» и «о принципах, присущих общественному договору». В вопросах, относящихся к индивиду, они обычно взывают к его правам, в вопросах же, относящихся к обществу, — к его обязанностям. Принципы их политических воззрений кажутся им столь же абсолютными, сколь и принципы морали, причем и те, и другие основаны на разуме. Выражая свое стремление уничтожить последние остатки крепостного права, они говорят о том, чтобы «стереть последние следы унижения человеческого рода». Они порой называют Людовика XVI «королем-гражданином» и часто говорят о том преступлении оскорбления нации (lèse-nation), которое впоследствии так часто вменялось им самим. По их мнению, как и по мнению всех остальных, всего следовало ожидать от результатов общественного просвещения, которым должны были руководить Штаты. «Генеральные штаты, — гласит один из наказов, — должны озаботиться тем, чтобы привить национальный характер посредством изменений в воспитании детей». Подобно остальным своим современникам, они выказывают живое и постоянное стремление к единообразию в законодательстве, за исключением всего, что затрагивало существование сословий. Они столь же усердно, как и третье сословие, желают административного единообразия — единообразия мер и т. д. Они указывают на всевозможные реформы и ожидают, что эти реформы будут радикальными. Согласно их предложениям, все без исключения налоги должны быть отменены или заменены, а вся судебная система — изменена, за исключением сеньориальных судов, которые, по их мнению, нуждались лишь в усовершенствовании. Они, как и все прочие французы, рассматривали Францию как полигон для экспериментов — своего рода политическую образцово-показательную ферму, в которой надлежало перепахать каждый клочок земли и испробовать каждый опыт, за исключением одного особого маленького уголка, где буйно цвели их собственные привилегии. Впрочем, следует отдать им должное: даже этот уголок щадился ими весьма мало. Короче говоря, как видно из чтения их меморандумов, все, чего недоставало дворянам для совершения революции, — это стать простолюдинами.

Примечание (XLV). — Стр. 97, строка 2.

ОБРАЗЕЦ РЕЛИГИОЗНОГО УПРАВЛЕНИЯ В ЦЕРКОВНОЙ ПРОВИНЦИИ В СЕРЕДИНЕ XVIII ВЕКА.

1. Архиепископ.

2. Семь генеральных викариев.

3. Два церковных суда, именуемых официатами. Один, называемый митрополичьим официатом, ведал судебными решениями суффраганов. Другой, называемый официатом диоцеза, ведал: (1) личными делами между духовными лицами; (2) действительностью браков в отношении совершения обряда.

Этот последний суд состоял из трех судей, к которым придавались нотариусы и поверенные.

4. Два финансовых суда. Один, именуемый канцелярией диоцеза (Bureau Diocésain), ведал в первой инстанции всеми делами, имеющими отношение к сборам, взимаемым с духовенства диоцеза (как известно, они устанавливались самим духовенством). Этот суд возглавлялся архиепископом и состоял из шести других священников. Другой суд выносил решения по апелляциям на дела, которые рассматривались в других канцеляриях диоцезов данной церковной провинции.

Все эти суды допускали адвокатов и выслушивали прения.

Примечание (XLVI). — Стр. 97, строка 10.

ОБЩЕЕ НАСТРОЕНИЕ ДУХОВЕНСТВА В ШТАТАХ И ПРОВИНЦИАЛЬНЫХ СОБРАНИЯХ.

То, что было сказано в тексте относительно штатов Лангедока, в равной степени применимо и к провинциальным собраниям, засекавшим в 1779 и 1787 годах, например, в Верхней Гиени. Члены духовенства в этом провинциальном собрании принадлежали к числу наиболее просвещенных, деятельных и либеральных. Именно епископ Родеза предложил опубликовать протоколы собрания.

Примечание (XLVII). — Стр. 98, строка 26.

Это либеральное расположение духа со стороны священнослужителей в политических вопросах, проявившееся в 1789 году, было порождено не только минутным возбуждением — его свидетельства обнаруживались уже значительно раньше. Оно проявилось, например, в провинции Берри еще в 1779 году, когда духовенство предложило сделать добровольные пожертвования в размере 68 000 ливров при единственном условии, что будет сохранено провинциальное управление.

Примечание (XLVIII). — Стр. 100, строка 11.

Следует со всей тщательностью отметить, что если политические условия общества были лишены каких-либо связей, то гражданское состояние общества все еще сохраняло многие из них. Внутри круга различных классов люди были связаны друг с другом; нечто от той тесной связи, которая некогда существовала между классом сеньоров и народом, продолжало сохраняться; и хотя все это существовало лишь в гражданском обществе, его последствия косвенным образом ощущались и в обществе политическом. Люди, связанные этими узами, образовывали массы — нестройные и неорганизованные, но непокорные под рукой власти. Революция, разорвав все социальные связи и не установив взамен никаких политических связей, тем самым одновременно подготовила почву и для равенства, и для деспотизма.

Примечание (XLIX). — Стр. 101, строка 5.

ПРИМЕР ТОГО, КАК СУДЫ ВЫРАЖАЛИСЬ ПО ПОВОДУ ОПРЕДЕЛЕННЫХ ПРОИЗВОЛЬНЫХ ДЕЙСТВИЙ.

Из меморандума, представленного генеральному контролеру в 1781 году интандантом Парижского генеральства, следует, что у этого генеральства был обычай, согласно которому в приходах полагалось иметь двух синдиков: одного, избираемого жителями на собрании под председательством субделегата, и другого, назначаемого интандантом и считавшегося надсмотрщиком за первым. В приходе Рюэй между двумя синдиками возник спор, так как избранный синдик не пожелал подчиняться назначенному. Интандантом посредством господина де Бретёя избранный синдик был посажен на две недели в тюрьму Ла Форс; он был арестован, затем смещен со своего поста, а на его место поставлен другой. Вслед за тем парламент по требованию заключенного в тюрьму синдика начал судебное разбирательство, исход которого мне не удалось обнаружить, но в ходе которого он объявил, что тюремное заключение истца и аннулирование его избрания могут рассматриваться лишь как произвольные и деспотические акты. Судебные власти, судя по всему, бывали тогда временами довольно несговорчивы.

Примечание (L). — Стр. 103, строка 30.

Далеко не будучи угнетенными и порабощенными при Старом порядке, просвещенные и зажиточные классы, напротив, могли бы сказать, что все они, включая буржуазию, зачастую были слишком уж свободны делать все, что им заблагорассудится, поскольку королевская власть не смела мешать членам этих классов постоянно создавать для себя исключительное положение в ущерб народу и почти всегда считала необходимым жертвовать последним ради них, дабы снискать их расположение или пресечь их недовольство. Можно сказать, что в XVIII веке француз, принадлежавший к этим классам, мог гораздо легче сопротивляться правительству и принуждать его использовать по отношению к нему примирительные меры, чем это мог бы сделать англичанин того же общественного положения в то время. Власти зачастую считали себя обязанными применять по отношению к такому человеку куда более выжидательную и робкую политику, чем та, которую английское правительство когда-либо сочло бы нужным использовать в отношении английского подданного той же категории, — до чего же ошибочно смешивать независимость со свободой! Ничто не бывает столь мало независимым, как свободный гражданин.

Примечание (LI). — Стр. 103, строка 37.

ПРИЧИНА, КОТОРАЯ ЧАСТО ЗАСТАВЛЯЛА АБСОЛЮТНОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО В ПРЕЖНЕМ СОСТОЯНИИ ОБЩЕСТВА СДЕРЖИВАТЬ СЕБЯ.

В обычные времена увеличение старых налогов и тем более введение новых — это единственные темы, способные вызвать беспокойство у правительства или взволновать народ. При старой финансовой системе Европы, когда какой-нибудь государь испытывал дорогостоящие желания, или пускался в авантюрную политику, или запускал свои финансы, или (взять другой пример) нуждался в деньгах для того, чтобы удержаться, завоевывая сторонников посредством огромных барышей или солидных жалований, которые те никогда не зарабатывали, либо посредством содержания многочисленных армий, предпринятия грандиозных общественных работ и т. д., он был вынужден немедленно прибегать к налогообложению — процедура, которая тотчас же будоражила и волновала каждый класс, особенно тот класс, который производит революции, — народ. Нынче в подобных положениях заключаются займы, непосредственный эффект которых проходит почти незаметно, а окончательный результат ощущается только следующим поколением.

Примечание (LII). — Стр. 105, строка 29.

В качестве одного примера среди многих других можно привести тот факт, что главные домены в юрисдикции Майенна сдавались на откуп генеральным откупщикам, которые привлекали в качестве подсудимых откупщиков жалких мелких пахарей, не имевших за душой ничего собственного и которым они были обязаны предоставлять самые необходимые сельскохозяйственные орудия. Легко представить себе, что откупщики такого рода не выказывали особого уважения к арендаторам или плательщикам повинностей старого феодального сеньора, которые поставили их на свое место, и что отправление феодализма в таких руках часто оказывалось более тяжким для перенесения, чем в Средние века.

Примечание (LIII). — Стр. 105, строка 29.

ДРУГОЙ ПРИМЕР.

Жители Манбазона обложили талью управляющих герцогом, принадлежавшим принцу де Рогану, хотя эти управляющие арендовали имущество лишь от его имени. Этот принц (который должен был быть чрезвычайно богат) не только добился прекращения этого «злоупотребления», как он выражался, но и потребовал возмещения 5344 ливров 15 су, которые его заставили уплатить ненадлежащим образом и которые были взысканы с жителей.

Примечание (LIV). — Стр. 108, строка 7.

ПРИМЕР ТОГО, КАК ДЕНЕЖНЫЕ ПРИТЯЗАНИЯ ДУХОВЕНСТВА ОТТАЛКИВАЛИ ОТ НИХ СЕРДЦА ТЕХ, ЧЬЕ ИЗОЛИРОВАННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ДОЛЖНО БЫЛО БЫ РАСПОЛОЖИТЬ ИХ К СЕБЕ.

Кюре Нуазе утвержал, что жители обязаны осуществлять ремонт его амбара и давильни, и просил о введении для этой цели местного налога. Интандант ответил, что жители обязаны лишь ремонтировать дом пастора, а амбар и давильня должны содержаться за счет этого пастора, который, очевидно, был более озабочен делами своего хозяйства, чем своей духовной паствой (1767 г.).

Примечание (LV). — Стр. 110, строка 4.

В одном из меморандумов, присланных в 1788 году крестьянами — меморандуме, написанном с большой ясностью и в умеренном тоне в ответ на запрос, предпринятый провинциальным собранием, — встречаются следующие пассажи: «В дополнение к злоупотреблениям, порождаемым способом взимания тали, существует злоупотребление гарнизонами. Эти люди обычно прибывают пять раз во время сбора тали. Как правило, это инвалиды или швейцарские солдаты. Они остаются каждый раз по четыре-пять дней в приходе, и им начисляется по 36 су в день по ведомости налогового сбора. Что же касается раскладки тали, мы воздержимся от указания на слишком хорошо известные злоупотребления, порождаемые применяемыми произвольными мерами и дурными последствиями, производимыми усердной ролью чиновников, которые часто некомпетентны и почти всегда пристрастны и мстительны. Тем не менее они стали причиной множества беспорядков и ссор, а также повлекли за собой судебные процессы, чрезвычайно обременительные для тяжущихся сторон и очень выгодные для судов».

Примечание (LVI). — Стр. 110, строка 39.

ПРЕВОСХОДСТВО МЕТОДОВ, ПРИНЯТЫХ В ПРОВИНЦИЯХ, ИМЕЮЩИХ СОБРАНИЯ (ОБЛАСТИ СО ШТАТАМИ), ПРИЗНАННОЕ САМИМИ ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫМИ ЧИНОВНИКАМИ.

В конфиденциальном письме директора налогов интанданту от 3 июня 1772 года содержится следующее: «В областях со штатами налог представляет собой фиксированную долю (процент), каждый налогоплательщик подлежит ему и действительно платит его. Увеличение этой доли производится при раскладке пропорционально увеличению, требуемому Королем по отношению к общей сумме, — например, миллион вместо 900 000 ливров. Это простая операция; в то время как в генеральстве раскладка является персональной и, так сказать, произвольной: одни платят свое сполна, другие — лишь половину, третьи — треть, четвертую часть или вообще ничего. Каким образом в этом случае подчинить сумму налога увеличению на одну девятую?»

Примечание (LVII). — Стр. 112, строка 37.

ТО, КАК ПРИВИЛЕГИРОВАННЫЕ КЛАССЫ ПОНИМАЛИ СНАЧАЛА ПРОГРЕСС ЦИВИЛИЗАЦИИ В ДОРОЖНОМ СТРОИТЕЛЬСТВЕ.

Граф Х. в письме к интанданту жалуется на весьма слабое усердие, проявленное при прокладке дороги в его окрестностях. Он говорит, что в этом виновен субделегат, который не проявляет достаточной энергии в исполнении своих функций и не хочет принуждать крестьян к отбыванию барщины (обязательных дорожных повинностей).

Примечание (LVIII). — Стр. 112, строка 42.

ПРОИЗВОЛЬНОЕ ТЮРЕМНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ ЗА БАРЩИНУ.

Пример приводится в письме верховного прево от 1768 года: «Я приказал вчера, — говорится в нем, — заключить в тюрьму трех человек (по требованию г-на С., помощника инженера) за то, что они не отбыли барщину. По этому поводу среди женщин деревни поднялось значительное волнение, причем они восклицали: “О бедных людях думают вполне достаточно, когда нужно отбывать барщину, но никто не заботится о том, чтобы у них было достаточно средств к существованию”».

Примечание (LIX). — Стр. 113, строка 20.

Ресурсы для дорожного строительства были двух родов. Большим ресурсом была барщина для всех крупных работ, требовавших исключительно физического труда; меньший ресурс проистекал из общего налогообложения, сумма которого передавалась в распоряжение управления мостов и дорог для расходов на работы, требующие инженерных познаний. Привилегированные классы — то есть основные землевладельцы, — хотя и были более всех заинтересованы в строительстве дорог, не вносили ничего на барщину и, кроме того, оставались свободными и от прочих налогов, поскольку налог на мосты и дороги был присоединен к тали и взимался тем же способом.

Примечание (LX). — Стр. 113, строка 29.

ПРИМЕР ПРИНУДИТЕЛЬНОГО ТРУДА ПРИ ПЕРЕВОЗКЕ ЗАКЛЮЧЕННЫХ.

Из письма комиссара во главе департамента полиции каторжных экипажей, адресованного интанданту в 1761 году, видно, что крестьян принуждали подвозить каторжников на пути их следования; что они выполняли эту задачу с величайшей неохотой и что их часто избивали конвоиры каторжников, «поскольку, — говорит комиссар, — конвоиры — грубые и жестокие малые, а крестьяне, выполняющие эту работу по принуждению, часто бывают дерзки».

Примечание (LXI). — Стр. 113, строка 32.

Тюрго оставил описания неудобств и тягот принудительного труда по перевозке военного багажа, которые после ознакомления с канцелярскими бумагами кажутся не преувеличенными. Среди прочего он говорит, что главная его тягость заключалась в неравномерном распределении столь тяжелого бремени, поскольку оно падало целиком на небольшое число приходов, имевших несчастье располагаться на большой дороге. Расстояние, которое предстояло преодолеть, часто составляло пять, шесть, а иногда десять и пятнадцать лье. В таком случае для поездки туда и обратно требовалось три дня. Компенсация, выдаваемая землевладельцам, составляла лишь одну пятую часть тех расходов, которые на них ложились. Периодом, когда требовался принудительный труд, обычно было лето, время жатвы. Волов почти всегда загоняли до полусмерти, и они часто заболевали после использования на этой работе — до такой степени, что значительное число землевладельцев предпочитало выплачивать сумму в 15–20 ливров, нежели предоставлять повозку с четырьмя волами. Происходившая отсюда путаница была неизбежна. Крестьяне постоянно подвергались жестокому обращению со стороны военных. Офицеры почти всегда требовали больше, чем им причиталось; а иногда они силой заставляли возчиков впрягать в повозки верховых лошадей под риском причинить им серьезный вред. Иногда солдаты настаивали на том, чтобы ехать на и без того перегруженных телегах; в других случаях, теряя терпение от медленного продвижения волов, они погоняли их шпагами, а когда крестьяне выражали протест, их избивали.

Примечание (LXII). — Стр. 113, строка 38.

ПРИМЕР ТОГО, КАК ПРИНУДИТЕЛЬНЫЙ ТРУД ПРИМЕНЯЛСЯ КО ВСЕМУ.

Переписка, возникшая по поводу жалобы, поданной интандантом военно-морского ведомства в Рошфоре относительно трудностей, чинимых крестьянами, которых барщина обязывала подвозить лес, закупаемый военно-морскими подрядчиками в различных провинциях для нужд судостроения, показывает, что крестьяне в действительности все еще (в 1775 г.) были обязаны выполнять этот принудительный труд, цену за который устанавливал сам интандант. Военно-морской министр переслал жалобу интанданту Тура с приказом обеспечить поставку необходимых повозок. Интандант, г-н Дюклюзель, отказался санкционировать этот вид принудительного труда, после чего министр написал ему угрожающее письмо, заявляя, что ему придется отвечать за свой отказ перед Королем. Интандант ответил на это немедленно (11 декабря 1775 г.) с твердостью, что за те десять лет, что он состоял интандантом в Туре, он никогда не желал санкционировать эти барщины из-за неизбежных злоупотреблений, проистекающих из них, для коих установленная плата за пользование повозками не являлась никакой компенсацией. «Ибо зачастую, — говорится в его письме, — животные калечатся под тяжестью огромных масс, которые они вынуждены тащить по дорогам, столь же скверным, сколь скверно и время года, когда их выводят на работу». Что воодушевило интанданта в его сопротивлении, так это, по-видимому, письмо г-на Тюрго, приложенное к бумагам по этому делу. Оно датировано 30 июля 1774 года, вскоре после его вступления в должность министра, и в нем говорится, что он сам никогда не санкционировал эти барщины в Лиможе и одобряет г-на Дюклюзеля за то, что тот не санкционировал их в Туре.

Некоторыми частями этой переписки доказывается, что подрядчики по заготовке леса часто требовали этого принудительного труда даже тогда, когда они не были уполномочены на то контрактами, заключенными между ними и государством, поскольку они извлекали таким образом по меньшей мере одну треть выгоды в экономии своих транспортных расходов. Пример полученной таким образом прибыли приводится субделегатом в следующем расчете: «Расстояние для перевозки леса от места рубки до реки по почти непроезжим проселочным дорогам — шесть лье; время, затрачиваемое на путь туда и обратно, — два дня; если исчислять (в качестве компенсации обязанным барщиной) квадратный фут по тарифу в шесть льяров за лье, то все вместе составляет 13 франков 10 су за поездку — сумму, едва достаточную для покрытия фактических расходов мелкого землевладельца, его помощника и волов или лошадей, впряженных в его телегу. Его собственное время и труд, а также работа его скота являются для него чистым убытком». 17 мая 1776 года министр вручил интанданту категорический приказ Короля исполнить эту барщину. Поскольку г-н Дюклюзель к тому времени скончался, его преемник, г-н д'Эскалопье, весьма охотно подчинился и опубликовал ордонанс, объявляющий, что субделегат должен произвести раскладку объема работ, взимаемого с каждого прихода, вследствие чего различные лица, обязанные отбывать дорожную повинность в упомянутых приходах, принуждались являться в соответствии со временем и местом, указанными синдиками, к тому месту, где случался лес, и вывозить его телегами по расценкам, установленным субделегатом.

Примечание (LXIII). — Стр. 115, строка 22.

ПРИМЕР ТОГО, КАК КРЕСТЬЯН ЧАСТО ОБРАЩАЛИСЬ.

В 1768 году Король разрешил сделать скидку в 2000 франков по тали в приходе Шапель-Бланш близ Сомюра. Кюре пожелал присвоить часть этой суммы на строительство колокольни, чтобы избавиться от звона колоколов, который, по его словам, докучал ему в его пасторском доме. Жители пожаловались и оказали сопротивление. Субделегат принял сторону кюре и велел арестовать трех главных жителей среди ночи и заключить их в тюрьму.

Дальнейшие примеры можно обнаружить в королевском приказе о заключении на две недели женщины, оскорбившей двух конных жандармов, и в другом приказе о заключении на две недели чулочника, дурно отозвавшегося о тех же жандармах. В этом последнем случае интандант ответил министру, что он уже посадил этого человека в тюрьму, — процедура, встретившая одобрение министра. Это злоупотребление марешоне проистекало из того факта насильственного ареста нескольких нищих, который, по-видимому, сильно шокировал население. Субделегат, судя по всему, при аресте ткача во всеуслышание объявил, что все те, кто продолжит оскорблять марешоне, будут наказаны еще более сурово.

Из переписки между субделегатами и их интандантом (1760–1770 гг.) явствует, что им отдавались приказы арестовывать всех дурно ведущих себя лиц — не для предания суду, а для немедленного наказания тюремным заключением. В одном случае субделегат испрашивает у интанданта разрешения приговорить к пожизненному заключению двух опасных нищих, которых он арестовал; в другом мы находим протест отца против ареста его сына как бродяги из-за того, что тот путешествовал без паспорта. Опять же, домовладелец из Х. требует ареста одного из своих соседей, который прибыл обосноваться в приходе, которому тот оказал услугу, но который повел себя дурно и был ему неприятен; и Парижский интандант пишет с просьбой к Руанскому интанданту быть столь любезным оказать эту услугу домовладельцу, который приходится ему другом.

В другом случае интандант отвечает человеку, который хочет освободить каких-то нищих, заявляя, что приют для нищих (Dépôt des Mendicants) не следует рассматривать как тюрьму, но лишь как дом, предназначенный для содержания нищих и бродяг в порядке «административного исправления». Эта идея перешла в французский уголовный кодекс, до такой степени традиции старой монархии в этих вопросах удержались.

Примечание (LXIV). — Стр. 121, строка 7.

Говорили, что характеру философии XVIII века была свойственна своеобразная божествизация человеческого разума — безграничная уверенность в его всемогущей силе преобразовывать по своему волеизъявлению законы, институты и нравы. Но при рассмотрении мы увидим, что, по правде говоря, некоторые из этих философов обоготворяли скорее собственный разум, нежели разум человеческий. Никто никогда не выказывал меньшего доверия к мудрости человечества, чем эти люди. Я мог бы назвать многих, кто питавал почти столь же сильное презрение к массам, сколь и к божеству. К последнему они относились с высокомерием соперников, к первому — с высокомерием выскочек. Реальное и уважительное подчинение воле большинства было столь же чуждо их умам, сколь и подчинение божественной воле. Почти все революционеры последующих дней являли этот двойственный характер. Велика дистанция между их складом ума и тем уважением, которое англичане и американцы выказывают к мнению большинства своих сограждан. Индивидуальный разум в тех странах обладает собственной гордостью и верой в себя, но он никогда не бывает дерзким; тем самым он проложил путь к свободе, в то время как во Франции он не сделал ничего, кроме изобретения новых форм рабства.

Примечание (LXV). — Стр. 132, строка 15.

Фридрих Великий в своих мемуарах говорил: «Ваши великие мужи, такие как Фонтенель, Вольтер, Гоббс, Коллинз, Шефтсбери, Болингброк, нанесли смертельный удар по религии. Люди начали всматриваться в то, чему слепо поклонялись; разум сокрушил суеверие; за этим последовало отвращение ко всем басням, в которые они верили. Деизм приобрел много последователей. Подобно тому как эпикуреизм стал фатальным для идолопоклоннических культов язычников, так и деизм в наши дни стал фатальным для иудейских видений, усвоенных нашими предками. Свобода мнений, царящая в Англии, внесла огромный вклад в успехи философии».

Из приведенного выше отрывка видно, что Фридрих Великий в то время, когда он писал эти строки, то есть в середине XVIII века, все еще рассматривал Англию как очаг антирелигиозных доктрин. Но отсюда можно почерпнуть еще более поразительный факт, а именно, что один из монархов, наиболее искушенных в познании человека и дел вообще, судя по всему, не имеет ни малейшего представления о политической полезности религии. Ошибки суждения в уне его наставников явно расстроили естественные качества его собственного.

Примечание (LXVI). — Стр. 150, строка 1.

Дух прогресса, проявившийся во Франции в конце XVIII века, обнаружился одновременно на протяжении всей Германии и повсюду сопровождался тем же стремлением изменить тогдашние институты. Немецкий историк дает следующую картину того, что происходило тогда в его собственной стране:

«Во второй половине XVIII века новый дух эпохи постепенно внедрялся даже в церковные территории. В них начались реформы; повсюду пробивали себе дорогу индустрия и толерантность; и просвещенный абсолютизм, уже овладевший крупными государствами, проник даже туда. Следует также сказать, что ни в один из периодов XVIII века эти церковные территории не обладали столь замечательными и достойными уважения государями, как в последнее десятилетие, предшествовавшее Французской революции».

Сходство этой картины с тем, что представляла собой тогда Франция, поразительно. Во Франции движение в пользу улучшений и прогресса началось в ту же эпоху; и наиболее способные к управлению люди появились на арене как раз в то время, когда революция должна была поглотить все.

Следует также заметить, насколько вся эта часть Германии явно увлекалась за собой движением цивилизации и политического прогресса во Франции.

Примечание (LXVII). — Стр. 151, строка 1.

ЗАКОНЫ АНГЛИИ ДОКАЗЫВАЮТ, ЧТО ИНСТИТУТЫ МОГУТ БЫТЬ ПОЛНЫ НЕДОСТАТКОВ И ТЕМ НЕ МЕНЕЕ НЕ ПРЕПЯТСТВОВАТЬ ДОСТИЖЕНИЮ ГЛАВНОЙ ЦЕЛИ И НАЗНАЧЕНИЯ, ДЛЯ КОТОРЫХ ОНИ БЫЛИ СОЗДАНЫ.

Способность наций процветать вопреки несовершенствам, встречающимся во второстепенных частях их институтов, до тех пор пока общие принципы и подлинный дух, одушевляющие эти институты, полны жизни и энергии, представляет собой феномен, который выказывает себя с особой отчетливостью при рассмотрении судебного устройства Англии в прошлом столетии, описанного Блэкстоуном.

Внимание немедленно привлекают два бросающихся в глаза крупных различия:

Во-первых. Разнообразие законов.

Во-вторых. Разнообразие судов, отправляющих их.

I. — Разнообразие законов. — (1.) Законы различны для Англии (в надлежащем смысле этого слова), для Шотландии, для Ирландии, для различных европейских владений Великобритании, таких как остров Мэн, Нормандские острова и т. д., и, наконец, для британских колоний.

CC(2.) В самой Англии можно обнаружить четыре вида законов: общее право, статутное право, каноническое право и право справедливости. Само общее право делится на общие обычаи, принятые по всему королевству, и обычаи, принадлежащие исключительно определенным манорам или определенным городам, а иногда лишь определенным классам, таким как ремесла. Эти обычаи порой сильно отличаются друг от друга, как те, например, которые в противовес общей тенденции английских законов требуют равного распределения имущества между всеми детьми (гавелкинд) и, что еще более странно, дают право первородства младшему ребенку (младший майорат / боро-инглиш).

II. — Разнообразие судов. — Блэкстоун сообщает нам, что закон учредил поразительное множество различных судов. Некоторое представление об этом можно получить из следующего чрезвычайно краткого анализа:

1. Прежде всего существовали суды, учрежденные за пределами Англии в собственном смысле этого слова, такие как шотландские и ирландские суды, которые никогда не были зависимы от высших судов в Англии, хотя из этих различных юрисдикций допускается апелляция в Палату лордов.

(2.) В самой Англии, если память мне не изменяет, среди классификаций Блэкстоуна можно обнаружить следующие:

1. Одиннадцать видов судов общего права, четыре из которых, правда, судя по всему, уже вышли из употребления.

2. Три вида судов, юрисдикция которых распространяется на всю страну, но которые ведают лишь определенными вопросами.

3. Десять видов судов, обладающих особым характером. Один из этих видов состоит из местных судов, учрежденных различными актами парламента и существующих по традиции либо в самом Лондоне, либо в городах и боро в графствах. Эти суды были столь многочисленны и столь чрезвычайно разнообразны по своему устройству и правилам, что давать их детальное описание было бы совершенно неуместно.

Таким образом, только в одной Англии (в собственном смысле этого слова), если верить Блэкстоуну, в период, когда он писал, то есть во второй половине XVIII века, существовало двадцать четыре вида судов, несколько из которых подразделялись на огромное число отдельных судов, каждый из которых имел свои особые изъятия. Если мы отбросим те виды, которые в то время почти вышли из употребления, то обнаружим восемнадцать или двадцать.

Если теперь исследовать саму судебную систему, то обнаружится, что она содержит всевозможные несовершенства.

Несмотря на множественность судов, часто ощущался недостаток более мелких судов первой инстанции, находящихся в пределах досягаемости заинтересованных лиц и уполномоченных судить на месте и с небольшими издержками все незначительные дела. Этот недостаток делал такие судебные разбирательства запутанными и дорогостоящими. Одни и те же дела подпадали под юрисдикцию нескольких судов, и таким образом над началом судебных разбирательств нависала смутная неопределенность. Некоторые апелляционные суды являлись в то же время судами первой инстанции — иногда суды общего права, в иные разы суды права справедливости. Существовало большое разнообразие апелляционных судов. Единственной центральной точкой была Палата лордов. Административный истец не был отделен от обычного истца — факт, который в глазах большинства французских юристов показался бы чудовищной аномалией. Все эти суды, кроме того, искали основания для своих решений в четырех различных видах законодательства; законодательство судов права справедливости основывалось на практике и традиции, поскольку сама его цель чаще всего заключалась в том, чтобы идти вразрез с обычаем и статутом и исправлять посредством правил системы, выработанной судьями по справедливости, все устаревшее или слишком суровое в статуте и обычае.

Эти недостатки были весьма велики; и если сопоставить громоздкую старую машину английской судебной системы с современным устройством французской, а простоту, последовательность и естественную взаимосвязь последней с замечательной сложностью и бессвязностью первой, то изъяны английской юриспруденции покажутся еще более значительными. И тем не менее нет в мире страны, где во времена Блэкстоуна великие цели правосудия достигались бы более полно, чем в Англии; иными словами, нет такой страны, где каждый человек, каково бы ни было его положение в обществе — выступал ли он в суде как простой гражданин или как принц, — был бы более уверен в том, что будет услышан, или нашел бы в трибуналах своей страны лучшие гарантии защиты своей собственности, своей свободы и своей жизни.

Это вовсе не означает, что изъяны английской судебной системы сослужили какую-то службу тому, что я назвал здесь великими целями правосудия: это доказывает лишь то, что в любой судебной организации существуют второстепенные недостатки, которые лишь отчасти наносят ущерб этим целям правосудия, и другие, главные из них, которые не только вредят им, но и разрушают их полностью, хотя и сочетаются со множеством второстепенных совершенств. Первые из упомянутых замечаются легче всего; это те недостатки, которые обычно первыми бросаются в глаза обывателям: они, как говорится, лежат на поверхности. Остальные зачастую более скрыты; и далеко не всегда люди, наиболее сведущие в законах, и другие профессионалы в этой области обнаруживают и указывают на них.

Следует заметить, кроме того, что одни и те же качества могут быть либо второстепенными, либо главными в зависимости от исторического периода или политической организации страны. В эпохи аристократического преобладания и неравенства все, что ведет к уменьшению каких-либо привилегий любого индивида перед лицом правосудия, к предоставлению гарантий слабому против сильного и к усилению влияния государства, которое по природе своей беспристрастно лишь в спорах, возникающих между подданными, — все это становится главным качеством; тогда как оно утрачивает важность по мере того, как общественное состояние и политическая конституция склоняются к демократии.

Изучая английскую судебную систему на основе этих принципов, можно обнаружить, что, хотя она допускала существование всех изъянов, которые могли способствовать тому, чтобы сделать правосудие в этой стране неясным, затрудненным, медленным, дорогостоящим и неудобным, она приняла бесконечные предосторожности против того, чтобы сильный когда-либо пользовался преимуществами за счет слабого, а государство — за счет частного лица. Чем глубже наблюдатель проникает в детали английского законодательства, тем яснее видит, что каждый гражданин был обеспечен всевозможными средствами защиты и что дело было обставлено так, чтобы предоставить каждому наибольшее из возможных число гарантий против пристрастности, фактической продажности и того рода продажности, который более распространен и особенно опасен в демократические времена, — продажности, заключающейся в раболепии судов перед правительством.

С этой точки зрения английская судебная система, несмотря на многочисленные второстепенные погрешности, которые все еще можно в ней обнаружить, представляется мне превосходящую французскую, которая, хотя и почти совершенно свободна, правду сказать, от любого из этих изъянов, в то же время не предлагает в равной степени тех главных качеств, которые обнаруживаются в первой; и хотя она превосходна в гарантиях, предоставляемых каждому гражданину во всех спорах между частными лицами, она дает сбой именно в том пункте, который всегда должен быть укреплен в таком демократическом состоянии общества, как французское, а именно в гарантиях, предоставляемых частным лицам против государства.

Примечание (LXVIII).—Страница 151, строка 19.

ПРЕИМУЩЕСТВА, КОТОРЫМИ ПОЛЬЗОВАЛАСЬ ЖЕНЕРАЛИСТЬ ПАРИЖА.

Эта женералисть пользовалась столь же большим благоволением в том, что касалось благотворительных выдач со стороны правительства, сколь и в взимании налогов. Пример тому можно найти в письме генерального контролера интанданту женералисти Иль-де-Франс (от 22 мая 1787 года), в котором он сообщает последнему, что король определил сумму, которая должна была быть использована на благотворительные работы в течение года в Парижской женералисти, в 172 800 ливров; кроме того, 100 000 ливров предназначались для покупки коров, которые должны были быть розданы различным крестьянам-земледельцам. Из этого письма видно, что сумма в 172 000 ливров должна была распределяться одним лишь интандантом с тем условием, чтобы он сообразовался с общими правилами, уже сообщенными ему правительством, и чтобы он представлял отчет о распределении генеральному контролеру на утверждение.

Примечание (LXIX).—Страница 152, строка 27.

Администрация старой монархии состояла из множества различных властей, которые были учреждены в разное время, но, как правило, в целях кассовых, а не административных в надлежащем смысле этого слова, и которые часто имели одно и то же поле деятельности. Таким образом, избежать путаницы и столкновений было невозможно иначе, как если бы каждая сторона действовала лишь в малой степени или даже вовсе ничего не предпринимала. Стоило им предпринять какие-либо усилия, чтобы подняться над этим родом бездействия, как они начинали стеснять и запутывать движения друг друга; и именно поэтому жалобы на сложность административного механизма и путаницу в его различных компетенциях были гораздо более тяжкими в годы, непосредственно предшествовавшие Революции, чем тридцать или сорок лет назад. Потические институты страны не стали хуже — напротив, они были значительно усовершенствованы; но общее политическое движение стало гораздо более активным.

Примечание (LXX).—Страница 157, строка 30.

ПРОИЗВОЛЬНОЕ УВЕЛИЧЕНИЕ НАЛОГОВ.

То, что было сказано здесь королем относительно тали, могло быть высказано им с тем же основанием и в отношении двадцатин, как видно из следующей переписки: в 1772 году генеральный контролер Терре принял решение о значительном увеличении (а именно на 100 000 ливров) двадцатин женералисти Тура. Очевидно, что эта мера причинила господину Дюклюзелю, способному администратору и честному человеку, как огорчение, так и затруднение, ибо в конфиденциальном письме он говорит: «Вероятно, именно легкость, с которой были даны 200 000 ливров» (предшествующее увеличение), «поощрила жестокое толкование и письмо месяца июня».

В личном и конфиденциальном письме, которое директор налогов написал по этому поводу интантану, он говорит: «Если требуемые увеличения кажутся вам по причине всеобщего бедствия столь тягостными и столь возмутительными, как вы мне даете понять, то для провинции, у которой не может быть иной защиты или покровительства, кроме вашего великодушного расположения, было бы лучше, если бы вы пощадили ее хотя бы от додатковых раскладок (rôles de supplément), ретроактивного налога, который всегда отвратителен».

Из этой переписки можно видеть, насколько полностью отсутствовала какая бы то ни было прочная основа и какие произвольные меры применялись, причем каждая из них — с благими намерениями. И министр, и интандан возлагали тяжесть возросшего налогообложения то на земледельческие интересы, а не на мануфактурные, то на один вид сельского хозяйства больше, чем на другой (например, на виноградарство), в зависимости от того, считали ли они, что мануфактурные или какую-то из отраслей сельскохозяйственных интересов следует щадить больше.

Примечание (LXXI).—Страница 159, строка 13.

ВЫРАЖЕНИЯ, ИСПОЛЬЗОВАННЫЕ ТЮРГО В ОТНОШЕНИИ СЕЛЬСКИХ ЖИТЕЛЕЙ В ПРЕАМБУЛЕ КОРОЛЕВСКОЙ ДЕКЛАРАЦИИ.

«Сельские общины на большей части территории королевства состоят из бедных крестьян, невежественных и грубых, неспособных к самоуправлению».

Примечание (LXXII).—Страница 163, строка 24.

КАК РЕВОЛЮЦИОННЫЕ ИДЕИ ЕСТЕСТВЕННЫМ ОБРАЗОМ ЗАРОЖДАЛИСЬ В УМАХ ЛЮДЕЙ ДАЖЕ ПРИ СТАРОЙ МОНАРХИИ.

В 1779 году некий адвокат (avocat) обратился в Совет с прошением об издании декрета об установлении максимальной цены на солому по всему королевству.

Примечание (LXXIII).—Страница 163, строка 32.

Главный инженер в письме, написанном интантану в 1781 году по поводу требования об увеличении компенсации, выражается следующим образом: «Проситель не принимает во внимание то обстоятельство, что предоставляемые компенсации суть особая милость к женералисти Тура и что люди должны считать себя весьма счастливыми, возвратив хотя бы часть своего убытка. Если бы такие возмещения, каких требует проситель, были даны, четырех миллионов не хватило бы».

Примечание (LXXIV).—Страница 167, строка 39.

Революция разразилась не из-за этого процветания, но тот деятельный, беспокойный, умный, новаторский, честолюбивый дух, которому суждено было породить Революцию — демократический дух новых состояний общества, — начал волновать всё и еще до того, как на время сокрушить общественное состояние Франции, был уже достаточно силен, чтобы расшатать и развить его.

Примечание (LXXV).—Страница 169, строка 13.

СТОЛКНОВЕНИЕ РАЗЛИЧНЫХ АДМИНИСТРАТИВНЫХ ВЛАСТЕЙ В 1787 ГОДУ.

В качестве примера можно привести следующее: промежуточная комиссия Провинциальной ассамблеи Иль-де-Франс потребовала в свое ведение управление Депо нищенствующих (Dépôt de Mendicité). Интандан настаивал на том, чтобы оно осталось в его собственных руках, «поскольку, — говорил он, — это заведение содержится не на средства провинции». Во время обсуждения промежуточная комиссия сносилась с промежуточными комиссиями других провинций, чтобы узнать их мнения. Среди других ответов, данных на ее запросы, имеется ответ от промежуточной комиссии Шампани, извещающий комиссию Иль-де-Франс о том, что та столкнулась с точно такими же трудностями и оказала такое же сопротивление.

Примечание (LXXVI).—Страница 172, строка 2.

В протоколах первой Провинциальной ассамблеи Иль-де-Франс можно обнаружить следующее заявление, исходившее из уст докладчика комитета: «До настоящего времени обязанности синдика, куда более тягостные, чем почетные, таковы, что отвращают от их принятия всех тех, кто соединяет достаточную состоятельность с умом, подобающим их положению в обществе».

Примечание (LXXVII).—Страница 173, строка 9.

СЕНЬОРИАЛЬНЫЕ ПРАВА, ВСЕ ЕЩЕ СУЩЕСТВОВАВШИЕ В ПЕРИОД РЕВОЛЮЦИИ, ПО МНЕНИЮ ФЕОДАЛЬНЫХ ЮРИСТОВ.

Автор вовсе не намеревается писать здесь трактат о феодальных правах и менее всего — пытаться исследовать их возможное происхождение. Он лишь желает указать на те из них, которые все еще осуществлялись в XVIII веке. Эти права играли в то время столь важную роль и с тех пор сохранили столь обширное место в воображении самих лиц, которым уже не от чего было от них страдать, что было весьма интересной задачей — точно выяснить, какими они были, когда Революция уничтожила их все. Для этой цели было изучено большое количество террье (terriers), или описей сеньорий, причем выбирались те из них, которые имели наиболее недавнюю дату. Но этот способ действий ни к чему не привел, ибо феодальные права, хотя и регулировались сводом законов, который был единым на протяжении всей феодальной Европы, бесконечно различались по своим видам в зависимости от провинции или даже тех округов, где они существовали. Единственная система, которая казалась способной привести приблизительным образом к требуемому результату, была следующей: эти феодальные права постоянно порождали всевозможные споры и тяжбы. В таких случаях необходимо было знать, как эти права приобретались, как они утрачивались, в чем именно они заключались, какие из пошлин могли взыскиваться исключительно в силу королевского патента, какие — только на основании частного титула, какие, напротив, не нуждались в официальных титулах и могли взыскиваться в силу местного обычая или даже в силу давнего употребления. Далее, когда они продавались, нужно было знать, каким образом их следует оценивать и какой капитал каждое из них представляло сообразно своему значению. Все эти пункты, столь непосредственно затрагивающие тысячу имущественных интересов, являлись предметом судебных споров; и таким образом сформировался особый класс юристов, единственным занятием которых было разъяснение оных. Многие из этих людей писали во второй половине XVIII века; некоторые — даже прямо на пороге Революции. Они были не юристами в надлежащем смысле слова, а практиками, чья единственная задача состояла в том, чтобы указать профессионалам правила, которым следует следовать в этой специальной и малопривлекательной части юридической науки. Путем внимательного изучения этих феудистов (feudistes) можно в конце концов составить себе довольно подробное и отчетливое представление о предмете, размер и путаница которого поначалу приводят в растерянность. Ниже автор приводит самую краткую сводку, какую только смог составить по своей работе. Эти примечания почерпнуты главным образом из труда Эдме де Фремивиля, писавшего около 1750 года, и труда Ренолдона, написанного в 1765 году и озаглавленного «Исторический и практический трактат о сеньориальных правах» (Traité historique et pratique des Droits Seigneuriaux).

Ценз (cens) (то есть вечный оброк натурой и деньгами, который по феодальным законам был привязан к владению определенными землями) все еще в XVIII веке самым глубоким образом затрагивал положение большого числа земельных собственников. Этот ценз продолжал оставаться неделимым, то есть весь ценз целиком мог быть востребован с любого из владельцев имущества, облагаемого цензом, по произволу. Он всегда был невыкупным. Ни один собственник каких бы то ни было земель, облагаемых цензом, не мог продать их без того, чтобы не подвергнуться ретракту цензитариев (retrait censuel), то есть без того, чтобы не быть обязанным позволить выкупить имущество по цене продажи; однако это происходило лишь в некоторых кутюмах (coutumes). Обычай Парижа, который был наиболее общим, не признавал этого права.

Лод-э-вент (Lods et Ventes). — Общим правилом было то, что во всякой части страны, где преобладал обычай (coutume), продажа любого имения, облагаемого цензом, должна была приносить так называемые лод-э-вент (lods et ventes); иными словами, пошлины, выплачиваемые сеньорам при отчуждении имущества этого рода. Эти сборы были более или менее значительными в зависимости от обычаев сеньории, но повсюду оставались достаточно большими; они существовали точно так же и в тех частях, где было установлено писаное право (droit écrit). Они обычно составляли шестую часть цены и тогда назывались лодами (lods). Но в этих частях сеньор должен был доказать свои права. Как в так называемых областях писаного права (pays écrit), так и в областях обычного права (pays coutumier) ценз давал сеньору привилегию, которая имела преимущество перед всеми другими долгами на имение.

Терраж или шампар (Terrage or Champart). — Агриер (Agrier). — Таск (Tasque). — Эти сборы состояли из определенной части продукции, которую сеньор взимал с земель, облагаемых цензом. Размер варьировался в соответствии с договорами или местными обычаями. Это право часто встречается в XVIII веке. Я полагаю, что терраж даже в областях обычного права (pays coutumier) мог востребоваться только на основании прямого акта. Терраж был либо сеньориальным, либо земельным (foncier). Здесь нет необходимости объяснять различия, существовавшие между этими двумя различными видами. Достаточно сказать, что земельный терраж (terrage foncier) фиксировался на тридцать лет, подобно земельным рентам (rentes foncières), в то время как сеньориальный терраж был невыкупным. Земли, облагаемые терражем, не могли быть заложены без согласия сеньора.

Борделяж (Bordelage). — Право, существовавшее только в землях Ниверне и Бурбонне и состоявшее в ежегодном оброке, выплачиваемом деньгами, зерном и птицей с земель, облагаемых цензом. Это право влело за собой очень суровые последствия: неуплата сборов в течение трех лет давала основание для осуществления комиза (commise), или вступления в права владения в пользу сеньора. Держатель, за которым числился борделяж, был более любого другого подвержен всевозможным неприятностям в своем имуществе. Иногда сеньор обладал правом истребовать свое наследство даже тогда, когда тот умирал, имея наследников, обладавших законными правами на наследование. Это было самым суровым из всех феодальных прав; и закон в конце концов ограничил его применение исключительно сельскими наследственными имуществами. «Ибо, — как говорит наш автор, — крестьянин всегда является мулом, готовым нести любое бремя».

Марсьяж (Marciage) — так назывался особый сбор, взимавшийся с владельцев земель, облагаемых цензом, в очень немногих местах и состоявший в определенных выплатах, приходившихся на срок исключительно естественной смерти сеньора.

Инфеодированные десятины (Dîmes Inféodées). — В XVIII веке все еще существовало большое количество десятин в ленах. Они обычно устанавливались отдельным договором и не проистекали из одного лишь факта сеньориального владения.

Парсьер (Parcière). — Парсьеры представляли собой сборы, взимавшиеся с урожая плодов, собранных на землях сеньории. Они походили на шампар и инфеодированную десятину и главным образом находили применение в землях Бурбонне и Овернь.

Карпо (Carpot). — Это наблюдалось в земле Бурбонне и представляло собой сбор, взимавшийся с виноградников подобно тому, как шампан взимался с пахотных земель, то есть он взимался с части урожая. Он составлял четверть виноградного сбора.

Сервиж (Servage). — Обычаи, в которых все еще сохранялись следы крепостного права, именовались крепостными обычаями (coutumes serves); их было очень немного. В провинциях, где они все еще соблюдались, не было имений, или по крайней мере было очень мало таких, где не были бы заметны какие-то следы древнего крепостного права. [Это замечание заимствовано из труда, написанного в 1765 году.] Сервиж (или, как выражается автор, Сервитут — Servitude) был либо личным, либо реальным.

Личный сервитут был привязан к личности и следовал за ней повсюду. Куда бы крепостной ни отправился, какое бы имущество ни перевез, он мог быть истребован сеньором в силу права преследования (suite). Наши авторы цитируют несколько судебных решений, устанавливающих это право, — среди прочих решение от 17 июня 1760 года, в котором суд выносит решение против сеньора (Seigneur) из Ниверне в отношении его права истребовать наследство Пьера Трюше, бывшего сыном крепостного, подлежавшего преследованию (poursuite) согласно обычаю Ниверне, который женился на парижанке и умер в Париже вместе со своим сыном. Однако это решение, по-видимому, основывалось на том факте, что Париж являлся «убежищем» (lieu d’asile), в котором преследование осуществляться не могло. Если одно лишь право убежища (asile) препятствовало сеньору в завладении имуществом, оставленным его крепостными в месте убежища (lieu d’asile), оно не составляло преграды против его притязаний на наследство имущества, оставленного в его собственной сеньории.

«Реальный» сервитут проистекал из владения землей и мог прекратиться при отказе от земли или при изменении места жительства.

Барщина (Corvées). — Право, которым обладал сеньор над своими подданными, посредством которого он мог использовать в свою пользу определенное количество дней их труда либо труда их волов и лошадей. Барщина по произволу (corvée à volonté), то есть по произвольному усмотрению сеньора, была полностью отменена: принудительный труд уже некоторое время назад был ограничен определенным количеством дней в году.

Барщина могла быть либо личной, либо реальной. Личная барщина выплачивалась батраками и работниками, чье местожительство было установлено в сеньории, каждый сообразно своему занятию. Реальная барщина была привязана к владению определенными землями. Дворяне, лица духовного звания, клирики, судебные чиновники, адвокаты, врачи, нотариусы, банкиры и лица в таком положении в обществе были освобождены от барщины. Один из наших авторов цитирует решение от 13 августа 1735 года, освобождающее нотариуса, которого его сеньор хотел заставить явиться даром на три дня и составить некие юридические бумаги, касающиеся сеньории, на территории которой проживал нотариус. Другое решение от 1750 года постановляет, что когда барщина является личной, она может отрабатываться лично или компенсироваться деньгами по выбору лица, которое ею обложено. Каждая барщина должна была быть закреплена письменными правоустанавливающими документами. Сеньориальная барщина (corvée seigneuriale) стала чрезвычайно редкой в XVIII веке.

Баналитеты (Banalités). (Права, которыми обладали сеньоры определенных имений принуждать тех, кто проживает на них, пользоваться за плату его хлебопекарней, мельницей и т. д.) — Провинции Фландрия, Артуа и Эно были единственными, свободными от баналитетов. Обычай Парижа сурово требует, чтобы это право не осуществлялось без письменного титула. Каждое лицо, имеющее постоянное местожительство в пределах округа баналитета, подлежало ему, и в большинстве случаев даже дворяне и священники также.

Помимо баналитета виноградного пресса и хлебопекарни существовало несколько других:

(1.) Баналитеты промышленных предприятий, таких как сукнодельни, кожевенные или коноплеобрабатывающие заведения. Этот баналитет устанавливается многими кутюмами (coutumes), как, например, кутюмами Анжу, Мена и Бретани.

(2.) Баналитеты виноградного пресса. Мало кутюмов упоминают об этом. Но кутюмы Лотарингии, а также Мена устанавливают его.

(3.) Баналитет сеньориального быка. Никакие кутюмы не упоминают об этом; но существовали правоустанавливающие документы, устанавливавшие это право. То же самое можно сказать о праве баналитета на мясные лавки.

В целом эти последние баналитеты, о которых мы только что говорили, были более редки и на них смотрели еще менее благосклонно, чем на остальные. Они могли осуществляться лишь на основании яснейшего заявления кутюмов или, за не оным, на основании самого точного титула.

Бан виноградных сборов (Ban des Vendanges). — Это все еще практиковалось по всему королевству в XVIII веке. Это было простое полицеийское право, привязанное к праву высшей юстиции (haute justice). Чтобы осуществить его, сеньор, являвшийся высшим судьей (Haut Justicier), не нуждался в каком-либо ином титуле. Бан виноградных сборов был обязателен для всех. Кутюмы Бургундии предоставляют сеньору право собирать свой виноград на день раньше любого другого владельца виноградника.

Право банвина (Droit de Banvin). — Это было право, все еще принадлежавшее множеству сеньоров (как выражаются наши авторы), в силу обычая или специального титула продавать вино, выращенное в их сеньориях, в течение определенного периода времени, обычно месяца или сорока дней, раньше кого бы то ни было. Среди великих кутюмов (grandes coutumes) только кутюмы Тура, Анжу, Мена и Ла-Марша устанавливали его и имели для него правила. Решение Налоговой палаты (Cour des Aides) от 28 августа 1751 года разрешает содержателям питейных заведений (в качестве исключения из общего правила) продавать вино во время банвина; но это должно было относиться только к вину сеньора, произведенному из урожая того года. Кутюмы, устанавливающие и регулирующие право банвина, обычно требуют, чтобы оно основывалось на законном титуле.

Право блери (Droit de Blairie) являлось правом сеньора, бывшего высшим судьей (Haut Justicier), давать разрешение жителям выпасать их скот на землях, расположенных по всей юрисдикции, или на пустошах. Это право не существовало в тех частях, которые регулировались писаным правом (droit écrit); но оно было достаточно распространено там, где действовало обычное право (droit coutumier). Оно встречалось под различными наименованиями, более конкретно в Бурбонне, Ниверне, Оверни и Бургундии. Это право покоилось на предположении, что вся территория изначально принадлежала сеньору таким образом, что после распределения большей части на лены, цензивы и другие уступки земель на условиях оброков все еще оставались участки, которые могли использоваться лишь как бросовые пастбища и временное пользование которыми он мог предоставить другим. Блери была установлена в нескольких кутюмах; однако она могла востребоваться только сеньором, являвшимся высшим судьей (Haut Justicier), и поддерживалась лишь каким-либо специальным титулом либо по крайней мере старыми притязаниями, подкрепленными давним владением.

Пеажи (Péages). — Согласно нашим авторам, изначально существовало поразительное количество сеньориальных пошлин на мостах, реках и дорогах. Людовик XIV уничтожил большую их часть. В 1724 году комиссия, назначенная для проверки документов, по которым истребовались пошлины, упразднила двенадцать сотен оных; и в 1765 году они все еще продолжали постоянно упраздняться. «Принцип, соблюдавшийся в этом отношении, — говорит Ренолдон, — заключался в том, что, поскольку пошлина являлась налогом, она должна была основываться не только на законном титуле, но и на титуле, исходящем от суверена». Пошлина взималась «От имени Короля» (De par le Roi). Одним из условий пошлины было то, что она должна была устанавливаться тарифом (tarif), регламентирующим сборы, которые должен был платить каждый вид товаров. Этот тариф должен был быть утвержден декретом Совета. «Законный документ об уступке, — говорит один автор, — должен был сопровождаться непрерывным владением». Несмотря на эти юридически принятые предосторожности, судя по всему, ценность пошлин в более поздние времена значительно возросла. «Я знаю одну пошлину, — говорит тот же автор, — которая сто лет назад сдавалась на откуп за 100 ливров, а теперь приносит 1400; и другую, сдаваемую на откуп за 39 000 ливров, которая приносит 90 000». Основными ордонансами или основными декретами, регулировавшими право пошлины, были параграф 29 Ордонанса 1669 года и декреты 1683, 1693, 1724, 1775 годов.

Цитируемые мной авторы, хотя в целом и достаточно благосклонно настроенные к феодальным правам, признают, что при взимании пошлин совершались великие злоупотребления.

Бакси (Bacs). — Право паромных переправ существенно отличалось от права пошлины. Последняя взималась только с товаров; первая — с людей, животных и экипажей. Чтобы это право могло осуществляться, оно точно так же должно было быть санкционировано королем; а сборы, подлежащие взиманию, должны были быть установлены тем же декретом Совета, который учреждал и санкционировал его.

Право лейде (Droit de Leyde) (которому в разных местах давали много других названий) представляло собой налог, взимавшийся с товаров, привозимых на ярмарки и рынки. Многие сеньоры (как явствует из наших феудистов) считали это право неотъемлемым от права высшей юстиции (haute justice) и всецело сеньориальным, но совершенно ошибочно, поскольку оно могло быть санкционировано только королем. Во всяком случае, это право принадлежало только сеньору, являвшемуся высшим судьей (Haut Justicier): он взимал полицейские штрафы, повод к которым давало осуществление этого права. Похоже, однако, что, хотя в теории право лейде могло исходить только от короля, оно часто заявлялось исключительно на основе феодального титула или давнего владения.

Совершенно достоверно, что ярмарки не могли учреждаться иначе как по королевскому разрешению.

Однако сеньоры не нуждались ни в каком точном титуле или какой-либо уступке со стороны короля для осуществления права регулирования мер и весов, используемых их вассалами на всех ярмарках и рынках, проводимых в сеньории. Было достаточно, чтобы право основывалось на обычае и неизменном владении. Наши авторы говорят, что все короли, которые один за другим желали восстановить единообразие мер и весов, потерпели неудачу в этой попытке. Дела были оставлены в той же точке, где они находились в момент составления старых кутюмов.

Шоссе (Chemins). (Права, осуществляемые сеньорами на дорогах.) — Большие дороги, именуемые «Королевскими дорогами» (Chemins du Roi), фактически принадлежали одним лишь суверенам; их устройство, их ремонт и правонарушения, совершаемые на них, находились вне ведения сеньоров или их судей. Проселочные дороги, встречающиеся в любой части сеньории, несомненно, принадлежали тем сеньорам, которые являлись высшими судьями (Hauts Justiciers). Они обладали всеми правами надзора за дорогами (voirie) и полиции на них, и их судьи ведали всеми правонарушениями, совершаемыми на них, за исключением королевских дел. В более ранний период сеньоры были обязаны поддерживать в порядке большие дороги, проходившие через их сеньорию, и в качестве компенсации за расходы, понесенные на этот ремонт, им разрешались сборы, происходящие от пошлин, размежевания и шлагбаумов; но в эту эпоху король возобвил общее руководство большими дорогами.

Воды (Eaux). — Все реки, как судоходные, так и сплавные (допускающие проход плотов), принадлежали королю, несмотря на то что они текли через владения сеньоров, и вопреки любым противоположным документам. (См. Ордонанс 1669 г.) Если сеньоры и взимали какие-либо пошлины на этих реках, то это были сборы, проистекающие из прав рыболовства, мельниц, паромных переправ и мостовых сборов и т. д., в силу уступок, исходивших исключительно от короля. Находились некоторые сеньоры, которые все еще присваивали себе права юрисдикции и полиции на этих реках; но это очевидно проистекало лишь из узурпации или из ненадлежащим образом приобретенных уступок.

Меньшие реки несомненно принадлежали сеньорам, через чьи владения они текли. Они обладали на них теми же правами собственности, юрисдикции и полиции, какими король обладал на судоходных реках. Все сеньоры — высшие судьи (Seigneurs Hauts Justiciers) повсеместно являлись господами несудоходных рек, протекавших через их территорию. Они не нуждались ни в каком ином юридическом документе для осуществления своих претензий, кроме того, который давал право высшей юстиции (haute justice). Существовали некоторые обычаи, такие как Обычай Берри (Coutume du Berri), которые разрешали частным лицам возводить мельницу на сеньориальной реке, проходившей через занимаемые ими земли, без разрешения сеньора. Обычай Бретани (Coutume de Bretagne) предоставлял это право только частным лицам, являвшимся дворянами. В качестве общего права совершенно достоверно, что один лишь сеньор — высший судья (Seigneur Haut Justicier) имел право возводить мельницы во всех частях своей юрисдикции. Никто не имел права возводить заграждения для защиты своей собственности без разрешения судей сеньора.

Фонтаны. — Колодцы. — Мочилальные ямы для конопли. — Пруды (Fontaines.—Puits.—Routoirs.—Étangs). — Дождевая вода, падающая на большие дороги, принадлежала исключительно сеньорам — высшим судьям (Seigneurs Hauts Justiciers); только они одни могли распоряжаться ею. Сеньор — высший судья (Seigneur Haut Justicier) обладал правом устраивать пруды в любой части своей юрисдикции и даже на землях во владении тех, кто проживал под его властью, при условии выплаты им стоимости земли, обращенной под воду. Частные лица могли устраивать пруды только на собственной почве; и даже для этого многие кутюмы требуют получения разрешения у сеньора. Кутюмы, однако, требуя таким образом согласия сеньора, устанавливают, что оно должно даваться бесплатно.

Рыболовство (La Pêche). — Право рыболовства на судоходных или сплавных реках принадлежало только королю, и он один мог делать пожалования этого права. Только королевские судьи имели право судить правонарушения против права рыбной ловли. Однако было много сеньоров, которые осуществляли право рыболовства в этих потоках; но они либо владели им по пожалованию короля, либо узурпировали его. Ни один человек не мог удить рыбу даже на удочку в несудоходных реках без разрешения сеньора — высшего судьи (Seigneur Haut Justicier), в пределах владений которого они текли. Судебное решение (от 30 апреля 1749 года) осуждает рыбака в аналогичном случае. Однако даже сами сеньоры были обязаны при ловле рыбы соблюдать общие правила в отношении рыболовства. Сеньор — высший судья (Seigneur Haut Justicier) имел возможность давать право рыбной ловли в своей реке держателям в ленах или цензиариям (à cens).

Охота (La Chasse). — Право охоты не разрешалось сдавать на откуп, как право рыболовства. Это было личное право, проистекающее из соображения, что оно принадлежит королю и что сами дворяне не могли осуществлять его внутри своей юрисдикции без разрешения короля. Эта доктрина была установлена в Ордонансе 1669 года (пар. 30). Судьи сеньора имели право ведать всеми правонарушениями против прав охоты, за исключением дел, относящихся к рыжим зверям (bêtes russes — означающим, по-видимому, то, что обычно именовалось «крупным зверем» — оленям, ланям и т. д.), которые считались королевскими.

Право охоты и стрельбы было запрещено для недворян сильнее, чем любое другое. Наследственный лен недворянина даже не давал его. Король никогда не предоставлял его на своей охоте. Этот принцип соблюдался настолько неукоснительно и право считалось столь суровым, что сеньору не разрешалось давать какое-либо разрешение на охоту. Но тем не менее постоянно случалось так, что сеньоры давали такие разрешения не только дворянам, но и недворянам. Сеньор — высший судья (Seigneur Haut Justicier) обладал правом охотиться и стрелять в любой части своей юрисдикции, но в одиночку. Ему разрешалось издавать правила и устанавливать запреты по вопросам, относящимся к охоте, на всем ее протяжении. Каждому сеньору лена (Seigneur de Fief), хотя бы он и не обладал феодальной властью судебных палат, разрешалось охотиться и стрелять в любой части своего лена. Дворянам, не обладавшим ни леном, ни юрисдикцией, разрешалось делать это на землях, принадлежавших им в непосредственной близости от их жилых домов. Было постановлено, что недворянин, владеющий парком на территории сеньора — высшего судьи (Seigneur Haut Justicier), обязан оставлять его открытым для развлечения господина. Но это решение было вынесено еще в 1668 году.

Крольчатники (Garennes). — Кроличьи садки не могли учреждаться без правоустанавливающего документа. Как недворянам, так и дворянам разрешалось иметь кроличьи садки; но только дворянам разрешалось держать хорьков.

Голубятни (Colombiers). — Определенные кутюмы предоставляют право отдельно стоящих голубятен (colombiers à pied) только сеньорам — высшим судьям (Seigneurs Hauts Justiciers); другие жалуют его всем держателям ленов. В Дофине, Бретани и Нормандии ни одному недворянину не разрешалось владеть голубятней, голубником или птичником; одним лишь дворянам разрешалось держать голубей. Наказания, выносимые против тех, кто убивал голубей, были чрезвычайно суровыми: порой назначались самые тяжелые кары.

Таковы, согласно вышецитированным авторам, были главные феодальные права, все еще осуществлявшиеся, и сборы, все еще взимавшиеся во второй половине XVIII века. «Права, упоминаемые здесь, — добавляют они, — суть те, которые обычно установлены в настоящее время. Но есть еще очень многие другие, менее известные и менее широко практикуемые, которые встречаются лишь в определенных кутюмах или лишь в определенных сеньориях в силу особых документов». Эти более редкие и ограниченные феодальные права, о которых наши авторы таким образом упоминают и которые они перечисляют, достигают числа девяноста девяти; и большая часть их напрямую вредит сельскому хозяйству, поскольку они дают сеньорам определенные права на урожай или пошлины на продажу или транспортировку зерна, фруктов, провизии и т. д. Наши авторы говорят, что большинство этих феодальных прав вышло из употребления в их дни; однако у меня есть основания полагать, что значительное число этих сборов все еще взималось в некоторых местах в 1789 году.

Изучив среди писателей о феодальных правах в XVIII веке главные феодальные права, все еще осуществлявшиеся, я пожелал выяснить, каково было их значение в глазах их современников, по крайней мере в том, что касалось состояния тех, кто их взимал, и тех, кому приходилось их платить.

Ренолдон, один из упомянутых мной авторов, дает нам понимание этого вопроса, излагая правила, которым юристы должны были следовать при оценке различных феодальных прав, все еще существовавших в 1765 году, то есть за двадцать четыре года до Революции. По словам этого законника, правила, подлежавшие соблюдению в этих вопросах, были следующими:

Права юрисдикции (Droits de Justice). — «Некоторые из наших кутюмов, — говорит он, — оценивают стоимость высшей, низкой или средней юрисдикции в десятую долю доходов с земли». В то время сеньориальная юрисдикция почиталась имеющей большое значение. Эдме де Фремивиль полагает, что в настоящее время право юрисдикции не следует оценивать выше чем в двадцатую долю доходов с земли; и я считаю эту оценку все еще слишком большой.

Почетные права (Droits Honorifiques). — «Какими бы бесценными ни почитались эти права, — заявляет наш автор, человек практического склада ума, которого нелегко сбить с толку видимостью, — для лиц, производящих оценку, было бы благоразумно назначить за них весьма умеренную цену».

Сеньориальные барщины (Corvées Seigneuriales). — Наш автор, приводя правила для исчисления стоимости принудительного труда, доказывает, что право принуждать к нему все еще порой встречалось. Он оценивает рабочий день вола в 20 су, а день работника — в 5 су с его пропитанием. Отсюда можно почеркнуть довольно хорошее указание на уровень заработной платы, выплачивавшейся в 1765 году.

Пеажи (Péages). — Относительно оценки пошлин наш автор говорит: «Нет ни одного из сеньориальных прав, которое следовало бы оценивать ниже, чем пошлины. Они весьма зыбки. Поскольку ремонт дорог и мостов — наиболее полезный для торговли страны — ныне поддерживается королем и провинциями, многие пошлины в наши дни становятся бесполезными, и они все больше и больше упраздняются с каждым днем».

Право рыбной ловли и охоты (Droit de Pêche et de Chasse). — Право рыболовства может сдаваться на откуп и может тем самым давать повод для оценки. Право охоты чисто лично и не может быть сдано на откуп; следовательно, оно может числиться среди почетных прав, но не среди доходных прав и не может потому быть включено ни в какую оценку.

Затем наш автор более подробно упоминает права баналитета, банвина, лейде и блери и доказывает тем самым, что эти права были теми, которые наиболее часто осуществлялись в то время и сохраняли наибольшее значение. Он добавляет: «Существует множество других сеньориальных прав, которые все еще можно время от времени встретить, но упоминать о них здесь было бы слишком долго и поистине невозможно. Но сообразительные оценщики найдут достаточно правил в примерах, которые мы уже привели, для исчисления тех прав, о которых мы не говорим».

Оценка ценза (Estimation du Cens). — Большая часть кутюмов устанавливает оценку ценза из расчета в 30 денье (3-1/3 процента). Высокая оценка ценза проистекает из того факта, что он одновременно представляет все такие доходные случайные сборы, как, например, лод-э-вент (lods et ventes).

Инфеодированные десятины. — Терраж (Dîmes inféodées.—Terrage). — Десятины в ленах не могут оцениваться менее чем в 4 процента; этот род имущества не требует ни заботы, ни возделывания, ни расходов. Когда терраж или шампар включает в себя лод-э-вент, то есть когда земля, облагаемая этими сборами, не может быть продана без выплаты платы за обмен сеньору, обладающему правом держания in capite, оценку следует повысить до 3-1/3 процента; в противном случае ее нужно оценивать подобно десятинам.

Земельные ренты (Les Rentes foncières), которые не приносили лод-э-вент или права удержания (droit de retenu) (то есть не являвшиеся сеньориальным доходом), должны оцениваться в 5 процентов.

ОЦЕНКА РАЗЛИЧНЫХ НАСЛЕДСТВЕННЫХ ИМУЩЕСТВ, СУЩЕСТВОВАВШИХ ВО ФРАНЦИИ ДО РЕВОЛЮЦИИ.

Во Франции, говорит этот писатель, мы признаем только три вида имуществ:

(1.) Аллод (Franc Alleu). — Это было свободное земельное владение, свободное от всякого рода бремен и не подлежащее ни сеньориальным повинностям, ни сборам, ни доходным, ни почетным.

Существовали как дворянские, так и недворянские аллоды (francs alleux). Дворянский аллод имел свое право юрисдикции или зависящие от него лены либо земли, выплачивающие оброки; он подчинялся всем предписаниям феодального права при дроблении. Недворянский аллод не имел ни юрисдикции, ни лена, ни цензивы и наследовался по законам, затрагивающим недворян. Автор считает владельцев аллодов единственными обладателями полной собственности на землю.

Оценка имений во франк-аллоде. — Они оценивались выше всех остальных. Обычаи Оверни и Бургундии определяли их стоимость в 40 лет дохода. По мнению нашего автора, их оценка в 30 лет дохода была бы точной. Следует отметить, что все неблагородные франк-аллоды, находившиеся в пределах сеньориальной юрисдикции, подчинялись этой юрисдикции. Они не находились в вассальной зависимости от сеньора, но были обязаны подчиняться юрисдикции, которая занимала положение судов государства.

(2.) Вторым видом были имения, держания которых составляли леф.

(3.) Третьем видом были имения на правах чиншевого держания или, на юридическом языке того времени, ротюры.

Оценка имения, составляющего лен. — Оценка была тем ниже, чем тяжелее были лежавшие на нем феодальные повинности.

(1.) В тех частях страны, где действовало письменное право, и во многих кутюмах лены подлежали лишь обязательству, именовавшемуся «la bouche et les mains», то есть принесению оммажа.

(2.) В других кутюмах лены, помимо обязательства «la bouche et les mains», были так называемыми «de danger», как в Бургундии, и подлежали комиссе, или феодальному изъятию, в случае если бы владелец имущества вступил во владение, не принеся покорности или оммажа.

(3.) В иных кутюмах, как, например, в парижском и многих других, лены подчинялись не только обязательству принесения оммажа, но также рашату, квину и реквину.

(4.) Согласно другим кутюмам, таким как кутюмы Пуату и некоторых других областей, они также облагались пошлинами за шамбеллаж, предоставлением служебной лошади и т. д.

Из этих четырех категорий все имения первой категории ценились выше остальных.

Парижский кутюм определял их стоимость в 20 лет дохода, что наш автор считает вполне правильным.

Оценка имений «en roture» и «en censive». — Для получения надлежащей оценки эти земли следует разделить на три класса:

(1.) Имения, находящиеся исключительно на чиншевом держании.

(2.) Имения, которые помимо чинша подлежат другим видам феодальной зависимости.

(3.) Имения в мертвой руке, облагаемые талью на недвижимость (à taille réelle), на условиях бордажа (en bordelage).

В XVIII веке были распространены только первая и вторая из этих трех форм неблагородной собственности; третья встречалась крайне редко. Оценка этих земель, по мнению автора, снижалась при переходе к ко второму классу и еще более — к третьему. Лица, владевшие имениями третьего класса, строго говоря, даже не были их собственниками, поскольку не могли отчуждать их без разрешения сеньора.

Терьер. — Цитируемые нами феодисты указывают следующие правила, соблюдавшиеся при составлении или возобновлении сеньориальных реестров, называемых «терьерами», упоминания о которых встречаются во многих частях этого труда. Терьер представлял собой единый реестр, в который заносились все титулы, подтверждающие права, принадлежащие сеньории, будь то в отношении собственности или почетных, реальных, личных или смешанных прав. В него вносились все заявления плательщиков ценза, обычаи сеньории, договоры аренды à cens и т. д. Из трудов наших авторов мы узнаем, что по парижскому кутюму сеньорам разрешалось возобновлять свои реестры каждые тридцать лет за счет своих цензитариев; однако они добавляют: «Тем не менее можно считать большим везением, если новый терьер удается обнаружить хотя бы раз в столетие». Терьер не мог быть возобновлен (а это было обременительное дело для всех лиц, зависящих от сеньории) без получения разрешения, именуемого «Lettres à Terrier», либо от Великой канцелярии (если речь шла о сеньориях, расположенных в пределах юрисдикции различных парлементов), либо от самих парлементов (в противном случае). Нотариус, составлявший эти документы, назначался судебными властями. Все вассалы, благородные и неблагородные, плательщики ценза, держатели долгосрочных арендованных земель (эмфитеоты) и лица, подлежавшие юрисдикции сеньории, были обязаны явиться перед этим нотариусом. К терьеру должен был прилагаться план сеньории.

Помимо терьера, сеньория располагала и другими реестрами, называемыми «льевами», в которые сеньоры или их арендаторы записывали суммы, полученные в уплату ценза, с указанием имен плательщиков и дат выдачи расписок.

ОТСЕЧАТЬ СПОТТИСВУД И КО., НЬЮ-СТРИТ-СКВЕР ЛОНДОН

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Я пользовался главным образом архивами некоторых крупных интендаств, в особенности интендантства Тура, которые весьма полны и относятся к обширному округу, расположенному в центре Франции и населенному миллионом жителей. Я выражаю признательность молодому и способному хранителю этих архивов месье Гранмазо. Другие округа, в том числе Иль-де-Франс, показали мне, что дела велись точно так же на большей части территории королевства.

[2] Речь Борк об оценке армейских расходов, 1790 г.

[3] Письма о цареубийственном мире.

[4] См. примечание I о силе римского права в Германии.

[5] См. примечание II о переходе от феодальной монархии к демократической.

[6] См. примечание III об упадке свободных городов Германии.

[7] Речь Борк об оценке армейских расходов, 1790 г.

[8] См. примечание IV о дате отмены крепостного права в Германии.

[9] См. примечание V.

[10] См. примечание VI.

[11] См. примечание VII о крестьянских землях в Германии.

[12] См. примечание VIII о дворянстве и землях на Рейне.

[13] См. примечание IX о влиянии законов об ростовщичестве на землевладение.

[14] См. примечание Xло злоупотреблениях феодальными правами.

[15] См. примечание XI о церковных феодальных правах.

[16] См. примечание XII о правах Шербурского аббатства.

[17] См. примечание XIII о раздражении, вызываемом у крестьянства феодальными правами, и особенно феодальными правами духовенства.

[18] См. примечание XIV о влиянии феодализма на состояние недвижимого имущества.

[19] См. последнюю главу этой книги (xxi) для получения более подробных сведений о местном самоуправлении в Лангедоке.

[20] См. примечание XV об общественной помощи и примечание XVI.

[21] См. примечание XVII о полномочиях интенданта по регулированию торговли.

[22] См. примечание XVIII о духе правления Людовика XI.

[23] См. примечание XIX об управлении французским городом в XVIII веке.

[24] См. примечание XX.

[25] См. примечание XXI об управлении деревней в XVIII веке.

[26] [Que la justice administrative et la garantie des fonctionnaires sont des institutions de l’Ancien Régime. Трудность перевода этих терминов на понятный английский язык объясняется тем, что за последние два века истории Англии исполнительная администрация никогда не наделяла себя особой юрисдикцией и не выводила своих должностных лиц из-под юрисдикции судов общего права этой страны. В этой главе будет показано, что обычные суды Франции всегда рисковали быть замененными чрезвычайными судебными инстанциями, когда на карту ставились интересы правительства или ответственность его агентов. Произвольная юрисдикция всех подобных нерегулярных трибуналов фактически была отменена в Англии в 1641 году актом, в результате которого пали Звездная палата и Высокая комиссия.]

[27] См. примечание XXII.

[28] См. примечание XXIII.

[29] [Упоминаемая статья — это 75-я статья Конституции VIII года, согласно которой агенты исполнительной власти, за исключением министров, могли подвергаться судебному преследованию за свои действия при исполнении служебных обязанностей только на основании решения Государственного совета.]

[30] См. примечание XXIV о следах централизации старой французской монархии в Канаде.

[31] См. примечание XXV о примере вмешательства Совета.

[32] См. примечание XXVI о дополнительных патрулях.

[33] См. примечание XXVII о табачных лавках (bureaux de tabac).

[34] См. примечание XXVIII об угасании гражданской активности.

[35] См. примечание XXIX о сеньориальных пошлинах в различных провинциях Франции.

[36] См. примечание XXX о том, что самоуправление враждебно духу кастовости.

[37] См. примечание XXXI.

[38] См. примечание XXXII о масштабах налоговых изъятий.

[39] См. примечание XXXIII о косвенных привилегиях в налогообложении.

[40] См. примечания XXXIV и XXXV.

[41] См. примечание XXXVI о привилегиях дворян при сборе налогов.

[42] [Использование французского термина bourgeois, переведенного здесь и в некоторых других местах как «средние классы», служит дополнительным доказательством того, как оценивалось влияние, некогда принадлежавшее этому классу в обществе. В английском языке соответствующий термин burgess остался неотделим от осуществления муниципальных прав; и у нас нет особого обозначения, независимого от политических прав, для того обширного класса, который отделяет дворянство от простого народа. Этот класс в нашей стране фактически является народом как в социальном, так и в политическом отношении.]

[43] См. примечание XXXVII о путешествии Артура Янга.

[44] См. примечание XXXVIII.

[45] См. примечание XXXIX о нарушении приобретенных и корпоративных прав.

[46] [Это замечание следует принимать с некоторой оговоркой относительно фактов. Эти различия не до конца искоренены в современной Англии, но они представляют собой лишь вопросы собственности, а не личного ранга или политического влияния.]

[47] См. примечание XL.

[48] См. примечание XLI об освобождении государственных служащих от налогов.

[49] См. примечание XLII.

[50] См. примечание XLIII.

[51] См. примечание XLIV об инструкциях сословия дворянства на Генеральных штатах 1789 года.

[52] См. примечание XLV о религиозном управлении церковной провинцией в XVIII веке.

[53] См. примечание XLVI о духе духовенства.

[54] См. примечание XLVII.

[55] См. примечание XLVIII.

[56] См. примечание XLIX о примерах языка судебных учреждений.

[57] См. примечание L.

[58] См. примечание LI о причинах, которые часто сдерживали абсолютное правление при монархии.

[59] См. примечания LII и LIII.

[60] См. примечание LIV о примерах пагубных последствий имущественных прав духовенства.

[61] См. примечание LV.

[62] См. примечание LVI о превосходстве метода, принятого в областях со штатами.

[63] См. примечание LVII об отношении к ремонту дорог.

[64] См. примечание LVIII об арестах за невыполнение обязательных работ.

[65] См. примечание LIX.

[66] См. примечание LX об конвоировании каторжников.

[67] См. примечание LXI.

[68] См. примечание LXII.

[69] См. примечание LXIII.

[70] См. примечание LXIV.

[71] См. примечание LXV о неверии в Англии.

[72] [Граф Молльен воспитывался в финансовом ведомстве старой монархии, а избежав опасностей революции, стал министром казначейства при императоре Наполеоне и пэром Франции при Реставрации. Он оставил мемуары о своей деятельности на посту министра, которые были напечатаны для частного распространения его вдовой, почтенной графиней Молльен, в четырех томах ин-октаво, но до сих пор не опубликованы. Эти мемуары являются образцом личной честности и финансового здравомыслия, тем более примечательным, что графу Молльену довелось жить в эпохи, когда эти качества были одинаково редки. Труд рецензировался в «Quarterly Review» в 1849–1850 годах, и эта статья была переиздана в 1872 году в книге мистера Рива «Королевская и республиканская Франция»].

[73] См. примечание LXVI о прогрессе Франции.

[74] См. примечание LXVII о судебных институтах Англии.

[75] См. примечание LXVIII о привилегиях округа Парижа.

[76] См. примечание LXIX.

[77] См. примечание LXX об произвольном увеличении налогов.

[78] См. примечание LXXI о том, как Тюрго отзывался о сельских жителях.

[79] См. примечание LXXII о росте революционных настроений при старой монархии.

[80] См. примечание LXXIII.

[81] См. примечание LXXIV.

[82] См. примечание LXXV о спорах в провинциальных собраниях 1787 года.

[83] См. примечание LXXVI.

[84] См. примечание LXXVII об определении феодальных прав.

[85] «Переписка Георга Форстера», т. I, с. 257.

[86] То же, т. II, с. 286.

[87] См. «Вальдемар» — философский роман Якоби, написанный в 1779 году. Несмотря на свои огромные недостатки, эта книга произвела большое впечатление, потому что эти недостатки были недостатками самой эпохи.

[88] Во французском тексте стоит слово confiance — «l’image de la confiance et de la mort». Но это выражение представляется мне непонятным, и слово, вероятно, было напечатано или переписано неверно. Почерк Алексиса де Токвиля отличался исключительной неразборчивостью, и эти отдельные заметки были написаны знаками, которые он и сам не всегда мог разобрать. Цитируемый здесь отрывок взят из французского перевода романа Якоби «Вальдемар», выполненного Вандельбургом, где его можно проверить (Том I, с. 154). — Г. Р.

[89] Письмо Иоганна Мюллера барону де Салису, 6 августа 1789 г.

[90] Письмо Фокса мистеру Фитцпатрику, 30 июля 1789 г. («Воспоминания и переписка Фокса», т. II, с. 361.)

[91] «Жизнь Пертеса», с. 177; и «Жизнь Стольберга», с. 179 в той же книге.

[92] Ни один образованный человек, к какому бы рангу он ни принадлежал, не проезжал через город, где жил Форстер, не зайдя к нему побеседовать. Принцы приглашали его, дворяне ухаживали за ним, простолюдины толпились вокруг него, ученые проявляли глубочайший интерес к его беседам. Михаэлису, Гейне, Гердеру и другим, пытавшимся разгадать тайну древности и истории человечества, Форстер казался открывателем истоков первобытного мира, поскольку он описывал те популяции другого полушария, которые не вступали в контакты с какой-либо цивилизацией.

[93] Об этих подробностях см. «Историю XVIII века» Шлоссера и переписку Форстера.

[94] Книга Мунье, изданная в Тюбингене в 1801 году, озаглавлена «Влияние, приписываемое философам, масонам и иллюминатам на революцию».

[95] Такого мнения придерживался аббат Баррюэль в своей книге о якобинизме в 4 томах.

[96] «Мемуары Генриха Стеффенса». Бреслау, 1840. Стеффенс родился в 1775 году в Ставангере, в Норвегии.

[97] Бюше и Ру, «Парламентская история революции», с. 480.

[98] Эдикты от 17 июня 1787 года касались следующего:

1. Свободной транспортировки зерна.

2. Учреждения провинциальных собраний.

3. Замены барщины денежным налогом.

4. Земельной субсидии.

5. Гербового сбора.

Парламент принял первые три и воспротивился двум последним. Когда осознаешь важность эдикта о провинциальных собраниях, создавшего новую местную власть и содержавшего в себе колоссальный переворот в управлении и обществе, нельзя не поразиться тому согласию, которое существовало в данном случае между двумя древнейшими властями монархии: одна представляла его, а другая принимала. Ничто не может столь убедительно продемонстрировать, до какой степени у этого народа, где все — даже женщины — постоянно рассуждали об управлении, подлинная наука об общественных делах была неизвестна, и как правительство, погрузившее нацию в это невежество, в конце концов само погрузилось во мрак. Этот эдикт завершил разрушение всей старой политической системы Европы, ввергнул в одночасье все остатки феодальной монархии, заменил аристократию демократией, а Корону — государством. Я не выношу суждения о ценности этой перемены. Я лишь утверждаю, что она равносильна немедленному и радикальному ниспровержению всех старых институтов королевства, и если парламент и король так решительно бросились по этому пути, то лишь потому, что ни один из них не видел, куда они направляются. Держась за руки, они прыгнули в темноту.

[99] 16 июля 1787 года. Нация, собравшаяся в Генеральные штаты, обладает исключительным правом жаловать субсидии Королю.

[100] Ремонстрация Парижского парламента от 24 июля 1787 г. Заметки составлены на основе официальных документов.

[101] Парламент Гренобля, 5 января 1678 года. «Деспотические меры, — заявлял парламент Безансона (1787), — не более обязательны для нации, чем военная конституция, и не могут идти вразрез с неотчуждаемыми правами нации».

[102] Ремонстрация Гренобльского парламента от 20 декабря 1787 г.

[103] Ремонстрация Парижского парламента от 24 июля 1787 г.

[104] В речи месье де Симонвиля от 16 июля 1787 года, произнесенной в Парижском парламенте, он обратился к 1301 году, чтобы доказать полезность, необходимость и безопасность Генеральных штатов. В то же время он говорил о Конституции, патриотизме, правах нации, служителях алтаря и т. д. (Официальные документы.)

[105] «История французского правительства с 22 февраля 1787 года по 31 декабря».

[106] Нормандский парламент, 1787 г.

[107] Parlement
de Toulouse, 27 Août, 1787.

[108] Парламент Безансона, 1787 г.

[109] Памфлет под названием «Требование третьего сословия к Королю».

[110] «Апологетические мемуары», 1787 г.

[111] В оригинале использовано слово évocation. Я использовал тот термин английского права, который ближе всего к нему по смыслу. — Прим. пер.

[112] Ремонстрации от 4 января 1788 года и 4 мая 1788 года. Появившийся в то время памфлет, написанный в защиту короля, представляет собой простую диатрибу против аристократии. Его приписывали Лесеку де Майзону.

[113] Цель эдиктов, направленных в парламент 8 мая 1788 года, хорошо известна. Первый и второй из них устанавливали новый судебный порядок. Чрезвычайные суды были упразднены. По всей стране были рассредоточены мелкие суды, которые впоследствии стали французскими судами первой инстанции. Высшие суды учреждались для рассмотрения апелляций, уголовных дел и гражданских исков на сумму менее 20 000 ливров: они стали зародышем апелляционных судов Франции; наконец, парлементы должны были рассматривать апелляции по делам на сумму свыше 20 000 ливров — однако это была излишняя мера, и она исчезла. Такова реформа, содержавшаяся в первых двух эдиктах. Третий содержал не менее важные реформы в области уголовного и пенитенциарного права. Отныне смертные казни не могли приводиться в исполнение без отсрочки, оставлявшей время для проявления милосердия; запрещалось применять принудительный допрос; была упразднена скамья для преступников; ни один приговор по уголовному делу не мог выноситься без указания мотивов; тем, кто подвергся несправедливому обвинению, должна была выплачиваться компенсация. Четвертый и пятый эдикты касались исключительно парлементов и были призваны изменить их или, скорее, уничтожить. (См. «Историю революции» Бюше и Ру.)

[114] Эти цитаты взяты из официальных документов.

[115] «Поверит ли потомство, — говорилось в памфлете того времени, — что мятежные замыслы парлементов разделяют принцы крови, герцоги, графы, маркизы, а также духовные и светские пэры?» («Фламандские письма к другу»).

[116] Письмо Шарля Р. общинам Бретани, 1788 г.

[117] Декрет от 25 сентября 1788 года. (Официальные документы.) По случаю частичных беспорядков, вызванных в Гренобле триумфальным возвращением парламента (12 октября 1788 г.), армия вместо того, чтобы пресечь их, была подстрекаема собственными офицерами к участию в движении. «Офицеры полка, — говорил очевидец, — проявили не меньший жар; они в полном составе явились к Первому президенту, чтобы выразить радость, которую они испытывали по поводу его возвращения. В этот момент мы не можем отказать себе в удовольствии воздать им должное. Их благоразумие, их гуманность, их патриотизм снискали им уважение города». Кажется, Бернадот служил в этом полку.

[118] 14 сентября 1788 года. Архиепископ в качестве председателя один подписал письмо, составленное от имени трех сословий, которое, судя по его слогу, было написано Мунье 8 ноября 1788 года.

[119] Опубликовано в период между 8 мая 1788 года и восстановлением парлементов.

[120] Достаточно одного примера, чтобы показать, как ненависть к деспотизму и общественным или корпоративным интересам заставила тех, кому надлежало стать поборниками этой революции, отречься от самих ее принципов. После майских эдиктов 1788 года вся адвокатура Парижского парламента подписала протест, в котором содержались следующие строки: «Является ли единообразие в законодательстве столь абсолютным благом? Разве в обширной монархии, состоящей из нескольких различных народностей, разница нравов и обычаев не может порождать некоторую разницу в законах? Обычаи и вольности каждой провинции — это достояние всех подданных Короны. Предлагается унизить и уничтожить сеньориальные юрисдикции, которые являются священным наследием дворянства. Какая путаница! Какой беспорядок!» Этот документ вышел из-под пера великого юриста Порталиса (впоследствии одного из главных авторов Гражданского кодекса); он подписан им, Симоном и восемьюдесятью членами адвокатуры.

[121] Тем не менее в статье, опубликованной незадолго до созыва Генеральных штатов, встречаются следующие строки: «В некоторых провинциях сельские жители убеждены, что они больше не будут платить никаких налогов и что они разделят между собой имущество землевладельцев. Они уже проводят собрания, чтобы выяснить, что это за имения, и отрегулировать их распределение. От Генеральных штатов ждут лишь того, чтобы они придали этим посягательствам законную форму» («Нравственный очерк духовенства Франции на исходе XVIII века», 1789).

[122] 24 августа 1788 года. Во всех памфлетах того времени разрабатывалась теория восстания. «Дело народа — разорвать наложенные на него путы. Каждый гражданин — солдат и т. д.» См. «Замечания на кабинетный указ о пресечении дискуссий против эдиктов от 8 мая» («Библиотека», № 595).

[123] Авторами некоторых из этих проправительственных статей называли Бомарше, аббата Мори, Ленгэ, аббата Морелле и др. Говорили, что один лишь аббат Мори получал пенсию в 22 000 франков («Письма француза, удалившегося в Лондон», июль 1788 г.).

[124] На собраниях, последовавших за собранием в Визилле и проходивших в Гренобле, в Сен-Рамбере или в Романсе, прежнее единение сохранялось и крепло. Дворянство и духовенство неуклонно требовали удвоения представительства общин, уравнивания налогообложения и поименного голосования. Общины продолжали выражать свою признательность. «Мне поручено моим сословием, — говорил оратор от общин на одном из таких собраний (проходившем в Романсе 15 сентября 1788 г.), — повторить нашу благодарность; мы никогда не забудем вашего стремления поступить с нами по справедливости». Подобные комплименты возобновились и на собрании в Романсе 2 ноября 1788 года. В письме, адресованном муниципалитетам Бретани, житель Дофине пишет: «Я видел, как духовенство и дворянство с уважением отказались от своих старых претензий в Штатах и единодушно признали права общин. Я больше не мог сомневаться в спасении страны» («Письма Шарля Р. муниципалитету Бретани»).

[125] См. памфлет, приписываемый Серовану (1789) и озаглавленный «Толкование на постановление парламента», а также памфлет «Деспотизм парлементов», опубликованный 25 сентября 1788 года после декрета, который внезапно сделал парлементы непопулярными.

[126] «Третье сословие — Королю», соч. месье Луше, 20 декабря 1788 г.

[127] «Что такое третье сословие?», с. 53.

[128] Лакаретель, «Созыв Генеральных штатов»; Бертран де Мольвилль, «Замечания, обращенные к Собранию нотаблей».

[129] «Замечания, зачитанные представителям третьего сословия в Бордо», декабрь 1788 г.

[130] «Петиция третьего сословия города Бурк», декабрь 1788 г.

[131] «Делиберации города Нима на генеральном совете».

[132] «Об условиях, необходимых для законности Генеральных штатов».

[133] «О депутации в Генеральные штаты».

[134] «Предупреждение французам», 1788 г. Памфлет, написанный в 1788 году, но проникнутый истинным революционным духом 1792 года.

[135] Сам Мунье был столь же неспособен, как и самые яростные революционеры, которые вскоре должны были появиться, постичь идею прав, проистекающих из прошлого; идею политических обычаев и привычек, которые в действительности являются законами, хотя и неписаными, и к которым следует прикасаться лишь с осторожностью; идею интересов, которые нужно уважать и изменять весьма постепенно, не вызывая разрыва между тем, что было, и тем, что должно быть, — короче говоря, идею, которая служит главным принципом практической и упорядоченной политической свободы. См. «Новые замечания о Генеральных штатах» Мунье.

[136] Маркиз де Гу д’Арси в «Мемуарах к Королю в пользу французского дворянства, соч. патриция, друга народа», 1788 г.

[137] Это следует из переписки М. с месье Неккером, изученной мной в архивах.

[138] Более подробный отчет об этих инструкциях и их образец см. в примечании XLIV в Приложении.

[139] Эти примечания и иллюстрации были переведены покойной леди Дафф Гордон.

[140] См. предыдущее примечание.

[141] То есть не торговые корпорации, а такие организации, как наши ливрейные компании.

Примечание переписчика

Оригинальное написание и варианты расстановки дефисов сохранены.

Были исправлены следующие очевидные опечатки:

Страница 38, «sate» исправлено на «sat». (некоторые из заседавших там в силу)

Страница 74, «commmunity» исправлено на «community». (Другие классы общества)

Страница 169, «not» исправлено на «no». (больше не могли отдавать приказания)

Страница 300, «uresses» исправлено на «rousses». (относящийся к bêtes rousses)