Сексагенарий; или воспоминания литературной жизни, в двух томах. Том II.

СЕКСАГЕНАРИЙ; ИЛИ ВОСПОМИНАНИЯ ЛИТЕРАТУРНОЙ ЖИЗНИ.

В ДВУХ ТОМАХ.

ТОМ II.

Лондон: ОТПЕЧАТАНО ДЛЯ Ф. К. И Дж. РИВИНГТОНОВ, № 62, КЛАДБИЩЕ СВ. ПАВЛА; Р. и Р. Гилбертом, площадь Сент-Джон, Клеркенвелл

1817.

Pelliculam veterem retinens et fronte politus

Astutam vapido gestas sub pectore vulpem.

ГЛАВА I.

Следующая персона, о которой сохранились лишь разрозненные и отрывочные заметки, должна остаться предметом догадок, однако связанные с ней особенности весьма примечательны, а перемены в характере и поведении столь значительны, что некоторым читателям, возможно, будет небезынтересно оглянуться на последние двадцать пять лет и попытаться угадать, к кому они относятся.

Об индивиде, упомянутом в нашей рукописи, говорится, что он воспитывался в принципах диссентеров и в ранние годы служил клерком на какой-то мануфактуре или у купца в Ливерпуле. Можно усомниться, избавился ли он когда-либо полностью от своих прежних предрассудков, но в какой-то момент он решил предложить себя епископу Ландафскому в качестве кандидата в духовный сан. Тот его рукоположил и настолько проникся к нему симпатией, что сделал своим капелланом. Церковных назначений он ему дать не мог, по крайней мере, не представилось возможности обеспечить своего капеллана, и герой этой статьи долгие годы довольствовался скудным доходом, получаемым от изнурительной работы приходским священником и не менее тяжкого труда литературного поденщика у книготорговцев.

С принятием духовного сана дух ортодоксии и лояльности не сразу снизошел на него. Его ближайшими соратниками по-прежнему оставались те, кто при всяком удобном случае открыто выражал враждебность к Государственной церкви и симпатию к французским принципам; он настолько забылся, что некоторое время был активным членом знаменитого, или, вернее, печально известного Корреспондентского общества. Его ближайшими друзьями были мистер Стоун, Хелен Мария Уильямс, мистер Холкрофт, миссис Уолстонкрафт, доктор Пристли, доктор Киппис — et id genus omne.

В этот период он опубликовал проповеди, которые были хорошо приняты, и несколько эссе — довольно тяжеловесных, но свидетельствующих о способности мыслить. Он перевел весьма популярный богословский труд, и сделал это с таким успехом, что привлек внимание одного превосходного и почтенного прелата, о котором уже упоминалось ранее и который всегда охотно искал возможности отметить и вознаградить литературные труды, особенно те, что обещали быть полезными для Церкви.

Наш джентльмен проявил благоразумие, отозвав свое имя из вышеупомянутого общества, и стал проявлять чуть больше осмотрительности в выборе круга общения. Впрочем, он женился на убежденной диссентерке, которой в конечном счете и был обязан процветанием, сопровождавшим его на закате жизни.

Благодаря стечению счастливых обстоятельств он был наконец представлен премьер-министру и использован им для выполнения некоторых конфиденциальных поручений. Следствием этого стало столь значительное церковное назначение, что оно обеспечило ему полную независимость.

Его публикаций было великое множество, и он приобрел среди издателей своего рода репутацию, благодаря чему многие авторские рукописи доверялись ему для пересмотра и исправления. Среди прочего, он курировал весьма популярный труд полковника Дринкуотера об осаде Гибралтара. Однако следует опасаться, что он порой позволял ставить свое имя на обложке, не имея большого отношения к содержанию и основной части работы.

Вот и все о докторе —.

His primum studium est ciere risum

Ex re qualibet, et leves cachinnos

Movere, et recitatione ficti

Lingas nobilium excitare laudes.

Norunt scommatibus placere salsis

Et mordacibus irritare dictis

Si quem simplicioribus notarunt

Vitæ moribus esse, et institutis

Aptant denique, punctum ad omne, frontem.

ГЛАВА II.

Перипетии судьбы, принципов и поведения, характеризующие вышеупомянутого индивида, вероятно, напомнили Сексагенарию о другой личности, обладавшей еще более эксцентричными и противоречивыми качествами. Ибо сразу после приведенного очерка, после вычеркивания нескольких строк, в которых встречаются слова «непоследовательность», «беспринципность», «необыкновенная удача», мы находим следующие наблюдения:—

Я часто жалел, что, покидая его общество, не записывал постоянно остроты, сказанные Джоном Уилксом. Я воспроизвожу по памяти эти немногие подробности о нем и, возможно, в будущем дополню этот каталог.

Он был, право, скверный малый, но в высшей степени забавный, остроумный, находчивый, хорошо осведомленный и обладавший весьма разнообразными, хотя и не глубокими познаниями.

Иногда он бывал настолько невыносимо саркастичен, особенно за счет своих друзей из Сити, что удивительно, как он мог так долго оставаться в их милости. Находясь в компании по ту сторону Темпл-Бар, он никогда не сдерживал себя, предаваясь всей сатире своего остроумия за счет горожан. Достаточно привести несколько примеров из сотни тех, что легко можно было бы назвать.

Когда он был заключен в тюрьму Кингс-Бенч, его посетила делегация от одного из округов Сити, где освободилась должность олдермена. Поскольку из-за него уже наблюдалось сильное брожение, а ожидалось и того больше, депутаты взялись убеждать Уилкса в опасности для общественного спокойствия, которая возникнет, если он выдвинет свою кандидатуру в нынешних обстоятельствах, и выразили надежду, что он хотя бы подождет, пока не представится более подходящий случай. Но они ошиблись человеком; для него это стало дополнительным мотивом упорствовать в своих первоначальных намерениях. После долгих бесполезных разговоров один из депутатов наконец воскликнул: «Что ж, мистер Уилкс, если вы так решительно настроены, мы должны узнать мнение округа». «От всего сердца, — ответил Уилкс, — я узнаю мнение не-округа и побью вас десять к одному».

В другой раз Уилкс присутствовал на обеде в Сити, вскоре после получения им городских почестей. Среди гостей был шумный вульгарный депутат, большой обжора, который, входя в обеденный зал, всегда с великой невозмутимостью снимал парик, вешал его на крючок и с должной торжественностью надевал белый хлопчатобумажный ночной колпак. Уилкс, который, безусловно, был человеком благовоспитанным и никогда не привыкшим к подобным зрелищам, не мог оторвать глаз от столь странной и новой картины. Наконец, депутат с бесстыдной фамильярностью подошел к Уилксу и спросил, не считает ли тот, что ночной колпак ему к лицу? «О, да, сэр, — ответил Уилкс, — но он смотрелся бы гораздо лучше, если бы вы натянули его прямо на лицо».

Нелюбовь Уилкса к шотландцам была достаточно известна, однако он был весьма пристрастен к Босуэллу и часто искал его общества. Я обедал с ним однажды (loquitur Sexagenarius noster), когда среди просвещенных людей присутствовал тяжеловесный, глупый, напыщенный субъект, занимавший какую-то городскую должность и часто по ходу разговора обращавшийся с Уилксом весьма грубо. По-видимому, Уилкс и Босуэлл встречались в Италии и вместе поднимались на вершину Везувия. Они с большим удовольствием и добродушием вспоминали различные обстоятельства своей экспедиции: и среди прочего Босуэлл с немалым удовлетворением напомнил Уилксу об изысканном Lacryma Christi, которое они нашли в хижине для путешественников на полпути к вершине горы: «Скажите, брат Уилкс, — спросил горожанин, — что такое Lacryma Christi?» Ответ, который здесь опущен, сочетал в себе самое совершенное остроумие с самым грубым богохульством.

Но Уилкс не щадил и Босуэлла, не скрывая перед ним своих предубеждений против шотландской нации. Казалось, он с особой жадностью пользовался любой возможностью подшутить над Босуэллом, когда заходила речь о Шотландии. «Вы должны признать, мой друг Уилкс, — заметил однажды Босуэлл, — что дорога в Эдинбург со стороны Лондона представляет собой весьма живописную и интересную картину». «Ну, возможно, и так, — ответил Уилкс, — но когда я был там, ветер дул мне в лицо и принес с собой такую чертову вонь, что я был вынужден всю дорогу держать платок у носа и ничего не видел».

Вскоре после этого Босуэлл рассказывал о каком-то шотландском дворянине, который очень любил сажать деревья и украсил свои владения прекрасными лесными деревьями. «Где это могло быть? — сказал Уилкс. — Я путешествовал по стране с американским слугой, и после того, как мы посетили различные места в разных частях Шотландии, я спросил его, каково его общее мнение о стране?» «О, сэр! — ответил американец, — она отлично расчищена».

Во времена Уилкса был один тяжеловесный лорд-мэр, который, упорно преследуя одну цель, сколотил огромное состояние и постепенно поднялся от достоинства члена муниципального совета до государственной кареты и особняка Mansion House. Его путь в жизни начался с работы обычным каменщиком. На одном из обедов в Олд-Бейли его светлость после роскошного угощения тюрбо и олениной съел огромное количество масла с сыром — «Ну, брат, — сказал Уилкс, — ты накладываешь его мастерком».

Существует любопытный анекдот об этом же лорд-мэре, свидетельствующий о скупости, благодаря которой он, несомненно, поднялся до богатства. Его единственный сын был воспитан в той же низкой профессии и однажды упал со строительных лесов и разбился насмерть. Отец, который присутствовал при этом, увидев несчастный случай, лишь воскликнул: «Присмотрите за его часами».

Во время беспорядков 1780 года, которые одновременно угрожали столице и позорили ее, Уилкс сетовал на неуправляемое насилие лондонской толпы; на это какой-то собрат-горожанин резко оборвал его, напомнив о беспорядках, виновником которых он был ранее. «Сэр, — ответил Уилкс, — я никогда не был уилкситом».

Он не был склонен внешне выражать что-либо похожее на огорчение или досаду, но свое поражение в Брентфорде, в последний раз, когда он выдвигал свою кандидатуру от Мидлсекса, он, безусловно, принял очень близко к сердцу. «Я бы очень хотел, — говаривал он, — умереть в упряжке». По похожему случаю он воскликнул: «Я могу сравнить себя только с потухшим вулканом».

Среди других особенностей и противоречий, которые отмечали характер Уилкса, была страсть к коллекционированию библий, которых он, безусловно, собрал огромное количество любопытных изданий. Но при этом он оставался верен своему распутству, и всякий раз, когда заходила речь о религии или Священном Писании, относился к ним с самой язвительной насмешкой.

Однажды утром он зашел к другу, который жил в очень тесном и уединенном месте в Сити, но имел перед домом небольшой дворик в несколько квадратных ярдов, а его окна украшали два растения в больших кадках, которые когда-то напоминали сирень. Люди красили фасад дома. «Брат, — сказал Уилкс своему другу, — позволь мне заступиться за эти две бедные сирени в кадках; умоляю, пусть их тоже покрасят».

Уилкс особенно любил общество ученых людей, хотя сам отнюдь не был глубоко эрудирован. Когда при нем упомянули одного выдающегося греческого ученого, он выразил огромное желание познакомиться с ним. «Пожалуйста, познакомьте меня с ним, — говорит Уилкс, — и скажите ему, что я очень хотел бы pergræcari с ним». На что упомянутый человек не возразил бы ни в малейшей степени.

В рукописи были и другие разорванные и незаконченные клочки об Уилксе, которые, по-видимому, предназначались для того, чтобы освежить в памяти обстоятельства, которые следовало подробно изложить в часы досуга. Однако в конце есть такое замечание.

Уилкс был настолько выдающимся мастером остроумия и юмора, можно даже сказать — остроты, что в моде того времени было приписывать любую яркую и популярную остроту ему, а примерно в то время, когда он сошел со сцены, — ему или Джекиллу. Оба они, по всей вероятности, имели репутацию людей, говорящих то, чего никто из них никогда не произносил; хотя оба были исключительно выдающимися мастерами, естественно и непринужденно изрекавшими бесчисленное множество острот.

Некоторые из этих «детей сомнительного происхождения» сохранились. Неважно, кому из вышеупомянутых или кому-либо еще они принадлежат.

Вопрошающий. — Где, заметил католик в жарком споре с протестантом, где была ваша религия до Лютера?

В. Вы умывались сегодня утром?

О. Да.

В. Где было ваше лицо до того, как его умыли?

Желаю вам отправиться к черту, — сказал кто-то Уилксу.

А я не желаю вам того же.

Почему?

Потому что я никогда не желаю встретиться с вами снова.

Откуда, черт возьми, вы взялись? — сказал Уилкс нищему на острове Уайт.

От черта.

Что там происходит?

Почти то же самое, что и здесь.

А именно?

Богатых принимают, а бедных не пускают.

Следующее с большей вероятностью можно приписать Джекиллу, нежели Уилксу.

Ваш друг Н. женился.

На ком?

На высокой мисс Г.

Что, на этом тонком, как щепка, предмете мебели? Это не могло быть из похоти плоти, ибо в ней нет ни унции веса.

На обеде, где выражалось большое удовлетворение, было шутливо предложено, чтобы президент отправился на кухню и поцеловал повара.

Это, — заметил —, был бы салют в Спитхеде.

Когда одного популярного дворянина наградили зеленой лентой, он встретил своего остроумного друга, который тепло поздравил его с новым достоинством и зеленой лентой. «Да, — сказал дворянин, — но вы найдете меня тем же человеком, что и прежде». «Что ж, тогда, — ответил остроумец, — вы будете Зеленым Человеком и Прежним».

Одна дерзкая молодая леди гуляла однажды утром по Стейну в Брайтоне, когда встретила нашего остроумного друга. «Видите, мистер —, я вышла немного погреться на солнце и подышать воздухом».

Вам лучше, мадам, сначала завести мужа.

Выше приведены несколько остроумных афоризмов, которые, по мнению Сексагенария, заслуживали сохранения. В рукописи есть и другие, но они либо более фамильярны, либо менее интересны. В противовес вышесказанному, приводятся два необычайных примера невежества, которые, по-видимому, были записаны как удивительные образцы полного отсутствия понимания и интеллекта.

Женщина приличного вида вошла в лавку канцелярских товаров, где присутствовал Сексагенарий, и пожелала купить перо, за которое заплатила пенни. Получив его, она вернула его с замечанием, что оно ни на что не годится. Ей дали другое, но она вернула и его с тем же замечанием. Когда ее спросили, какой изъян она в них нашла, она ответила: «Ну как они могут быть хоть на что-то годны, если у обоих на конце разрез».

Другой случай не менее любопытен и также произошел в присутствии нашего друга.

Женщина вошла в книжную лавку с клочком бумаги в руке, на котором был написан стих из Священного Писания с указанием места, откуда он был взят.

«Мне нужна, — сказала она, — проповедь на этот текст, и двое моих соседей тоже будут рады получить по экземпляру». Книготорговец, удивленный, спросил, чья это проповедь. «Нашего кюре, — ответила она, — он проповедовал ее в прошлое воскресенье». Когда ее спросили, знает ли она, была ли она напечатана, она немного рассердилась и капризно заметила: «Как же ее можно было проповедовать, если она не была напечатана». Никакие объяснения или увещевания не помогли, и она покинула лавку, убежденная, что книготорговец мог бы, если бы захотел, предоставить ей то, что она просила.

Temeritas est videlicet florentis ætatis, prudentia senescentis.

Adolescentia sola est invalida viribus, infirma consiliis, vitio calens, fastidiosa monitoribus, illecebrosa deliciis.

ГЛАВА III.

Литературная жизнь, подобно невзгодам, знакомит человека со странными и противоположными знакомствами. Гений, талант и ученость не ограничены рангом или положением, и искреннее желание получать, а также передавать информацию побуждает человека с такими наклонностями отбросить те предрассудки, которые неизбежно порождаются различиями во мнениях в вопросах веры и политики. Что именно таковы были чувства и обстоятельства нашего почтенного друга в определенный период его жизни, видно из следующих разрозненных заметок, которые он, очевидно, намеревался в какой-то момент упорядочить и систематизировать.

Что может возразить и как отразить обвинение в непоследовательности тот, кто начал свой жизненный путь под покровительством Джеймса Таунсенда из Брюс-Касла, патриотичных олдерменов Соубриджа и Оливера; кто признается, что проводил приятные часы с Прайсом и Пристли, Хорном Туком и майором Картрайтом; и Кипписом; а впоследствии с известным популярным баронетом, доктором Диснеем, Уокером из Ливерпуля и многими другими подобного рода. Тот же человек на закате жизни не имел друзей, соратников или даже знакомых, кроме тех, чьи принципы, взгляды и поведение были диаметрально противоположны взглядам вышеназванных лиц, как свет тьме.

Факт объясняется следующим образом: — Первое вступление в жизнь должно быть совершенно случайным; наши первые связи неизбежно являются связями наших родственников, их друзей и соратников; принципы раскрываются только со временем и опытом, и именно тогда близость и привязанности формируются и укрепляются сходством вкусов, взглядов и занятий. Наш Сексагенарий, как следует из его записей, сначала жил там, где почти все, что можно было правильно назвать вкусом и ученостью, было ограничено диссентерами. Заметьте, читатель, не методистами; никогда среди этих сектантов не было заметно особого вкуса или учености, но среди старых пресвитериан, которые составляли в упомянутом месте многочисленный и уважаемый класс. И слово «пресвитерианин» отнюдь не означало «аморальный человек, пагубный гражданин или нелояльный подданный». Поэтому он был вынужден, оставаясь твердым и непоколебимым в своих собственных религиозных убеждениях, много и близко общаться с ними, чтобы участвовать в общем литературном обмене, который велся со всей справедливостью и либеральностью со всех сторон.

Впоследствии, создав нежную семейную связь, ответвление от которой привело его, не без желания, в метрополию; его семейные обязательства внезапно, в разгар американской войны, бросили его в «толпу патриотов», многие из имен которых уже упоминались. Молодой и неопытный, ослепленный именем свободы, сбитый с толку тонкостями аргументации, которую, если он не мог точно проанализировать, он все же был не в состоянии опровергнуть; и, наконец, с перспективой легкости и независимости, может ли вызвать удивление, что он запутался в сети, ячеи которой были в то же время настолько тонкими, что ускользали от обнаружения, и слишком прочными, чтобы позволить выбраться?

Политика, однако, не была предметом, для которого он был лучше всего подготовлен, и она никогда не интересовала его чувства и не упражняла лучшие способности его ума. Он был скорее инструментом, чем оператором, и признается, что часто оглядывался назад с своего рода стыдом и угрызениями совести за то, что иногда был средством распространения ингредиентов, о полной направленности которых он тогда не подозревал, но которые, как он впоследствии установил, развили некоторые из тех ядовитых семян, пагубные последствия которых Европа, да и весь мир, испытывали последние двадцать пять лет.

Он находит, однако, некоторое утешение в надежде, более того, в уверенном убеждении, что многие из тех лиц, к которым его привела цепь случайных обстоятельств, сами не осознавали конечных последствий своего поведения. Дух недоверия и подозрительности, который в нашей свободной стране всегда с неустанной бдительностью следит за мерами и министрами правительства, эмоции уязвленной гордости, разочарованных амбиций, а в некоторых случаях и личной вражды, объединились, чтобы сформировать стимул, который побуждал к действиям многих из лучших и способнейших персонажей среди них. Многие также, как полагают, вовремя обнаружили иллюзию и отказались от своих ошибок, прежде чем они успели нанести вред их стране.

Как бы то ни было, вся хунта исчезла, как «бесплотное видение», и из лиц, о которых упоминалось особо, автор этих страниц был, когда это записывалось, «единственным уцелевшим обломком».

Возможно, будет небезынтересно сказать немного о некоторых из этих достойных мужей, основываясь на личном знакомстве.

Какие бы травы ни были перемешаны в блюде, вся масса поглощается под одним названием «салат». Подобным же образом, рассматривая имена, я сделаю мешанину из различных статей.

ГЛАВА IV.

Джеймс Т. из Брюс-Касла был самым необычайным персонажем из всех. Он был из хорошей семьи, его отец был богатым купцом, олдерменом Лондона и членом парламента. Обладал ли этот джентльмен тем решительным и непримиримым духом сопротивления мерам правительства, который впоследствии характеризовал его сына, не записано. Первое появление этого Джеймса Т. в качестве кандидата на политическую славу произошло, когда он исполнял должность шерифа вместе с Соубриджем, и, возможно, эта должность никогда с тех пор не заполнялась такими личностями, обладающими в таком полном единстве столь эксцентричными качествами. Не предполагается писать жизнь Т., хотя она заслуживает места в наших биографических сборниках гораздо больше, чем многие, которые там появляются.

Принцип, по которому он, по-видимому, действовал, заключался в том, чтобы сопротивляться правительству во всем, хотя это было едва ли справедливо с точки зрения благодарности. Он женился на внебрачной дочери последнего лорда К., который оставил миссис Т. все свои поместья, которые были весьма обширны, но поскольку она родилась за границей и никогда не была натурализована, поместья были конфискованы в пользу короны. Тогдашний лорд Холланд имел тесную политическую связь с отцом мистера Т., и благодаря его парламентскому влиянию поместья были возвращены дочери лорда К. и подтверждены за ней актом парламента.

Эта щедрость, однако, не оказала никакого влияния на его поведение; его собственное мнение по любому вопросу было стандартом правоты, а fari quid sentiat — его девизом. Во время исполнения им должности шерифа правительство сочло целесообразным казнить некоторых бунтовщиков в Спиталфилдсе, по соседству с тем местом, где было совершено преступление. Этому он и его коллега-шериф решительно воспротивились, утверждая, что они не вправе приводить приговор закона в исполнение иначе, как в обычном месте казни. Однако они были вынуждены уступить. В другой раз он сопротивлялся уплате земельного налога и позволил конфисковать свое имущество в Т. под предлогом того, что в деле Уилкса и Латтрелла графство Мидлсекс не было представлено законным образом.

Он обладал большим природным красноречием, хотя и не прилагал особых усилий к развитию своего ума; и он всегда привлекал внимание в Палате общин, где однажды едва избежал отправки в Тауэр из-за некоторых несдержанных выражений в адрес вдовствующей принцессы Уэльской. Его самыми близкими друзьями были лорд Шелберн и полковник Барре. Он представлял Калн, избирательный округ лорда Шелберна, и, находясь в городе, всегда жил в доме его светлости. Что бы ни думали о его политике, хотя она, безусловно, имела пагубную направленность, он был твердым и верным другом и настолько дорожил своим словом, что мог покинуть самый отдаленный уголок королевства и самое восхитительное общество, чтобы приехать и отдать свой голос в Гилдхолле, даже ради самого ничтожного человека и самой скромной должности. Он был очень горд и дорожил своим достоинством среди великих, хотя и был в высшей степени любезен со своими подчиненными. Он мог путешествовать из одного конца королевства в другой без слуги, с небольшой сменой белья в кожаном сундуке за седлом.

Сексагенарий однажды сопровождал его на рыбалку в отдаленной провинции, и он решил на кухне деревенского кабачка, где они остановились перекусить, приготовить часть пойманной рыбы. Зашел рабочий человек, чтобы спросить трактирщика, как отправить письмо в Лондон с наименьшими затратами. «Дайте мне ваше письмо, — сказал мистер Т., — и это ничего не будет стоить». Он соответственно попросил перо и чернила и франкировал его, к великому изумлению семи или восьми крестьян, которые стояли вокруг, чтобы посмотреть на диковинное зрелище джентльмена, готовящего свою собственную рыбу.

Можно было бы сказать гораздо больше, и не без интереса, об этом необычном персонаже, но, по-видимому, заметки нашего друга должны быть сокращены; иначе они растянулись бы на слишком большую длину. За исключением лорда Шелберна и полковника Барре, политические друзья мистера Т. несколько менялись в зависимости от времени и обстоятельств. Он был однажды очень близок с лордом Терлоу, с Хорном Туком, с Соубриджем, Оливером и Уилксом, и многими подобными персонажами того дня, но перед его смертью эти связи прекратились вовсе.

Его сын, по-видимому, разделял энтузиазм своего отца, или то, что они оба понимали как дело свободы, и примкнул к пламенным патриотам того времени.

Лондонские олдермены тех дней, по крайней мере, это верно для многих из них, в некоторых отношениях отличались от нынешних. Было немало людей знатного происхождения и состояния, мало связанных с торговлей, которые использовали свое влияние, чтобы получить мантию олдермена, исключительно из политических взглядов и целей; таким был мистер Т., таким же был и Соубридж.

Мистер Соубридж был сельским джентльменом, не имевшим связей в Сити, но пылким в своей политике и озлобленным на правительство за то, что он считал нарушением конституции, не позволяя Уилксу заседать в качестве представителя от Мидлсекса. В то время он заседал в парламенте от одного из Пяти портов и настолько отличился той ролью, которую взял на себя в пользу Уилкса, что стал чрезвычайно популярен среди граждан Лондона, которые еще до того, как он стал олдерменом, избрали его вместе с Т. на должность шерифа. В свое время он был и олдерменом, и лорд-мэром, а впоследствии представлял город Лондон в трех последовательных парламентах.

Он был яростным и постоянным противником американской войны и систематическим сторонником парламентской реформы; и в течение всего того времени, пока он имел место в палате, он никогда не упускал случая ежегодно вносить предложение о сокращении срока полномочий парламента.

Он был совершенным джентльменом в манерах и очень мало подходил для того, чтобы ассимилироваться с теми, в чье близкое общество его вводили его политические вражды и предрассудки.

Другим из этого круга был мистер Оливер; он был вест-индским купцом и по своим внешним манерам — совершенным джентльменом.

Обстоятельство, которое впервые привело его к городским почестям и политическому значению, было одновременно причудливым и случайным. У него был брат, который при какой-то вакансии на представительство Лондона объявил себя кандидатом с большими перспективами на успех. Однако его поразила сильная и опасная болезнь, которая помешала ему появиться на избирательной трибуне в день выдвижения. В этот день, однако, мистер Ричард Оливер, герой настоящего очерка, представился гражданам и посетовал, что состояние здоровья его брата делает невозможным для него воспользоваться почестями, которые, вероятно, ожидали его; но что он, который сейчас обращается к ним, приверженец той же партии, руководствующийся теми же принципами и обладающий равной независимостью, просит их перенести доброту, которую они замышляли для его брата, на него самого. Он преуспел без сопротивления, и в промежутке между днем выдвижения и выборами был избран олдерменом, а впоследствии стал лорд-мэром.

Из всех политических популярных персонажей своего времени мистер Оливер, пожалуй, был наиболее последовательно привержен принципам, которые он впервые провозгласил. Это он продемонстрировал более конкретно в отношении Уилкса. Как только он начал подозревать, что Уилкс руководствуется другими мотивами и имеет другие взгляды, помимо тех, которые они защищали и преследовали сообща, он полностью отошел от связи и упорно отказывался исполнять должность шерифа с Уилксом в качестве коллеги.

Несколько лет спустя, ближе к концу американской войны, в отчаянии, как он заметил в речи перед Корпорацией Лондона, от того, что не видит большей мудрости в мерах правительства, он сложил с себя как мантию олдермена, так и место в парламенте. Затем он отправился посетить свое поместье в Вест-Индии, где, пробыв некоторое время, отправился на обратном пути в Англию и умер во время плавания на борту пакетбота.

Весьма отличался от вышеупомянутых лиц почти во всем Брэсс Кросби, о котором едва ли есть что-то более памятное, чем то, что вместе с Оливером он проявил значительную твердость в деле печатников и был вместе с ним заключен в Тауэр за предполагаемое нарушение привилегий парламента. Но он был человеком без талантов, с грубой внешностью и неотесанными манерами.

К вышеупомянутому конклаву принадлежал также Ричард Бекфорд, внебрачный сын знаменитого олдермена Бекфорда, и великий любитель свободы; но он был также не менее известен как любитель кое-чего другого, а именно еды и питья. Если остался кто-то, кто лично знал и может помнить его, они согласятся, что редко можно было увидеть более достойного кандидата на место за Круглым столом рыцарей Гелиогабала.

Его доблесть в этом отношении была огромна. Если за обедом у него было всего две бутылки мадеры, он считал себя обделенным, и даже после более обильной порции нередко отправлялся вечером в какой-нибудь из модных клубов в окрестностях Сент-Джеймс-стрит и повторял дозу. Он был удивительно крупным, неуклюжим человеком и имел конвульсивную немощь в голове и шее, что делало разговор с ним чрезвычайно неприятным.

О полковнике Барре и лорде Шелберне нет необходимости что-либо говорить. Их можно было считать точкой опоры, на которой держалась эта политическая ассоциация; но есть один человек, о котором, возможно, стоит сказать немного больше, и это был Г—е Б—с. Он был самым совершенным, шумным, беспокойным демагогом; великим крикуном за свободу, и, как все подобные, кислым, угрюмым и тираническим в своей собственной семье. Он выражал огромное презрение к женщинам в целом и, казалось, питал удивительную неприязнь к тому, что считается женскими достоинствами. Вследствие этих абсурдных предрассудков он был особенно суров к своей жене и дочерям и отказывал последним в возможности приобрести самые обычные и более существенные навыки. Они дрожали при его появлении и ликовали с неподдельным удовлетворением всякий раз, когда какой-нибудь неожиданный случай задерживал его вне дома.

Он был тем, что на языке Сити называется депутатом, то есть представителем олдермена округа в его отсутствие. Он был человеком здравого смысла, и, льстя его тщеславию, его находили чрезвычайно полезным для своей партии на общих собраниях, судах муниципального совета и собраниях округов. В моде того дня, и, по-видимому, это продолжается до настоящего времени, было оскорблять Королевскую власть наглыми нападками под видом петиций и протестов. В таких случаях персона, о которой здесь идет речь, всегда была заметным исполнителем.

У него был сын, который, если не считать того, что он унаследовал отцовские слабости, касающиеся партии и политики, был разумным и образованным джентльменом. Однако он умер преждевременно.

Были и другие лица этого братства, но менее известной важности. Связь, однако, которая удерживала их всех вместе, была сначала ослаблена, а затем окончательно разорвана.

En ego non paucis quondam munitus amicis

Dum flavit velis aura secunda meis,

Ut fera ninboso tumuerunt æquora vento

In mediis lacera puppe relinquor aquis,

Cumque alii nolint etiam me nosse videri

Vix duo projecto tresve tulistis opem

Quorum tu princeps.

ГЛАВА V.

Едва ли может быть предметом удивления, что от частого общения с вышеупомянутыми лицами, а также как от семейных связей, так и от неоднократных заверений в независимости, ум молодого и неопытного человека должен был в некоторой степени исказиться. Что он должен был в некоторой мере испытывать благоприятный уклон к чувствам и предрассудкам, которые он постоянно слышал от многих, кого уважал, и которые защищались не только с необычайной степенью тонкости, но и с величайшими силами аргументации и интеллекта.

Заблуждение, однако, длилось недолго. Пыл политической ассоциации и мечты о предвкушаемом богатстве были внезапно, но эффективно развеяны. Золотой образ независимости был виден лишь сквозь тусклое стекло и на огромном расстоянии. Стало необходимым твердо и усердно упражнять те способности, которыми обладал, чтобы исполнить сладчайшую из милосердий и самую священную из обязанностей.

В то время как ум был еще в неустойчивом состоянии, а воображение блуждало в видениях призрачных занятий, случай (из всех случаев, безусловно, самый счастливый) поместил на пути человека, обрисовать характер которого с верностью и правдой, хотя и является восхитительной задачей, но требует немалых талантов — немалого внимания.

Это событие и этот человек придали решительный уклон будущим занятиям, исследованиям, взглядам, связям и перспективам Сексагенария. Влияние было подобно влиянию восходящей звезды, и ни одно темное облако никогда не вставало между этой звездой и объектом, который с удовлетворением и привязанностью созерцал ее мягкий и благотворный аспект. Два потока соединились, которые вместе образовали реку, нежную, но далеко не скучную, и полную, не выходящую из берегов. Быстрота восприятия с одной стороны смягчалась рассудительным обдумыванием с другой; богатство выражения было облагорожено классической точностью, а чрезвычайная легкость передачи идей была модерирована и сдержана спасительной трезвостью и сдержанностью.

Поначалу, действительно, казалось, что между сторонами существует нечто вроде непреодолимой пропасти, образованной нескрываемым проявлением качеств ума, которыми они по отдельности отличались. Первая встреча, ибо так ее можно назвать, произошла в период, когда популярность миссис Сиддонс была на пике. Сексагенарий, горячий, импульсивный и живший в большой близости с семьей мистера и миссис Йейтс, театральной памяти, настаивал на превосходстве своего друга и фаворитки и считал, что совершенство миссис Сиддонс состоит исключительно в знании своего искусства, без возбуждения или демонстрации великих черт и впечатляющих эмоций природы. С другой стороны, с равным упорством утверждалось, что миссис Сиддонс имеет гораздо более высокие и сильные претензии на восхищение и что ее популярность была результатом чувства, сотрудничающего с суждением. Как обычно, ни одна из сторон не была убеждена аргументами оппонента, и они расстались не очень довольные друг другом. Но сдержанность, вызванная этим столкновением чувств, вскоре прошла и исчезла вовсе. Сходные исследования, занятия и цели вызвали близость, которая никогда не прерывалась, кроме как холодной рукой смерти.

Нужно сказать еще кое-что об этой персоне.

Родившись в весьма уважаемой семье, он получил образование в государственной школе, где его таланты вскоре внушили уважение, а его остроумие и находчивость сделали его чрезвычайно популярным. Этот дух никогда не покидал его на протяжении всей жизни, ибо он неизменно продолжал оживлять общество, частью которого был, непрестанными вспышками жизнерадостности, хорошего настроения и самого лучшего рода разговорами. Его таланты, однако, были еще более высокого порядка, и, возможно, не было ситуации в пределах его амбиций, которую он не был бы квалифицирован заполнить с достоинством и к общественной пользе. Он был здравым и отличным ученым, как этот термин обычно понимается, но он был, более того, отмечен весьма обширными общими знаниями и приобретениями.

Он несколько раз привлекал внимание публики как автор, и характерными чертами всего, что он писал, были здравый смысл, здравое суждение и совершенное знание своего предмета. Эти твердые и трезвые качества оказались восхитительной проверкой слишком большой быстроты, чрезвычайной живости и стремительности восприятия, которые отличали его друга, который в течение не очень короткого срока был также его соавтором.

В ходе несколько расширенной жизни он занимал различные должности и исполнял обязанности всех их с самой образцовой верностью и честью. Почему он не был назначен на исполнение функций еще более возвышенных и достойных? Это вопрос, на который не очень легко ответить. Он мог бы, если бы счел нужным. Если бы он снизошел до использования обычных средств, которые практикуют лица в аналогичных обстоятельствах, и обычно с успехом, не было ничего в линии его профессии слишком высокого для его претензий, и чего связи и дружба, которые он сформировал, не могли бы легко достать. Но хотя он был не более горд, чем подобало человеку столь одаренному и столь выдающемуся, он не обладал гибкостью, которую в нынешнем состоянии общества те, у кого есть хорошие вещи для обмена, неизменно требуют от тех, кто в них нуждается. Он презирал льстить и преклонять колено перед теми, с кем он вошел в жизнь на равных и продолжал общаться на тех же условиях мужского равенства, но кого лучшая удача или большая ловкость, а не превосходная заслуга или более сильные претензии, подняли до высоты мирских почестей. Хотя он не был лишен амбиций, он имел своего рода гордое и мужественное пренебрежение к прибыльным ситуациям, просто рассматриваемым как таковые, и был совсем не склонен отступать от своих обычных привычек или отклоняться от своих привычных путей в погоне за ними.

Он действительно достиг, и только силой заслуг, средств прохождения через жизнь с большим уважением и честью, во владении всеми ее удобствами и с немалым количеством ее лучших преимуществ. Этими он наслаждался в полной мере, участвуя в них с не очень ограниченным кругом старых и давно проверенных друзей. То, что было сказано о его претензиях на мирские различия, в равной степени применимо к его умственным способностям. Его ученость и его таланты были равны любому предприятию. Он был бы хорошим историком, если бы направил свой ум на эту отрасль знаний. Поэтом он был, и в эпиграмматической части поэзии его превосходили очень немногие; он был хорошо знаком с тонкостями и нюансами грамматики, и своего собственного языка более конкретно. Он отнюдь не был спорщиком, но, если требовал случай, был экспертом в полемической литературе. Чтобы закончить все, он был критиком неординарной точности и остроты.

Что у него были недостатки, не претендуется отрицать; но они не наносили ран. Своего рода холодность и сдержанность манеры часто рассматривались как результат гордости и иногда вызывали неблагоприятные впечатления; но это была не гордость, и очень скоро таяла в фамильярности. Среди его близких друзей невозможно было быть более коммуникабельным, остроумным и приятным. Но пора заканчивать?

Вышеупомянутая дань выплачивается от полного и теплого сердца. Это результат долгой, очень долгой привязанности, уважения и благодарности; дружбы, никогда не прерывавшейся; общения, которое цементировала продолжительная серия лет. Может ли быть необходимо сказать больше?

Peering in maps, for ports, and piers, and roads.

ГЛАВА VI.

Плоскость литературного горизонта Сексагенария стала гораздо шире вследствие этой связи, и много «terra incognita» было обнаружено и исследовано. Несколько планет также в литературной системе были с помощью, переданной из этого источника, созерцаемы с большей точностью и аккуратностью; равнины Муз были пройдены с родственным пылом, каждая извлекая сходное удовлетворение из одних и тех же источников. Многое уже было сказано, и действительно, кажется, едва ли есть какой-либо предел тому, что можно было бы сказать о талантах, характерах, выступлениях и судьбах их различных соратников.

Заметки о великом множестве персон все еще остаются более или менее детализированными в нашей рукописи; но работа кажется уже расширенной за пределы, возможно, терпения многих читателей, и задача выбора и упорядочивания из сырой массы не является самой удовлетворительной, которую можно вообразить.

Сексагенарий, по-видимому, имел с детства замечательную пристрастность к книгам о путешествиях и странствиях и искал их с величайшим рвением, от изобретательных и воображаемых приключений Робинзона Крузо до тех более важных работ подлинного открытия и фактического описания, которые за последнее столетие, и действительно гораздо раньше, получили санкцию общественного одобрения и уважения. Это чувство естественно побудило его искать личного знакомства со всеми теми среди его современников, которые сделали себя выдающимися либо своими географическими знаниями, либо своими фактическими визитами в отдаленные регионы и страны, менее совершенно известные.

О многих из этих персон он оставил заметки, которые вызывают склонность верить, что он имел в одно время намерение написать что-то в связанной форме на предмет ценности их различных наблюдений и открытий. Это, однако, он не сделал; но из замечаний, которые он сделал, читатель может, возможно, найти некоторое мимолетное развлечение в подборке, которая следует.

Александр Далримпл.

Это был весьма значительный человек; пожалуй, мало кто из его современников, если вообще кто-либо, мог сравниться с ним по широте и точности географических и навигационных познаний. Его труды по этим предметам были весьма многочисленны и важны, а его оригинальные рукописи, которые после его смерти были переданы в архивы Адмиралтейства, содержат немало ценных сокровищ.

Следовало бы пожелать, чтобы правительство, насколько это оправдано разумной политикой и национальными интересами, позволило при определенных ограничениях делать выписки из этих бумаг для информирования и удовлетворения интересов публики.

Английская публика всегда была ревностным и щедрым покровителем всех начинаний, направленных на приумножение географических знаний. Нет более верных успеху публикаций, чем те, что претендуют на описание открытий ранее неизвестных регионов; которые описывают нравы народов, с которыми мы менее знакомы, сочетая тем самым просвещение с пользой. Подобные стремления заслуживают со стороны правительства, насколько оно может это позволить, адекватного ответа.

Кто мог бы лучше подойти для такой официальной задачи, чем джентльмен, сменивший Далримпла на посту гидрографа? Было бы чрезвычайно трудно указать на коллекцию, не исключая даже национальных хранилищ, где можно было бы найти столь огромное собрание книг и трактатов по географии и навигации, как в библиотеке мистера Далримпла. Их насчитывались многие тысячи, и, пожалуй, не было ни одной, в которой он не сделал бы рукописных заметок. Более того, у него были лучшие и самые популярные работы такого рода на всех языках.

Его беседа была живой, интересной и содержательной; он, очевидно, был подвержен сильной раздражительности, что могло быть отчасти врожденным, а отчасти, возможно, вызванным теми тяжелыми приступами подагры, которыми он страдал.

На закате жизни его внешний вид был несколько причудливым. Всякий раз, когда он наносил визиты, он носил с собой маленький табурет, который казался ему необходимым для комфорта.

Он всегда был готов и рад поделиться своими знаниями, и тем, кто нуждался в информации о королевствах и океанах мира, было весьма полезно внимательно слушать Александра Далримпла.

По-видимому, Сексагенарий был еще более близко знаком с доктором П. Р.

Dare atque accipere te volo

Dei divites sunt—deos decent opulentiæ

Et factiones—verum nos homunculi

Salillum animæ, qui cum extemplo amisimus

Æquo mendicus atque ille opulentissimus

Censetur censu, ad acherontem mortuus.

ГЛАВА VII.

Действительно, в мемуарах намекается, что едва ли не самым интересным обстоятельством его литературной жизни была связь с этой особой. У этого доктора Р. был брат, который в течение долгих лет проживал в отдаленной чужой стране, где успешно практиковал по своей профессии. Благодаря близкому общению и личным наблюдениям он настолько хорошо изучил естественную историю этой страны, особенности климата, эндемические болезни, нравы жителей, законы, обычаи и своеобразия, что написал и опубликовал интересную книгу на эту тему, которая была очень благосклонно встречена и широко разошлась.

Доктор П. унаследовал от брата профессиональную репутацию, положение и местные преимущества и, упражняя свой ум на подобных объектах, при наличии еще более благоприятных возможностей, значительно приумножил накопленные братом запасы и стал исключительно квалифицированным для того, чтобы переиздать с важными изменениями и дополнениями труд, который принес его предшественнику немалую долю признания. Ему было предложено взять на себя эту почетную обязанность, и он согласился.

В тот период Сексагенарий был своего рода ученым на вольных хлебах и, по-видимому, не будучи непосредственно занят какой-либо работой, которая требовала бы исключительно его внимания, не гнушался задачей пересмотра рукописей авторов и наблюдения за их трудами в печати. За эту работу ожидалось и выплачивалось адекватное вознаграждение.

Стороны в данном случае часто встречались и находились в определенных дружеских отношениях. Однажды вечером доктор отвел автора этих записок в сторону и предложил ему взяться за пересмотр его рукописи, а впоследствии — за корректуру в печати. Это было охотно принято, но условия ни с той, ни с другой стороны не оговаривались.

Рукопись, которая была немалого объема, была получена, изучена с тщательным вниманием, ценой немалой затраты времени и, наконец, отдана в печать.

Она составила не менее двух больших томов в четверть листа, и в общей сложности на эту работу ушел, вероятно, год или чуть больше. В этот промежуток времени наш Сексагенарий и его семья привыкли размышлять о золотом урожае, который предстояло собрать в качестве вознаграждения. Что это будет? Бочонок мадеры? Пара серебряных подсвечников? Золотые часы с репетиром?

Наконец, последний лист был отправлен в печать, и был объявлен день публикации. Корректор навестил автора, чтобы поздравить его с благополучным разрешением от бремени. Прошла неделя — две — месяц — все еще никакой мадеры, никакого серебра; короче говоря, никакого существенного вознаграждения, лишь много пустых похвал. Впрочем, об этом вскоре забыли.

Temporis officium solatia dicere certi est.

И так было не всегда. Подобные занятия предлагались ему и впоследствии, но он обладал мудростью, почерпнутой из полученного опыта, и не брался ни за что без определенных условий вознаграждения.

Это кажется подходящим случаем для вставки отдельного анекдота на тему вознаграждения за литературный труд, который встречается где-то в нашей рукописи.

Один почтенный старый священник, который отчасти направлял образование нашего друга и принимал теплый и дружеский интерес к его репутации и благополучию, был проинформирован, отнюдь не из добрых побуждений, что тот продает свои знания и таланты нуждающимся книготорговцам.

Сексагенарий по тому или иному случаю вновь посетил место, где проживал его друг и покровитель, и как из привязанности, так и из благодарности поспешил засвидетельствовать свое почтение, которое было столь заслуженно. Он был крайне удивлен, обнаружив, что теплота, с которой его неизменно встречали до сих пор, сменилась крайней холодностью.

На просьбу об объяснении старый джентльмен сказал: «Сэр, мне сообщили, что вы пишете для книготорговцев, что, как я полагаю, является чем-то более унизительным и менее подобающим для ученого и джентльмена, чем что-либо иное».

«Прошу вас, сэр, разве Аддисон, Свифт, Поуп, а до них Драйден, не писали для книготорговцев?»

«Согласен, но это совсем другое дело: их репутация была установлена, и, кроме того, они получали очень большие суммы за свои произведения».

«Если, сэр, размер суммы увеличивает или уменьшает, как вы, по-видимому, полагаете, постыдность этого действия, сколько, по-вашему, я получил за свою последнюю работу? Прошу вас также помнить, что у меня большая и растущая семья, и мне не на что рассчитывать, кроме как на свои таланты и прилежание».

«Ну, возможно, пятьдесят фунтов».

«Я получил семьсот гиней».

Недовольство старого джентльмена мгновенно улетучилось. «Я не могу вас винить, я не могу вас винить», — воскликнул он, и они расстались такими же добрыми друзьями, как и прежде.

Теперь вернемся к автору-брату, доктору. Если не считать этого единственного обстоятельства, что он был слишком прижимист в отношении денег, он был весьма приятным, знающим и добродушным человеком. Несмотря на преклонный возраст, он сохранил много живости и часто оживлял многочисленный круг своей остротой и юмором. Никто не переносил шутки с большим терпением; а поскольку он приехал из страны, где господствовал магометанский закон, и написал подробный отчет об обычаях и особенностях гарема, его часто в шутку упрекали в том, что он пользуется привилегиями магометанского закона в полной мере. Что он числится пашой с тремя бунчуками, имеет четырех жен и т. д.

Ηδη μεν πολέων εδαην βουληντε νοοντε

Ανδρων ηρωων πολληνδ’ επεληλυθα γαιαν

Αλλ’ ουπω τοιουτον εγων ιδον οφθαλμοισιν

Οιον—

ГЛАВА VIII.

Брюса, по-видимому, видели один раз, и только один раз, наш Сексагенарий, который, тем не менее, выражает в различных частях своей рукописи общее доверие к его правдивости и огромное восхищение его доблестью и бесстрашием. Он жил в тесной близости с некоторыми из самых близких друзей Брюса и имел частые возможности убедиться, что многие утверждения, сделанные путешественником, подобно утверждениям Геродота, подтверждались последующими наблюдениями и исследованиями. Но характерной чертой Брюса было то, что если он замечал или хотя бы подозревал какое-либо отсутствие доверия у своих слушателей, он презирал всякие объяснения и его невозможно было склонить к дальнейшему обсуждению.

Он был очень большим другом и частым корреспондентом лица, упомянутого на страницах непосредственно перед этим, который был способен, исходя из своих личных знаний и местного положения, подтвердить многие вещи, утверждаемые Брюсом, которые поначалу в этой стране считались сомнительными. По возвращении из своих отдаленных и длительных путешествий он получил несколько вопросов на тему Библии на языке Абиссинии от почтенного и весьма выдающегося члена нашей Церкви, на которые он ответил весьма удовлетворительно. Впоследствии он добровольно взялся перевести буквально ряд предложенных текстов из Пятикнижия Абиссинской Библии, чтобы их можно было сравнить с английской версией. Он сделал это, но они, к сожалению, затерялись среди его многочисленных бумаг. Они, однако, весьма вероятно, существуют и могут появиться в будущем.

Один весьма изобретательный священник, который также был хорошо сведущ в восточных языках, составил систематический каталог рукописной библиотеки Брюса, который сам по себе был бы очень ценен для ученого мира. Рукописи, однако, как следует надеяться, не будут позволены оставаться погребенными в Шотландии, но, поскольку они имеют величайшее значение для разъяснения Писания, будут в будущем переданы в некоторые из публичных библиотек этой страны.

Ниже приведены некоторые из этих рукописей:—

Ветхий Завет в пяти томах, которые не содержат Псалмов, но имеют копию Эфиопской Псалтири Лудольфа.

Это было переписано для мистера Брюса в Гондаре местными писцами на пергаменте. Почерк ясный и красивый, имеются маргинальные варианты. Многие книги начинаются и заканчиваются молитвой, и поскольку в Европе никогда прежде не было полной копии Эфиопского Писания, следует принять меры, чтобы обеспечить Христианскую Церковь в Африке полной копией Библии.

Четвертый том содержит книгу Еноха. Кроме того, имеется Новый Завет на эфиопском языке в двух томах, также на пергаменте.

Первый том содержит предварительный дискурс о Евангелиях и масоретский анализ стихов и параграфов.

Апостольские писания также найдены в двух томах на пергаменте. Эти четыре тома, по всей вероятности, составляют единственную полную копию Нового Завета в Европе, написанную на языке Абиссинии.

Другой том содержит постановления Апостолов. Другой имеет заглавие Синаксарь и является историей святых, почитаемых в Абиссинии.

Арабские рукописи многочисленны и ценны.

Путешествия, опубликованные Брюсом, были в большой чести у Сексагенария, который оставил различные аннотации к разным содержащимся в них отрывкам. Хотя он в целом был очень пристрастен к этому необычайному человеку, он отнюдь не был слеп к его ошибкам и не был нечувствителен к его неточностям. Его доверие к нему в последнее время значительно уменьшилось, после того как он обнаружил, что Брюс, по всей вероятности, никогда не был в битве при Себракосе, которую он, тем не менее, описывает с обстоятельной точностью и к которой приложил планы, составленные с точностью человека, хорошо сведущего в военном деле. Было также нечто удивительно таинственное и подозрительное, как казалось нашему другу, в обстоятельствах и характере Луиджи Балугани, который сопровождал Брюса в качестве рисовальщика. Он был обязан его талантам больше, чем хотел признать, а история его смерти затушевана весьма неудовлетворительным образом.

В нашей рукописи есть длинная диссертация о теории Брюса относительно путешествия Соломона в Офир, и, возможно, можно пожалеть, что она слишком длинна для включения. Выводы, которые Брюс сделал из своих предпосылок, не признаются, и он не кажется имевшим очень ясного представления о предмете, о котором писал, и полностью не смог доказать, что Софола — это Офир.

В завершение этой статьи, из совпадающих свидетельств последующих путешественников следует, что Брюс никогда не был назначен на управление Рас-эль-Филем, да и вообще ни на какое управление.

Возможно, не будет неуместным добавить, что среди рукописей Брюса есть коптская рукопись на папирусе.

Она была найдена среди руин Фив в Египте. Она написана на саидском или фиванском диалекте коптского языка, то есть языка фараонов. Вышеупомянутая рукопись была описана доктором Войде.

Orbis situm dicere, impeditum opus et facundiæ minime capax, constat enin fere ex gentium locorumque nominibus, et eorum perplexo satis ordine, quem persequi longa est magis quam benigna materia, verum adspici tamen cognoscique dignissimum, et quod sine ope ingenii Orantis ac ipsa sui contemplatione, pretium operæ attendentium absolvat.

ГЛАВА IX.

Можно ли считать человека, следующим названного в наших заметках, знаменитым путешественником — вопрос спорный; но каждый согласится, что, поскольку географические знания связаны с путешествиями и путешественниками, найдется немного, если вообще найдутся, людей нового времени, перед которыми наука в большем долгу, чем перед майором Р.

До него мы в этой стране почти ничего не знали о научном построении карт, и некоторые лица здесь именовались географами Короля, будучи совершенно невежественными в принципах своей профессии. Майор, однако, дал примечательный пример того, чего можно достичь личным наблюдением, действующим в сочетании с подлинной наукой. Обязательства, которыми обязаны ему его соотечественники в этом отношении, нелегко объяснить, но его можно считать отцом английской географической школы; и теперь мы сопровождаем путешественника во всех тех частях света, которые он взялся иллюстрировать, с уверенностью и спокойствием.

Карта полуострова Индия выше всяких похвал, а подробная диссертация, которой она сопровождается, возможно, является самой совершенной вещью такого рода на нашем языке.

Как мало мы знали об Африке до последних двадцати лет, и как несовершенны были лучшие географические описания этого региона, не исключая описания Д'Анвиля! Как мало мы также знали бы даже из хорошо проведенных экспедиций Хорнемана, Брауна, Парка и других, если бы та же искусная рука не помогла в иллюстрации их отдельных путешествий.

Великий вопрос из всех, однако, имеет ли Нигер какое-либо сообщение с Нилом, все еще остается нерешенным; ученый предмет этой статьи решительно придерживается мнения, что эти реки не встречаются.

Подобно многим другим лицам выдающихся заслуг и превосходных талантов, заметки нашей рукописи представляют этого выдающегося географа как человека самых кротких и непритязательных манер, сообщающего свои знания со скромной неуверенностью и выслушивающего предложения даже менее информированных без малейшей доли дурного настроения. Великий труд, однако, благодаря которому его имя перейдет к потомкам, — это, возможно, его иллюстрация географии Геродота.

Это также анонсировано в Предисловии как только первая часть более крупного труда, который должен был охватить всю древнюю географию, улучшенную греческими завоеваниями и поселениями, с такими частями военной истории, которые, по-видимому, нуждаются в объяснении.

Ничего из этого не появилось, когда была написана рукопись, из которой сделаны эти выписки.

Следующий персонаж, который предстает в наших рукописных аннотациях, — это очень эксцентричный и причудливый ирландский путешественник. Он также опубликовал книгу путешествий по Испании и Португалии, отнюдь не неинтересную или плохо написанную саму по себе, но которая была раскуплена и стала редкой из-за большой красоты одной из гравюр, которыми она была украшена.

Он был сыном голландского купца, который удалился из Голландии с значительным состоянием, чтобы провести остаток своих дней в этой стране, и с этой целью приобрел собственность в одном из наших крупнейших провинциальных городов. Этот путешественник был его старшим сыном, и все, за что он брался или что делал, его занятия, увлечения, привычки и знакомства, были выбраны с самой необычайной своенравностью. Его характерным принципом было «fari quid sentiat», без особого внимания к времени, обстоятельствам или лицам. Это было особенно заметно во всем, что он публиковал, и на соседнем острове вовлекло его в немалую неловкость или позор. Каким-то необдуманным выражением он оскорбил женщин места, которое посетил, и они, чтобы отметить свое презрение и негодование, сочли уместным назвать бесчестный сосуд его именем и имели поразительную карикатуру на его особу, видимую на дне.

Он опубликовал, однако, один стандартный труд по шахматам, который всегда будет цитироваться с уважением всеми, кто занимается этим конкретным увлечением, разнообразие, шансы и лабиринты которого он хорошо описывает и который любой безразличный читатель может прочесть с удовлетворением и развлечением. Каково было его конечное положение в жизни или жив ли он еще, когда были написаны эти заметки, было, по-видимому, неизвестно Сексагенарию. Все, что появляется по этому поводу, находится в форме вопроса, таким образом: — Не занялся ли он впоследствии безуспешно делом спекулятивного рода и не потерял ли остатки своего состояния?

У путешественника был брат, также несколько своенравный, но который был очень любезен и, в отличие от первого, самых безобидных манер. В молодости у него была не просто симпатия, а абсолютная страсть к театральным развлечениям. Он в некотором роде привязался к провинциальной труппе того места, где проживал, сопровождал их в любое место, куда бы они ни направлялись, никогда не отсутствовал ни на одном из их представлений, помогал им своим присутствием во всех случаях, своим советом и своим кошельком.

Эта страсть оставалась в течение значительного числа лет без малейшего ослабления, пока он наконец не вступил в связь через брак с семьей, главы которой отличались самыми высокими степенями театрального мастерства и были не менее заслуженно популярны за свою выдающуюся деятельность такого рода, чем за свои общие достижения. Этот джентльмен также был автором, но особого рода. Его знания были, по сути, ограничены его собственным языком, в литературе которого, и более конкретно в той, которая относилась к Драме, он был удивительно хорошо сведущ. Произведение, которое он создал, имело отношение к величайшему украшению нашей страны, и которое, если оно не заслуживало похвалы гения, могло разумно претендовать на похвалу заботы и прилежания, точности и полезности.

Nam doli non doli sunt, nisi astu colas

Sed malum maxumum si id palam provenit.

ГЛАВА X.

Далее встречается имя, мало известное в этой стране, но в некоторой степени связанное с характером англичанина, который, по-видимому, получил известность, которой он не совсем заслуживал. Первый человек — Мартин Зауэр, второй — Джозеф Биллингс.

Зауэр сопровождал Биллингса в качестве секретаря в экспедиции, предпринятой по приказу Императрицы России, чтобы установить широту и долготу устья реки Колымы, побережья Чукотки и островов в Восточном океане, простирающихся до американского побережья. Он приехал в эту страну отчасти из коммерческих соображений, а отчасти чтобы самому опубликовать свой собственный отчет об этом долгом и опасном путешествии.

Ему было рекомендовано получить рекомендацию к нашему Сексагенарию как к человеку, способному облегчить его взгляды в отношении его задуманной публикации. Он последовал совету, и состоялось знакомство, результат которого породил много любопытных заметок и наблюдений, которые имеют место в нашей рукописи.

Повествование Зауэра было опубликовано много лет назад и является очень любопытным и интересным. Когда он прибыл с Биллингсом в залив Святого Лаврентия, в страну чукчей, они разделились. Биллингс продвигался по суше с большим трудом и, избежав многих опасностей, прибыл на Колыму, а Зауэр вернулся морем на Камчатку.

Из опубликованного повествования Зауэра, а также из многих частных документов и сообщений следует, что Биллингс был далек от того, чтобы заслужить полученную им репутацию, и что он отнюдь не был квалифицирован для того, чтобы взять на себя руководство такой экспедицией. Он был удивительно невежественен и непреклонно упрям. Его невежество не раз в ходе путешествия заставляло его принимать одно место за другое, а его упрямство стало причиной потери двух новых судов, построенных для его непосредственного использования. Сочетание обоих этих качеств помешало ему выполнить великую цель его миссии, которая заключалась в установлении существования северо-западного прохода. В этом он полностью потерпел неудачу. Биллингс, однако, был смелым и выносливым мореплавателем, и хотя он не выполнил того, что от него ожидалось, он заслуживает некоторой доли уважения. Никакого упоминания о нем, однако, до сих пор не было сделано ни в одной английской биографической книге.

Magnas dolebat aliquis amissas opes

Naufragio: Oceanum postulat de injuria;

At ille. Numquid dissimulavi qui forem?

Numquid voraces esse gurgites meos

Nescire debuisti?

ГЛАВА XI.

Много благоприятных отзывов сделано в наших Мемуарах относительно Брауна, африканского путешественника, и многие интересные беседы, по-видимому, имели место на предмет того, что он фактически наблюдал, а также экспедиций, которые он замышлял. У него был такой сильный энтузиазм к посещению отдаленных и менее известных регионов, что удивительно, как он мог так долго оставаться дома после своего возвращения из Африки, каким бы утомительным, опасным и болезненным ни должно было быть его пребывание в Дарфуре.

Ни один человек, по своим личным манерам и внешности, своей серьезности, твердости, здравому смыслу и суждению, по-видимому, не был лучше квалифицирован для начинаний такого рода. Его поведение было в точности поведением турка высшего порядка. Он беседовал медленно и скупо, никогда не опускался до фамильярности, наблюдал за каждым и всеми в компании, как будто с ревностью и подозрением. Но когда это проходило и устанавливалась близость, он был чрезвычайно общителен и охотно обсуждал предметы, о которых был наиболее обеспокоен и наиболее квалифицирован, чтобы сообщить информацию.

После долгих и продолжительных размышлений на эту тему он наконец решился на экспедицию, в ходе которой потерял свою жизнь. Он направился через Мальту в Смирну, а оттуда через Малую Азию, Амасью, Токат и Армению в Тебриз. В этом месте он оставался несколько недель, ожидая прибытия английского Посла из Хамадана, древней Экбатаны. Он жил некоторое время в Тебризе с сэром Г. О., который дал ему письма к Насер-ад-Дин Мирзе, сыну Бег Джана, короля Бухары, и к Ахмед Али Мирзе, сыну короля Персии, губернатору Хорасана, проживающему в Мешхеде.

Посол, кроме того, добыл ему паспорта и письма от короля Персии и его министров, а также Мехмандара, который нес бы ответственность за его жизнь и имущество, насколько простираются персидские владения. Его нетерпение, однако, продолжать путь побудило его покинуть лагерь короля за несколько часов до того, как его Мехмандар был готов, и, будучи в турецком платье и не будучи известным как англичанин, он был убит каким-то бродячим племенем курдов или туркмен, недалеко от Кафлан-Кух или Тигровой горы, после того как переправился через реку Кезел-Узан, которая отделяет Азербайджан (Атропатену) от Ирака.

У него не было английского сопровождающего, но пока он оставался в Персии, он держал одного конюха и одного камердинера, обоих персов, и имел две или три лошади.

Он не оставил после себя никаких бумаг или мемуаров, когда уезжал из Тебриза, но несколько разрозненных фрагментов были собраны на месте, где было найдено тело.

Он часто заявлял о своем намерении опубликовать свои путешествия в Бухару и Самарканд, и он намеревался, если бы это было осуществимо, вернуться через северную оконечность Каспийского моря, так как должен был ехать через южную его оконечность. Посол сделал такие представления королю Персии, что и он, и его сын Аббас Мирза приложили величайшие усилия, чтобы обнаружить убийц.

Мистер Б. был по внешности и действительно на деле одним из самых сдержанных людей в мире — холодным, осторожным и осмотрительным; и все же в этой последней поездке он был настолько нетерпелив продолжать путь, что не только отказался ждать эскорта, который Посол обязался предоставить ему, но и выставил напоказ золото, которое должно было позволить ему осуществить свою цель.

Этот последний факт, хотя и решительно утверждаемый, настолько несовместим с его общими привычками и характером, что может вполне вызвать подозрение в его точности. Истиной, безусловно, является то, что то же самое утро принесло в Англию известие о его благополучном прибытии в Тебриз на пути в Курдистан и о том, что он был убит той самой бандой, которая обязалась быть его проводниками и защитниками.

Известие о его смерти пришло в Англию через Сомнера, знаменитого французского путешественника. Однако следует надеяться, что, поскольку некоторые из его бумаг остаются в частных руках, публика получит рано или поздно пользу от его наблюдений, насколько он был фактически способен продвинуться.

Аннотации, относящиеся к Брауну в нашей рукописи, завершаются параграфом, в котором выражается серьезное сожаление по поводу его скептицизма в отношении религиозных предметов. Действительно, он, по-видимому, был явным последователем школы Вольни и других негодных писателей того толка.

Он обезобразил и испортил свои в остальном ценные публикации некоторыми отрывками, настолько плохими, что их невозможно переписать, а некоторые замечания, которые он вставил об образовании, доказывают, что он принял многие из самых диких абсурдов современной французской философии.

Следующие подробности относительно последней части жизни Брауна добавлены тем, кто пересмотрел и наблюдал за публикацией этих томов.

Его намерение, как указано выше, состояло в том, чтобы направиться из Тебриза в Хорасан, к губернатору которого он имел самые сильные рекомендации от английского посла, тогда проживавшего в Тебризе при персидском монархе. Это само по себе, будучи расстоянием почти в тысячу миль через варварскую страну, было приключением, достаточно трудным, чтобы отпугнуть любого другого человека менее настойчивого и решительного характера. Из Хорасана он намеревался, тем не менее, проложить путь в Самарканд, а оттуда в Туркестан, начинание, которое даже для самых информированных среди туземцев казалось полным трудностей, а также опасности.

Сэр Гор Оусли с величайшей добротой и готовностью взялся обеспечить ему защиту Махмандара, офицера Короля, под чьим эскортом, вплоть до Хорасана, он не только имел бы личную безопасность, но и лошадей и провизию везде по своему распоряжению за счет персидского правительства.

Была, однако, некоторая небольшая задержка в снаряжении этого офицера, назначенного сопровождать его, вызванная отчасти медлительностью самого человека, а отчасти переговорами, тогда близкими к завершению между дворами России и Персии, которые неизбежно занимали значительную часть времени посла.

Браун, соответственно, стал нетерпелив и покинул Тебриз только с двумя сопровождающими, направив Махмандара следовать за ним. Этот офицер, получив свои инструкции и опасаясь негодования английского Посла, не терял времени в своем стремлении догнать путешественника. Самым несчастным образом он нашел его в сорока милях от лагеря персидского Монарха варварски убитым. Грабеж, по-видимому, не был целью, так как бумаги, пистолеты и вещи мистера Брауна были найдены и помещены в руки сэра Гора Оусли. Его деньги, которых у него было не так много, были, конечно, захвачены его слугой. Но по всей вероятности, он был обязан своей смертью не столько какому-либо неуместному выставлению напоказ своего имущества, сколько своему непобедимому упрямству, с которым он сопротивлялся всем увещеваниям и протестам, всегда нося турецкое платье. Теперь случается так, что Орды, некоторыми из которых был убит Браун, питают самую смертельную ненависть и вражду против турок, за одного из которых, по всей вероятности, он был принят.

Строгий поиск, однако, был произведен за его убийцами, и большое число жителей округа, где он умер, были арестованы, в отношении которых король Персии, без какого-либо судебного разбирательства, выразил послу свою решимость применить суммарное наказание смертью. Этого, однако, сэр Гор О. не позволил.

Предположение, что он был обязан своей смертью обстоятельству своего появления в качестве турка, несколько подтверждается фактом, что в течение нескольких месяцев, предшествовавших этому печальному событию, сэр Уильям Оусли, брат посла, который сопровождал его в его миссии, проехал это самое место без помех.

Предметом глубочайшего сожаления и самой серьезной потерей для литературы является то, что Браун не дожил до выполнения цели своей экспедиции. Насколько хорошо он был квалифицирован для увеличения наших запасов географической информации, его труд об Африке достаточно засвидетельствовал. О странах, которые он замышлял посетить с целью описания, наша информация весьма скудна, а также неудовлетворительна. Это были более конкретно регионы Хорасана, Бухары, Самарканда и т. д., относительно которых наши лучшие книги по географии сообщают очень мало.

(Дальнейшие подробности из другой руки.)

Несмотря на все, что было сказано выше, и кажущееся внимание и помощь, оказанные усилиям английского Посла обнаружить и наказать убийц Брауна, есть слишком много оснований опасаться, что он пал жертвой ревности персидского правительства. Люди в тех отдаленных странах, и магометане более конкретно, не имеют никакого представления вообще о том, что человек берется за опасности и тяготы долгого и далекого путешествия ради интеллектуального или научного совершенствования только. Они неизменно приписывают ревность и подозрение такому характеру, где бы он ни появлялся, и приписывают ему либо политические мотивы, либо желание наживы. Регионы, на которые Браун направил свое внимание, были в то время в очень неспокойном и неустойчивом состоянии. Персидский Суверен считал свою власть над ними как ненадежную и небезопасную. Мир с Россией не был окончательно заключен, и правительство могло, не без вероятности, питать подозрение, что мотив Брауна был политическим, а не заявленным одним лишь любопытством. Несколько последующих инцидентов, обстоятельно рассмотренных, очень способствуют подтверждению идеи, что персидские министры не были полностью невиновны в смерти этого несчастного путешественника.

Во-первых, его оружие не было тронуто; его ружье, двуствольные пистолеты и оружие были все сохранены и тщательно возвращены английскому Послу. Так же были и его бумаги всякого рода, и действительно каждая статья его имущества, кроме его денег, которые, как было общепринято понимать, были захвачены его слугой и секретарем.

Во-вторых, один из наших артиллеристов, который был расквартирован в Исфахане, по некоторому поводу, который он получил, невыплата жалованья, личное оскорбление или какая-либо другая причина обиды, внезапно покинул место и, не устрашенный опасностью и расстоянием, попытался проложить путь в Тебриз, где Посол тогда проживал при дворе персидского Монарха. Он затем продвигался вопреки всякому препятствию, почти до места, где Браун был убит, когда он был остановлен, как казалось, некоторыми из негодяев, которые омочили свои руки в крови своего соотечественника. Они настаивали на его немедленном возвращении, от чего он долгое время отказывался, пока наконец они не сказали ему, что если он не сделает этого, они поступят с ним так, как поступили с англичанином на днях.

Браун, когда был в Тебризе, жил в доме полковника Д—, который командовал артиллерией, посланной в Персию из этой страны. Этот джентльмен был сильно поражен известием о смерти Брауна и решил, если возможно, получить его останки для погребения. Он соответственно воспользовался влиянием, которым обладал, и получил от персидских министров необходимый мандат, чтобы останки Брауна были доставлены посланникам полковника.

Он нанял для этой цели доверенного сержанта, который направился к месту. По предъявлении приказа министра главному лицу места, он был проинформирован, что мандат был настолько категоричен, что ему нельзя было сопротивляться, кроме как с риском для его головы, и он немедленно даст необходимые указания для сбора костей. Много уклонения было тем не менее практиковано, и так много времени потеряно, что честный сержант стал нетерпелив и заявил, что если то, за чем он пришел, не будет немедленно представлено, он вернется без них. В этот момент два человека, каждый с небольшой ношей, были замечены приближающимися, которые, как было объявлено, имели с собой то, что требовалось.

Они были доставлены сержанту, который, как было указано, вознаградил стороны и поспешил вернуться. Английские джентльмены намеревались выйти всем составом, чтобы встретить реликвии, заказали гроб, покрытый черным бархатом, чтобы принять их, и намеревались предать их земле с обычными церемониями церкви. Но сержант уже вернулся и поместил груз в доме офицера. Хирург британского учреждения взялся осмотреть кости и расположить их, но при более близком осмотре оказалось, что была практикована грубая подмена. Там была действительно часть черепа, но другие кости были, конечно, не человеческими, а принадлежали какому-то животному.

С тех пор как вышеизложенное было написано, была получена информация, что джентльмен, близкий родственник путешественника, получил владение его бумагами и различными документами, относящимися к нему и его задуманным путешествиям. Они систематизируются и готовятся к печати.

Qui demissi in obscuro vitam agunt, Pauci sciunt—fama atque fortuna eorum pares sunt—qui in excelso ætatem agunt, eorum facta cuncti mortales novere.

ГЛАВА XII.

От Брауна перейдем к характеру, следующему в очереди, который не имел его несовершенств и с которым Сексагенарий, по-видимому, имел много и близкого общения. Это был Посол от Ост-Индской компании ко двору Авы, во время правления сэра Джона Шора, впоследствии лорда Тинмута. До этой миссии наши географические знания об Аве и сопредельных странах были чрезвычайно несовершенны и неточны. Немногие книги, которые были опубликованы на эту тему, были преимущественно французскими и ограничивались неудовлетворительными описаниями Сиама и Пегу; тогда как империя Авы охватывает как Сиам, так и Пегу, которые являются подчиненными и данниками двора Уммарапуры, или, как там именуется, «Золотая Нога». Она простирается до Тибета и Китая на севере, и на юге до Джанксейлона.

Географические недоумения были, однако, прояснены, и ошибки, особенно в отношении Великой реки Иравади, устранены этой экспедицией М. С. Например, река, которая соединяет Пегу с океаном, прежними географами продолжалась из-за пределов Пегу до границ Китая; тогда как главная река, устьем которой является Рангун, проходит через Проме к столице и к границам Китая. Река Пегу является относительно неважным потоком, берущим начало очень недалеко выше Пегу.

С помощью майора Реннелла и мистера Далримпла география Авы теперь получила большое освещение; и ревнивой, какой эта нация продолжает оставаться в отношении допуска европейцев среди них, политические необходимости, а также целесообразность коммерческого обмена, вероятно, в течение нескольких лет устранят любые неясности, которые могут еще оставаться.

В отношении самих людей, их нравов и обычаев, произведений их почвы, их религии и их обучения, европейский мир был почти в полном невежестве. За исключением небольшого тома, переведенного с французского и озаглавленного «Отношение путешествия в Сиам, совершенного шестью иезуитами, посланными французским Королем в Индию и Китай в 1685 году», не было книги на английском языке, иллюстрирующей предмет.

Ни один человек, по мнению Сексагенария, который так выразился в наших заметках, не был лучше квалифицирован во всех отношениях для такой экспедиции, чем майор С—с. Он сочетал твердость солдата с любезными манерами джентльмена, и он нашел союз этих качеств немаловажным в ходе своего начинания. Он соответственно преуспел в полной мере своих взглядов и к полному удовлетворению своих работодателей. Это последнее обстоятельство достаточно засвидетельствовано тем, что он был отправлен второй раз в то же место, чтобы объяснить некоторые заблуждения, которые имели место со стороны правительства Авы. Об этой второй экспедиции, однако, никакого публичного упоминания не было сделано, и путешественник не воспользовался возможностью, таким образом предложенной, чтобы исправить или расширить то, что он прежде написал и опубликовал на эту тему.

Довольно примечательно, что так очень мало было предварительно известно об империи, второй только по размеру после империи Китая. Суверен считает себя величайшим Потентатом на земле, и действительно ничто не может быть более показным и великолепным, чем величие его двора.

Ост-Индская компания была настолько высокого мнения об услугах, оказанных им их агентом, что они проголосовали ему пожертвование в двенадцать тысяч сикка-рупий.

По возвращении в свою родную страну его активный дух нашел различные возможности для занятий. Он получил место в Парламенте, он был конфиденциально занят в некоторых важных должностях правительством, и, сохранив свое положение в армии, отказался уйти в отставку, когда мог бы, без малейшего упрека в своей чести или своей храбрости, уйти. Он соответственно присоединился к своему полку на полуострове и отличился как своими личными усилиями, так и свидетельствами дипломатического мастерства и остроты.

Но его конституция была давно подорвана; он никогда полностью не восстановил свою привычную энергию после своей второй экспедиции ко двору Авы. Он был занят в несчастной экспедиции сэра Джона Мура, и хотя он пережил битву при Корунье и благополучно вернулся в Англию, он умер очень вскоре после этого, действительно истощенный слабостью и усталостью. Он, безусловно, был одним из тех персонажей, о ком должен быть сохранен какой-то мемориал, и поскольку никто не предшествовал настоящему, несовершенному и неадекватному, каким он может быть, он будет далек, как надеются, от того, чтобы нанести ему бесчестие.

Ite nunc fortes ubi celsa magni

Ducit exempli via.

ГЛАВА XIII.

С не меньшей степенью фамильярности и с равной долей уважения представлено имя и характер Посла от Ост-Индской компании ко двору Тишо-ламы в Тибете. Материалы для биографических очерков в целом легко собираются и, когда используются с мастерством, значительно способствуют как информации, так и развлечению. Но редко случается, что писатель или составитель таких очерков имеет преимущество, которым обладал наш Сексагенарий, личной близости со столь многими лицами, столь различных талантов, занятий и должностей.

С этим последним путешественником общение, по-видимому, было частым и близким, и следует полагать, что с ним консультировались по предмету одного из самых любопытных и интересных трудов на нашем языке.

То, что было смутно и несовершенно представлено о Бутане, Тибете и его Ламе, имело, до появления этого труда, скорее характер восточной фикции, чем серьезного, трезвого и точного повествования. Сама фикция, действительно, едва ли может зайти дальше, чем это продемонстрировано в тибетской идее об их Ламе, который, хотя он никогда не перестает существовать, удаляется от мира, когда тело, которое он соблаговолил населять, распадается от старости или болезни, и через надлежащий интервал снова делает свое появление, оживляя младенца; его присутствие в котором недвусмысленно устанавливается определенными хорошо известными и характерными символами.

Немногие более важные тома, чем это сообщение на предмет Тибета, появились в современные времена, и наш Сексагенарий не преминул выразить себя с особым самодовольством от обстоятельства оказания некоторой услуги в его публикации.

Не по всякому случаю должная проницательность и мудрость проявляются в выборе агентов для отдаленных политических миссий, но как в прежнем случае Посла в Аву, так и в этом случае депутации в Бутан и Тибет, Ост-Индская компания не могла бы, возможно, решить с большей уместностью или с более здравой мудростью.

Люди Авы были высокой, показной и придворной расой. Посол в тот регион имел надлежащее чувство собственного достоинства и достоинства нации, представителем которой он был, и в то же время входил во все великолепные веселья яркого двора, не нанося никакого насилия своему естественному расположению.

Тибетцы были серьезны, формальны и сдержанны; отмечены самыми сильными особенностями манер и предрассудков. Агент, посланный среди них, был серьезен, рассудителен, должным образом цепок к своей личной важности, не оскорбляя особенностей, крайняя простота и эксцентричность которых не могут под меньшей санкцией, чем утверждение Посла о том, чему он был свидетелем, легко получить доверие. Что для европейца, и более конкретно для англичанина, может быть более нелепым, чем полиандрия Тибета, и видеть «одну женщину, связывающую свою судьбу и состояние со всеми братьями семьи, без какого-либо ограничения возраста или числа». Брак, замечено нашим Путешественником, в Тибете считается одиозным, тяжелым бременем, вес и позор которого вся семья расположена уменьшить, разделяя его между собой. Действительно, число мужей у одной женщины не определено и не ограничено никакими пределами. Мистер Т. упоминает одну семью, в которой пять братьев жили очень счастливо вместе с одной женщиной, под тем же супружеским договором.

Жизнь этого достойного путешественника оборвалась крайне печально. Его здоровье было давно подорвано климатом, а также изнурительными усилиями при исполнении своих обязанностей. Однажды, направляясь из своих апартаментов в западной части города в Сити, он перенес эпилептический припадок на Флит-стрит, и, поскольку при нем не оказалось никаких бумаг, позволяющих точно установить его личность, его доставили в работный дом, чтобы там нашлись те, кто его опознает. Более чем вероятно, что в этих обстоятельствах он не получил того внимания, которого требовали его истинное положение в обществе и его неотложное состояние; однако в этом месте его не узнали, пока он не скончался. Тем не менее его публикация всегда будет занимать исключительно высокое место в ряду подобных трудов, а память о его достижениях, а также о его любезных и примирительных манерах может угаснуть лишь вместе с жизнями тех, кто пользовался преимуществами его дружбы.

Et tamen hunc audes maculare et dicere nigrum

Desine; habet certe numen et iste suum.

ГЛАВА XIV.

Последним путешественником в дальние края, о котором сохранились заметки в «Воспоминаниях» нашего Сексагенария, был знатный лорд, история жизни которого содержит множество необычайных подробностей. Веселый, остроумный, но порочный лорд — был его дядей, и часто приходилось слышать, как он с большой торжественностью и пафосом излагал весьма загадочные обстоятельства смерти своего родственника. В то время он учился в школе, поэтому его нравственность не была испорчена связью с этим вельможей, хотя нельзя отрицать, что впоследствии он пустился в светские развлечения и рассеянную жизнь того времени с пылом, для которого, к несчастью, его ранг и положение предоставляли слишком много и слишком больших возможностей.

Разочарованный и пострадавший в устроенном им семейном быту, он, кроме того, был вынужден бороться с самыми жестокими и гнусными нападками, направленными на саму суть его репутации. Однако все те, кто был способен точно установить факты, в конечном счете сочли их результатом клеветы и злобы, исходя из причин, их породивших, а также из источника, откуда они распространялись. Покойный лорд Кенион, столь же хороший судья в вопросах доказательств, сколь мог быть самый опытный юрист, убежденно и торжественно заявил об этом мнении с судейской скамьи.

В состоянии крайнего душевного смятения, естественно вызванного такими обстоятельствами, знатный лорд весьма благоразумно решил провести эксперимент: насколько перемена обстановки и исследование отдаленных регионов могут способствовать возвращению ему утраченного спокойствия. В этот период он получил рекомендацию к маркизу У—, который с большим достоинством и блеском исполнял высокую должность генерал-губернатора Индии. Соответственно, он решил прибегнуть к его гостеприимству и впоследствии жил с маркизом в дружеских отношениях.

Он отправился в Индию, где пользовался всеми удобствами, которые могла предоставить власть или потребовать любопытство. Сначала он посетил Калькутту на Бенгальском заливе; затем отправился в Лакхнау, где провел месяц. После этого он вернулся вниз по Гангу в Калькутту, отплыл на Цейлон, оттуда проследовал вдоль западного побережья Цейлона и восточного берега полуострова до Мадраса. Впоследствии он пересек Майсур, добрался до Мангалура, отплыл к Красному морю и, снова вернувшись в Бомбей, во второй раз отправился к Красному морю.

Его светлость намеревался посетить Агру, но ему помешала война с маратхами. Однако, находясь в Бомбее, он посетил Пуну, столицу страны маратхов, и другие места, заслуживающие внимания просвещенного путешественника.

Из Бомбея он пересек Индийский океан и прибыл в Моху, что на Красном море. После некоторого пребывания в этом месте он направился в Массауа — ключ, с помощью которого Брюс смог проникнуть в Абиссинию. Из Массауа мистер Солт, секретарь лорда —, был отправлен с визитом к расу в Анталоу. Успешно завершив эту экспедицию, мистер Солт присоединился к своему прославленному другу в Массауа, и после различных опасностей и трудностей они благополучно прибыли в Суэц. Маршрут из Суэца был обычным для путешественников с Востока, а именно: Каир, Александрия, Мальта и т. д.

Опубликованные подробности этих интересных путешествий, однако, не были столь популярны, как можно было бы разумно ожидать и как они того на самом деле заслуживали. Они, безусловно, содержали много оригинального материала и большой объем важной информации. На континенте их приняли более благосклонно. Переводчик их на французский язык в своем предисловии провел резкий контраст между приемом, который лорд — встретил на своей родине, и тем, какой был бы оказан во Франции человеку его положения, совершившему подобный труд. Бонапарт счел это настолько важным для положения дел в Индии, что полиция получила приказ вставить примечания в качестве противоядия, что и было сделано; оригинал приказа находится у его светлости, и любопытно, что лорд В. часто был предметом разговоров Наполеона с англичанами.

Очень ученый редактор «Путешествия Неарха» счел их заслуживающими признания за прояснение многих запутанных и сложных моментов в древней географии, а во многих частях — за обоснованную претензию на честь реального открытия. Несомненно, что ни один современный мореплаватель до этого не проводил фактическую съемку той части африканского побережья от пролива Баб-эль-Мандеб до 26-го градуса северной широты и т. д. Возможно, главная причина, сдерживавшая их более широкое распространение, кроется в первом томе, где слишком большое значение было придано мелочам, а труд был чрезмерно раздут описательными представлениями о восточных церемониях, визитах, нарядах и подарках, которые ученые презирают и которые, по сути, не обладали прелестью новизны.

Впоследствии работа была опубликована в меньшем объеме, очищенная от многих этих эксцентричностей и ненужных дополнений, и в своем нынешнем виде она никогда не может быть прочитана без большого удовольствия и пользы.

Относительно этой работы и ее автора в нашей рукописи впоследствии встречаются следующие замечания, которые явно написаны другой рукой, но они вполне заслуживают сохранения как в силу своей эрудиции, так и своей проницательности.

Безоговорочная похвала не имеет никакой ценности, но понимание заслуг этого знатного лорда как путешественника проистекает из осознания того, что он взялся за такое дело в том возрасте, когда молодые люди знатного происхождения думают лишь о своих удовольствиях. Оно проистекает, кроме того, из его внимания к нравам народов, которые он посетил, и из здравого смысла плана, который он осуществил с таким пылом и настойчивостью.

Исследование западного побережья Красного моря было великим пробелом в географии, где ничего существенного не было сделано со времен плавания Де Кастро. Это не умозрительное любопытство, а долг нации, обладающей величайшей морской державой, когда-либо существовавшей, — исследовать каждый регион, где море судоходно, и это не только с коммерческой точки зрения, но и для расширения науки.

Курс лорда — от пролива Баб-эль-Мандеб до Салаки — это съемка, имеющая не только значение для навигации и науки, но и большую пользу, показывающую, что существуют способы сближения с самыми варварскими обитателями побережья.

Многие наблюдения, представленные относительно побережья выше и на территории Аделя, являются наилучшими возможными иллюстрациями в отношении древней географии. Они должны были быть особенно приятны весьма ученому доктору Винсенту, поскольку они совпадают с природой как туземцев, так и стран, которые его перо описало на основе древних авторитетов.

Торговля и караваны Аделя, сношения этой страны с Аравией и Адули, западный вход в пролив, Опсианский залив, залив Адули, царское правление Аксума, двойной суверенитет Суакина, независимые бедуины выше Тахамы, или Тессиборике, местоположение Береники в Фоул-Бэй, существование золотых рудников и свидетельства золота, все еще добываемого на побережье, — все это доказывает, какими бы ни были революции правительств или изменения, вызванные течением времени, что общие черты все еще неизгладимы, а портрет верен.

Залив, которому знатный путешественник дал фантастическое название «Ботерем-Бэй», со всеми его хитросплетениями, мелями и островами, окажется полностью соответствующим как Агатархиду, так и Диодору.

Аксумитская надпись неопровержимо доказывает распространенность греческого языка в Абиссинии. Факт, несомненно, состоял в том, что как только Адули стал рынком, доступным для греков из Египта, греки обосновались там в качестве резидентов. Так они ранее поступали повсюду вокруг Эвксинского Понта со времен Геродота до времени, когда его посетил Арриан в правление Адриана.

Греки такого рода были не только купцами, но становились министрами или агентами для местных суверенов, каковых нашел Ксенофонт во времена Севта, и именно таким греком, несомненно, была составлена надпись для Аэйзанея.

Вся работа делает автору большую честь. Стиль непринужденный; а коммерческие соображения в отношении Аравии и Абиссинии имеют большее общественное значение, чем до сих пор, по-видимому, считалось.

You sign your place and calling, in full seeming

With meekness and humility; but your heart

Is crammed with arrogancy, spleen, and pride.

ГЛАВА XV.

Наши мемуары теперь подходят к концу, ибо, хотя остается еще множество воспоминаний, они носят скорее разнородный и отрывочный характер, состоящий больше из отдельных замечаний и местных анекдотов, чем из какого-либо регулярного и последовательного повествования. Такие части из них будут отобраны и представлены, которые кажутся наиболее подходящими для того, чтобы вызвать интерес или способствовать развлечению.

К кому может относиться следующее «Воспоминание», редактор не имеет ни малейшего представления, но то, что портрет был списан с натуры, доказывается силой контура, выразительностью колорита и общим видом в целом.

Христианский епископ! — В различных частях этих «Воспоминаний» было выражено большое почтение к лицам, занимающим эту высокую и важную должность, выражено, к тому же, с честной теплотой, проистекающей из близкого созерцания и личного опыта их добродетелей. Каковы должны быть характеристики христианского епископа? Твердость — ученость — милосердие — всеобщая доброжелательность — кротость — склонность прощать обиды — дух примирения — любовь к миру и стремление следовать ему.

Великие и любезные качества, поистине! И все же однажды в ходе литературной жизни появился епископ, который обладал не совсем всеми этими особо почетными отличиями. Твердость у него была, если этот термин можно по справедливости применить к тому, кто tenax propositi — прав он или нет. В отличии учености ему нельзя отказать, без каких-либо оговорок. Что касается остального — милосердия, всеобщей доброжелательности, кротости, склонности прощать обиды, духа примирения, любви к миру, стремления следовать ему — необходимо немного поразмыслить, прежде чем можно будет признать притязания на эти качества.

Является ли доказательством милосердия, или доброжелательности, или кротости провоцировать большую группу объединенных лиц анонимными инсинуациями и нападками, которые впоследствии пришлось в обязательном порядке опровергать и от которых пришлось отрекаться?

Кем из апостолов или евангелистов внушаются максимы преследования? Увещевать и советовать, безусловно, является частью епископской функции, и, как само имя обозначает, проявлять подобающую бдительность в отношении тех, кто включен в их паству. Но предположим, что честный, трудолюбивый человек, действующий в рамках своего профессионального долга, который, как он неизменно обнаруживал, успешно ведет к желаемой цели, и предположим, что он отказывается по соображениям совести, или из гордости, или упрямства, если угодно, отклониться от этой линии, или пути, по высокомерному предложению начальника, будь то декан или даже епископ, — должен ли он подвергаться преследованиям, притеснениям, раздражению с неумолимой злобой?

Наконец, предположим, что профессиональный собрат, в то время равный по претензиям на ранг, положение, связи и достижения, от которого ранее были получены внимание и доброта и через которого, а также в согласии с которым велась работа высокого значения для религии, морали и учености, должен в бездумный момент, по простому случайному и непреднамеренному выражению, дать повод к обиде? Неужели такой проступок не только никогда не должен быть забыт или прощен, но совместимо ли с теми качествами, которые должны характеризовать христианского служителя, каков бы ни был его сан, сохранять чувство обиды, непримиримое и вечное; и, забыв о прежней взаимной доброте, обращаться с обидчиком как с тем, кто заслуживает того, чтобы быть лишенным «огня и воды»?

Позор таким христианским служителям, епископам или кому бы то ни было!!

Cupit hic regi proximus ipsi:

Clarusque latam via per urbem.

ГЛАВА XVI.

Прежде чем тема прелатов и прелатства будет окончательно завершена, возможно, стоит вставить один анекдот из рукописи, который стоит особняком и не связан с остальными, но который, как утверждает Сексагенарий, он получил из авторитетного источника, не подлежащего сомнению.

Случилось это во время министерства Питта, когда вакантная епископская кафедра долгое время оставалась незанятой. Среди ожидающих (ибо мы не должны говорить «кандидатов») был один, чья чрезмерная тревога и рвение по этому вопросу были поистине смехотворны; (слово в рукописи было «презренны», но оно было стерто).

Он имел обыкновение писать или посылать два или три раза в день секретарю премьер-министра, чтобы узнать, принято ли уже какое-либо решение, и в одном из этих grandes epistolæ он чистосердечно признался, что его беспокойство по этому поводу было настолько велико, что оно буквально лишало его сна.

Вряд ли вызовет удивление тот факт, что вышеупомянутый джентльмен не отличался величием ума и что его скорее следовало отнести к числу fruges consumere nati, нежели к egregia semper patriæ capita.

Известна история о новобрачной леди Берлингтон, которая, увидев Свифта впервые, вообразила по его одежде и внешности, что он, говоря словами самого декана, «какой-то деревенский попик из придорожного кабака», и, соответственно, восприняла его фамильярность в обращении как дерзость и наглость. Он попросил ее спеть, но вместо того, чтобы подчиниться, она покинула комнату в отвращении и слезах. Когда же она увидела его в следующий раз, она подошла к нему с грациозным видом и реверансом и сказала: «Я спою для вас, мистер декан, когда вам будет угодно». Нечто не совсем непохожее произошло между великим человеком, упомянутым выше, и нашим Сексагенарием.

У него была назначена встреча с человеком гораздо более великим, чем любой из них, и его проводили в личные апартаменты того, кто его вызвал, и здесь, случайно, он увидел того самого тревожного претендента на митру, также ожидающего аудиенции. Внешний вид нашего друга был не особенно привлекательным, и он не слишком жертвовал грациям в своей одежде; так что его попытки вступить в разговор были встречены сопротивлением, и в течение получаса с обеих сторон демонстрировались великие таланты к молчанию.

Наконец вошел великий человек, который, как на счастье, первым обратился к Сексагенарию и с особой сердечностью. Результат был электризующим. Суровость лица доктора в одно мгновение сменилась самым довольным добродушием. Он был искренне огорчен тем, что не знал, кто этот джентльмен, с которым он сидел. Он был бы горд причислить его к своим знакомым, не был невежествен относительно его репутации и т. д. и т. д.

Чтобы догадка не была направлена на неверный объект, пусть будет понято, что этот человек, хотя впоследствии и возведенный в епископское достоинство, не был епископом А., или Б., или В., или Г. и т. д.

О епископе Х. в рукописи есть несколько разрозненных заметок, но хотя Сексагенарий время от времени встречал его, никакого знакомства между ними не существовало, и хотя он во всех случаях в высшей степени почитал его ученость и таланты и публично свидетельствовал об этом, он, по-видимому, был отнюдь не доволен его личными манерами.

Μονῃ θυτεον τῃ Αληθεια.

ГЛАВА XVII.

В совершенно, совершенно ином духе написаны в нескольких частях рукописи определенные заметки о весьма преподобном декане, о котором, по-видимому, было намерение сочинить что-то более подробное. Насколько и как сильно его почитал автор, видно из следующей цитаты, которой предваряются воспоминания на эту тему.

Locum virtus habet inter astra,

Vere dum flores venient tepenti

Et comam sylvis hyemes recident,

Vel comam sylvis revocabit æstas,

Pomaque autumno fugiente cadent,

Nulla terris rapiet vetustas

Tu comes Phœbo, comes ibis astris.

Эту почтенную особу следовало бы по справедливости представить в более ранний период работы; он, правда, упоминался мимоходом, но его таланты и достижения были столь высокого и превосходного характера, что кажется немного несообразным с тем глубоким уважением, которое он явно внушал, не привлечь к нему внимание раньше.

Он был одним из самых основательных ученых в Европе, безусловно, его следует отнести к числу самых искусных и образованных географов, был замечательным критиком и во всяком характере, и во всяком отношении жизни заслуживал самого высокого восхваления.

При всех этих притязаниях на уважение и любовь он обладал величайшей простотой манер, был непринужденным, скромным, сильным в споре, но не таким, как Джонсон, властным; был отличным богословом, стойким патриотом и неизменным другом.

Его труды пребудут вместе с языком, на котором они были написаны, а также и на других языках; его географические исследования неизбежно привлекали внимание тех, кто занимается подобными изысканиями во всех частях цивилизованной Европы. Кажется, у него был один талант, общий с Геродотом: в отношении мест, доселе частично известных и недостаточно исследованных, дальнейшие изыскания, как правило, доказывали, что его догадки были основаны на самых прочных основаниях, а выводы верны. Это особенно верно в отношении «Перипла Эритрейского моря» и исследования странной гипотезы Брайанта, касающейся Трои.

Кстати, имя Джейкоба Брайанта время от времени встречается в воспоминаниях нашего Сексагенария. Утверждается, что он один или два раза сталкивался с ним в литературных обществах. Но он представляет Брайанта, отдавая ему в то же время все, что могут потребовать его самые горячие защитники, как человека весьма упорного в своих мнениях и нетерпимого к противоречиям. Любое возражение против его утверждений, как бы откровенно или умеренно оно ни было выражено, он был склонен рассматривать как объявление вражды; и в одном случае, в котором была замешана любезная особа, являющаяся непосредственным предметом этой статьи, он унизился до того, что использовал самые грубые термины брани; более того, он даже назвал своего ученого оппонента «убийцей».

Заметь, читатель, контраст двух характеров. Лицо, таким образом подло, а также ложно заклейменное, лишь в ответ выразило «удивление, обнаружив, что человек словесности, честности, талантов, утонченных манер, ума, воспитанного всеми занятиями, классическими и религиозными, которые стремятся смягчить суровость ума и строгость суждения, должен настолько преступить закон полемики, чтобы назвать своего противника убийцей, потому что по вопросу литературы он осмелился быть другого мнения и привести некоторые причины для этого различия».

То, что Брайант был мстителен всякий раз, когда его литературная репутация подвергалась сомнению, видно также из следующего обстоятельства. Он знал, что Сексагенарий причастен к публикации, в которой некоторые из его утверждений и догм были беспристрастно обсуждены, и хотя он встречал его в доме общего друга, который одинаково уважал обе стороны, он отказывался вступать в разговор.

Но вернемся к нашему первому предмету, почтенному декану. Различны отрасли науки, которые его перо иллюстрировало и украшало; действительно, все его публикации можно считать поистине ценными и весьма важными. Хитросплетения греческого глагола, особенности, касающиеся военной тактики древних, многие трудные и неясные моменты как в древней, так и в современной географии, самое мощное и эффективное оправдание системы национального образования, наряду с различными другими сопутствующими дополнениями к учености, были прояснены его ученостью и украшены его вкусом.

Естественно может возникнуть вопрос: почему при таком накоплении притязаний он не поднялся до высшей ступени своей профессии? На этот вопрос легче ответить, чем его задать. Возможно, это правда, что при всех его великих достижениях и любви к литературе премьер-министр того времени был настолько занят политическими затруднениями и трудностями, что считал занятия Муз тривиальными и второстепенными и даровал отличия и награды только тем, и их связям, и приверженцам, кто был наиболее полезен и необходим ему в осуществлении его взглядов.

Однако почести, которые были дарованы, были переданы самым достойным образом, и если они были неадекватны заслугам получателя, есть веские основания предполагать, что они удовлетворили его величайшие амбиции.

Bene navis agitatur—pulcre hæc confertur ratis

Sed conticiscam: nam audio operiri fores.

ГЛАВА XVIII.

Мы снова переносимся в более отдаленный период; но эти неравенства в отношении хронологии лишь служат подтверждением давно высказанного мнения, что, если бы жизнь была сохранена и возможность предоставлена, Сексагенарий замышлял компактное и регулярное целое.

В той части рукописи, к которой мы теперь подошли, содержится много наблюдений и анекдотов об эксцентричном, но хорошо известном персонаже, пользовавшемся в свое время значительной репутацией в науке, отличном антикваре, вежливом ученом и образованном джентльмене.

Таков был Э. К— из М— С—. Его вкус был острым, утонченным и многообразным, его знания — великими и обширными, а по определенным предметам — глубокими. Он владел одними из лучших бронзовых изделий в мире, несколькими чрезвычайно ценными картинами, прекрасными образцами восточных диковинок и, в особенности, редкого и старинного фарфора, и, прежде всего, самой многочисленной, хорошо подобранной и дорогостоящей библиотекой. Он был воспитан для юридической профессии, но, став благодаря смерти родственника обладателем такого имущества, которое сделало продолжение его профессиональных трудов ненужным, он отошел от них и впоследствии вел жизнь литературного покоя и досуга.

Он держал гостеприимный стол, за который часто приглашал более выдающихся литературных деятелей страны. Им он всегда выказывал доброту, а некоторым, чьи более нуждающиеся обстоятельства требовали того, он оказывал более существенную помощь. На полях напротив места, где появляется вышеупомянутое предложение, Сексагенарий написал с восклицательным знаком следующее: «Мы нуждающаяся компания!»

Один в частности, иностранец, который был членом Королевского общества и внес очень большой вклад в «Философские труды», а также был автором многих любопытных и глубоких работ по философии и химии, имел постоянный прием за его столом и получал различные доказательства более солидного уважения.

Его щедрость также в предоставлении тем, кому не посчастливилось обладать литературными запасами, равными его собственным, ссуды своих сокровищ, и его готовность сообщать то, что он знал, тем, кто в этом нуждался, были одинаково быстрыми, добрыми и заметными.

У него, в то время года, когда провинции изливают своих более богатых, утонченных и просвещенных жителей в лоно метрополии, были еженедельные встречи ученых и выдающихся людей, среди которых всегда можно было найти некоторых из самых выдающихся деятелей страны.

Он обладал большим пылом любопытства в отношении открытий и наблюдений в иностранных и отдаленных странах и особенно направлял свое внимание на Африку. Он был хорошо знаком со всем, что в древние, а также и в современные времена было опубликовано на предмет этой страны, которая все еще, кажется, насмехается над тщетными усилиями всех, кто пытается проникнуть в ее внутренние пределы. Он, однако, не дожил до того, чтобы увидеть, как много этой неясности и тьмы было рассеяно щедрыми и патриотическими усилиями Африканской ассоциации и результатом усилий Брауна, Хорнемана, Парка и других.

Из всех книг, которые наша современная эра произвела на предмет иностранных открытий, он главным образом признавал свое восхищение «Посольством Тернера к двору Далай-ламы в Тибете», о котором мы ранее имели очень мало, и, действительно, никакой удовлетворительной информации. Он считал эту работу весьма ценной и важной, и заполняющей интересный пробел в философской истории человека. Чрезвычайные особенности религиозного суеверия, которые преобладают в той стране, крайняя необычность нравов, особенно тех, что относятся к браку, где часто случается, что одна женщина является женой шести или семи братьев в семье, настолько занимали его ум, что более чем вероятно, что его идеи по этим предметам должны были быть сообщены бумаге и остаются среди его рукописей.

Гостеприимный, добрый и щедрый, он имел одну удивительную слабость, которая часто приводила к самым неприятным последствиям, а именно: детскую раздражительность характера.

Неправильная этикетка, случайно наклеенная на графин, однажды настолько разозлила его на провинившегося слугу, что это доставило много временных неудобств большой и элегантной компании, которая была за обедом. Эти шквалы, однако, были короткими и преходящими; — и, возможно, более терпимыми, чем гримасы и подобострастная услужливость «Путешественника», чье имя следует далее.

Opera haud fui parcus meâ. Nimis homo

Nihili est, qui piger est, nimisque id genus odi ego male,

Vigilare decet hominem qui volt sua tempori conficere officia.

ГЛАВА XIX.

Луи написал свою собственную жизнь, не сдерживаемый никакими очень сильными соображениями деликатности, ничуть не смущенный обстоятельностью того, что он раскрыл. Его происхождение, его образование, его ранние и поздние любовные похождения, разнообразие его усилий преуспеть в мире, его подобострастие перед начальством и его окончательное прибытие к богатству и независимости — все это сообщается без малейшей сдержанности, как если бы его целью, стремлением, принципом, первым и последним определением было «Quærenda Pecunia». Он, кажется, не слишком заботился о мнениях человечества и восклицал вместе с Горацием: «Populus me sibilet» и т. д. «ad cœlum jusseris ibo».

Наш Сексагенарий, как видно из его заметок, был очень часто в его обществе, и хотя он выражает себя как очень довольный и развлеченный его живостью, его неисчерпаемым запасом анекдотов, его знанием мира и, надо сказать, книг тоже, — действительно, он знал что-то обо всем, — однако он явно не чувствовал сильной склонности питать к нему уважение.

Был человек во времена Грея, и из того же колледжа, что и бард, чье имя было Это, или Этоф. Он был воспитан среди самых строгих диссентеров, но, видя лучшие перспективы перед собой в нашем церковном истеблишменте, он принял сан. Этот человек каким-то образом сделал себя знакомым с тайной историей, связями и особенностями всех великих семейств в королевстве.

Из-за этого знания, хотя его чрезвычайно не любили и, действительно, презирали, его очень сильно обхаживали и приглашали на развлечения. Наш друг Луи очень напоминал его. Он был в течение нескольких лет резидентом за границей, в ситуации, которая внушала уважение, и в месте, которое вся наша молодая знать, совершающая тур по Европе, никогда не забывает посетить. Он был обязательно представлен к их знакомству и таким образом в последовательности стал информирован о более важных обстоятельствах, вовлеченных в историю их соответствующих семейств.

Это он обратил в очень хорошую пользу, настолько хорошую, действительно, что его домашние расходы были всегда на очень ограниченном уровне. Приглашения, которые он получал на обед, в полный сезон, были постоянными, и было много значительных домов, в которых место всегда было оставлено для него, без формальности предварительного уведомления.

До самого последнего периода жизни он сохранял живость интеллекта и большую активность тела. Когда ему перевалило за семьдесят, он играл в бильярд с большим духом и практиковал все тонкости кия с значительным успехом.

Было довольно причудливо, что, никогда не приобретя достаточного знания английского языка, чтобы читать или разговаривать на нем без оскорбительной примеси своего иностранного идиома, он должен был иметь ценное церковное назначение, дарованное ему. У него хватило здравого смысла не пытаться выполнять какие-либо профессиональные обязанности, и некоторые смешные истории рассказываются о сюрпризе и изумлении, вызванных среди его северных аудиторов, когда он впервые появился среди них, чтобы вступить во владение своим приходом.

Он умер богатым, что, действительно, можно было ожидать, ибо он экономил много и тратил мало; независимо от того, что он получал от одной знатной семьи, своей пенсии и своего прихода, он унаследовал не менее двадцати четырех тысяч фунтов от двух других особ ранга, которым в течение продолжительного ряда лет он оказывал усердное и подобострастное внимание.

В своем рассказе о себе он замалчивает обстоятельство того, что был очень нежно принят и очень щедро развлечен своими родственниками в этой стране; но факт в том, что по прибытии он отправился в дом своего дяди, который отошел от дел ювелира с красивым состоянием и в течение многих лет проживал на Лестер-сквер. Когда предмет этой статьи умер, он оставил племянницу, которая вела его дом, но была ли она дочерью этого дяди, упомянутого выше, или нет, не было известно автору. Кем бы она ни была, он оставил ей лишь скудное обеспечение.

Хотя легкомыслие и ветреность лучше охарактеризовали бы его, чем называть его любителем науки и философии, все же книга, которую он написал об открытиях древних, приписываемых современникам, и его издание работ Лейбница демонстрируют его способным к более глубокому мышлению и явно доказывают, что он был хорошо знаком с книгами.

В деле, в которое он был вовлечен с почтенным архиепископом Московским, он не предстает в совсем уж светлом свете. Он скомпрометировал себя необдуманно, и его объяснение не было совсем уж ясным или удовлетворительным. Взяв его в целом, он был эксцентричным персонажем, и если мы не встретим подобного ему снова, это не имеет существенного значения.

Многочисленны анекдоты, которые встречаются в нашей рукописи, как сообщенные этой необычной особой, но чтобы наш рассказ не был слишком далеко распространен, вставлен только один.

Общество было основано под самыми счастливыми предзнаменованиями, целью которого было собрать вместе лиц, которые в силу своего относительного положения в жизни были менее склонны встречаться на равных и фамильярных условиях: людей ранга, должным образом так называемого, и тех, кто продемонстрировал такие недвусмысленные доказательства учености и таланта, чтобы претендовать и заслуживать того поощрения, которое сознательное достоинство высшего интеллекта редко склонно запрашивать. Соответственно, первые инициаторы плана старались в приглашениях, которые они распространяли, собрать особ отличия, которые были повсеместно рассмотрены и признаны как дружественные интересам литературы, и людей литературного характера, чьи исследования и произведения снискали всеобщее уважение.

Луи это казалось весьма фантастическим проектом, и так как приглашение непосредственно исходило от того, кто, хотя и был очень занят и чрезвычайно обеспокоен в деле, не добавлял много к его привлекательности блеском своего ранга или популярностью своего имени; он отклонил его с своего рода слабой похвалой и вежливой усмешкой, в то же время взявшись предсказать, что схема провалится. Но все вышло совсем иначе. Успех превзошел самые смелые надежды первых проектировщиков. В очень короткий промежуток времени общество охватило очень большую долю

The great, and the good, and the learned, and the wise.

Было бы не очень легко описать унижение и досаду, которые чувствовал тот, кто отверг то, что он впоследствии принес бы большие жертвы, чтобы получить. Но было слишком поздно. Дверь была закрыта, чтобы не открыться снова никакой силе, которую он мог бы применить.

Т. Ты сам приобщился к той прекрасной беседе или, узнав от другого, пересказывал остальным?

А. Сам участвовал.

ГЛАВА XX.

Сексагенарий в различных частях своей рукописи ввел отрывочные замечания и анекдоты на предмет книжных клубов, литературных обществ и встреч аналогичного наименования.

Он, кажется, был членом одного в частности, которое должно было доставить неординарное удовлетворение, так как он набросал краткое описание лиц, из которых оно состояло, которое здесь введено, чтобы упражнять остроту тех, кто может быть расположен присвоить различные описания и портреты.

Первым был барристер; человек исключительной остроты, большой силы интеллекта, обширного знания современных языков, особенно французского, очень тонкий спорщик и никогда, возможно, не превзойденный в разговорных талантах. Во времена Людовика XIV было известно, что великие остроумцы того дня уделяли часть своих утренних часов тому, чтобы подготовить себя к тому, чтобы блистать на вечеринках, на которых они должны были встретиться вечером, знакомясь с такими предметами, которые, вероятно, будут введены, придумывая такие словесные уловки, которые могли бы дать им возможность вводить новые шутки, каламбуры, jeux des mots и так далее.

Наш юридический друг находился под несколько похожим обвинением, но как бы то ни было, его таланты были самого высокого порядка, и хотя, возможно, во многих своих мнениях, и более особенно в тех, что касались политики, он не совпадал ни с одним членом симпозиума, он был очень приемлем для всех из-за живости своих сообщений, легкого потока своего красноречия, своих разнообразных повествований и любезности манер.

Он подготовил себя к профессиональному отличию суровым прилежанием, и он долго и терпеливо переносил «res angusti domi» с надеждой постепенно проложить свой путь к более прибыльному делу. Но это, казалось, все еще задерживалось на расстоянии; он был, однако, слишком высокого духа, чтобы быть легко свернутым со своей цели, и слишком уверенным в своих собственных естественных и приобретенных достижениях, чтобы отчаяться в конечном итоге достичь своей цели. Две вещи произошли, которые привлекли общественное внимание к нему и сделали его объектом более общего внимания и любопытства.

Он взялся быть адвокатом Французской революции в ее первобытном состоянии и произвел работу по предмету, которая стала плодородным родителем споров, ответов, возражений и комментариев.

Он также читал публичные лекции по юридическим предметам, которые были многочисленно посещаемы и демонстрировали недвусмысленную демонстрацию его способностей. Он, вероятно, не был бы обязан добиваться должности, которую он впоследствии и почетно занимал, если бы не упорство его политических мнений и его решительное противодействие во всех случаях мерам правительства.

Это упорство, однако, настолько уступило в конце концов, что он принял от министров судебную ситуацию в одной из отдаленных зависимостей империи, где он проживал в течение нескольких лет. Его принятие этой должности было рассмотрено его партией как тергиверзация, и он был упрекаем ими соответственно. Один пример этого упрека увековечен как сделанный весьма выдающимся другом оппозиции по случаю суда над О'Коннором и его друзьями в Мейдстоне. Это слишком хорошо известно, чтобы требовать повторения.

Наконец он вернулся на свою родную страну, и велики были политические изменения, которые произошли в интервале его отсутствия. Что он сделал? Можно было предположить, что правительство обладало некоторыми притязаниями на его благодарность; можно было предположить, что, будучи свидетелем глупостей и пагубных эффектов революционных принципов, которые он когда-то защищал, он будет уклоняться от опасности быть даже подозреваемым партизаном власти, которая была осуществлена к разрушению всего, что мудрыми и добрыми созерцалось с сильнейшей привязанностью и искреннейшим почтением. Он, тем не менее, вернулся к магам, которыми он был ранее введен в заблуждение, и был быстро инициирован во все большие и меньшие церемонии галльского Элевсина, мадам де С. будучи верховной жрицей.

О нем, однако, сообщалось, что даже посреди своих блужданий в лабиринтах политики он не только замышлял, но и фактически начал великий и трудный исторический труд, к которому его таланты были полностью адекватны и который обещал поставить его имя на пьедестал, гораздо более высокий и существенный тоже, чем любое сооружение, которое могло бы быть возведено тонким, изобретательным, но бессильным меньшинством.

На предмет этого джентльмена, за исключением нескольких разрозненных заметок, ничего более важного не появляется в наших воспоминаниях. Есть причина опасаться, что в этот период Сексагенарий удалился от мира и полностью потерял из виду своих прежних соратников.

Eam laudem hic ducit maximam, cum illis placet

Qui vobis universis et populo placent,

Quorum operæ in bello, in otio, in negocio

Suo quisque tempore usus est sine superbia.

ГЛАВА XXI.

Другим индивидом общества был член парламента, элегантных связей, элегантных манер и элегантных достижений. Он путешествовал очень много и был фамильярно знаком с большинством европейских языков, но он более особенно направлял свое внимание на литературу своей собственной страны. В этом он был превосходно искусен и передал доказательства своего знания и вкуса в этом пути, которые, вероятно, пребудут так долго, как язык. Его общество было особенно приятным; он видел очень много мира, был остро наблюдательным, имел много сообщить, что он всегда был готов сделать, и что он всегда делал с живостью, красноречием и значительной степенью сухого юмора.

В более ранней жизни он привязал себя к той партии, главой которой был мистер Фокс, и он упражнял свою сатирическую жилку за счет ведущих членов администрации в разнородном томе поэзии, известном под именем «Роллиада». Его первым, однако, и величайшим наслаждением была старая английская поэзия, которую в манере Хедли он собирал, иллюстрировал и, можно сказать, украшал. Его биографические очерки примечательны аккуратностью, точностью и точностью. Он изобиловал анекдотами, которые, когда требовалось, он излагал с большим счастьем.

Он был некоторое время в России и жил на условиях большой фамильярности с князем Потемкиным; о чьем роскошном и сладострастном стиле жизни он часто рассказывал много необычайных подробностей. Этот князь имел рыбу, называемую стерлядью, большое деликатес стола, доставляемую живой из Крыма в Петербург в эстафетах свежей воды, расположенных на разных расстояниях, посредством чего, и ко времени их прибытия, они должны были стоить самую чудовищную сумму денег.

Не невозможно, что здоровье этого джентльмена могло несколько пострадать от вышеупомянутой близости. Он был большим валетудинарием и обязан был жить с крайней осмотрительностью в отношении своей диеты и воздерживаться совсем от вина.

Он имел обыкновение рассказывать шутливую историю о себе в приключении, которое он встретил на севере Германии.

Он возвращался из Петербурга, когда по какой-то случайности он и его слуга были задержаны на дороге и с большим трудом достигли жалкого села поздно вечером. Они были почти голодны, но ни хозяин, ни слуга не могли заставить хозяина понять их нужды. Они пробовали все языки, о которых имели знание, но никто не мог мой хозяин понять. Наконец, выглянув из окна, слуга увидел некоторую птицу; на что он схватил хозяина за руку и, так громко, как мог, имитировал кукареканье петуха. Человек понял намек и немедленно свернул шеи двум цыплятам, на чем путешественники ужинали восхитительно.

Его здоровье продолжало ухудшаться, мистер — нашел себя обязанным удалиться из различных обществ, членом которых он был, и совсем проживал в элегантном уединении в двадцати милях от метрополии. Здесь он умер очень преждевременно, оставив позади себя сильное впечатление некоторых из лучших и самых приятных качеств, которые могут и которые должны характеризовать английского джентльмена.

Он был особенно пристрастен к симпозиуму, о котором здесь дается краткий отчет, и никогда не пропускал, пока он существовал, посещать его встречи. Он имел обыкновение шутливо называть его своим «Petit Baton».

C’est la qui fait peur aux esprits de ce tems,

Qui tout blancs au dehors, sont tout noirs au dedans.

Ils tremblent qu’un censeur, que sa verve encourage,

Ne vienne en ses ecrits demasquer leur visage,

Et fouillant dans leurs mœurs en tout liberté,

N’aille du fonds du puits tirer la verité.

ГЛАВА XXII.

Третий член этого «симпозиума» был, возможно, превосходящим тех, кто уже был упомянут, в интеллектуальном наделении. Он написал обстоятельства своей ранней жизни с такой достойной простотой, что здесь необходимо только заметить, что импульсом таланта одного, направляемого осмотрительностью и здравым суждением, он поднялся с самой скромной станции в жизни к почетной и заслуженной независимости. Он был отличным ученым и курировал образование молодого дворянина с высочайшим кредитом себе и преимуществом своему ученику. Он впоследствии сопровождал его на континент, где он успешно воспользовался возможностями своей ситуации, чтобы расширить свои собственные запасы знаний, а также запасы индивида под его заботой и руководством.

О его первых произведениях литературного рода ничего, возможно, не известно, кроме как им самим и очень немногими; но в период перед нами он уже, по общему признанию ученых, значительно украсил литературу своей страны. Его первичным отличием была своего рода интуитивная острота, которая позволяла ему мгновенно проникать в реальные характеры тех, с кем он общался, и различать достоинства и дефекты всего, что было представлено его прочтению. Эта острота, подкрепленная очень сильным суждением, дала ему, возможно, особый уклон к критике и к сатире.

Одним из своих представлений этого рода он эффективно положил огнетушитель на крикливый и меретрический вкус, который в течение слишком долгого периода был допущен вторгаться в регионы поэзии и мошеннически под видом лоска и мягкости заменять звук смыслом, мишуру золотом и изобилие ложных и ярких метафор лучшими и самыми истинными украшениями искусства. День за днем, даже до привередливости, публика была тошнотворна посланиями, одами и сонетами и канцонеттами под подписями Розы, Матильды, Лауры, Йенды и сотни других. Честное негодование и энергия сатирической музы этого писателя смели все эти паутины, и они были видимы не более.

Из-за яростного негодования одной из этих оскорбленных сторон, примечательной распущенностью своих взглядов и беспорядочной бранью, которую он расточал повсюду вокруг себя, наш сатирик однажды оказался в опасном, но причудливом положении. Виновник почувствовал себя настолько уязвленным ударом плети, который пришелся по его плечам, что, вынашивая в угрюмой, безмолвной злобе мысли о своих ранах, он решил отомстить лично. К этому его подтолкнуло ошибочное убеждение, что мужество соразмерно росту и что в маленьком теле непременно должен обитать трусливый дух. Однако он жестоко ошибся.

Вооружившись «кинжалом и плащом», иными словами — дубинкой и сюртуком, он ухитрился выследить сатирика до книжной лавки, которую тот, как было известно, регулярно посещал в определенный утренний час. Как только он увидел, что его враг вошел внутрь, разъяренный стихоплет последовал за ним и немедленно, без единого слова предупреждения, самым подлым и трусливым образом попытался ударить своего противника по голове. Но он просчитался. Маленький человек, увидев, что тот замышляет, перехватил его занесенную руку одной рукой, а другой ловко вырвал дубинку из его хватки, после чего с такой ловкостью и силой обрушил ее на своего подлого противника, что ситуация переменилась, и нападавший был с позором изгнан из лавки, неся на лице следы своего поражения, которые оставались заметны еще долгое время.

Мало что имело такое широкое распространение, как сатирическая поэма, упомянутая выше. Она выдержала множество изданий и до сих пор сохраняет заслуженную репутацию. За этим произведением, ограниченным лишь авторами сонетов, создателями од и дилетантствующими рифмоплетами того класса, последовала атака, проведенная с не меньшей способностью и мастерством, на определенные театральные постановки схожей направленности и характера, которые долгое время незаконно занимали сцену. Это встретило такой же благоприятный прием у публики и привело к столь же благим последствиям.

Но «magnum opus» этой выдающейся личности — это то, что исчезнет лишь вместе с самим языком. Это труд, который занимал мысли автора в его самые ранние годы и постепенно завершался в пору полной зрелости его талантов. Он сочетает в себе все обширные и существенные качества глубокой эрудиции, острой критики, здравого наблюдения и изысканного вкуса.

В том качестве, в котором он здесь представлен, а именно как участник симпозиума, невозможно вообразить ничего более скромного, мягкого и приятного, чем его манеры и беседа. Никогда не проявляя нетерпения к противоречиям, никогда не будучи догматичным в своих аргументах, он всегда улучшал «olla podrida» встречи, не присваивая себе заслуг за вкус соусов, которые сам же и добавлял в общее блюдо.

Когда сексагенарий удалился от мира, эта же самая личность продолжала заниматься теми же почетными и полезными делами, которые занимали всю его жизнь и которые были направлены прежде всего на интересы литературы и дело истины.

В какой бы точке и какими бы средствами злонамеренные люди ни осуществляли свои козни против того, что он считал честной славой и подлинным интересом своей страны, везде, где хитрость и уловки использовались для того, чтобы ввести в заблуждение искажением фактов или попытаться обмануть публику ложными доводами, его бдительность была готова обнаружить, а его твердость — решительно пресечь любое действенное проявление зла. Он получил заслуженную награду: «laudari a laudatis».

Non quisquam fruitur veris odoribus

Hyblæos latebris nec spoliat favos,

Si fronti caveat, si timeat rubos,

Armat spina rosas, mella tegunt apes.

ГЛАВА XXIII.

Четвертым членом этого общества был человек, чье имя чаще других оказывалось на устах у публики, сопровождаемое как всеобщим уважением, так и немалыми преследованиями и великим, хотя и незаслуженным, позором. Были те, кто, воображая, что видят жизненный дух подлинной свободы в принципах Французской революции, были склонны оправдывать злодеяния, от одной памяти о которых содрогается каждое чувствующее сердце, под впечатлением, что они в конечном итоге должны привести к улучшению человечества. Эти люди упрекали нашего симпозиаста в том, что он сеет ненужную тревогу из-за чрезмерного рвения и назойливого вмешательства в политические дела. Но это рвение, эти опасения и это вмешательство способствовали, по мнению большинства лучших и мудрейших наших соотечественников, сохранению страны.

Как бы то ни было, активный и патриотический дух, проявленный в вышеупомянутом случае, распространился повсеместно и собрал фалангу, которая благодаря своей твердости была способна противостоять любой атаке, благодаря своей бдительности предотвращала внезапность, а благодаря осознанию того, что она поддерживает доброе и честное дело религии и истины, презирала и отвергала уловки клеветы и инсинуации злобы.

Видная роль, которую взял на себя джентльмен, о котором мы говорим, неизбежно указала на него правительству как на подходящий объект для их защиты и покровительства. Его способности и честность были, соответственно, вскоре применены на должностях, требующих доверия и чести. Он вполне заслужил это отличие, ибо немногие были более стойкими или более активными в выполнении обязательств по службе.

В то же время эти самые качества, добавленные к его прежним усилиям по противодействию брожению, возбужденному мятежными и злонамеренными людьми, создали ему многочисленную и грозную армию противников, которые тысячью способов пытались нарушить его покой и прервать его действия. Наконец, политический памфлет, который он написал, чьим главным достоинством была, во-первых, лояльность, а во-вторых, «простой здравый смысл», привлек внимание видного члена оппозиции. Для излюбленной гипотезы этого человека относительно свободы и нашей конституции вышеупомянутая публикация, по-видимому, содержала принципы самой опасной и пагубной враждебности. И он не успокоился, пока своей настойчивой активностью, красноречием и влиянием не добился возбуждения судебного преследования против автора.

Результат, однако, в конечном итоге оказался в его пользу, и он был оправдан по тяжким обвинениям, которые ему были предъявлены.

Один случай произошел во время этого памятного процесса, который описан в наших заметках, и который, если объект этой статьи доживет до того, чтобы прочесть эти «Воспоминания», он, вероятно, не забудет.

Наш сексагенарий зашел к нему однажды утром перед судом, когда у того перед глазами был список лиц, вызванных в присяжные. Он соответственно спросил нашего друга, знает ли он что-либо о частной жизни или политических взглядах кого-либо из этих лиц. Изучив имена, автор этих заметок остановился на одном, в отношении которого, по причинам, изложенным им подробно, он порекомендовал ему попросить своего адвоката заявить отвод.

Это, однако, он либо забыл, либо, возможно, был слишком равнодушен к исходу, либо не счел причину для отвода со стороны сексагенария веской. Результат был таков, что этому человеку позволили войти в состав присяжных, но впоследствии выяснилось, что единственным препятствием для немедленного отклонения обвинения была настойчивая и решительная упрямость этого самого человека, против предрассудков которого его своевременно, но тщетно предостерегали.

Насколько он игнорировал и даже презирал эту попытку умалить его значение в глазах общественности, было достаточно очевидно, даже несколько комично проявлено. Он никогда не встречал своего великого оппонента, с которым был знаком ранее, не заставляя того заметить себя восклицанием: «Как поживаете, мистер —?» Приветствие, которого другой охотно бы избежал и извинился.

Человек, описание которого здесь дано слишком кратко, получил образование в Итоне, а затем в Оксфорде. Он был допущен к адвокатской практике и некоторое время занимал почетную должность в одном из наших зарубежных владений. Он в разное время публиковал различные работы, каждая из которых в высшей степени делает честь его литературной репутации. Он является, или являлся, хорошим ученым, весьма почтенным юристом и достиг значительного мастерства в восточных языках. Он был, кроме того, замечательно хорошо сведущ в новогреческом языке.

Что касается мирских дел, он, безусловно, разыграл свои карты хорошо по отношению к себе и оказался для других также не последним покровителем. У всех есть свои слабости. Ему вменяется в вину, что из страха быть выставленным на общественное порицание одним великим политическим гиппопотамом, он временами соглашался с мнениями, которые осуждал, и оказывал подобострастное внимание тому, кого в душе ненавидел. Также говорили, что при небольшом усилии он мог бы оказать действенную помощь тем, кто сражался с ним с равной решимостью и кто подвергался равной опасности под тем же почетным знаменем, но что его благожелательность заканчивалась там, где начиналась — а именно дома.

Он был, однако, во всех отношениях хорошо квалифицирован, чтобы быть членом общества, составляющие индивиды которого здесь несовершенно очерчены.

Davus sum, non Œdipus.

Deum qui non summum putet

Cui in manu sit quem esse dementem velit

Quem sapere—quem sanari—quem in morbum injici.

ГЛАВА XXIV.

Еще одна значительная личность принадлежала к этому симпозиуму, чей вход в жизнь был отмечен обещаниями, которые он впоследствии не смог выполнить. Он имел все преимущества семьи, образования, связей и положения; он обладал значительными знаниями и отнюдь не был лишен таланта. Он был очень элегантным и приятным в общении человеком и непременно должен был быть очень желанным членом любого общества, которое собиралось с целью предаться просвещенной и интересной беседе.

Но он был назначен на некую дипломатическую должность за границей и продолжал многие годы отсутствовать в Англии. Приложил ли он отравленную чашу неверия к своим губам до отъезда, неизвестно; но он, по-видимому, использовал свой досуг для поиска возражений и аргументов, касающихся Священного Писания, которые были настолько часто опровергнуты, что считались учеными и мудрыми людьми почти что развенчанными. Этот джентльмен, однако, собрал их и составил из них книгу, которая, безусловно, не сделала чести его репутации в каком бы то ни было смысле.

Он был, кроме того, поэтом, но и здесь он обнаружил извращенный и фантастический вкус, драматизировав одну из самых предосудительных и неестественных историй во всей коллекции «Метаморфоз» Овидия.

В наших меморандумах не претендуют на то, чтобы упоминать литературные произведения этого джентльмена с какой-либо хронологической точностью; они, кажется, были записаны просто по мере того, как воспоминания о них приходили на ум. Он получил значительное признание, и заслуженно, за энергичный перевод очень сложного латинского поэта, хотя более строгие критики были склонны рассматривать его скорее как парафраз, чем как перевод. Как бы то ни было, версия была, несомненно, весьма энергичной и поэтичной.

Но более ранней, если не абсолютно первой литературной попыткой, было спекулятивное исследование на тему древнегреческой политики. Оно характеризовалось большим здравым смыслом и очень обширным чтением, будучи подверженным упреку в стиле, несколько слишком напыщенном.

Более поздняя работа представляла собой метафизический лабиринт, в котором автор запутал себя и сбил с толку своих читателей. Среди наиболее примечательных парадоксов, которые содержала эта работа, а их было очень много, было нелепое предположение, что «Начала» Ньютона были атеистической системой, а философия Бэкона — несостоятельной и ошибочной. Его пристрастие к Гельвецию, Лапласу и французской школе демонстрирует извращенную склонность его ума к религиозным вопросам, которую, действительно, даже в разговоре, и, как говорят, даже в женском обществе, он не утруждал себя скрывать.

Как симпозиаст, однако, его таланты сделали бы честь самой Афинской академии, и есть надежда, что время и размышления могли смягчить и исправить те мнения, которые не может одобрить ни один религиозный характер.

Два других человека завершали число симпозиастов, об одном из которых уже упоминалось, другим был сам сексагенарий.

Первому была отдана дань привязанности, которая, как может засвидетельствовать тот, кто составил неоднородный материал этих страниц, была вполне заслуженной. Мы склонны упомянуть о последнем, каким мы знали его на закате жизни.

Nunc aliquis dicat mihi—quid tu?

Sum cinis—ossa—nihil.

ГЛАВА XXV.

Его ранние годы были описаны им самим в предыдущей части работы, но ах! как он изменился в свои последние дни! Характерной чертой его ума была необычайная быстрота; характерной чертой его нрава была жизнерадостность. Первое из этих качеств он сохранял до тех пор, пока мы его знали. Он мог сочинить что угодно в прозе или стихах, как говорят врачи, «pro re nata», с легкостью, которая казалась едва ли правдоподобной, и с точностью, которая вызывала удивление. Известно, что он писал проповедь по вечерам, которую произносил на следующее утро. За четыре утра он написал книгу, которую задумывал как развлечение для своих детей. Некоторые друзья порекомендовали ему напечатать ее, и хотя прошло много лет с тех пор, как она была написана, она до сих пор продолжает оставаться настолько любимой у юных читателей, что каждый год выходит новое издание.

За одно утро, действительно, за несколько часов, он переложил в стихи ту прекрасную главу Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова, в которой Мудрость хвалит сама себя и распространяется о своих достижениях. Тот, кто желает изучить, с каким эффектом была выполнена эта задача, должен лишь обратиться к переводу «Лекций об Исаии» епископа Лоута, сделанному доктором Грегори, по чьей просьбе он так себя занял. Можно было бы привести и другие примеры, но этих кажется достаточно.

Что касается его характерной жизнерадостности, правду сказать, у него были тяжелые испытания; он обладал такой доверчивой откровенностью нрава, что не было более легкой задачи, чем обмануть его. Более чем в одном случае он был лишен крупных сумм денег, которые в конечном итоге должны были быть получены, из-за поспешного доверия к правдоподобным манерам и ложным представлениям. Мошенничеству в значительной степени способствовали в любой уловке и стратегии против его интересов две вещи. Первой была его нужда. У него была большая семья, и не было ничего, чтобы обучать и содержать их, кроме того, что обеспечивали его активность и способности. Следовательно, у него никогда не было ничего в запасе, но, как он сам говорил о себе, он был вынужден пробиваться в жизни, как мог. При таких обстоятельствах ухватывались за меньшую немедленную выгоду, чем за ту, которая, хотя и была блестящей, была видна только на расстоянии.

Другим вспомогательным средством мошенничества была нетерпеливость нашего друга. Он не мог выносить задержек или чего-либо в форме проволочек. Все, что должно было быть сделано, должно было быть сделано быстро. Он считал что-либо вроде процесса невыносимой скукой. Есть много тонких умов, которые следят за людьми с такими слабостями; и жертвой таких умов он был не раз.

Еще одно испытание было самой горечью, но так как он сам подробно описал его с немалым пафосом, обстоятельства здесь не нужно возрождать. Это также проистекало из слишком легкой склонности верить каждому человеку, который казался честным, и из того, что он никогда не упражнял свой ум, чтобы обнаружить под вуалью живости и хорошего настроения самые гнусные намерения и самую отвратительную нечестность.

Это последнее событие, безусловно, терзало его ум, сломило его дух, подорвало его здоровье и существенно ухудшило его обстоятельства. И все же сквозь этот темный и гнетущий мрак часто проникали лучи жизнерадостности, оживляя его самого и его близких надеждами на лучшие дни в будущем.

По мере того как жизнь продолжала угасать, он, по-видимому, получил свою полную долю тех темных дней, которые, однако, будучи мучительными из-за своего давления, имеют тенденцию делать перспективу могилы менее грозной. Как было замечено ранее, он внезапно удалился из поля зрения тех, для кого его общество было привычным и не нежелательным.

Где или когда, или при каких обстоятельствах он в конечном итоге отдал последнюю ужасную дань природе, неизвестно с достаточной точностью, чтобы допустить включение в наше повествование. Он, однако, не кажется, что был совсем без утешения. Там, где дерево пускает много ветвей, некоторые будут более красивыми, более энергичными и более продуктивными, чем другие. Некоторые будут приносить плоды, которые сладки и питательны; некоторые не будут приносить никаких вовсе. В этом отношении он разделил общую участь человечества, но там, где у него была причина, он был, тем не менее, не жалующимся, за исключением тихих шепотов семейной доверительности. Он использовал, однако, более смелый и громкий тон по отношению к одной высокопоставленной особе, которая вызвалась быть инструментом получения для него компенсации за одну из величайших обид и страданий, которые могут быть встречены или перенесены. Великая, верная и немедленная потеря, что касается имущества, была не самой болезненной из зол; это было усугублено насмешками завистливых, инсинуациями недоброжелателей, колкостями злобных,

The whips and scorns of time,

The oppressor’s wrong, the proud man’s contumely,

The insolence of office, and the spurns

That patient merit of the unworthy takes.

Сознание честности, однако, вскоре вооружило его достойной уверенностью, но он никогда не говорил без негодования о великом человеке, упомянутом выше, который, подняв его надежды до высшей точки, улыбался, и улыбался, и улыбался, и покинул его.

О его талантах и достижениях необходимо сказать немногое. Произведения его пера снова и снова появлялись перед публикой по разным поводам и в великом множестве форм. Большинство его работ были встречены с уважением, и многие до сих пор популярны. Некоторые незаконченные вещи остались среди его бумаг, и есть несколько разрозненных меморандумов в наших «Воспоминаниях», из которых следует, что он имел другие в виду.

Указать некоторые из них не может принести вреда и, возможно, может стать средством побуждения других упражнять свой досуг на различных предметах.

Он начал и довел до некоторой степени подробное эссе о Возрождении обучения, которое он намеревался оживить разнообразием литературных анекдотов, иллюстрирующих эпоху, столь значительно и столь почетно выделяющуюся. Он также подготовил биографические очерки наиболее выдающихся и ученых из тех греков, которые, когда Константинополь был взят и разграблен турками при Магомете II в 1453 году, нашли убежище в Италии и нашли безопасный и гостеприимный приют под защитой прославленного дома Медичи во Флоренции.

Основные имена этих искусных изгнанников, с очень учеными и интересными подробностями о них, можно найти в работе Hodius de illustribus Græcis, труде не столь хорошо известном, как он того заслуживает.

Сексагенарий также собрал много любопытных подробностей о знаменитой флорентийской библиотеке, основание которой было заложено вышеупомянутыми учеными греками, которые были отправлены обратно в свою страну великолепным Лоренцо, чтобы спасти из варварских рук литературные сокровища, которые они были вынуждены покинуть. Один анекдот встречается среди меморандумов, относящихся к этой библиотеке, который, кажется, заслуживает включения и изложен следующими словами в «Воспоминаниях», но без ссылки на авторитет, из которого он был взят.

При изгнании дома Медичи из Флоренции этот город был занят войсками Карла VIII, и библиотека, вместе с имуществом прославленных владельцев, попала в руки французов. Король Англии в то время, Генрих VIII, нанимал эмиссаров, чтобы покупать у французских офицеров и солдат столько книг и рукописей, сколько они могли получить. Было ли это до или после их прибытия в эту страну, не установлено, но Екатерина Медичи имела хитрость и ловкость добиться их возвращения под предлогом того, что они являются собственностью ее семьи; эта часть, следовательно, какой бы она ни была, теперь составляет часть королевской библиотеки в Париже.

Остаток этой великолепной библиотеки оставался во Флоренции, пока популярность кардинала Джованни де Медичи, впоследствии папы Льва X, не открыла ему разумную перспективу наследования папского престола. В этот момент Содерини был диктатором Флоренции, который, стремясь устранить у кардинала всякое оставшееся искушение вновь посетить Флоренцию, собрал то, что еще осталось от библиотеки, и отправил все это ему в Рим в качестве подарка, полагая, что совершил акт великой политической прозорливости. Таким образом, содержание этого великолепного хранилища литературных сокровищ было разделено, и такая пропорция их будет найдена в Ватикане, какую французы в своих различных грабительских набегах позволили остаться.

Еще одной из задуманных работ сексагенария была одна или несколько диссертаций об эмблемах, виде литературы, который в один период сильно занимал внимание любознательных, над которым некогда упражнялись возвышенные таланты первых поэтов и художников и о котором существует много образцов необычайной редкости и красоты. Он явно много обдумывал этот предмет, к чему был побужден соображением, что ничего подобного никогда не появлялось на английском языке. Такая работа, безусловно, могла бы стать средством великого и разнообразного развлечения благодаря разумному введению литературных анекдотов и хорошо подобранным образцам из различных представлений.

Также кажется, что работа некоторого объема о нынешнем состоянии литературы и литераторов в этой стране была почти завершена. Она была написана в администрацию мистера Питта и была посвящена достопочтенному У. Уиндхэму. Идея возникла из того, что, возможно, было заблуждением, что литература у нас в упадке из-за недостатка покровителей. По мере того как он продвигался в жизни, он, вероятно, убедился, что ошибался, ибо работа так и не была опубликована и, как кажется, никогда не была закончена.

Наш друг также подготовил к публикации некоторые заметки о двух пьесах Шекспира. Он где-то в «Воспоминаниях» признается, что был побужден к этому желанием упражнять раздражительное любопытство Джорджа Стивенса. Он сначала начал с намека в какой-то утренней газете о намерении изучить издание Шекспира под редакцией Мэлоуна, тогда недавно опубликованное, с намеком, что критическое внимание автора будет также распространено на всех других аннотаторов. Несколько колонок были соответственно заполнены заметками о «Буре». Наживка сработала, мистер С., всегда беспокойный и нетерпеливый, когда дело касалось Шекспира, использовал все усилия, чтобы обнаружить автора, и даже снизошел до ответа на некоторые из его наблюдений через тот же канал связи с публикой. Но он не преуспел; работа, однако, стала в своем прогрессе столь очень забавной, что аннотации к двум пьесам были готовы к публикации. Что-то более серьезное, по всей вероятности, отвлекло его внимание от этого более легкого занятия, которое он, кажется, отложил совсем.

Были также сделаны приготовления к публикации шутливого рода. Он предложил дать отчет о остроумных публикациях более ранних дней и взял в качестве девиза,

Jest and youthful jollity,

Quips and cranks and wanton wiles,

Nods and becks and wreathed smiles,

Sport that wrinkled care derides,

And laughter holding both his sides.

Следующие книги составляли часть запасов, из которых он намеревался извлечь свои материалы.

«Изящные выдумки с множеством редких и остроумных изобретений, никогда ранее не печатавшихся. Сделанные и изобретенные для честного развлечения, чтобы скоротать праздные часы. Томасом Джонсоном. 1630».

«Частное богатство ума, наполненное выбором товаров, чтобы удовлетворить разум. 1639».

«Эссе и характеры. Дж. Стивенса. 1615».

«Характеры сэра Т. Овербери. 1627».

«Шутки кофейни. 1677».

«Восстановленный ум. 1658».

«Банкет шуток. 1640».

«Микрокосмография, или Характеры. Эрла. 1628».

«Шутки Пасквиля с весельями Матушки Банч. 1629».

«Умы, или Спорт поверх спорта. 1672».

«Ричард Уорд об уме, мудрости, глупости и т. д. 1674».

«Содружество умов Ф. Миреса. 1636».

«Развлечение умов, изобретательные выдумки, лекарства от меланхолии. 1667».

«Панегирик Форда, апофтегмы и т. д. 1660».

«Книга веселых загадок. 1629».

«Доктор Весельчак Роуленда. Без даты».

«Ум и веселье Тейлора. 1629».

«Юмористические трактаты в большом томе кварто. С 1629 по 1691».

«Характеры всех сортов Флекно. 1658».

Мотивом для вставки названий вышеуказанных книг была вероятность того, что другие могут быть побуждены продолжить то, что задумывал сексагенарий.

Я видел, как он на днях поставил на место обычного дурака, у которого мозгов не больше, чем в камне. Смотри теперь, он уже не на страже; если ты не смеешься и не даешь ему повода, он заткнут.

Bonos dies. — Ибо, как старый пражский отшельник, который никогда не видел, как она подмигивает, очень остроумно сказал племяннице короля Горбодука: «То, что есть, то есть»; так и я, будучи мастером-пастором, являюсь мастером-пастором, ибо что есть то, как не то, и есть, как не есть.

ГЛАВА XXVI.

СОВРЕМЕННЫЙ ПАСТОР АДАМС.

Обычно считалось, что прототипом пастора Адамса, как он описан Филдингом в его «Джозефе Эндрюсе», был доктор Юнг, автор «Ночных мыслей». Картина считалась возмутительно карикатурной, и, действительно, трудно представить, что такие интеллектуальные качества и достижения могли бы сопровождаться таким полным невежеством в обществе и такой крайней и почти смехотворной простотой ума и манер.

И все же из некоторых разрозненных и нерегулярных меморандумов в нашей рукописи следует, что наш сексагенарий действительно встречался и имел частые и близкие контакты с персонажем, напоминающим во многих своих чертах и особенностях восхитительный портрет романиста.

О его происхождении или ранней жизни ничего не помнится, да и не существенно. По-видимому, однако, получив образование в одной из городских публичных школ, Merchant Taylors’ или St. Paul’s, он перешел оттуда в университет. Он был почти современником Порсона, и, будучи из того же колледжа и с похожими склонностями к учебе, между ними возникло некое подобие близости. Их достижения, однако, различались очень существенно, как по качеству, так и по объему. Достижения Порсона упражнялись в самых разных ответвлениях знания; индивид, здесь упомянутый, ограничил свои исследования и применил все свои таланты только к одному объекту — греческому языку, в котором он был, безусловно, и выдающимся образом искусен. Можно было бы сказать ему,

Græcum te Albuti quam Romanum atque Sabinum

Municipem Ponti, Titi, Anni, centurio num

Præclarorum hominum, ac primum signiferumque

Maluisti dici.

Вскоре после окончания университета он женился, но никогда не было человека, более замечательно неквалифицированного для руководства семьей и регулирования ограниченного дохода. Последствие можно легко представить; и в недолгом интервале он обнаружил себя настолько перегруженным денежными обязательствами и трудностями, что крах смотрел ему в лицо.

Почтенный и превосходный епископ Портеус, оценивая его литературные достижения в их должной пропорции и будучи совершенно удовлетворенным тем, что его трудности возникли не из-за каких-либо актов личной неблагоразумности или моральной неточности, а из-за полного незнания мира и из-за того, что его ум был постоянно поглощен его любимыми занятиями, дал ему церковное назначение. Два других друга также проявили столько и столь успешной активности от его имени, что он смог пережить бурю, и впоследствии удалился в ситуацию, где он не подвергался подобным трудностям и мог, без беспокойства, следовать пути, в котором он больше всего находил удовольствие.

Можно было бы добавить, что искусство памяти не было среди тех, которые он наиболее успешно культивировал. По какому-то последующему случаю он, по-видимому, забыл по крайней мере одного из тех друзей и ту помощь, которую их активная доброта позволила им оказать его нуждам.

Возможно, сказано достаточно, но чтобы предмет этого уведомления, если он жив, не почувствовал свою гордость уязвленной при чтении этого повествования, с величайшей охотой добавляется в продолжение, что более любезных манер нигде нельзя было найти. Его ум всегда казался, и действительно был, незапятнанным притворством и лицемерием современного утончения; и можно утверждать, с небольшим исключением, вышеупомянутым, что он был неизменно добрым, дружелюбным и благожелательным.

Но его незнание мира и человеческого характера часто подвергало его тому, что его обманывали. Он был искренен сам и никогда не подозревал недостатка этого качества в других. Он был добросовестным и благочестивым христианином и не думал, что возможно, чтобы неверие могло скрываться под благовидной маской либеральности, откровенности, общего вкуса к литературе, пристрастия к некоторым из наших популярных церковных писателей и открытого рвения к моральному порядку.

Он, конечно, не подверг бы себя грубости и унижению бешеного Труллибера, но в обычных делах жизни и в обменах, которые неизбежно происходят в домашнем хозяйстве, он был неспособен отличить подлинный товар от поддельного и знал не больше о тайнах гостиной или священных пустяках вежливости, чем Слингсби о критике или Габриэлли о греческом. Могли бы только эти достойные люди увидеть, как он входит в комнату,

Chromatic tortures soon would drive them thence,

Break all their naves, and fritter all their sense.

В то время как, с другой стороны, он не преминул бы быть встреченным с поздравлениями и аплодисментами сотней голов друзей Аристотеля.

All who for Attic phrase in Plato seek,

Or poach in Suidas for unlettered Greek.

Этот джентльмен более чем однажды появлялся перед публикой как автор; но такой стиль, по крайней мере, когда он писал на английском, никогда не имел параллелей, кроме как среди гуигнгнмов! Там было много здравых знаний, смысла, суждения и знания в основе, но столь густое облако было подвешено над поверхностью, что только здесь и там, с интервалами, через частичные трещины света, можно было разглядеть то, что было ценным и полезным. «Это было похоже на милостивое дурачество, когда ты говорил о Пигрогромитусе и о Вапианах, проходящих через равноденствие Квембуса».

Никто, конечно, был менее квалифицирован быть биографическим писателем, по причинам, вышеуказанным; он был неспособен разглядеть реальный характер или различить между мишурой и вышивкой придворного лоска и реальной и твердой субстанцией и качествами человека.

Был один другой человек, хорошо известный сексагенарию, к которому вышеуказанное описание применимо во многих подробностях, что не исключено, что могло быть сделано ложное применение.

Этим другим человеком был Х—, священнослужитель из Норфолка. Он был одинаково сведущ в глубинах и тонкостях аристотелевской мудрости и даже знал мнение Пифагора о дикой птице; в то же время он был одинаково невежественен в мире и не знаком с формами полированного общества. Стиль письма у обоих, когда они появлялись как авторы, был одинаково грубым и небрежным к украшениям композиции. Но в то время как один (то есть индивид, первым описанный) был совершенно безобидным и никогда не нарушал, хотя мог и не практиковать, формы и правила хорошего тона, последний был резким в своих манерах, грубым и спорным в разговоре и чрезвычайно отвратительным в своих привычках.

Он без колебаний или угрызений совести оскорблял деликатность своей хозяйки, загрязняя оттенки ее ковров, яркость ее печей и чистоту ее занавесок, оскверняя каждое из них каплями табака. Но он был, тем не менее, поистине добрым, и любезным, и глубоко ученым человеком. Немногие работы, которые он опубликовал, продолжают, и всегда будут продолжать, быть в высокой оценке у ученых за прозорливость его замечаний, остроту его различения и глубину его эрудиции.

Quicunque fuerit narrandi locus

Dum capiat aurem, et servet propositum suum,

Recommendatur, non auctoris nomine.

ГЛАВА XXVII.

Ни в одной части этих страниц не будет найден более эксцентричный и, в то же время, искусный ученый и любезный человек, чем индивид, меморандумы о котором в этом месте представляются.

Его отец был здравым богословом и популярным проповедником. Его различные работы по предметам божественности до сих пор продолжают иметь высокую репутацию. Он был близким другом епископа Хоадли, архиепископа Херринга, доктора Кларка и других прославленных членов нашей Церкви.

Он оставил трех сыновей, все из которых были значительно выделены как ученые и священнослужители. Младший из них, Филипп, с которым мы имеем дело, был в течение ряда лет близко знаком с сексагенарием и может, без неуместности, возможно, быть назван его первым литературным покровителем.

Хотя значительно продвинутый в жизни, он находил большое удовольствие в беседе с нашим другом, тогда очень молодым, на схоластические темы и оказывал ему много помощи и поощрения в преследовании его литературных занятий. Он имел ценную коллекцию классиков, с которыми был близко знаком, многие из лучших из которых он отдал своему протеже. Что касается литературы, его ум был несколько своеобразного склада. Он ничего не знал о современных языках и, по сути, презирал их. Он имел те же чувства относительно изящной словесности. Латинские и греческие авторы составляли все, что он изучал; Септуагинта и греческий Завет — все, что он почитал.

Несколько наших старых богословов, и более особенно епископ Хоадли, доктор Кларк и его отец, были высоки в его оценке; но, говоря в общем, он имел скорее склонность презирать всех современных писателей.

Его привычки жизни разделяли сингулярности его мнений. Каждый день, когда позволяла погода, он совершал очень долгую прогулку на много миль со своей женой, чей личный вид, характер и манеры были мало, если вообще менее эксцентричны, чем те ее мужа.

Но информация или развлечение, сообщаемые с любой стороны, не могли быть очень велики, ибо джентльмен неизменно шел по крайней мере на сто ярдов впереди.

Он жил просто, но чрезвычайно хорошо, позволяя себе бутылку вина каждый день, относительно управления которой он был также замечательно причудлив. У него не было винного погреба, но каждый день, в течение получаса до обеда, его слуга ходил в таверну за бутылкой портвейна. Это он делил на две равные части, одну из которых он пил за обедом, который в то время был в три часа, другую за ужином, который был точно в девять. Его жена, говорил он, или любой случайный гость, могли иметь, что им угодно, но «ни капли его» для кого-либо.

Он имел дальнейшую особенность пить свое вино из желейного стакана, с большой широкой ножкой, и это он делал из опасения, что некоторые из многочисленных четвероногих животных, которые наполняли его дом, могли опрокинуть его.

Привязанность, которую он и его жена поощряли к кошачьему виду, была действительно смехотворной. Когда дверь открывалась, это в некоторой степени напоминало открытие собачьей конуры, и обонятельные нервы были не менее раздражены. Черные, белые, полосатые, черепаховые, коты всех видов и цветов бросались из каждого отверстия к большому раздражению посетителя.

К несчастью, в окрестностях резиденции старого джентльмена была большая школа мальчиков. Было, конечно, открытое объявление военных действий между «молодыми собаками» и этими кошками. Он часто был разъярен почти до безумия тем, что называл их отвратительной варварством, и имел обыкновение предаваться суровым упрекам против учителя за то, что тот не внушал более сильных уроков мягкости и человечности. Его знакомых было очень мало, а гостей еще меньше. За исключением одного старого джентльмена, священнослужителя, с характером не менее причудливым, чем его собственный, и иногда, но очень редко, сына этого друга, его обеды были неизменно тет-а-тет.

Он обладал в рукописи проповедями своего отца и обоих своих братьев; он также сочинил значительное число сам. Характерной чертой их всех был здравый хороший смысл, очень редко отклоняющийся в тонкости спекуляции, но сильно и серьезно настаивающий на религиозной и добродетельной практике. Ему пришло в голову, что публикация этих дискурсов могла бы произвести сумму важности для помощи окружной больнице, тогда недавно основанной. Они были соответственно напечатаны и в такой степени преуспели, что благотворительность получила выгоду в размере трех или четырехсот фунтов. Но работа появилась с этой особенностью, что читатель был оставлен упражнять свою проницательность в обнаружении, какие дискурсы были композицией отца, а какие братьев.

Прощаясь с этим достойным характером, в наших «Воспоминаниях» замечено, что он был человеком сильного ума и здравого суждения, острым и умным. Вкуса он не имел никакого и, действительно, презирал то, что обычно так называется.

Что более к его чести, это то, что он был дружелюбным, привязчивым, быстрым в делах благотворительности и тревожным оказать помощь по любому случаю, когда она требовалась.

Старый священнослужитель, его друг, вышеупомянутый как имеющий такой же эксцентричный характер, был одной из тех личностей, которые не часто встречаются в обществе. Он был отличным ученым и имел много вкуса и суждения, но он провел всю долгую жизнь в изученной безвестности. Он имел некоторое отцовское состояние, и он женился на женщине значительного имущества.

Но из привычки жить в уединенной деревне после смерти жены, со старой каргой-служанкой, он приобрел привычки крайней скупости, от которых его сын испытал хорошие эффекты, ибо он умер поразительно богатым. Но заметьте, это было не до его смерти. Он действительно послал своего сына в колледж, но его пособие было столь скупо предоставлено, что он часто был поставлен в тупик. После получения степени он был вынужден подчиниться черной работе быть помощником в большой школе. Он впоследствии женился почтенно, но ничего не мог получить от своего отца.

Была одна черта в характере старого джентльмена, столь высоко к его чести, что она может быть хорошо поставлена как противовес против его слабости скупости. Он имел самые жесткие чувства чести. Он был связан с благородной семьей, которая предложила ему приход места, где они проживали, но на этом условии, что он должен подписать обязательства об отставке в случае призыва освободить свое назначение: но он отказался от предложения с презрением; и хотя он мог в конечном итоге, возможно, с небольшим мирским управлением, преуспеть на своих условиях, он никогда не снизошел до того, чтобы сделать какой-либо шаг вообще в бизнесе, но продолжал до конца жизни викарием деревни, которой он мог бы быть ректором.

Fortunam insanam esse et cæcam et brutam, perhibent philosophi,

Saxique instar globosi, prædicant volubilem,

Quia quo saxum impulerit fors, eo cadere fortunam autumant;

Cæcam ob eam rem esse iterant, quia nihil cernit quo sese applicet

Insanam autem aiunt, quia atrox, incerta instabilisque sit

Brutam, quia dignum atque indignum nequeat internoscere.

ГЛАВА XXVIII.

Замечания и очерки, которые приложены, кажутся одними из тех, которые были последними написаны в «Воспоминаниях» нашего сексагенария. Они были явно написаны под сильными эмоциями ума и были предназначены для более длинной и лучше переваренной диссертации. Он замечает в своего рода кратком введении, что они были предложены вследствие визита, который он нанес месту своего рождения, после отсутствия двадцати лет. Его удивление было велико, и его симпатия сильно возбуждена, обнаружив по запросу, что, за некоторыми немногими исключениями, полное изменение произошло среди людей, которых он когда-то более близко знал. Что богатые стали бедными, а бедные богатыми; что многие, кто ранее влиял на политику, направлял советы и командовал почтением своих сограждан, были низвергнуты Фортуной на дно ее колеса. Напротив, что другие, кто заполнял скромные и даже служебные должности, были в высоких ситуациях, выполняя высшие функции своей маленькой Республики, строя дворцы и катясь в богатстве.

Созерцание этих событий побудило его повернуть дело более серьезно в своем уме и упражнять свою память на таких индивидах, которых в прогрессе жизни он лично знал, кто из скромного происхождения и без других претензий, кроме тех, которые, хотя почетны сами по себе, не всегда успешны, а именно, усердие и талант, поднялись до станций великого достоинства и вознаграждения.

Счастливая Британия! наш сексагенарий по этому случаю восклицает, счастливая сверх всех других наций, где только, между самой низкой и самой возвышенной станцией, никакое препятствие не поставлено, которое гений не может покорить, и настойчивость удалить.

«Воспоминания» далее представляют нам несколько расширенный каталог прославленных имен, чьи жизни и успех иллюстрируют вышеуказанное замечание, которое, возможно, исключительно применяется к этой нашей стране. Следующее приложено как своего рода предварительное наблюдение.

Профессия оружия — это, возможно, та единственная, в которой успех и возвышение, даже до самой высокой высоты ранга, не вызывает удивления и не провоцирует зависти. Качества личной доблести, объединенные с военным талантом, — это то, что получает, расширяет и обеспечивает славу нации, в которой каждый индивид участвует и более или менее тревожен вознаградить.

Со времени великого Мальборо до периода бессмертного Нельсона, этот род предрасположенности в пользу военной доблести существовал, проявленный ли на море или на суше.

Возможно также, великое возвышение к достоинству и богатству в профессии закона созерцается с сравнительно малой ревностью или недоброжелательными чувствами. Есть определенные станции, которые должны быть заполнены, и определенные функции, которые должны быть выполнены, которые могут только правильно быть поддержаны импульсом здравого профессионального знания, подкрепленного великой естественной способностью. Малое удивление или недовольство было поэтому возбуждено или выражено при возвышении тех великих характеров, лично известных сексагенарию — лордов Терлоу, Росслина, Мэнсфилда, Эрскина, Батерста, Камдена, Ашбертона и различных других.

В нижеследующем списке имен не подразумевается ничего, кроме того, что удача пришла на помощь выдающимся талантам и подлинным заслугам, с теми оговорками и уточнениями, которые читатели могут сделать по своему усмотрению, в зависимости от своих чувств и предубеждений, а также от степени их личной осведомленности.

Первое имя, которое приходит на ум, — это лорд С. Хотя, получив юридическое образование, он в некоторой степени может считаться принадлежащим к тому классу, чье возвышение вызывает мало удивления и редко, если вообще когда-либо, провоцирует недоброжелательные замечания. Тем не менее лорд С. определенно не подпадает под определение «юридического лорда». Своим высоким положением он был обязан политической деятельности и связям, а отнюдь не профессиональным навыкам, каковы бы они ни были.

Он был сыном врача, который был не только профессиональным советником, но и доверенным другом великого лорда К. Последующая связь между сыновьями этих лиц, начавшаяся в юности, с годами укрепилась и подтвердилась схожестью наклонностей.

Благодаря влиянию и дружбе мистера П. мистер А. довольно быстро поднялся до звания пэра и до весьма высокого поста премьер-министра страны, являя собой, пожалуй, редкий — и возможный только в Британии — пример счастливой судьбы, ставшей результатом безупречной честности и неизменного упорства, а не каких-либо выдающихся интеллектуальных способностей.

Два брата, которые занимают — и достойно занимают — высокие и почетные должности, один во главе судебной системы, другой в качестве судьи Высокого суда К., также представляют собой не менее примечательные примеры успеха и богатства. Возможно, этих выдающихся лиц можно было бы без натяжки отнести к тем, чье возвышение закономерно сопровождает их достойные усилия. Но судьбы людей порой зависят от очень незначительных обстоятельств; и о более прославленном из них рассказывают, что после того, как он в течение значительного времени безуспешно пытался получить практику в судах столицы, он решил вернуться на свою родину на севере и практиковать там в качестве частного поверенного. Однако судьба распорядилась иначе. Смерть или недуг некоего видного адвоката, участвовавшего в деле чрезвычайной важности и интереса, заставили стороны немедленно нанять в качестве замены того, у кого было достаточно свободного времени, чтобы посвятить себя этому делу, и кто в то же время обладал юридической репутацией и знаниями, соответствующими сложности рассматриваемого вопроса.

Сэр Джон (тогда еще мистер С.) обладал обоими этими качествами и так отличился в этом случае, что все мысли об отъезде были немедленно отброшены, а его путь к богатству, репутации и высшим должностям был настолько стремительным, насколько это вообще можно представить.

Продвижение второго брата к высокому положению и богатству было постоянным и непрерывным, и, возможно, что касается состояния, то на двоих они обладают достаточным, чтобы удовлетворить даже саму алчность.

Необычайный взлет нынешнего графа до того высокого ранга, который он занимает сейчас, демонстрирует капризы фортуны, «ludum insolentem, ludere pertinax», возможно, так же сильно или даже больше, чем любой другой пример, который может показать эта страна.

Он был впервые знаком нашему сексагенарию еще в колледже, и его жизненные перспективы были самыми скромными, какие только можно представить. Его отец был норфолкским священником, жившим на приход не самого большого дохода. Его собственное предназначение также состояло в том, чтобы стать священником, и он начал жизнь, не имея лучших надежд, чем те, что открываются перед большинством молодых людей по окончании университета, не имея ни претензий на знатное происхождение, ни осознания выдающихся талантов.

К счастью для него, его брат быстро поднялся до высших почестей своей профессии и в ходе своей славной карьеры, увы, слишком короткой для своей страны, проявил такие притязания на общественную благодарность, что был возведен в славное достоинство графа. В разгар этой блестящей сцены нынешний лорд Н., сохранивший знакомство с сексагенарием еще со времен колледжа, обратился к нему за советом относительно самых верных способов получения церковного назначения через влияние своего брата, который тогда был еще только сэром Г. Н.

Такая процедура, как было предложено, была соответственно рекомендована, и не имеет особого значения, произошло ли это вследствие следования данному совету или нет, но спустя недолгое время была получена пребенда в соборной церкви К., которую, кстати, его светлость сохранил за собой даже после того, как унаследовал титул и весьма знатное обеспечение, дарованное щедрой и благодарной нацией для должного поддержания его чести.

Здесь позвольте нам сделать паузу. Провидение в подобных случаях, как, впрочем, и во всех остальных (ибо нечестиво называть это фортуной), держит весы добра и зла с равной беспристрастностью. Благородный лорд, о котором мы говорим, потерял любимого сына в расцвете юности, и, как говорят о самых многообещающих дарованиях, — ветвь была сломлена в его руках. Достоинство и сопутствующее ему богатство перейдут к наследникам мужского пола по линии сестры. Это тоже может сорваться, но имя будет жить вечно.

В прежние периоды британской истории возвышение крупных купцов и состоятельных коммерсантов до достоинства пэра было не таким уж редким явлением. Пеннант в своей «Истории Лондона» упоминает многие знатные семьи такого рода. Например, семьи герцога Лидского, Ковентри, Эссекса и многих других. Но в более современные времена богатство, вместо того чтобы скапливаться в руках немногих удачливых лиц, стало распределяться более равномерно и широко. Соответственно, примеры возвышения до дворянских почестей выходцев из Сити стали встречаться реже.

Из тех немногих, что мы наблюдали, дом Теллуссонов, пожалуй, можно с наибольшим основанием и справедливостью отнести к тем, чье происхождение было столь же скромным, сколь их нынешнее положение — блестящим. Процветание трудно вынести, а нетитулованные почести поначалу часто выглядят на человеке нелепо.

«А затем, приняв важный вид, после небрежного осмотра, сказать им: я знаю свое место, как хотел бы, чтобы они знали свое, и спросить о моем родственнике Тоби. Семь моих слуг с послушным рвением бросаются за ним. Я в это время хмурюсь и, быть может, завожу часы или играю с драгоценным камнем. Тоби приближается, делает реверанс. Я протягиваю ему руку вот так — подавляя свою привычную улыбку суровым взглядом власти».

Не может не вызвать улыбку известие о том, что первый новоявленный барон Р., купив особняк дворянина, который был одним из тех, что наши французские соседи называют «entre Cour et Jardin», освятил «Cour» с большой торжественностью. Никаким экипажам не разрешалось въезжать в его могучие ворота, кроме экипажей наших собратьев благородного ранга или тех, что были отмечены гербами и четвертями из Геральдической коллегии. Ворота были табу для более низких и вульгарных посетителей, чьи финансы вынуждали их пользоваться услугами наемных экипажей.

Благородный барон через некоторое время сменил место жительства, и его особняк был куплен одним из членов королевской семьи. Принц, с большим здравым смыслом и большим вниманием к чувствам своих соотечественников, приказал тяжелым воротам открываться как для скромного прапорщика, так и для самых великих и гордых людей королевства.

Один акт скромности, однако, со стороны первого барона следует зафиксировать, и это девиз, который он принял для своего герба:—

Labore et honore.

Следующий человек в нашей рукописи, возведенный в пэрство из среды коммерческих связей и занятий, происходил из весьма почтенной и древней голландской семьи. Они приехали в Англию более века назад и весьма почетно и успешно занимались торговлей. Еще в 1751 году один из них получил титул баронета, став сэром Джошуа Ваннеком. Третий баронет в этой линии в 1796 году был возведен в ранг барона Г.

Следующая фигура этого описания представляет, пожалуй, отдельный и единственный пример возвышения одного из племени Иудина до почестей британского пэрства. Пусть не подумают, что этим наблюдением в отношении членов семьи, столь славно отличившейся, подразумевается какое-либо обвинение или пренебрежение. Отнюдь — разве мы не все братья? Но это обстоятельство не имеет аналогов.

Фамилия Гидеон была благоразумно отброшена первым бароном, и была принята фамилия Эрдли, поскольку тогдашний сэр Сэмпсон женился на дочери сэра Джона Эрдли Уилмота, лорда-главного судьи, происходившего по женской линии из древнего рода Эрдли.

Последний человек, которого мы упомянем из вышеописанных, был близким другом мистера Питта и во всех отношениях заслуживал оказанных ему почестей. Это лорд —, чьи предки долго и успешно занимались банковским делом и другими видами коммерции.

Есть или были многие другие члены этой семьи, все из которых поднялись не только до достатка, но и до значительного положения в обществе. Двое из них были представителями густонаселенных мест в Палате общин; все они пользовались уважением и почтением за свое безупречное поведение в жизни и были известны своей щедростью, благожелательностью и учтивостью.

Такие результаты талантов и усердия, почетно и успешно примененных, вызывают желание, чтобы ими можно было наслаждаться без перерыва.

O! utinam præsens verba observare legentis

Et frontis possem signa notare.

ГЛАВА XXIX.

Далее встречаются имена нескольких епископов, образующих отдельный класс тех, кто, кем бы они ни были или ни могли быть, безусловно, являют собой примеры лиц, чей конечный успех в жизни был несоразмерен их первоначальным ожиданиям при вступлении на великую сцену мира.

Справедливое и разумное предположение состоит в том, что в духовном звании, как и в юридическом, должны быть заполнены определенные должности, на которые, естественно, предполагается назначать наиболее подходящих кандидатов. Более того, чем длиннее может оказаться список священнослужителей, поднявшихся до самых высоких постов из скромных начал, тем сильнее будет аргумент, опровергающий общепринятое и слишком повсеместно распространенное утверждение, что такие посты можно получить только благодаря политическим интересам или интригам.

О многих из этих выдающихся личностей уже упоминалось более или менее подробно. Нижеследующее — лишь своего рода рекапитуляция, касающаяся единственного пункта: необычайного успеха в получении мирских почестей.

Обстоятельства и причины, приведшие к возвышению покойного достопочтенного архиепископа Мура, слишком хорошо известны, чтобы требовать повторения, а полученное им достоинство было слишком заслуженным, чтобы вызвать недовольство или спровоцировать недоброжелательные замечания. Однако конечная жизненная станция его светлости должна была далеко, очень далеко превзойти его самые смелые ожидания, когда он только начинал свой путь.

Почести превосходного епископа Портеуса, как бы они ни были заслужены и благотворно использованы, вне всякого сомнения, намного превзошли все возможные расчеты и надежды его ранней жизни. Успехи такого человека вызывают тем большее восхищение, что они не были достигнуты никаким вмешательством сильных мира сего, никакими политическими связями или, по правде говоря, проявлением интереса какого-либо рода. Они были результатом ревностного, благочестивого, непрерывного внимания к общим обязанностям его профессии, с особым вниманием к тем, которые были связаны с должностями, которые он непосредственно занимал. Тем не менее его можно с полным правом включить в класс тех, кто был особенно отмечен удачей.

Об епископе Л. уже говорилось, причем в выражениях, которые, как мы надеемся, не вызовут у его светлости недовольства. Он, безусловно, не может не признать, что его имя не без оснований включено в этот каталог.

Это может быть не самым неподходящим местом для вставки причудливого анекдота о его светлости, который, хотя и является делом скромного и даже незначительного толка, безусловно, может быть назван счастливым случаем.

Через некоторое время после того, как его светлость был назначен на пост декана столичного собора, он сохранил за собой доверенное положение при особе мистера Питта и регулярно каждое утро посещал министра на Даунинг-стрит, когда находился в резиденции в соборе Святого Павла. Возвращаясь однажды вечером из Вестминстера в Сити, он где-то в конце Стрэнда вытащил платок, а вместе с ним, как выяснилось позже, и кошелек. Он услышал, как тот упал, и заметил место, но его естественная близорукость, помноженная на темноту вечера, помешала ему найти его. Прогуливаясь на следующее утро в Вестминстер, его светлость остановился на том месте, где накануне вечером произошло происшествие, и действительно увидел свой кошелек, который только что соскользнул с бордюра и, вероятно, был пропущен десятью тысячами прохожих.

Следующие два примера удачи, идущей, так сказать, рука об руку с общепризнанными заслугами, делают величайшую честь лорду Сидмуту, который в то время был премьер-министром. Действительно, не более чем актом беспристрастности и справедливости по отношению к этому благородному лорду будет признать, что в течение всего периода его пребывания у власти, короткого, правда, но в этом отношении по крайней мере памятного, церковные должности, назначаемые Короной, были хорошо и почетно заполнены лицами, чьими единственными рекомендациями были их ученость, их благочестие и их добродетель: примерами чего были эти два человека, о которых сейчас пойдет речь.

Первым из этих превосходных людей был епископ Х., который в течение долгого ряда лет почетно и полезно отличался в крупном учебном заведении, наблюдая за моралью и образованием молодежи.

Он всегда был примечателен своей глубокой ученостью и добросовестным, твердым и последовательным исполнением всех своих обязанностей. Поэтому вряд ли нужно добавлять, что его назначение на этот высокий пост вызвало всеобщее удовлетворение среди всех истинных друзей церкви.

Следующее назначение такого рода заслуживает тех же панегириков, рассматриваем ли мы проницательность и бескорыстную щедрость патрона или великие и разнообразные заслуги продвигаемого лица.

Епископ Б. был почтенного, хотя и скромного происхождения, но отличался еще в очень раннем возрасте как любовью к учению, так и успехами в нем.

Его достижения, в дополнение к его поистине безупречному поведению, вскоре рекомендовали его начальству. Немногие имена стояли выше в оценке ученых, и он также причислялся к числу самых способных и ревностных защитников нашего церковного устройства в опасный период, когда ему грозила опасность быть подорванным лжебратьями изнутри, а также угрожали грозные враги извне. Его продвижение, конечно, было встречено всеми как благоприятное предзнаменование намерения министра сделать епископскую скамью почтенной за свое благочестие, восхищаемой за свои таланты и уважаемой за свою эрудицию.

Как епископ Б. нес и осуществлял свои полномочия, было достаточно заметно. На эту тему здесь нет ни повода, ни возможности распространяться. Достаточно иметь возможность сослаться на его примерное поведение в своей епархии, которую он по соображениям совести снова и снова отказывался променять на более прибыльные места, а также на многочисленные публикации, одинаково замечательные своей ученостью и благочестием.

Следующий епископский характер, который, по-видимому, заслуживает почетного места среди более успешных искателей счастья в жизни, — это тот, кто не получил этот высокий пост благодаря своим способностям, хотя и высшего порядка, ни благодаря своим литературным произведениям, хотя их существует немало. Он получил свое продвижение благодаря дружбе министра, проницательного, осторожного, точного и, прежде всего, строго требовательного к характеру тех, кого он выделял, и весьма решительного в обеспечении строгого исполнения всех церковных обязанностей, которому, конечно, должны были быть известны его добродетели, а его заслуги — одобрены.

Назначение, безусловно, поначалу вызвало некоторое удивление. Достопочтенного епископа Ландафского, когда его проинформировали об этом событии, с трудом удалось убедить поверить в него; но, возможно, была старая обида, которая в этом случае промелькнула, как призрак, в его воспоминаниях. Однако нет ни намерения, ни желания обсуждать здесь ни заслуги получателя, ни проницательность дарителя этих почестей; поэтому с ними обоими почтительно прощаются с простым замечанием, что епископ — был, безусловно, очень, очень удачлив.

Возвышение на высшие церковные должности тех, кто в течение ряда лет занимался воспитанием сыновей нашей знати, почетно для всех заинтересованных сторон и не вызывает ни зависти, ни удивления. Это подразумевает с одной стороны последовательное, бдительное и неизменное внимание к возложенным и принятым обязанностям, а с другой — соответствующее чувство полученных услуг, признание заслуг и решимость вознаградить их.

Много есть милых и превосходных людей, которые, следуя этим путем, достигли самых высоких почестей профессии, которые они впоследствии украсили своими добродетелями.

Тем не менее, кем бы они ни были или ни могли быть, все, кто таким образом поднялся до величия, могут с полным правом называться удачливыми. Покровители иногда либо отдают дань смертности, либо теряют свое политическое влияние, которое в нашей стране часто переходит из рук в руки, прежде чем представится возможность вознаградить добродетели, которые они испытали и одобрили. Разногласия во мнениях также могут в конечном итоге возникнуть, может вмешаться некая «lis de tribus capellis», чтобы внезапно разорвать связи, которые в своем начале давали самые сильные предположения надежды и выгоды.

Лицами того описания, на которое намекают вышеуказанные замечания, были епископы Э. и Л., первый из которых был обязан своим возвышением знатной семье Р., а последний — семье А.

Около двадцати лет назад среди ученых было своего рода модным развлечением переводить популярную элегию Грея «Сельское кладбище» на греческий язык. Были некоторые критики, которые сомневались, было ли это замечательное произведение рассчитано на то, чтобы появиться в греческом облачении; тем не менее первый из этих прелатов был одним из более успешных искателей счастья, и он посвятил свой перевод герцогу Р., который в то время стал членом Кембриджского университета.

О последнем прелате сексагенарий, по-видимому, имел очень мало сведений.

Теперь нам предстоит переправиться через воду, где мы найдем некоторых прославленных членов епископской скамьи, которые не могут разумно обижаться на то, что их причислили к любимцам фортуны. Но пора заканчивать эту главу.

Ибо как в телах существуют великие различия — ведь мы видим, что одни сильны быстротой в беге, другие — силой в борьбе, так же и в формах: одним присуще достоинство, другим — изящество, — так и в душах существуют еще большие различия.

ГЛАВА XXX.

Наше первое внимание должно быть обязательно направлено на епископа —.

Предки и семейные связи этого ученого и образованного прелата были римско-католического вероисповедания и твердо придерживались этих догматов. Его светлость сам был воспитан в них, и, если мы не дезинформированы, фактически учился в колледже в Сент-Омере с намерением стать священником.

Случилось так, по крайней мере, так нас информирует наша записка, что, находясь в этом положении, его живость и способности привлекли внимание близкого родственника покойного герцога —, и что по его увещеваниям и обещаниям защиты и помощи молодого — без особого труда удалось убедить прочитать свое отречение и стать членом и священником нашего протестантского сообщества.

Он приехал в эту страну и сопровождал своего покровителя в Ирландию, но во время правления его светлости не кажется, что какая-либо должность стала вакантной, подобающая покровителю для дарования, а клиенту для принятия. Тем не менее он воспользовался этим интервалом, чтобы более эффективно втереться в доверие к своему покровителю, которому он смог оказать различные услуги благодаря искусности и ловкости своего пера. Он вернулся в Англию с герцогом, благодаря чьим добрым услугам он был, спустя недолгое время, назначен на ценную должность в некоторых северных провинциях. Это, однако, не совсем устраивало его, и он через тот же канал интереса получил обмен на ценный приход в Ирландии, где и обосновался.

Когда лорд Фицуильям, великий друг герцога П., был назначен лордом-лейтенантом Ирландии, доктор — был допущен к тому же роду доверия, каким он пользовался у своего предшественника; и, несмотря на то, что пребывание лорда Ф. на его высоком посту было коротким, освободилась епископская кафедра, на которую был назначен доктор.

Будет лишь строгой справедливостью по отношению к нему сказать, что с момента вступления в свои функции он неизменно исполнял их с большой пользой и честью. Его скорее считали слишком суровым дисциплинарием, и предложение, которое он сделал своей епархии, посещать ежеквартальные лекции по греческому тексту Нового Завета во дворце, вызвало много ропота и недовольства.

Когда он был переведен на более обширную и более ценную кафедру —, он проявил ту же бдительность, среди других примеров которой рассказывается следующий анекдот.

Молодой щеголеватый священник из знатных связей, имевший приход в епархии, не считал важным быть особенно строгим и пунктуальным в исполнении своих обязанностей, но слишком легко поддавался соблазнам и ласкам Дублина, отвлекаясь от своих слишком снисходительных прихожан. Это в конце концов достигло ушей его светлости, который решил сам установить факт.

Соответственно, в воскресенье он направился в церковь, где не услышал ни звона колокола к службе, не увидел ни прихожан, болтающих на паперти, ни какой-либо подготовки к божественной литургии. С некоторым трудом был найден клирик, которому его светлость был известен.

«Почему нет подготовки к божественной службе?» — спросил епископ. «Милорд, — сказал клирик, — наш молодой господин не был среди нас уже две недели». «Звоните в колокол немедленно», — сказал епископ. После этого вскоре собрался приход, которому его светлость прочитал молитвы и проповедь.

Епископ предполагал, что известие об этом деле будет сообщено нерадивому викарию, но он тем не менее решил провести второй эксперимент такого рода и в следующее воскресенье повторил свой визит в ту же деревню. Здесь он обнаружил все точно так же, как и раньше — ни один колокол не звонил к церкви — ни одного крестьянина, сидящего на могильных плитах — никаких видимых признаков населения. Епископ во второй раз послал за клириком, собрал прихожан и совершил службу, как и прежде.

Однако не похоже, что он был вынужден снова повторить свой визит, и стыд и смятение викария, узнавшего, кто был его заменой, легко себе представить.

У епископа была сестра, очень строгая католичка, которая оставалась непоколебимо верной своим религиозным догматам. У нее, однако, был сын, которого удалось убедить принять архидиаконство и другие назначения на сумму почти в две тысячи в год. Дядя и брат также были частыми посетителями дворца, которые, тем не менее, сопротивлялись всем уговорам изменить свое религиозное вероисповедание, хотя они сопровождались заверениями в величайших мирских преимуществах.

Если беспристрастно взвесить все обстоятельства, то не кажется необходимым приносить извинения за включение вышеупомянутой выдающейся личности в класс тех, кого можно назвать «удачливыми».

Не менее удачливым, пожалуй, был епископ —. Имя этого прелата —. В своей ранней жизни он служил частным учителем в какой-то знатной семье, которую, однако, покинул с некоторой поспешностью. Отнюдь не в его бесчестие, что его происхождение было очень скромным, но он неизменно отличался элегантным внешним видом и поистине привлекательными манерами. Не преуспев в своей профессии на родине, он решил попытать счастья за границей и, соответственно, в начале американского конфликта сопровождал лорда Корнуоллиса в эту страну в качестве армейского капеллана.

В Америке он получил представление лорду —, на чьей подруге он женился, и этой связи он, несомненно, был обязан своим последующим возвышением в жизни.

Этот прелат, как и предыдущий, был воспитан в строжайших принципах римско-католического вероисповедания.

Доктор Ф., епископ —, был сыном архиепископа Дублинского, который сам мог бы быть включен в класс более удачливых, будучи очень скромного происхождения.

Епископ — завязал связь с отпрыском знатного дома, на которую, однако, его отец, архиепископ, не дал одобрения и, соответственно, отказал в своем согласии на брак. Сын был в то время архидиаконом Дублина и, упорствуя в своем решении жениться на этой даме, распорядился огласить банны в своей собственной церкви. Распространился слух, что его светлость решил присутствовать и запретить банны в третий раз их оглашения. Новизна обстоятельства вызвала такую толпу, что в церкви почти не было места, чтобы стоять. Инцидент, однако, не произошел, и стороны в должное время поженились.

Епископ — был возведен в свое высокое достоинство лордом К-ном, у которого он ранее был частным учителем. Лорд К. пригласил доктора Пауиса, декана Кентерберийского, сопровождать его в Ирландию. После его отказа его светлость сделал то же предложение доктору Б-ру, которое было принято.

Примас Ирландии был братом покойного ученого и превосходного епископа Сент-Асафского и был возведен в эту должность лордом Б-.

Превосходный и весьма ученый епископ К. был наставником в Эммануил-колледже, когда там проживал лорд Уэстморленд, и был также частным учителем его светлости. Ранее он получил образование в Харроу и был во всех отношениях весьма ученым и образованным человеком. Когда лорд У. был назначен на пост лорда-лейтенанта Ирландии, он, естественно, вспомнил своего старого наставника и друга. Соответственно, при первой же возможности он был назначен на епископскую кафедру К-ка, а впоследствии — на более прибыльную кафедру К-е.

Кто бы ни знал этого милого прелата в его ранней жизни или был удостоен его дружбы на пути к его нынешнему достоинству, не может не испытать истинного удовлетворения, видя блага фортуны, столь почетно дарованные и столь благоразумно используемые.

Большинство епископской скамьи в нашей сестринской стране состоит из младших ветвей более прославленных семей. Таких, например, как Эльфин, Дерри, Килмор, Даун и Коннор, Уотерфорд, Килдэр, Киллало, Рафо, Корк и Росс, Фернс и т. д.

Епископ Клонфертский — это или был джентльмен по фамилии Батсон, о котором единственная заметка в наших записях гласит, что он был в ранней жизни одним из младших учителей школы в Винчестере. Вне всякого сомнения, обязан своим продвижением своему поведению и учености. Он получил образование в Оксфорде и был автором очень прекрасной поэмы о любви к нашей стране, которая в 1772 году получила приз в этом университете.

На этих именах каталог тех прелатов, которых можно без неуместности назвать удачливыми, заканчивается.

Concursu adcedere magno

Anthea, Sergestumque videt, fortemque Cloanthum

Teucrorumque alios.

ГЛАВА XXXI.

В нижеследующих меморандумах не соблюдается никакой порядок старшинства или дат. Многие из лиц, представленных здесь вниманию читателя, были представлены ранее. Теперь они собраны в класс тех, кто был лично знаком сексагенарию, чье завершение карьеры, кажется, было гораздо более благоприятным и удачным, чем обещали их происхождение, связи и первое вступление в жизнь.

Первый — достойный баронет. Он сам испытывает честную и мужскую гордость, признавая, что его нынешнее отличие в жизни, его огромное богатство и обширное влияние объясняются исключительно его решительным упорством в трудолюбивых занятиях.

Он получил медицинское образование и в этом качестве отправился в Индию, чтобы либо профессионально обосноваться там, либо, возможно, он мог быть хирургом на королевском корабле или на корабле Ост-Индской компании. Это не существенно. Он тем или иным способом, вероятнее всего, какой-то коммерческой спекуляцией, завладел очень большим количеством опиума. Он распорядился им, и, как полагают, в Китае, с такой необычайной выгодой, что это создало капитал, на котором он построил свои будущие состояния и состояния своего дома.

Этот дом неординарных размеров. У него не менее двадцати прямых потомков, все из которых были последовательно введены на путь, ведущий к состоянию, не только с щедростью, но и с блеском.

Сам он баронет. Его коммерческие обязательства и дела распространяются на все части земного шара. Два его старших сына в Парламенте и занимают высшие посты в Банке и Ост-Индском доме. Остальные члены его семьи находятся в положениях величайшего уважения. Хотя этого джентльмена можно очень правильно отнести к самому первому классу успешных искателей счастья в жизни, он несет свои способности кротко и не проявляет, как это слишком часто бывает в подобных случаях, высокомерия богатства.

Следующая фигура, претендующая на высокое место среди тех, кто вытянул главный приз в лотерее жизни, имеет свой портрет, нарисованный в предыдущей части работы. Его вступление в жизнь было, как сына священника, почтенным, но не значительным, и его притязания не поднимались выше того, что могло обещать проявление умеренных талантов при упорном усердии в суде. В конце жизни он обнаружил себя, вследствие самого удачного брака, членом Парламента, значительным землевладельцем, обладающим обширным влиянием и компаньоном великих и могущественных. Это тот самый человек, который на своем пути от посредственности к достатку имел несчастье потерять память.

Третий выдающийся характер, из очень скромного происхождения и ограниченного образования, после различных экспериментов и превратностей, вдруг обнаружил себя, если не к собственному удивлению, то, конечно, к удивлению многих, членом Парламента и в положении с большим вознаграждением и высокой ответственностью. Его первоначальные связи были действительно скромными, если верить одной оживленной даме, чья невозмутимая уверенность ночь за ночью значительно сбивала с толку и приводила в замешательство самых мудрых и серьезных членов Парламента. Но тем больше чести ему делает его последующее возвышение. Не имея никаких претензий на ученость, он обладал достойными талантами и обширными познаниями. Он был беглым оратором и обладал той характерной уверенностью в себе, которую не могли ни смутить оппозиция, ни устрашить число его противников в дебатах. Он, безусловно, был элегантным поэтом и создал поэму в ознаменование блестящей победы, которая была чрезвычайно популярна.

В одном отношении он, по всеобщему согласию, был удивительно успешен. Он был членом различных симпозиумов, главной целью собраний которых было вести хорошую беседу. Он никогда не упускал возможности вести ее в одиночку.

Фортуна, которая устраивает лотерею жизни, редко проявляла большую своенравность, чем в фигуре, чей портрет появляется следующим. Он был ирландцем, почти не имевшим наследственной собственности, но хорошо образованным, красивым собой и приятным в манерах. Он был, как полагают, допущен к адвокатуре, но практиковал ли он когда-либо — неизвестно, да и не имеет значения. Место его практики, когда оно стало известно сексагенарию, было, конечно, не в суде. Он приехал в эту страну, можно сказать, без какого-либо намеренного отражения, чтобы искать свое счастье.

В своем прогрессе он подхватил заразу игры, но в тот период, по всей вероятности, его ставки не могли быть высокими, а риск, с которым он сталкивался, — значительным. Именно пагубный принцип и привычка подлежали осуждению. Самым счастливым образом, ибо так результат мог в конечном итоге оказаться, он встретил на модном курорте молодую леди, которая привлекла его немедленное и серьезное внимание. И вполне могла, ибо солнце Британии едва ли когда-либо светило на более прекрасный объект. Самая приятная в своем облике, самая пленительная в своих манерах, с интеллектом, намного превосходящим большинство ее пола, с высоким принципом чести, теплосердечная, щедрая, все, действительно, чего мог желать мужчина. Добавьте ко всему этому обстоятельство, вероятно, ни нежелательное, ни полностью упущенное из виду нашим джентльменом, у нее было очень большое состояние, и она была полностью в своем распоряжении.

Он преуспел в своих ухаживаниях. Леди отнеслась к нему с великодушной откровенностью; и, хотя она была не незнакома с его характерной слабостью, верила в его торжественные клятвы навсегда отложить опасные наклонности, которые он поощрял; и, не менее вероятно, также доверяла, как она могла, своим силам позволить ему найти «Батменди», который он искал, дома, во взаимности супружеского доверия и любви.

Дела шли очень гладко в течение значительного времени. Здравый смысл, рассудительность и привлекательное поведение леди, казалось, одержали памятный триумф. Старые знакомства были возобновлены и сердечно приветствовались — новые сформированы — сладкие узы детей обещали скрепить и увековечить гармонию заведения; — когда внезапно появилось своего рода беспокойство со стороны джентльмена, и его отсутствие из дома, и особенно по вечерам, стало все более и более частым. Ни при каких обстоятельствах не является легким делом ускользнуть от бдительных и тревожных глаз матери и жены; и леди, о которой мы говорим, была удивительно острой, проницательной и дальновидной. Она явно заметила, что он вернулся к своим старым притонам и прежним компаньонам. Увещевания, знала она, были неэффективны, и она составила свой план соответственно; которому, хотя он не мог не сопровождаться сильным унижением, она следовала с твердостью.

Она заперлась со своими детьми, посвящая все свое время и внимание заботе об их здоровье, формированию их манер и развитию их умов. Она не принимала, как прежде, даже самых близких и старых своих друзей, мудро замечая, что если хозяина дома нет, чтобы приветствовать, пир будет напоминать тот, на котором стул Банко был пуст.

Пространство театра, в котором герой драмы впоследствии упражнял свои таланты, стало значительно расширяться. Его видели рядом с принцами, и герцоги, и пэры были его компаньонами. Он был членом британского Парламента и обитал во дворце. Он пустился во все роскоши развращенной столицы и редко видел свою почти овдовевшую жену, кроме как в течение мимолетного получаса двухчасового завтрака.

Nil erit ulterius quod nostris moribus addet

Posteritas.

Читатель не забудет, что наши меморандумы все еще заняты краткими сообщениями о некоторых лицах, лично известных сексагенарию, которые, с самых скромных начал, поднялись из превратностей жизни к положениям достатка и чести. Мы подходим теперь к достопочтенному — Да! — к достопочтенному, достопочтенному!

Его первое происхождение не могло быть очень высоким, хотя и не претендуют утверждать, каким оно было, но его первое появление на публичной сцене было на флоте, и в его гражданском департаменте; вероятно, в качестве клерка капитана. То, что он должен подняться до высшей степени департамента и в должное время стать казначеем, находится в естественном порядке вещей и обязательно подразумевает стойкость и хорошее поведение. Но человек, находящийся под обзором, обладал более высокими и большими качествами; и следующая запись о нем — это факт его вступления в линию политики, суетясь среди великих и могущественных и делая себя полезным одному из величайших министров, которых когда-либо видела эта страна, благодаря своему здравому смыслу, проницательности, силе вычислений и большому мастерству во всех арифметических расчетах.

Он стал членом Парламента — вперед, быстро и полезно, везде и всегда, когда министр требовал его помощи, что было главным образом в делах, относящихся к бизнесу Казначейства.

Ценность его услуг была ощутима, признана и вознаграждена — вознаграждена, действительно, в немалой степени. Преимущества, дарованные в то время, и синекуры, все еще сохраняемые, теперь, когда дарителя больше нет, составляют немалый каталог и делают владельца одним из самых богатых и могущественных наших английских простолюдинов. Эти выгоды также распространяются на различные ветви его семьи, которые все более или менее отличаются положениями чести и вознаграждения.

Всякое намерение умалить стерлинговую ценность личности, чей портрет здесь слегка очерчен, категорически отрицается, да и в самом деле, беглые замечания, которые добавлены, вряд ли уменьшат его хождение.

Но наш друг сухо добавляет, что если бы трактат был тщательно написан о «Памяти» и превратностях, которые она претерпевает, ее степенях силы или слабости, по мере того как дела оборачиваются процветающими или неблагоприятными, он думает, что окажется, что она склонна становиться прогрессивно слабее и неопределеннее у тех, чье возвышение в жизни превзошло их ранние перспективы и ожидания, чем у тех, кто прошел тихо и трезво по среднему пути, не увлеченный амбициями и не низвергнутый несчастьем.

Существует ли какая-либо физическая причина, которая объяснит этот феномен, не претендуют строить догадки; возможно, быстрота восхождения может иметь некоторый эффект в запутывании интеллекта; возможно, блестящие сцены, постоянно сменяемые еще более яркими и захватывающими зрелищами, могут ослепить воображение. Как бы то ни было, джентльмен перед нами, безусловно, страдал от подозрения в подверженности этой немощи.

Действительно, в отношении него было некоторое отягчающее обстоятельство, ибо было сказано, что когда он был наиболее позитивен, и яростен, и решителен в своих утверждениях, тогда-то его точность была наиболее сомнительной.

Один пример случился с нашим сексагенарием того, что этот великий человек был временами, по крайней мере, подвержен этой немощи, и он записал это.

Он дал нашему другу, по-видимому, обещание позитивное и недвусмысленное, не обремененное никакими оговорками и не подверженное никаким случайным событиям. Увы, прогулка около двух миль развеяла всякий след этой ткани в его уме, и никакой образ ее никогда больше не появлялся, чтобы предстать перед его воспоминанием. Честная гордость предотвратила напоминание ему об этом заинтересованным лицом, и так дело прошло; действительно, так эффективно, что великий человек, в последующий период не очень далекий, не имел воспоминания даже о личности того, чьи надежды были так приятно, но так неудачно подняты, только чтобы быть разочарованными.

Следующая фигура, которая стала очень важной из самого низкого происхождения и чье падение было не менее необычайным, чем его взлет, не была ни достопочтенной, ни почетной, но он действительно достиг отличия рыцарства и, вероятно, имел еще более высокие титулы в созерцании.

Его первое появление было в качестве обычного мальчика-лавочника у розничного бакалейщика. Он оставался в этом положении несколько лет. Находясь в этой работе, он завел знакомство с племянницей порядочного человека, который держал почтенную гостиницу в провинциальном городе. Соблазненный поощрением своей дульцинеи и, вероятно, с перспективой в конечном итоге улучшить себя, он стал официантом в этой гостинице. Он наконец женился на племяннице, стал хозяином гостиницы и унаследовал от своей жены значительную собственность.

Он был человеком слабого и запутанного интеллекта и, действительно, мог едва читать и писать, однако он имел много низкого коварства и проницательности и впервые предложил своему дяде по браку идею создания Банка. Это было соответственно осуществлено, и после смерти первого владельца успешно, и в течение очень длительного периода, осуществлялось человеком, чей портрет здесь очерчен.

Среди других своих качеств он имел всю гибкость и подобострастие к своим начальникам, которые можно было ожидать от трактирного официанта, и каким-то образом получил представление Г. графу О., которому он сделал себя настолько полезным и настолько приемлемым, что через его влияние он был сделан генеральным приемщиком графства. Вознаграждения и репутация этой должности были удивительно полезны в поддержке, что он делал годами, репутации его Банка; и, как это обычно полагают, позволили ему управлять нуждами своего благородного друга, который, в интервале своего ожидания денежных переводов из России, в обмен на одну из самых ценных коллекций картин, когда-либо сформированных в этой стране, был сведен к большим денежным трудностям.

Наконец Банк прекратил платежи, и его долги, включая требования правительства к его дому, составили 600 000 фунтов стерлингов. Это очень необычно, что в это конкретное время у него было только 25 000 фунтов стерлингов банкнот в обращении. Не менее странно, что этот провал не вызвал банкротства или не вызвал остановки платежей в каком-либо другом доме. Среди его главных кредиторов были джентльмены, которые сделали значительные депозиты, но которые, взяв дела в свои собственные руки, в самый благоприятный период, когда земельные владения продавались по самой высокой цене, умудрились сделать дивиденд в четырнадцать шиллингов в фунте.

К счастью для кредиторов, его сын был сделан партнером при жизни своего отца, или каждый шиллинг земельной собственности ушел бы к нему.

Когда отец умер, или что стало с сыном, было неизвестно, но семья снова вернулась к своей первоначальной бедности.

Причудливый анекдот записан о вышеуказанном лице. Когда богатство начало изобиловать, он должен был завести свой экипаж, и он обратился к священнику прихода, чтобы тот снабдил его девизом. Этот же человек был самым эксцентричным характером. Очень любил свою трубку — еще больше любил свою бутылку — но при этом был очень образован и имел обильный запас остроумия и юмора. На просьбу своего богатого друга о девизе он дал ему следующее — «Quo mihi fortunam?»

Соответственно, это было помещено на карету; однако некоторые из полуобразованных друзей банкира вознамерились оспорить точность надписи; из-за чего он, будучи не в духе, стал упрекать своего духовного наставника в том, что тот навязал ему неверный девиз. «Друг Роджер, — ответил старый джентльмен, — вы содержите свою карету, а я буду содержать девиз». Девиз действительно примечателен тем духом пророчества, с которым он был сообщен. Девиз сохранился — карета же исчезла.

Следующие два человека, о которых здесь упоминается, принадлежали к духовному сословию, и обоих, безусловно, можно назвать удачливыми.

Один из них находился в самом скромном положении, какое только возможно для студента одного из оксфордских колледжей, но он обладал лучшими качествами: твердостью принципов, жаждой знаний и зачатками благородных амбиций.

Когда он впервые покинул университет, не нашлось лучшего занятия, чем скромная должность викария в сельской приходе. Но здесь ему улыбнулась удача. Среди его слушателей был почтенный вельможа, который сам поднялся к богатству и почестям не с самых блестящих позиций благодаря активному использованию своих немалых талантов, и который, следовательно, обладал проницательностью, чтобы распознать достоинства, а, как показали последствия, обладал и великодушием, чтобы поддержать и вознаградить их.

Этот вельможа, приняв молодого викария в круг своих близких знакомых, вскоре обнаружил, что тот обладает талантами высшего порядка, которые заслуживают более широкого поприща для своего проявления и применения. Прошло совсем немного времени, прежде чем вельможа добыл для своего друга церковный бенефиций значительной ценности, сопряженный с немалой долей ответственности.

При исполнении этого более высокого долга он проявил себя настолько хорошо, что вскоре к нему была добавлена пребенда, а спустя не столь долгий промежуток времени он стал деканом, а возможно, в будущем — и епископом.

Пусть не подумают, что это продвижение к высоким церковным санам было лишь результатом знатного и могущественного покровительства. В дополнение к личным добродетелям и рекомендациям, права на церковное назначение подкреплялись разнообразной и глубокой эрудицией, проявленной в профессиональных вопросах.

Его первой публикацией, если мы не ошибаемся, были несколько остроумных и ученых проповедей, произнесенных в его собственной приходской церкви, содержащих аргументы за и против принятия христианства древними евреями и греками.

Он также произнес очень сильную проповедь, которую впоследствии опубликовал, о правах англиканской церкви в ответ на громкие протесты, повсюду распространяемые по поводу того, что называлось правами римских католиков.

Но великим трудом этого лица был том диссертаций или лекций, темой которого было сравнение язычества и христианства. Они были явно предназначены для пользы крупного государственного учебного заведения, которому, среди прочего, ставилось в упрек, что учеников обучают больше языческому, нежели христианскому богословию. Заявленной целью работы было проиллюстрировать христианскую религию и объяснить ошибки и безумия языческого суеверия, и это действительно сильное произведение.

Другой успешный кандидат на церковные почести достиг равных санов, но с совершенно иными заслугами. Он был сервитором в одном из наших университетов и, хотя отличался замечательной твердостью и безупречным поведением, не обнаружил талантов, которые оправдали бы его ожидания на получение университетских отличий.

Соответственно, он принял сан и отправился в деревню, удаленную от столицы, чтобы исполнять почетную и полезную должность викария. Здесь удача улыбнулась и ему. У знатной семьи было поместье поблизости, глава которой страдал своего рода слабоумием, что лишало его возможности заниматься активной деятельностью.

Викарий, если он респектабелен, всегда получает больше или меньше внимания от глав прихода, и в данном случае г-н Г. оказался настолько внимательным, любезным и прилежным, что за этим последовали большая близость и доверие. Также состоялись всеобщие выборы, в исходе которых семья была крайне заинтересована, и викарий своим рвением, активностью и пылом сыграл важную роль в том, чтобы дело завершилось так, как желали его покровители.

Первым бонусом, полученным в знак их привязанности, был приход того места, где он служил викарием, который приносил почти двенадцать сотен фунтов в год. Но это было далеко не все. Близость возрастала с одной стороны, по мере того как полезность ощущалась с другой; и поскольку политическое влияние семьи было весьма значительным, к ректорату была добавлена одна из лучших пребенд в королевстве, а спустя не столь долгое время — и деканство. Но здесь остается совершить акт справедливости.

Этот церковный друг сексагенария, хотя и не был человеком, выдающимся своей ученостью, талантами или достижениями, был таковым благодаря своим мягким и любезным манерам. Его память не заслуживает того, чтобы ее преследовали с презрением или насмешкой только потому, что он обязан своим возвышением стечению случайных и счастливых обстоятельств. Пусть лучше она получит ту дань уважения, которую заслуживает, поскольку он действительно был дружелюбным, благожелательным, милосердным и ревностно стремился содействовать комфорту и улучшению интересов своих бедных и зависимых соседей.

Третье духовное лицо можно небезосновательно представить среди тех, чей прогрессивный успех в жизни далеко превзошел их ранние притязания и ожидания. Его история вкратце такова.

Он был сыном сельского торговца, который был достаточно богат, чтобы дать двум своим сыновьям университетское образование. Старший стал епископом и вполне заслужил, как он достойно исполнял, этот высокий пост. Младший сын всегда имел слабое здоровье, однако обладал репутацией человека с немалыми талантами. Впрочем, ни одного образца их не было представлено публике для критики, но он прошел по жизни тихим и легким путем, наслаждаясь благами этого мира в весьма немалой пропорции.

Церковные назначения сыпались на него густо. Брат поистине поступил по-братски. Он мог бы стать членом своего колледжа и в должное время, спустя долгую череду лет, мог бы унаследовать приход колледжа. К счастью для него, высокие и прибыльные должности были готовы к принятию почти сразу, как только он был способен их занимать. Но это не должно вызывать ни зависти, ни сожаления у современников, которые не встретили столь благоприятного течения в своих делах. Он несет свои способности кротко, и жизнь его безупречна.

Этот каталог можно продолжать еще долго, но вышеприведенные примеры, возможно, можно счесть достаточными, и действительно кажется целесообразным подумать о том, чтобы закрыть наши таблички.

Мы, однако, рискнем добавить краткий рассказ о другом духовном лице, который достиг равных почестей с очень скромного начала.

Покинув колледж, он принял должность помощника учителя в крупном государственном учебном заведении. Здесь он оставался твердым и внимательным к своей работе в течение значительного числа лет, скорее примечательный своей привлекательной и приятной внешностью и манерами, чем блеском талантов или глубиной эрудиции. Действительно, он никогда не представал перед публикой как автор, за исключением печати очень немногих проповедей, публикация которых требовалась местными обстоятельствами.

Его первое успешное продвижение к достатку произошло благодаря удачному браку с особой, унаследовавшей значительное имущество, но он уже давно тихо, но эффективно завоевывал репутацию проповедника в одной из наших популярных благотворительных организаций.

Он получил свою первую награду за мастерство в этой области своей профессии от частного лица. Дама знатного происхождения и состояния пожаловала ему бенефиций некоторой ценности, без его просьб и ожиданий, исключительно из-за благоприятного впечатления, которое произвели на нее его таланты проповедника.

Его следующая удача была столь же неожиданной, но еще более почетной. Одно из самых прибыльных и одно из самых почетных церковных назначений в столице, находящееся в даре епархиального епископа, стало вакантным, и его всегда занимали лица с высокой репутацией и притязаниями.

Конечно, было проявлено большое рвение, чтобы получить это назначение; и сообщалось, и верилось, что сама королевская особа вмешалась при обстоятельствах, которые в некоторой степени можно было счесть оправдывающими такое вмешательство. Однако это оказалось безрезультатным; и епископ, движимый не иным мотивом, кроме желания иметь ревностного, активного, добросовестного пастыря в очень большом и густонаселенном приходе, написал лицу, являющемуся предметом этого упоминания, и, не имея личного знакомства с ним и без какой-либо иной рекомендации, кроме его профессиональной репутации, предложил приход к принятию. Он, конечно, был принят, и добрые и благочестивые намерения епископа были адекватно исполнены.

Его удача, однако, на этом не остановилась. Репутация, которую он установил, была подтверждена, слава о его профессиональном мастерстве распространилась, и, наконец, он стал настолько приемлемым для тех, кто имеет влияние, чтобы получить, или власть, чтобы даровать церковные достоинства, что ему было дано ценное деканство; и действительно, далее сообщалось, что если бы это соответствовало его взглядам и желаниям, он мог бы получить еще более высокие почести.

And now a bubble bursts, and now a world.

ГЛАВА XXXII.

Отдельно от всех остальных частей «Воспоминаний» следующая история предстает сама по себе, и, поскольку она, по-видимому, была сообщена из самого авторитетного источника, может быть записана более подробно, так как ее подлинность может быть легко установлена.

В 1720 году, знаменитом крахом «Компании Южных морей», джентльмен поздно вечером заехал в банкирский дом Messrs. Hankies and Co. Он был в карете, но отказался выйти и пожелал, чтобы один из партнеров дома вышел к нему. Убедившись, что перед ним действительно один из руководителей, а не клерк, он передал ему сверток, очень тщательно запечатанный и защищенный, и попросил, чтобы его отложили в сторону до тех пор, пока он не вернется снова, что должно было произойти в течение нескольких дней. Прошло несколько дней — прошло несколько недель, а на самом деле и несколько месяцев, но незнакомец больше не возвращался.

В конце второго или третьего года партнеры договорились вскрыть этот таинственный сверток в присутствии друг друга. Они обнаружили, что в нем содержится тридцать тысяч фунтов стерлингов, а также письмо с указанием, что они были получены в результате спекуляции «Южных морей», и распоряжением, чтобы теперь они были переданы в руки трех доверенных лиц, чьи имена были указаны, а проценты направлены на помощь бедным.

Какой именно класс бедных — будь то бедные Лондона, или Вестминстера, или бедные пострадавшие от краха — не было указано, и расплывчатость инструкций делала дело чрезвычайно запутанным. Столкнувшись с этой трудностью, партнеры или доверенные лица очень правильно обратились к лорд-мэру и к юридическим советникам короны. Если мы не ошибаемся, сэром Дадли Райдером в то время был генеральный атторней. Было решено, что капитал должен быть передан на имена лорд-мэра, рекордера и генерального атторнея, действующих и будущих, и что каждый из трех джентльменов, назначенных незнакомцем в качестве доверенных лиц, должен получать проценты с десяти тысяч фунтов, которые будут распределяться по его усмотрению на нужды бедных. О незнакомце больше никогда не слышали.

Одним из доверенных лиц был джентльмен из Норфолка, чья семья была хорошо известна сексагенарию. При жизни у него была комната, оборудованная шкафами, полками, ящиками и т. д., которая называлась «Комнатой бедных», где пальто, жилеты, рубашки, сорочки, обувь, одеяла и т. д. хранились для использования нуждающимися. Эффектом этого на то время стало полное уничтожение налога на бедных в конкретном приходе, где проживал этот доверенный.

Ибо я намерен выделить лишь немногих из тех, кто наиболее выдающийся, однако прилежным легко судить, кто из них наиболее похож на этих, чтобы никто не жаловался, что, возможно, были пропущены некоторые из тех, кого он сам весьма одобряет. Ибо я признаю, что читать следует больше, чем тех, кого назову я.

ГЛАВА XXXIII.

Если сексагенарий не был лично знаком со всеми учеными людьми и остроумцами своего времени, то уже должно было стать очевидным, что он был более или менее близко знаком со многими из них.

Среди мемуаров все еще можно найти значительный список литературных персонажей, некоторые из которых обозначены своими настоящими именами, в то время как других можно обнаружить только по их портретам. Поскольку многим читателям может доставить удовольствие упражняться в догадках, ниже приводится избранное число авторов, безусловно, списанных с натуры, так как все они были лично известны художнику, который изобразил их черты.

Наши записи начинаются с честного, но несчастного Джона —. Его первоначальным призванием и занятием было часовое дело, но природные склонности склоняли его к любви к литературе и искусствам, и он, безусловно, обнаружил немалый вкус к обоим. Следует опасаться, и, возможно, ради него самого, сожалеть, что когда ему следовало бы исследовать улучшения в механике, его можно было найти изучающим критику на Шекспира с Хендерсоном или беседующим о Сальваторе Розе с Мортимером.

Это, безусловно, был не путь к богатству, и прошло не так много времени, прежде чем он обнаружил, что сбился с пути и запутался в терновнике и зарослях, которые не мог расчистить своими навыками и способностями. Он отошел от своего механического занятия и был вынужден упражнять свою изобретательность в гораздо менее многообещающем и прибыльном деле. Он стал, прежде всего, газетным писателем; и пусть здесь гордость богатства воздержится от выражения презрения и пренебрежения к этому занятию как к низкому, недостойному или неискреннему. Пусть таковые будут проинформированы, что не само занятие, а дух и мотив, с которыми оно предпринимается и осуществляется, дают ему право на одобрение или порицание. Оно может быть сделано, как это часто бывало, средством морального наставления, полезной информации, приятного развлечения. Им занимались иногда как досугом, а нередко и по принуждению необходимости некоторые из самых способных и самых любезных персонажей среди нас.

Упражнение способностей Джона в этом направлении обеспечило ему скудное пропитание для него самого, его жены и сестры. Будет актом справедливости по отношению к нему заявить, что он не был политиком и никогда не макал свое перо в желчь партийности, не вмешивался в меры правительства или действия какой-либо оппозиции. Его произведения были совершенно безобидны и в основном состояли из анекдотов о сцене, картинах и художниках, а также других вещей, которые он почерпнул из широкого круга знакомств. Но у него был и другой ресурс, хотя и он был лишь несущественным. У него был вкус к гравюре и особая любовь к работам Хогарта, в которых, возможно, он разбирался более искусно, чем почти любой другой современник. У него, если информация нас не обманывает, было легкое знакомство с самим Хогартом, но после его смерти он стал близко знаком с миссис Хогарт. Он был полезен вдове, помогая в продаже гравюр Хогарта, и узнал от нее множество подробностей о художнике и его работах, которые впоследствии использовал с выгодой. Именно это обстоятельство дает ему право на место в каталоге авторов.

Под эгидой Бойделла он опубликовал подробное описание всех работ Хогарта в трех больших томах; очень приятная и занимательная работа, которая была хорошо принята публикой, а впоследствии переиздана.

Он был любезным и безобидным человеком, и было много семей, одной из которых была семья сексагенария, в которых его постоянно принимали с гостеприимством и добротой. Он отвечал на оказанный ему прием живой беседой и обилием анекдотов. Бедняга! следует опасаться, что на закате жизни, когда его умственные способности были слишком ослаблены, чтобы сообщать обычный корм информации своим работодателям, и когда его физические силы стали слишком немощными, чтобы отправляться на его поиски, ему пришлось перенести много серьезных лишений.

Литературный фонд тогда еще не был основан, иначе его последние дни могли бы стать более комфортными. Это замечательное учреждение, как хорошо известно, часто доставляло в часы страданий и мук существенное утешение страждущему и угасающему гению. Следует надеяться, что его возможности могут быть еще более расширены и что своевременным вмешательством можно предотвратить крайнюю степень страданий, что талант не будет остановлен в своем пылком стремлении из-за отсутствия помощи и поощрения, и что начинания не будут обречены на провал и не станут причиной разорения первоначального автора просто из-за отсутствия масла для облегчения движения машины.

Где или при каких обстоятельствах человек, о котором мы говорим, отдал последний долг природе, не записано, но эта легкая дань, кажется, с любовью принесена нашим сексагенарием его памяти.

Среди различных инцидентов своего своенравного жизненного пути он имел обыкновение рассказывать один, который кажется достойным увековечения. В то время как он занимался своим часовым делом на Мейден-лейн, он по какому-то случаю оказался в своей лавке в очень ранний час утра, ожидая кого угодно, только не покупателя. Старик, очень невзрачного вида в отношении одежды и внешности, представился и пожелал увидеть одни из самых ценных часов, имевшихся у него в наличии, и такие, которые, не считаясь с ценой, он мог бы добросовестно порекомендовать. Нашему другу Джону случилось иметь при себе репетир, сделанный одним из лучших мастеров, и о качестве которого он был очень высокого мнения. Это он, соответственно, и предъявил. Старик, потратив несколько минут на осмотр, поинтересовался ценой. — «Пятьдесят гиней». — «Это самая низкая?» — «Да». Деньги были немедленно уплачены, и старый джентльмен, покидая лавку, дал свою визитную карточку.

Он оказался знаменитым г-ном Элвесом, известным своей скупостью, и впоследствии часто заходил на Мейден-лейн, чтобы выразить свое удовлетворение покупкой.

Ветер дует в обоих направлениях, пусть парус поворачивается соответственно.

ГЛАВА XXXIV.

«Много персонажей проходит через долину жизни, которые в свое время способствовали улучшению общества своими достижениями, служили литературе своей ученостью, оживляли и радовали многочисленные круги своим остроумием, и которым было позволено уйти, как будто их никогда и не было, без какого-либо памятника их талантам или добродетелям. Посадить один росток мирта или лавра вокруг могил таких людей, спасти от «немого забвения» даже тех немногих, кто был охвачен ограниченным кругом нашего собственного личного знакомства, не может, конечно, считаться нелюбезным или совсем бесполезным делом».

С таким апострофом сексагенарий начинает заметки, которые здесь изменены и сокращены, о лицах, представленных далее. Первыми представляются двое с одним и тем же именем — но весьма несхожие.

Оба они были весьма достойны как люди, желанны как компаньоны, искусны и ценны как авторы, хотя и совершенно разными путями. Один был олицетворением шутливости и хорошего настроения, другой был серьезен и угрюм: беседа одного была полна живости и вызывающих веселье анекдотов, оживленных большим чтением и обширным знанием мира; другой наставлял своих слушателей своими разнообразными знаниями, которыми он охотно делился, и хотя были некоторые «преследователи литературы», которые делали вид, что высмеивают его таланты, никакая инсинуация не могла быть более вредной или ложной. Даже по тому самому предмету, который вызвал нападки сатирика, более здравые критики признавали, что он держал верх. Он одержал верх над противником, окрыленным популярностью, который претендовал на то, чтобы быть во главе одной конкретной отрасли критики, в которой он действительно провел долгую и трудовую жизнь.

Публикации этих двух тезок, как можно было представить, были столь же разными. Один был очень занимательным и поучительным эссеистом, искуснейшим и опытным биографом, редактором различных популярных работ, в каковой должности он проявил совершенное знание нашего языка на всех его стадиях от варварства до утонченности, большую проницательность, здравое суждение и развитый вкус. Но и он не избежал безжалостной ярости критиков. Какой автор может этого ожидать? Кто из тех, кто пишет книгу, не может в то же время воскликнуть,

Ut quidem Hercle in medium hodie processerim

Væ illis Virgis miseris quæ hodie in tergo morientur meo.

Но как бы критик ни удовлетворял свою скрытую злобу, репутация автора ни в малейшей степени не пострадала, и его рвение не уменьшилось. Когда сексагенарий удалился от мира, он оставил своего друга в зените честной славы, успешно продолжающим свои привычные труды.

Работы другого безымянного тезки были более глубокого и солидного характера. Они охватывали широкий круг политики, истории, биографии, языка и разнообразной критики. Они столь же многочисленны и сложны, как работы испанца Сервантеса или нашего собственного Филимона Холланда. Но они свидетельствовали о глубоких исследованиях, обширных изысканиях, глубоком мышлении, большом суждении и, можно почти сказать, неограниченных знаниях.

Разные, как они были, в талантах, в своих занятиях, нравах и манерах, оба отличали сексагенария своим близким знакомством, и оба продолжали с ним, пока он оставался рядом с ними, приятный обмен тем литературным багажом, которым каждый из них обладал.

Мне кажется, что я собираюсь сказать правду: из всех тех, кто занимается этими самыми либеральными искусствами и науками, появилось наименьшее количество выдающихся поэтов.

ГЛАВА XXXV.

При перелистывании страниц рукописи, которая предоставила материалы для этих томов, вызвало немалое удивление, что в столь долгой и разнообразной литературной жизни, казалось, не было упоминания о поэзии или поэтах. Было общеизвестно, что сексагенарий имел своего рода склонность к этому искусству и сам баловался им; но казалось странным, что, живя с большинством тех, кто в его дни считался более или менее искусным в этом деле, он нигде не упоминает ни их, ни их произведения.

Но удивление едва успело утихнуть, как в одной из обложек, тщательно закрепленной облаткой, были обнаружены некоторые заметки на эту тему, к которым был предпослан девиз, возглавляющий эту главу. Они были написаны очень мелким почерком и, как и многие другие части рукописи, выглядели как поспешные заметки, подлежащие пересмотру при более благоприятной возможности. Они, однако, добавлены с небольшим, вернее, без какого-либо иного изменения, кроме недопущения введения первого лица.

Примечательно, отмечает автор, в опыте довольно долгой жизни, как мало примеров представилось лиц, заявляющих о преданности поэтическому искусству и культивирующих его с настойчивым усердием, которые действительно заслуживали бы звания поэтов. Цицерон так замечает: «Я часто слышал, что никто не может быть хорошим поэтом — что, как говорят, оставлено в писаниях Демокритом и Платоном — без воспаления умов и без некоего дуновения, подобного безумию».

«Безумие» было достаточно заметным в течение последних тридцати лет, но подлинное «дуновение» сообщалось редко.

Из какого принципа, или, скорее, из какой немощи человеческой природы может происходить то, что пишущий стихи наделен большей долей самодовольства в отношении своих собственных сочинений, чем любой другой автор. Тем не менее факт остается фактом, и утверждение, что это так, столь же старо, как эпоха Августа. Нельзя ли слишком уверенно обратиться даже к нынешней эре, не характеризует ли та же самоуверенность поэтическое племя до сих пор.

Цицерон не имел никаких претензий на звание поэта, однако есть достаточно доказательств того, что он был очень высокого мнения о своих собственных поэтических сочинениях. Это его замечание, что каждый поэт считает свои произведения лучше, чем произведения любого другого человека.

Рассказав прекрасную историю о Дамокле и тиране Дионисии, говоря о последнем, он говорит:

«Мы знаем, что он был большим любителем музыки, а также трагическим поэтом: насколько хорошим — это не имеет значения. Ибо в этом роде, не знаю почему, каждый считает свое прекрасным. До сих пор я не знал ни одного поэта, а у меня была дружба с Аквинием, который не казался бы себе лучшим. Так обстоят дела. Твое радует тебя, мое — меня».

Но довольно этого отступления. Ниже приведены грубые наброски современных поэтов, лично известных автору и более или менее близко связанных с ним.

Что касается одного или двух первых и самых ранних, не представляется никакой необходимости в сокрытии или маскировке. Они давно свели свои счеты в отношении репутации, и их имена еще не совсем забыты.

Первое знакомство такого рода было с Джоном Хоумом, автором «Дугласа», который тогда, благодаря успеху этой трагедии, имел значительную репутацию как драматический автор. Он был просвещенным и приятным человеком; и хотя у него не было ловкости или силы, чтобы снискать расположение Гаррика, ему выпала лучшая удача получить комплимент от историка Юма о том, что он соперничает с Шекспиром в гениальности. Увы! ни его современники, ни потомки не согласились и не согласятся с этим панегириком. Он писал другие вещи для сцены, но только этот «Дуглас» имел успех, и это, следует опасаться, не увековечит его имя.

Общение с любезным и искусным переводчиком Ариосто и Тассо было гораздо более частым, а также более близким. Когда принимаются во внимание недостатки его раннего образования, ибо, как шутливо заметил д-р Джонсон, он был «регулярно» воспитан на Граб-стрит, это может разумно вызвать удивление, что его прогресс в знаниях был столь значительным и столь разнообразным.

Он был весьма респектабельным ученым, и его знакомство с итальянским языком, в частности, было удивительно точным. Его переводы трех великих итальянских поэтов до сих пор сохраняют немалую долю общественного признания; его Метастазио больше, чем кто-либо другой, привлек внимание и получил аплодисменты. Но его оригинальные сочинения были немногочисленны и не очень отличались живостью гения. Его имя не без оснований нашло место в анналах современной биографии, но те, кто наиболее пристрастен к его памяти, как бы они ни были восхищены его мягкими и привлекательными манерами, должны удовлетвориться тем, что их любимец включен в класс наших второстепенных поэтов.

Следующий человек, который был причислен к поэтам своего дня, и скорее к первому рангу, чем ко второму, должен был, возможно, с точки зрения точности предшествовать тем, кто здесь помещен перед ним. Это был Соам Дженинь. Было бы излишним говорить здесь о его литературном характере или притязаниях. Общественный вкус давно решил, на какое место он имеет право среди авторов. Но он был поэтом и лично известен сексагенарию, а потому не без оснований представлен по этому случаю.

Его внешность, одежда, манеры и разговор были очень эксцентричными, и таковые его жены, которая обычно сопровождала его в визитах, были не менее того. Дама, о которой здесь идет речь, была его второй женой, которая питала столь возвышенное представление о точности и уместности разговора своего мужа, что приобрела привычку всегда повторять последнее предложение всего, что он говорил. Так, когда джентльмен замечал: «У нас была неприятная поездка в город, дороги были плохие, нас сильно трясло», дама немедленно повторяла замечание: «Да, как говорит мистер Дженинь, нас сильно трясло».

Но нам здесь нет дела ни до чего, кроме его достоинств как поэта и его притязаний на постоянную репутацию в этом качестве. Его стихи были опубликованы коллективно в томах Додсли, и всякий, кто пожелает, может судить об их ценности. Но они не вызвали большого интереса, когда были первоначально написаны; они вызывают еще меньший в настоящий период и, вероятно, будут скользить вниз по потоку времени, пока вместе с толпой джентльменов, которые пишут с легкостью, не погрузятся в воды забвения.

Много того же класса и притязаний в отношении поэтического достоинства, хотя в других отношениях с менее разнообразными и гораздо более ограниченными интеллектуальными способностями, был Джернингем.

С этим джентльменом было личное знакомство, продолжавшееся много лет, и невозможно было не быть довольным его любезными и элегантными манерами. Пока он жил, его высоко уважали за его очень развитый ум, и в течение долгой череды лет он причислялся к первому классу своих современных поэтов. К несчастью для структуры его поэтической славы, две злополучные строки от злого сатирика опрокинули ее почти в одно мгновение.

Никто не был настолько самонадеян, чтобы хвалить версификацию этого несчастного барда после прочтения в «Бавиаде»,

“See snivelling Jerningham at fifty weep

O’er love-lorn oxen and deserted sheep.”

И все же, возможно, это было несколько слишком сурово. Джернингем действительно написал некоторые вещи, которые были отмечены здравым смыслом, хорошим чувством и отточенной версификацией. К несчастью, его считали частью братства, чьи труды в этом направлении способствовали развращению общественного вкуса, и коса всемогущего сатирического жнеца скосила его вместе с остальными, чтобы никогда больше не подняться.

Тем не менее, в противовес порицаниям, которые, нельзя отрицать, были вредны для его репутации, поэт мог представить сильную и мощную похвалу Берка; не такое уж низкое свидетельство, конечно. Также нельзя предположить, что, живя близко, как он жил, и продолжая делать это до конца своей жизни, в близкой близости со знатными и великими, его спокойствие было существенно нарушено нападением, которому в равной степени подвержен каждый литературный авантюрист.

Οινος τοι χαριεντι μεγας πελει ιππος αοιδῳ

Υδωρ δε πινων χρηστον αν ουδε τεκης.

ГЛАВА XXXVI.

Лицо, следующее по порядку, было, а возможно, и есть (ибо он может еще быть жив), человеком несомненного гения; способным на высокие начинания, как в прозе, так и в стихах; но только с его квалификацией и притязаниями как поэта нам здесь есть дело.

Странно сказать, но такова извращенность человеческой природы, что мудрейшие среди нас иногда склонны ошибаться в своих талантах и гордиться больше всего теми качествами, за упражнение которых, по мнению более проницательных и рассудительных, мы меньше всего заслуживаем аплодисментов.

Это замечание в некоторой степени применимо к нашему нынешнему предмету. Человек, к которому сейчас приглашается внимание читателя, безусловно, имел, будучи очень молодым, большой вкус и талант к поэтическому сочинению и создал, почти до совершеннолетия, поэму, которая получила сильные похвалы д-ра Джонсона. Эта ценная похвала, добавленная к восторгу, который каждый юный поэт испытывает от упражнения столь приятного достижения, побудила его, вероятно, упорствовать в этом конкретном занятии.

Тем не менее, его таланты такого рода, как бы они ни упражнялись, культивировались и совершенствовались, никогда не поставили бы его в первый ряд британских поэтов; тогда как путем изучения и дисциплины он мог бы соперничать с лучшими из наших историков.

Это было явно доказано исполнением работы, которая переживет всю его поэзию. Предмет был предложен ему великим и искусным персонажем, давно уже ушедшим, с которым он не был ни в малейшей степени знаком, кроме как человек общих сведений. Он предстал перед ним, окутанный и запутанный неясностью и трудностью; но он усердно взялся за работу и произвел с интервалами историческое произведение из нескольких томов, которое, как оно того заслуживало, было чрезвычайно хорошо принято его соотечественниками.

Когда предмет однажды занял его ум и зафиксировал его пристальное внимание, действительно удивительно, с какой проницательностью, остротой и эффектом он преследовал его во всех его разветвлениях. Ничто, относящееся к нему, не осталось неисследованным, и результат всего этого увековечит его имя. И все же не вызвало бы никакого удивления у того, кто сделал вышеприведенные наблюдения, если бы ему сказали, что его старый друг (и мы можем добавить, один из его старейших) отнюдь не был удовлетворен вышеприведенным определением в отношении его литературных притязаний. Звание поэта, впервые данное ему среди его школьных товарищей, было дорого, как оно было знакомо с его детства. Оно росло вместе с его ростом. Оно повсеместно присваивалось ему на протяжении всей жизни как признанный преномен, и более чем вероятно, что он считал его по крайней мере равным по ценности любому другому, которое могло быть даровано за его наиболее успешное преследование любой другой отрасли литературы.

К вышеприведенным наблюдениям добавлен следующий апостроф:—

Да! мой старый друг — был персонажем неординарного калибра, эксцентричным в детстве, эксцентричным как мужчина; и ничуть не менее таковым, когда жизнь, казалось, шла на убыль. Но его эксцентричность была вредна только для него самого. Его сердце было теплым, возможно, слишком восприимчивым и слишком склонным поддаваться первым впечатлениям. Но он был щедр даже до излишества, и никакое время не могло стереть его чувство полученных одолжений. Его гостеприимный дух едва ли мог быть ограничен какими-либо пределами; его жизнерадостность почти всегда была непрерывной. Самые неблагоприятные инциденты бросали не более чем мимолетную тень на его лицо, и он часто мог заметить о себе с величайшим добродушием, что никогда не был несчастен после обеда. О его недостатках здесь ничего не будет замечено. Таковым не было бы дело друга, который в течение долгой череды лет получал от него самое нежное внимание, проводил самые приятные часы и дни в его обществе, восхищенный его добродушием, ободренный его живостью и, возможно, не без пользы от столкновения их взаимных талантов и обмена знаниями, в которых каждый из них был искусен.

О его талантах, возможно, было сказано достаточно; о них тот, кто знал его в течение периода не менее сорока лет, кто был в целом знаком с его способом занимать свое время, его учеными занятиями и литературными трудами, может считаться не некомпетентным судьей. Он был острым, быстрым, активным и настойчивым во всем, за что брался; возможно, несколько заслуживающим порицания за то, что не более должным образом соблюдал горацианскую аксиому о представлении на более долгий срок произведений своего пера на последнее рассмотрение своего суждения. Он таким образом подвергал себя нападкам критического племени, из которых большинство в равной степени остры в обнаружении и суровы в порицании ошибок авторов. Несмотря на это, однако, и другие препятствия и помехи, он следовал обычному течению своего пути, неустрашимый и невозмутимый, разделяя свое время, как обычно, между поэзией и прозаическими сочинениями, подбадриваемый по пути многочисленным кругом друзей и знакомых; и когда тот, кто написал вышесказанное, удалился из его поля зрения, не было никакого повода шептать ему на ухо предупреждение, которое Жиль Блас счел своим долгом предложить архиепископу Саламанки.

Et vitula tu dignus et hic.

ГЛАВА XXXVII.

Следующее лицо, если бы он был еще жив, серьезно обиделось бы на то, что его причислили только к среднему рангу поэтов; но сколь бы велик ни был его гений на самом деле, с прекрасным и развитым вкусом, основанным на классических знаниях и улучшенным почти непрерывным упражнением, позволит ли потомство лучшим из поэтических произведений Камберленда более высокое положение? Можно, тем не менее, усомниться, не гордился ли он «Голгофой» так же, как лучшими из своих драматических произведений или своей превосходной коллекцией эссе в своем «Наблюдателе».

Он не мог легко вынести соперника ни в одной отрасли литературы, но, не вдаваясь в его недостатки, можно легко признать, что у него не было в его время многих равных. Его таланты были столь разнообразны, его произведения столь многочисленны, и о многих из них можно поистине утверждать, что они были столь ценны и столь поучительны, что кто может вспомнить без вздоха, что его последние часы были омрачены бедностью.

Он вызвал у автора этих кратких заметок самое искреннее уважение и внимание, несмотря на то, что после того, как годами наслаждался его самой близкой близостью, он из-за неблагоприятного случая вызвал его недовольство. Случай был таков.

Когда он был занят написанием событий своей собственной жизни с целью публикации, г-н К. обратился к сексагенарию с просьбой пересмотреть рукопись и исправить корректуру. Это казалось трудной и опасной задачей; хорошо известный раздражительный характер автора предстал как страшный призрак перед воображением, дышащий недовольством, нетерпением и спором. То же несчастье, однако, последовало от отказа, какое, возможно, последовало бы от выполнения задачи. Г-н К. был сильно обижен, и близость становилась все менее и менее сердечной. Увы, бедный призрак!

Мягкий, добрый, любезный и изобретательный, представляется другой персонаж; но как бы искренне ни было желание приумножить, а не умалить его почести, откровенность и правда вынуждают к категорическому решению, что он может быть причислен только к второстепенным поэтам. Он был элегантным ученым, и его версификация обнаруживала большую легкость сочинения и немалую долю вкуса; но его перевод Горация никогда не был чрезвычайно популярен, и он не перешел, как полагают, ко второму изданию. Это может показаться странным, но тем не менее верно, что, хотя иногда тяжеловесная и прозаичная, и лишенная энергии, работа старого Фрэнсиса до сих пор упоминается и сохраняет свое место в наших библиотеках.

Вслед за Горацием этим автором был опубликован том стихов, которые характеризовались теми же качествами хорошего вкуса, легкой и часто элегантной версификацией, но читатель тщетно искал бы «мысли, которые дышат, и слова, которые жгут».

Другой друг и современник мог бы, если бы захотел, заявить о более высоких притязаниях как поэт, но он упражнял талант только для развлечения, хотя иногда использовал его как сопровождение к трудам более серьезного и высокого рода. Он был философом во всех смыслах этого слова; самым элегантным классическим ученым; и было мало отраслей науки, в которых он не был бы хорошо сведущ. Но его великим отличием было точное и близкое знание естественной истории во всех ее отраслях.

В этой области науки он был превосходно сведущ, не только по мнению своих соотечественников, но и всей Европы. Он был поистине мужественного ума и характера и мало обращал внимания на случайное противодействие своим мнениям, хотя и подкрепляемое всей силой аристократического влияния и всей яростью личной неприязни. Он следовал ровным течением своего пути неустрашимый и непоколебимый. Одно необдуманное пренебрежение некоторым установленным правилом, в отношении которого у него не могло быть никакой цели, кроме расширения и пользы науки, поставило его на время в неловкое и неприятное положение. Когда зависть вооружена властью, горе несчастному, против которого направлены ее стрелы. И все же в этом случае они были направлены напрасно. Семикратный щит превосходных достижений, управляемый сильной рукой безупречной честности, гордо бросал вызов всей злобе его противников. Действительно, отмечает автор, приятно вспоминать то достойное презрение, с которым он принимал и возвращал некоторые приветствия сдержанной вежливости от высокопоставленного лица, которому он был, по общему признанию, превосходящим во всем, кроме ранга.

Хотя немало мемуаров все еще остается по теме поэтических современников, кажется, пора сделать паузу. Достаточно заметить, что следующие персонажи упоминаются в выражениях уважения и внимания, и как авторы различных элегантных сочинений в стихах — Сотби, переводчик Персия, Боулз, Парк, Фархилл, Джон Ансти, Сержант, сэр Джеймс Берджес, У. Спенсер, Кетт, с целым рядом прочих.

Следующее, одним из описанных выше, возможно, уже было напечатано ранее. Его элегантность заслуживает увековечения и здесь приводится из собственной рукописи автора.

ЛИМОДОРУМ.

Sweet flow’r, whose modest beauties blow

Deep in the green and silent vale,

Where willows, bending o’er the stream,

Wave gently to the passing gale!

So, in thy native Sina’s shades

Like thee sequester’d and serene,

Soft smiling sit her pensive maids,

Pleas’d with the solitary scene.

There, listening to some magic tale

Of fabled bliss, or fancied woe,

They deck with art the silken veil,

Or tend the flowers that round them blow.

From moss-clad rocks and tangled shades

The murmuring waters roll around;

Sweep thro’ the garden’s green arcades,

And shine along the varied ground.

On waving boughs the plumy race

Sweet carol from the blossom’d spray;

While, glittering in each pictur’d vase,

The golden-scaled beauties play.

Domestic cares and duteous love

In turn their tender thoughts employ;

And form within their green alcove

A happiness that cannot cloy.

И говорит, что из честолюбия, собирая многих из образованных, он угощал их не только другими вещами, но и речами, предлагая некоторые из тех, что достойны исследования.

ГЛАВА XXXVIII.

Глава, которая сейчас последует, для нас непостижима. Она буквально переписана из рукописи, и читатель волен делать из нее что хочет.

«Молю тебя, дорогая, — обращаясь очень мягким тоном к «Леди», — когда тебе будет удобно позволить мне пригласить избранную компанию собратьев-авторов, чтобы разделить скромную трапезу?

Кого именно ты хочешь пригласить?

Ты знаешь всех моих литературных друзей и связи, и я думаю, что не могу сделать ничего лучше, чем оставить выбор за тобой.

Ну что ж, я не возражаю, при условии, что ты не пригласишь богатого автора.

Кого ты имеешь в виду?

Я удивлена твоей тупостью. Скажи, много ли богатых авторов?

Конечно, нет.

Ну, тогда я имею в виду того человека, который, поскольку он имеет большое распоряжение деньгами и написал несколько пустяковых стихотворений, принимает на себя большую личную важность и переходит на другую сторону, чтобы избежать приветствия людей, гораздо более превосходящих его в гениальности и учености, которые, услышав от одного из твоих старых поэтов, о котором я слышала, как ты говоришь, что те, кто пьет воду, никогда не могут создать хорошую поэму, считает себя единственным исключением и что чистый поток Геликона зарезервирован исключительно для него.

Довольно, мой дорогой, богатый автор не будет преломлять с нами хлеб.

Я также не хочу, чтобы вы приглашали благородного автора. Я имею в виду того, кто, безусловно, обладает большими интеллектуальными способностями и особым даром к определенному роду поэзии, но чьи дурные страсти столь постоянно проникают во все, что он пишет, что едва ли возможно избежать вреда от его яда, и вряд ли стоит труда отделять золото от шлака. Его изменчивый ум считает проявлением мужественности насмехаться над религией, и если его когда-либо провоцируют на негодование, его злоба перерастает в ярость, и нет объекта, слишком высокого или слишком низкого, на который он не излил бы свою желчь.

Согласен — он тоже не будет вкушать нашей соли.

Ни в коем случае не посылайте приглашение тщеславному автору.

Боюсь, слишком многие из моих собратьев подпадают под это определение; но кого именно вы хотите исключить?

Я имею в виду того, кому я весьма охотно уступаю совершеннейшее добродушие, самый дружелюбный нрав и немалую долю способностей. Но, право, мой дорогой друг, он так утомляет своими бесконечными длинными историями, что налагает оковы на то разнообразие беседы, которое является главным очарованием дружеской встречи. У меня нет к нему других претензий. Однако я предпочел бы видеть его, нежели напыщенного автора.

Я не сразу понимаю, на кого вы намекаете.

На кого же я могу намекать, как не на того важного человека, который, как вы все соглашаетесь, мог бы сделать так много, а на деле сделал так мало. Кто на десяти страницах печатного текста подвешивает огромный том примечаний; чьи политические убеждения, всегда навязываемые, находились в постоянной войне с его реальными интересами; и чей стиль настолько упивается антитезами, что самому ему кажется несовершенным без них; кто излагает свои мнения с неким педагогическим авторитетом и подавляет тех, кого не в силах опровергнуть; кто растратил много своего времени и таланта на частные споры и в довольно преклонном возрасте обнаруживает, что по той или иной причине он сделал лишь малый прогресс к тому рангу, в котором, что касается талантов, подкрепленных обширными и глубокими познаниями, он мог бы, при легком сдерживании или исправлении своих взглядов, просветить и украсить общество.

Но, дитя мое, ваш список исключений настолько обширен, что я начинаю опасаться, что не смогу собрать компанию.

О да, сможете, но ради всего святого, не приглашайте слащавого автора.

Помилуйте, кого вы можете иметь в виду?

Ну же, ну же, вы прекрасно знаете — кого я могу иметь в виду, кроме того вечного сочинителя стихов, который слагает вирши по поводу каждого пустякового случая, происходящего в светских кругах; печатает все, что сочиняет, и декламирует их безвозмездно как до, так и после; чьи собрания сочинений заполнили бы половину вашей библиотеки, но если бы их заставили хранить молчание девять лет, они, по всей вероятности, никогда бы и не заговорили. Кто, если...

Остановитесь, остановитесь, умоляю вас, взгляните на другую сторону медали и чистосердечно признайте, что более добродушного существа свет не видывал; добрый, благожелательный и дружелюбный; и, каково бы ни было ваше мнение, большинство людей признает, что он обладает превосходной памятью, счастливой артикуляцией и немалой долей вкуса. Впрочем, мы пригласим его в другой раз.

Но, мой дорогой, есть ли у вас еще какие-либо исключения?

Нет, думаю, что нет — хотя, да, я ни в коем случае не хочу видеть того скучного автора.

Теперь, мое милое дитя, вы совершенно непостижимы, или, скорее, возможно, вы хотите деликатно намекнуть, что мне не видать моего задуманного симпозиума. Разве не у всех авторов бывают периоды скуки? Разве не обвиняли самого Гомера в том, что он иногда дремлет? Ну, так на кого же вы указываете?

Да на того миловидного человека, который напечатал столько толстых кварто, что они перевесили бы его самого, охватывая этимологию, критику, политику, географию, древности, поэзию, да что там, весь круг наук. У меня нет особых, и уж конечно никаких личных возражений против его общества, но раз вы оказываете мне честь, допуская меня к вашим собраниям, я думаю, можно было бы найти человека с лучшими талантами к беседе, с более интересной, если не более разнообразной информацией.

Видите, как выходит — пока мы раздумывали, кого пригласить на наш вечер, не остановившись ни на одном, все утро пролетело, а у меня назначена важная встреча с моим книготорговцем. Мы обсудим это дело завтра, и я надеюсь, что тогда вы будете готовы определиться хотя бы с несколькими людьми, от общества которых мы могли бы получить взаимное удовольствие. Боюсь, мы сойдемся лишь на немногих, ибо наш стол мал, а вкус наш привередлив.

Сегодня утром произошло одно событие, которое помешает мне пригласить автора-фанатика. Вы знаете его религиозные убеждения, и мы не вправе в них вмешиваться; но один его друг, хотя и того же вероисповедания, недавно отправил своего сына учиться в Тринити-колледж в Кембридже. Тревога распространилась по всей секте, и автор-фанатик был уполномочен выразить протест, прежде всего, по поводу неуместности самого этого факта, и, превыше всего, по поводу вопиющего и очевидного оскорбления общества, заключающегося в том, что главный отпрыск столь выдающегося члена был доверен возможному влиянию семинарии, носящей столь ненавистное название, как «Тринити».

Когда ты слышал это и тому подобное, я видел, как ты открывал рот и, широко разинув его, жадно глотал наживку.

ГЛАВА XXXIX.

По-видимому, на следующее утро собеседники вновь вернулись к теме симпозиума, когда состоялся следующий диалог.

«Теперь, мое милое дитя, давайте придем к какому-то решению и либо вовсе откажемся от этой затеи, либо определимся со временем, обстоятельствами и лицами, которых следует пригласить на нашу дружескую трапезу.

Что ж, чтобы вы не сочли меня капризной и взбалмошной, я не предложу больше никаких исключений. Прошу вас, давайте пригласим остроумного автора.

Думаю, я догадываюсь, кого вы имеете в виду, но применяете ли вы эти эпитеты к самому человеку и его способностям к беседе или к его произведениям?

Что ж, по правде говоря, я скорее думала о его живой, приятной и интересной компании и беседе, нежели о его трудах. Ибо, хотя он, безусловно, написал много вещей, которые могут обоснованно претендовать на характер как остроумия, так и юмора, я хорошо знаю, что его работы носят более солидный и существенный характер, работы, важные для религии, морали и литературы.

Довольно, довольно, вы прекрасно знаете, что он может вкушать нашей соли столько, сколько пожелает.

Мы также пригласим, если угодно, сатирика.

Это слово обычно используется среди нас в резком смысле. Но вы знаете мое мнение по вопросу сатиры и должны помнить, что когда сатира умеряется беспристрастием и регулируется лишь желанием исправить ошибку, не будучи стимулируемой личной неприязнью или индивидуальным негодованием, она в равной степени почетна и целительна.

Вы описываете характер нашего сатирика очень точно. Не знаю, какое из его качеств вызывает большее одобрение: спокойный, поучительный тон его беседы в частном обществе или достойная и энергичная манера, с которой он взбирается на своего Пегаса, чтобы обуздать глупость, наказать ошибку и разогнать пеструю толпу стихоплетов.

Кто следующий? Хотя эти двое сами по себе — целое войско.

Что ж, мы пригласим одного благородного автора.

Мне нетрудно догадаться, кого вы имеете в виду, поскольку наш круг знакомств в этой области не очень широк. В чем причина вашей симпатии к нему?

Он нравится мне, во-первых, потому, что никогда не кичится своим рангом и титулом; потому, что снисходит до легкой и изящной фамильярности с каждым гостем; и, более того, потому, что он много видел, много путешествовал и много знает; он не навязывается высокомерно в беседе и не удерживает капризно ту информацию, которую вполне способен сообщить.

Мы продвигаемся так гладко, что кажется необходимым напомнить вам о тесноте нашей комнаты. Есть ли у вас еще кого назвать?

О да, непременно, давайте пригласим шутливого автора.

Вы имеете в виду писателя шутливых книг?

Что ж, да, можно сказать и так, и это будет правдой. Он был автором многих поистине шутливых и оригинальных замыслов, которые он подробно изложил на пользу, а также для развлечения публики. Однако я назвала его так скорее из-за неизменного веселья и добродушия его беседы. Это долгое время было отрадой его друзей, ибо он всегда одинаков, всегда течет в одном и том же ровном русле искреннего веселья. Он никогда не утомляет вас повторением того, что вы слышали тысячу раз прежде, но имеет постоянный запас в своих кладовых памяти для поддержания бодрости духа.

Теперь, когда вы продвинулись так далеко без прерываний или противоречий, вы, надеюсь, позволите мне назвать одного из наших гостей, против которого, как мне кажется, вы не можете возражать.

Не знаю. Но...

Вы знаете, как я ненавижу этот односложный союз «но» — я должен настоять на приглашении моего очень старого друга, и вашего тоже, Сильвануса Урбана.

Вы действительно предвосхитили меня. Он достоин места за любым столом, и я бы не стал выбирать компанию из тех, кого я больше всего уважаю и люблю, не попросив его присутствия, точно так же, как я не стал бы подавать нашего тюрбо (муж в сторону — прим.: должен быть тюрбо!) без омаров или куропаток без хлебного соуса.

Вы совершенно правы, но, прошу, скажите мне, к какому разряду авторов вы бы отнесли нашего старого друга? Какой эпитет вы бы применили к нему?

Что ж, я думаю, Сильвануса Урбана можно назвать универсальным автором.

Я полностью с вами согласен, ибо действительно мало таких отраслей науки, к расширению и совершенствованию которых не внесли бы вклад его труды. Сколь бы объемными ни были произведения его пера, состоящие, как они состоят, из исторических и антикварных исследований, почти во всех ответвлениях изящной словесности, сама зависть едва ли сможет выделить хоть одно, которое не заслужило бы благодарности того особого класса читателей, для развлечения и пользы которых они были непосредственно предназначены.

Но это еще не все, и внезапно прервать описание портрета здесь было бы неблагородно и несправедливо. Он сделал больше; он не только внес вклад в интересы литературы своими собственными индивидуальными усилиями — он был покровителем для других. Если его средства не позволяли ему быть щедрым, он был тверд и постоянен в своей помощи тем, кто в ней нуждался. Польза его опыта, его советов и суждений была к услугам каждого менее опытного писателя. Если был выбран неверный путь, он указывал верный, и тем самым часто предотвращал пустую трату как времени, так и таланта. Его благожелательность была безгранична, не направлялась никакими предрассудками, не сдерживалась никакими партийными чувствами. Его терпение, стойкость и христианское смирение в величайших испытаниях, которым может быть подвергнуто человечество, были почти без параллелей, тверды и непоколебимы. В ответ он испытал всеобщее сочувствие и уважение и сойдет в свой последний приют почитаемым, уважаемым и любимым.

Что ж, но наш стол еще не полон. Предположим, мы пригласим ученого автора.

Увы! Так много моих ученых друзей, должным образом так называемых, заплатили дань смертности, что мне нетрудно догадаться, кого вы имеете в виду. Он должен быть восхитительным гостем за любым столом, ибо к глубочайшей учености и острейшей проницательности он присоединяет самые общительные и живые способности к беседе и легко и весело отвлекается от более абстрактных объектов своих мыслей, чтобы внести вклад во всеобщее веселье.

Память любит возвращаться к ранним и более светлым сценам жизни, когда предложенное ныне удовольствие неоднократно вкушалось с этим и другими учеными мужами, многие из которых уже уснули. Где остроумие и юмор, и взаимность общения, не имеющая легких параллелей, распространяли всеобщее довольство. Где...

Стоп, стоп — перемирие этому меланхоличному настроению, и давайте подумаем о численности нашей компании.

Остроумный автор — сатирик — благородный автор — шутливый автор — Сильванус Урбан — ученый автор.

Шестеро — вместе с нами — восемь. Не пригласить ли нам женщину?

Переберите в уме женщин-авторов, с которыми мы знакомы, и решите, кого из них вы пригласите. Может быть, миссис —.

О! Нет, нет. Она, безусловно, чрезвычайно умна и образованна и может быть очень приятной; но она так высоко ценит свои музыкальные таланты, что будет оскорблена, если ее не попросят спеть одну из ее бравурных песен, которые для меня отвратительны, да и не думаю, что они так уж восхитительны для вас. Кроме того, она ожидает, что будет играть первую скрипку, и требует, в силу знаменитости своего имени, больше внимания, чем это совместимо с тем равенством, которое должно неизменно царить на дружеских встречах.

Пригласите мисс —?

Нет, думаю, что нет. Она очень хороший человек, и никто не оспаривает ее ума; но ее подозревают в том, что она делает заметки о беседах, на которых присутствует, и вы не должны удивляться, если, когда вы меньше всего этого ожидаете, вы обнаружите какое-нибудь наблюдение, или анекдот, или болтовню, серьезно вставленную в какое-нибудь примечание в оригинальном романе или переводе из книг, продаваемых на Лейпцигской ярмарке.

Но почему эта женщина обязательно должна быть автором? Нужно ли нам далеко ходить, чтобы найти ту, которая, хотя никогда ничего не писала для публикации, обладает одним из самых тонких умов в мире, правильным вкусом, восхитительным суждением, утонченными манерами, соединенными с самым милым нравом в мире; чья беседа гораздо предпочтительнее педантизма любой полуобразованной прециозницы или уверенности, внушенной незаслуженной лестью.

Можете больше ничего не говорить. Элиза завершит нашу компанию.

Я не могу сообщить вам то, чего не знал, но то, что я доподлинно узнал, я изложу в этом письме.

ГЛАВА XL.

Тот, кто, подобно нашему другу, прожил довольно долгую жизнь на профессиональном поприще литературы, неизбежно должен был иметь тесные и близкие связи с классом людей, среди которых найдется такое же разнообразие характеров, какое только может отличать любых представителей любой профессии — книготорговцами.

Бесчисленные анекдоты, наблюдения и факты, касающиеся книготорговцев, были найдены разбросанными среди бумаг сексагенария. Если бы их расположить в связной форме, они, вероятно, составили бы забавное и интересное повествование. Но это не входит в обязанности редактора, да и, если бы входило, у него нет достаточных способностей, чтобы выполнить это таким образом, который сделал бы честь первоначальному автору. Читатель должен, следовательно, довольствоваться некоторыми отобранными отрывками, которые расположены в довольно хронологическом порядке и которые демонстрируют первые чувства и первые приключения молодого автора в таинственных арканах рукописей, корректур, печати и публикации.

Самые гордые и самые знаменитые писатели, чьи произведения украшают наши анналы, если бы их серьезно допросили, несомненно, чистосердечно признали бы, что самое горячее и тревожное желание раннего гения — увидеть свои первые излияния в печати.

Те сочинения, которые поначалу, возможно, воспевают неотразимое очарование мягкого голубого глаза, более чем амброзиальную сладость рубиновых губ или экстаз, не поддающийся описанию, от украденного поцелуя, складываются дрожащей рукой и отправляются в конверте в журнал или газету со скромной запиской, гласящей, что «автор этого образца, если он будет одобрен, будет счастлив стать постоянным и частым корреспондентом».

Какой ужасный интервал между первым рождением юношеского сочинения и его последним торжественным принятием или отклонением! Кто может знать, кроме того, кто испытал подобные эмоции, тревожное ожидание, когда должен быть вынесен приговор? Восторг от чтения: «Благосклонность „Ювенала“ получена и будет напечатана: мы будем рады сообщениям этого корреспондента в будущем». Восторг! Который может быть превзойден только унижением и подавленностью от прочтения слов следующего содержания: «Мы посоветовали бы нашему корреспонденту, который подписывается Оксонец, читать, а не писать в настоящее время».

В этом месте наш сексагенарий чистосердечно рассказывает следующий анекдот о самом себе: когда он был еще почти безбородым юношей, он перевел на латинские гекзаметры и пентаметры знаменитую балладу с испанского, переложенную Гарриком.

For me my fair a wreath had wove,

Where rival flowers in union meet,

Oft as she kiss’d the gift of love,

Her breath gave sweetness to the sweet.

A bee beneath a damask rose

Had crept, the liquid dew to sip,

But lesser sweets the thief foregoes,

And fixes on Louisa’s lip.

Then tasting all the bloom of spring,

Waked by the ripening breath of May,

Th’ ungrateful spoiler left his sting,

And with the honey flew away.

Он приложил достаточно усилий, чтобы удовлетворить самого себя, и с некоторой долей тщеславия показал их двум-трем своим друзьям, которые похвалили сочинение и порекомендовали ему отправить его редактору популярного издания. Это было сделано, и долгим и утомительным казался интервал, пока не настал торжественный период его судьбы. Наконец он настал, и с необычайным ликованием он увидел себя в печати. Его амбиции с этого момента начали расти; в воображении он уже видел поэтические венцы, напрашивающиеся на его принятие, и удивленные толпы, указывающие пальцами и восклицающие: «Это он!»

Увы! Самые возвышенные человеческие наслаждения подвержены уменьшению из-за зависти или злобы. В самом следующем журнале, который последовал за этим, было дерзкое и нахальное письмо, подписанное Аристархом, гласящее, что в латинском переводе версии Гаррика с испанского, который появился в прошлом месяце, было две ложные долготы, за которые мальчика из четвертого класса, будь то в Итоне или Вестминстере, заслуженно высекли бы.

Эту жвачку жевали по поводу этого крайне неприятного выговора довольно долго, и довольство не было полностью восстановлено, пока в знак признания прозаического эссе, помещенного в том же журнале, автору не был передан красивый комплект книг.

Но вернемся к книготорговцам. Первым местом, куда обращаются молодые люди, обладающие литературным любопытством, обычно является книжная лавка, и если владелец — человек с опытом в своем деле и любезным, общительным характером, знакомство с ним может оказаться весьма полезным для студента. Он узнает от него ценность, не в смысле профессионального коллекционера этого слова, а относительное превосходство различных изданий. Он также слышит о новых работах в планах; он встречает людей со схожими с ним склонностями, и тем самым поощряется приятный обмен знаниями и информацией. Превыше всего, он получает завидную привилегию видеть публикации, которые его финансы не позволяют ему купить, и наслаждается немалым снисхождением раннего просмотра периодических изданий.

В провинциальном городе, где наш друг жил в ранней молодости, было три книготорговца с очень разными характерами и достижениями. Один был проницательный, холодный, негибкий малый, который торговал в основном старыми книгами и не оказывал почти никакой поддержки юноше, у которого редко были деньги, чтобы тратить их, чтобы стать завсегдатаем его лавки. Конечно, частые визиты наш сексагенарий к нему не наносил. Главной чертой характера этого человека была подозрительность к незнакомцам и постоянное опасение, как бы он не продал какую-либо из своих «Libri Rarissimi» какому-нибудь хитрому малому или профессиональному коллекционеру. Если объявлялось, что какой-либо покупатель приехал из столицы, он немедленно добавлял по крайней мере одну треть к своей цене.

Второй из этого братства был острый, болтливый, умный малый в своем роде, но ему не хватало балласта, и его подозревали в том, что он уделяет больше внимания застольям вне дома, чем гроссбухам и каталогам внутри. Никакого большого искушения для близости здесь не было.

Третий, который пользовался лучшим бизнесом и лучшими покупателями, был шутливым, веселым, честным человеком, который приветствовал каждого посетителя своей лавки и с большим добродушием предоставлял своим юным покупателям книги взаймы, которые они не считали нужным или не находили удобным покупать. Это был период, когда после смерти какого-нибудь соседнего священника или провинциального коллекционера его библиотека, какова бы ни была ее первоначальная стоимость или реальная ценность, обычно продавалась ближайшему книготорговцу за такую сумму, которую его совесть могла побудить его дать. Благодаря многим таким спекуляциям, и одной в частности, этот самый книготорговец смог жить весьма достойно и стал амбициозным в расширении своих дел и в том, чтобы стать издателем.

К нему, следовательно, сексагенарий, желая впервые предстать в образе профессионального автора, с жадностью обратился. Он завершил сочинение, не очень важное по объему, но которое, прочитав его с большим удовлетворением сам, он подумал, могло бы принести репутацию, если не доход. Было назначено интервью для обсуждения предмета. Но здесь Альпы на Альпах, казалось, возникали, Пелион на Оссу взгромождался. Второстепенные вопросы — какой размер? сколько копий? какая цена? — были преодолены без особых трудностей. Но окончательное решение — кто несет риск и авансирует деньги? — было делом торжественного обсуждения и ужасного беспокойства. У автора не было денег — у книготорговца не было желания нести какой-либо риск. Добродушие и близкое знакомство, наконец, взяли верх над всяким более низменным чувством, и издатель согласился взять денежную часть дела на себя, при условии, что в случае убытка автор согласится выплатить свою долю, такими взносами, какие позволят его средства.

Кто попытается описать ликование и самодовольство, которые последовали за этой окончательной договоренностью относительно брошюры менее чем в пятьдесят страниц? Кто, кроме того, кто, воспаленный амбициями авторства, практикует, впервые в своей жизни, таинственные знаки печатника (удаления, «оставить как есть», переносы, «новая страница», «спустить вниз» и т. д.) и впервые созерцает предвестника той ужасной хартии, именуемой корректурой, в руках дьявола?

Можно усомниться, бросился ли наш великий и почтенный живописец Уэст из лесов своей родной Америки, чтобы насладиться великолепными славами Ватикана; впервые увидел ли Бельведерского Аполлона с большим энтузиазмом, чем наш друг, когда, с тревогой ожидая его приближения, он побежал встречать дьявола у своей двери.

Увы! Он мало знал о море бед, в которое собирался опрометчиво погрузиться. Его воображение не представляло ему, чтобы «терзать его сердце», подобно призракам, которые беспокоили Макбета, в длинной череде: сварливый издатель, подлый книготорговец, мошеннический книготорговец, подхалимствующий книготорговец или, что так же хлопотно, как и все остальное, книготорговец-франт и т. д. и т. д.

Он никогда не предвидел тех торжественных и мучительных моментов заботы и тоски, когда покой и снисхождение, необходимые после сильной интеллектуальной усталости, должны были быть резко и внезапно прерваны появлением ужасного призрака, перепачканного типографской краской и выкрикивающего эти слова, столь мучительные для уха автора: «Еще рукописи».

Его фантазия никогда не рисовала ему тех раздражающих и досадных эмоций, когда, заключив договор с жадным и алчным издателем на создание определенного количества листов и заполнив к удовлетворению своего суждения намеченный план, он вынужден высиживать над какой-нибудь такой лаконичной запиской, как следующая:

Сэр,

Авансировав вам сумму, оговоренную за два тома в восьмую долю листа, каждый из которых содержит тридцать пять листов, мы обнаруживаем, что во II томе не хватает полутора листов от предложенного количества. Поэтому партнер и я считаем вас должным нам сумму в двадцать пять фунтов, которую вы немедленно, пожалуйста, верните.

Я, сэр,

За партнера и себя и т. д. и т. д.

Подлый негодяй! Но перемирие таким жалким мечтам. Давайте возобновим исход первого литературного приключения нашего друга. В течение первого месяца после публикации осанка была более прямой, уши удивительно бдительными и натянутыми, визиты в книжную лавку постоянными.

Через две недели дрожащим голосом был задан вопрос: «Как мы продвигаемся?» Ответ был не самым бодрящим: «Не знаю, как мы продвигаемся, но знаю, что мы не расходимся». Однако в утешительном тоне было добавлено: «Возможно, когда нас заметят в рецензиях, дела пойдут лучше».

Здесь была затронута новая струна. Те горгоноподобные монстры, чей призрачный облик представлял псов Сциллы, с большим количеством рук, чем у Бриарея, с большим количеством глаз, чем у Аргуса, тревожному воображению неопытного автора. Он представлял себе торжественный и грозный конклав серьезных, суровых и глубоких ученых, с кустистыми париками и нахмуренными бровями, формально собравшихся, чтобы вынести свой необратимый приговор каждому произведению литературных авантюристов. Резкая и саркастическая ирония, с которой отвергались усилия некоторых неоперившихся авторов, преследовала его во сне и ужасала саму его душу.

Позже он знал лучше, будучи сам допущен за кулисы, но в этот ужасный интервал его беспокойство было не из обычных. У него постоянно были перед глазами гомеровское описание Сциллы и Харибды.

No bird of air, no dove of swiftest wing,

That bears ambrosia to the ethereal king,

Shuns these dire rocks—in vain she cuts the skies,

The dire rocks meet, and crush her as she flies.

...

Here Scylla bellows from her dire abodes,

Tremendous pest, abhorred by men and gods,

Hideous her voice, and with less terrors roar

The whelps of lions in the midnight hour.

Его книготорговец обычно получал журналы и рецензии вечером накануне их общей публикации и имел доброту побаловать претендента на литературное признание предварительным просмотром этих арбитров судьбы.

Не успевал горн стражи возвестить о прибытии почты, как с поспешным шагом и нервным беспокойством наносился визит книготорговцу. Увы! Слава бедного автора еще не достигла сознания тех, чье решение должно было определить ее ценность. Прошел еще месяц, и еще один, и было испытано подобное разочарование и унижение. Наконец, в последней части ежемесячного каталога одного из этих лунных оракулов появилось следующее замечание:

«Это работа не совсем без достоинств, но она явно является продуктом юного автора, который будет писать лучше, когда прочитает больше».

Ничего не оставалось, как отложить это и больше не говорить об этом. Единственной сложностью было уладить дела с книготорговцем, который, представив точные счета за рекламу, бумагу, печать и исправления, смог выплатить автору сумму в тринадцать шиллингов и восемь пенсов!

Прежде чем мы сменим сцену с провинциальных на столичных книготорговцев, нужно сказать кое-что об одном человеке, упомянутом в наших заметках под названием «Грязный книготорговец».

Наш друг в своих юношеских скитаниях по какому-то случаю оказался в провинциальном городке, где его любопытство было привлечено видом некоторых книг в окне лавки скромного вида на углу улицы. Искушение такого рода было на протяжении всей его жизни непреодолимым. Он соответственно вошел и обнаружил круглолицего, невзрачного на вид старика с маленьким столиком перед ним, изучающего какие-то каталоги и окруженного книжными полками, на которых были очень любопытные и очень редкие тома. Старик с небольшим капиталом выжидал своего случая и, скупая библиотеки умерших священников и частных джентльменов в своем районе, и живя с самой скупой бережливостью, постепенно накопил весьма значительное имущество.

Этот случай, возможно, вряд ли стоил бы записи, если бы не то обстоятельство, что это скромное гнездо, построенное в очень отдаленной части королевства, впоследствии произвело великолепного книготорговца, которому наследовал другой, столь же великолепный, но которого можно было бы также назвать книготорговцем-франтом.

Я могу продолжать, но не стоит тратить время на эти пустяки, и пусть у меня будет время приступить к остальному.

Итак, о лучший читатель, знай, что ты читаешь не басню и переходишь от комедии к трагедии.

ГЛАВА XLI.

Конечно, восклицает наш сексагенарий, продолжая свои наброски на эту тему, я найду в столице книготорговцев другого калибра, людей с широким кругозором, либеральными идеями и значительным имуществом, которые даже ради самих себя будут рады способствовать литературному усердию и поощрять литературный талант. В столицу он приехал, и почти первым человеком, которому его представили, был «Сухой книготорговец».

Он был крупным издателем по всем предметам и от всех партий, от самых тонких и глубоких размышлений по математике и философии до скромного перевода с французского романа.

Его собственные принципы были неизменны, и он не прилагал никаких усилий, чтобы скрыть их. Он был из старой пресвитерианской школы и впитал ее самые кислые манеры. И все же ему было далеко до отсутствия благожелательности, хотя он обычно носил на лице своего рода сардоническую ухмылку; он часто проявлял доброту к нуждающимся авторам, не был слишком суров в сделках с ними, и, что является делом немаловажным, часто давал им обед.

Его чувства по поводу религии и его политические взгляды можно оставить в покое. Его главным недостатком, насколько это касалось авторов, была своего рода неохота приходить к окончательному расчету, который в некоторых случаях, один из которых встретился нашему другу, откладывался до греческих календ.

Три разные работы были опубликованы С. совместно с этой особой. Две первые не представляли особого интереса. Они были предложены с одной стороны из-за стесненных домашних обстоятельств, а приняты с другой, потому что по своим предметам они предлагали разумную вероятность быть в некоторой степени успешными.

У этого издателя был особый способ выражения своего решительного и категорического отказа от любой предложенной ему работы, и это была одна из тех сардонических ухмылок, упомянутых выше, за которой следовал своего рода насмешливый смех. Не было необходимости, более того, было бы совершенно бесполезно настаивать на деле дальше. Он едва ли снисходил до того, чтобы назвать мотивы; это был знак его осуждения. Он был честным человеком; в его принципах и поведении была последовательность, которая требовала уважения. В приверженности им он был подвержен убыткам, большим личным жертвам и личным страданиям. Но на эту тему сказано достаточно. Обратимся теперь к «Привередливому книготорговцу».

Привередливым он, безусловно, был, и очень привередливым, но у него было много хороших сторон, и независимо от особых интересов его профессии, у него был вкус к литературе и дружелюбное расположение к литературным людям. К несчастью, в нем была капля голубой крови, и осознание этого редкого отличия возвышало его несколько над «торговлей», среди которой, однако, он обладал значительным влиянием и авторитетом. Наш друг установил с ним связь, немаловажную, и не похоже, чтобы у него были какие-либо справедливые причины для жалоб, как в отношении его проницательности, так и щедрости. По случаю их первого знакомства друг с другом наш книготорговец, кажется, дал демонстративное свидетельство обоих вышеупомянутых качеств. Предприятие, предложенное на его рассмотрение, было не очень ограниченного масштаба, требующее со стороны автора постоянного труда и настойчивости и обещающее издателю позднюю продажу, отдаленные преимущества, и требующее, более того, немедленного аванса немалой суммы денег.

В пользу щедрости издателя можно более непосредственно и убедительно утверждать, что автор был в то время безвестным, не имеющим покровителей молодым человеком, который не дал примечательного свидетельства более чем обычных знаний и обычных способностей. Тем не менее, взаимное доверие было внушено, и работа продвигалась к своему успешному завершению. До этого завершения не было никакого прерывания той гармонии и дружбы, с которой начиналось предприятие; но по этому случаю бедный автор впервые испытал, что хотя «сам» может быть очень честным малым, готовым выполнить свои обязательства до самой буквы, «партнер и сам» внесли колоссальное изменение в дело и пригрозили компакту преждевременным расторжением.

Этот самый партнер не был регулярно обучен бизнесу и, действительно, мало что знал об этом деле, но у него были деньги; и хотя он выражал самое довольное удовлетворение самим предприятием и большую уверенность в его успешном исполнении, когда он обнаружил, что оно должно по необходимости быть расширено за пределы первоначально предложенных рамок, он встревожился, или сделал вид, что встревожился, и понял, что сумма, первоначально оговоренная, должна была покрыть все убытки; другими словами, что бедный автор не должен был получить никакой компенсации за свой дополнительный труд над двумя дополнительными томами. Дело, однако, было улажено, и стороны довели свой «opus magnum» до желаемого завершения.

Пусть ни в коем случае не будет понято, что эпитетом «привередливый», как он здесь применен, подразумевается какое-либо неуважение или недоброе чувство в отношении человека, таким образом несовершенно описанного. Его франтовство было самого безобидного рода и состояло в основном в его ловком и причудливом обращении со своей табакеркой. Это наблюдалось в особых случаях, в его любви к разговорам о своей семье и, превыше всего, в его принятой важной значимости и жестах, когда что-то очень редкое и избранное проходило через его руки, что, действительно, было часто.

Перейдем теперь к «Опилентному книготорговцу». Связь нашего друга с этой особой была лишь незначительной и скорее сводилась к стычке из-за условий, чем к какому-либо серьезному столкновению. Дом, главой которого был этот книготорговец, был необычайно удачлив в своих покупках авторских прав, и были определенные книги, единственными владельцами которых они были, и на которые ежегодно требовался большой тираж, и которые, таким образом, влекли за собой вечное и наследственное богатство для заведения.

Среди авторов, чьи работы они издавали, были представители знати, богатые и могущественные люди, от многих из которых они получили репутацию очень щедрых. Но пусть будет помниться, что сумма, которая кажется значительной, когда выплачивается в качестве вознаграждения благородным или епископальным джентльменам, которые пишут только для развлечения, становится относительно малой, когда распределяется автору по профессии, чьи комфорт и удобства жизни добываются главным образом трудом его мозга.

С этим последним описанием писателей этот опилентный персонаж имел гораздо больше дел, и с такими он неизменно пытался вести жесткую сделку. Наш друг однажды, кажется, собирался вступить в сделку с ним, немалого масштаба: требовались большой труд и настойчивость с одной стороны, с занятостью по крайней мере три года, в то время как скудное и парсимоническое вознаграждение предлагалось с другой. Однако, поскольку интеллектуальные способности были тогда в полном расцвете, пыл литературных амбиций постепенно возрастал, и, что, возможно, имело немалый вес, множество маленьких людей, беспрестанно кричащих о «каше», условия, хотя и жесткие, были приняты. Профессиональный джентльмен был нанят для составления соглашения, и было назначено время для подписей различных сторон. Но когда соглашение было представлено, читатель может догадаться об изумлении сексагенария при обнаружении пункта, о котором не было дано никакого предупреждения, гласящего, что если какая-либо другая публикация, или скорее перевод, той же работы появится до окончательного завершения и печати настоящей, то соглашение должно быть недействительным.

Самый примечательный пример щедрости, поистине! Бедный автор должен был ломать голову, ограничить себя одним трудным трудом на два года или более, а затем, если подобная работа, неважно откуда или где, должна была украсться из своего уединения накануне публикации обсуждаемой, не должно было быть никакой компенсации, признания или награды за столько безвозвратно потерянного времени. Не может быть предметом удивления, что бедный автор покинул достопочтенного книготорговца в отвращении (ибо достопочтенным он впоследствии стал) и никогда больше не искал возобновления знакомства с ним.

Возможно, в некоторой степени удовлетворит любопытство читателя, если сообщить, что то, от чего так благоразумно предостерегался этот осторожный человек богатства, действительно произошло. В течение двух лет, которые непосредственно последовали, точно такая же работа молча продвинулась к своему завершению и была внезапно и неожиданно объявлена. Заменило ли бы это необходимость другой или потребовало бы большей доли общественного одобрения — это вопрос, который не может быть определен.

Я не счел возможным, сохраняя право нашей старой дружбы и многих услуг между нами, поступить так, чтобы не оправдать твою честь.

Стоикам нравится называть каждую вещь своим именем.

Faithful found

Among the faithless.

ГЛАВА XLII.

Давайте теперь представим нашего читателя честному книготорговцу. Пусть не предполагается, что среди наших рукописей существует какой-либо документ, намекающий на то, что намерением автора было обозначить честного книготорговца как некую неописуемую птицу, хотя, возможно, его следует отнести к числу редких птиц.

Среди наших бумаг есть несколько меморандумов, в высшей степени почетных для многих лиц этого многочисленного братства. Но, безусловно, это не очень обычная вещь в любой из профессий, чтобы эпитет «честный» был настолько наследственным, чтобы быть допущенным, не по общему, а по всеобщему согласию, переходить, без всякого препятствия незаконнорожденности, от отца к сыну.

Наш друг был хорошо знаком и связан с обоими этими достойными людьми. Он высоко ценил отца и очень любил сына. Оба обладали общими качествами откровенности, с некоторой долей прямолинейности, и оба были готовы, по любому случаю, дружить и помогать последователям литературы. В непосредственной линии своей профессии они были в равной степени удовлетворены самыми разумными преимуществами и были даже примечательны умеренными ценами, которые в их хорошо укомплектованных каталогах были установлены на самые редкие и самые избранные статьи.

Как издатели они были щедры в своих обязательствах и пунктуальны в их выполнении. У нашего друга было не много приключений такого рода в сочетании с ними; они ограничивались, есть основания полагать, двумя, которые были, в своем начале, развитии и завершении, удовлетворительны для всех сторон.

Одно было скорее щекотливого рода; оно было полно трудных слов и резких слов, изобиловало описаниями определенных ведущих политических персонажей, которые были с одной стороны лакированы и украшены всеми яркими облачениями лести, а с другой — подавлены немалым весом язвительности.

«Лучше не пытаться», — говорит один; «это невыполнимо», — воскликнул другой; «не браконьерство ли это в чужих владениях?» — крикнул третий; «ожидайте Аристарха на каждой странице», — заметил четвертый. Наконец был проведен эксперимент, и образец был вставлен в одно из самых популярных периодических изданий того времени. Этот образец достиг глаза могучего Порсона, этого корифея учености. «Кто может быть этот малый?» — заметил профессор. «Я хотел бы познакомиться с ним». Знакомство соответственно состоялось, которое продолжалось до тех пор, пока не было расторгнуто смертью.

Труд был велик, трудности грозны, компенсация очень скудна, но работа не была по природе вещей такой, которая могла бы иметь популярную продажу. Издатели охотно дали то, что требовал автор, и так, подобно другим вещам такого рода, она плавала некоторое время на потоке, а затем опустилась на дно.

Другое литературное приключение было более обширного и важного рода, в котором два честных джентльмена, описанные выше, играли лишь часть, общую со многими другими. В наших заметках замечено, что из всех литературных предприятий, в которых участвовал наш друг, это вызывало наименее довольные чувства при размышлении. Значительная часть, безусловно, любопытной и интересной публикации была назначена ему, но он был ограничен пространством и ограничен временем. Он ни в коем случае не должен был превышать данное количество страниц, и он был вынужден представить их готовыми, нарезанными и высушенными, в указанный период. Писатель любого вкуса, или учености, или гения презирает оковы любого рода, и можно разумно усомниться, не является ли это, в конце концов, самой мудрой политикой — оставить автору, по крайней мере, большую свободу в этих деталях. Никто не был более чувствителен к этому, чем наш великий моралист Джонсон, который мог бы, возможно, полагаясь на вес и ценность своего имени и уступая своей конституционной лени характера, позволить себе требовать несколько слишком много снисхождения. И все же, когда, заканчивая «Жизни поэтов», он воскликнул: «Теперь плевать на мистера Николса», хотя он любил мистера Николса, как, действительно, хорошо мог, можно справедливо усомниться, не было ли там маленького намека на терпкость, поднимающуюся вокруг прекордий. Интересы издателей должны, без сомнения, иметь должное рассмотрение, и они, конечно, являются наиболее адекватными судьями, насколько это затрудняется или поощряется активностью или задержкой со стороны авторов.

Однако вопрос, заслуживающий обсуждения, заключается в том, достаточно ли они заботятся о своих истинных и реальных интересах, если назойливым приставанием вторгаются в священные обители ученого, собирая плоды его виноградника в сыром и незрелом виде, прежде чем еще несколько прогрессивных солнц успеют довести их до спелости.

Честный книготорговец, безусловно, заслуживает отдельной главы. Перейдем же к другому, также честному, никто не станет отрицать, но отмеченному многими причудливыми особенностями характера.

Acumen sæpe stomachosum, nonnunquam frigidum, interdum etiam facetum.

ГЛАВА XLIII.

Профессиональный персонаж, который рассматривается далее, назван Сексагенарием в его заметках «Странным книготорговцем». Кстати, наш друг, по-видимому, был нерешителен в использовании термина «профессиональный». Он был стерт, а затем написан снова с добавлением вопросительного знака. Следует ли ограничивать его исключительно высшими профессиями — церкви, права и медицины — может вызвать сомнения, но то, что некоторое ограничение необходимо, видно из следующего анекдота.

Деревенский кузен посетил своего родственника в метрополии, человека весьма почтенного, с желанием попросить его помощи и совета относительно своих жизненных планов. Он был принят родственником с добротой, который, услышав где-то, что молодой человек имеет склонность к механике и подумывает стать часовщиком, сделал ему комплимент по поводу его предполагаемого таланта и перевел разговор на тему механики и искусств. Юноша, в крайнем раздражении, пренебрег идеей и черной работой ремесленника и прервал родственника восклицанием: «Что, сэр, вы считаете меня ремесленником?»

«Что ж, должен признаться, что такое предположение до меня доходило».

«Нет, сэр, вам не нужно стыдиться своего родства; я не ремесленник; я профессор танцев», что в переводе означало ни больше ни меньше как деревенский учитель танцев.

Счастье для пожилого джентльмена и его жены, что это разъяснение произошло вечером, ибо на следующее утро они были разбужены в ранний час самым необъяснимым шумом в комнате над той, в которой они спали, что сильно бы их раздражило, если бы они не догадались, что в действительности и оказалось фактом, что их деревенский кузен репетирует последний новый вальс с одним из стульев в спальне.

Но вернемся к нашему Странному книготорговцу. Эпитет не призван выразить ни малейшего неуважения, но рассматриваемая личность отличалась сухостью манер, присущей только ему. Его редко можно было увидеть улыбающимся, и он никогда не казался особенно оживленным, даже когда величайшие остроумцы того времени собирались в его доме. Он мог похвастаться близким знакомством с Уилксом и Босуэллом, Джонсоном и Камберлендом, Парром и Стивенсом, а также многочисленной плеядой популярных писателей. Никто не мог исполнять обряды гостеприимства с большей щедростью, и когда, благодаря успеху, он смог отойти от дел с большим состоянием, он сохранил добрые чувства к тем, кто ранее был связан с ним как авторы, и часто и радушно принимал их за своим столом.

Но чтобы показать мощный эффект привычки, он сохранил такую сильную привязанность к месту, где провел большую часть своей жизни и где накопил свое богатство, что, хотя оно находилось в самой шумной части самой шумной улицы города, он неизменно и навсегда после этого делал его стандартом, по которому оценивал, насколько что-либо красиво, удобно или приятно. «Мой дом в Сити» заключал в себе все, что было оживляющим и восхитительным снаружи, и комфортным и бодрящим внутри.

С сухой манерой, описанной выше, сочеталась необычайная простота, которая, там, где лучшие качества этого человека были не очень хорошо известны, часто вызывала обиду. Наш друг имел с ним дело по вопросам бизнеса лишь однажды. Вместе с другом, чьи труды сейчас находятся под более строгой и суровой критикой в другом месте, он был убежден напечатать книгу в расчете на спекуляцию, предполагая, что, как оно в действительности и вышло, книготорговцы подпишутся на тираж. К сухому книготорговцу, среди прочих, обратились, но он вернул письмо с заявкой автору, просто написав под ним: «А. Б. подписываться не будет».

По другому случаю автор, живший вдали от метрополии, в тот период великий патриот и пламенный политик, написал биографическую книгу, продажа которой должна была влить неслыханные богатства в его лоно; гинеи, ибо тогда было время гиней, сверкали блестящими кучами перед его разгоряченным воображением. Он нанял общего друга, чтобы тот упросил Сексагенария о посредничестве с каким-нибудь издателем, как человека, лучше знакомого с характером таких переговоров.

Поручение было охотно принято, и именно этот Странный джентльмен был выбран в качестве покупателя авторских прав на это бесценное сокровище. Была назначена встреча, обстоятельства объяснены, копия представлена, подсчитана и согласована для включения в том формата октаво. Затем наступил тревожный момент ожидания ответа на вопрос: «Сколько вы предложите за авторские права?»

Автор, несомненно, слышал о больших суммах, выплачиваемых за том Гиббону, Робертсону, Блэру, Битти и другим писателям такого калибра; и хотя, возможно, ни его гордость, ни его амбиции не заходили так далеко, чтобы полагать, что он будет поставлен в один ряд с этими прославленными именами, все же его разочарование (а разочарование всегда пропорционально лелеемым надеждам) трудно описать, когда сухим, серьезным и непреклонным тоном он услышал слова: «Двадцать фунтов и шесть экземпляров».

Так льстивая надежда на авторство была загублена в зародыше; труд многих последовательных месяцев в одно мгновение стал бесполезным, а нежные мечты о славе и доходе исчезли, словно по мановению волшебной палочки.

В нашем списке есть и другие книготорговцы; например, Великолепный книготорговец, Хитрый книготорговец, Книготорговец старопечатных книг, Комичный книготорговец, Грязный книготорговец, Изысканный книготорговец, Неудачливый книготорговец и т. д.

Великолепный книготорговец, благодаря терпеливой и настойчивой бережливости, а также высоким связям, которые, казалось, были неотъемлемой частью его дома, смог уйти на покой к спокойствию и независимости задолго до того, как закат жизни или немощи старости сделали это необходимым. Он был весьма почтенным, но мог заключить жесткую сделку с бедным автором не хуже любого из своих собратьев.

Хитрый книготорговец жил в пределах ста миль от предыдущего персонажа, но в погоне за главной выгодой мог снизойти до того, чем его сосед побрезговал бы. Он лично посещал небольшие аукционы в метрополии и ее окрестностях, где имущество описывалось за долги по аренде или налогам, но среди которого, по случаю, попадались некоторые менее распространенные книги. Заключая сделку с автором, он был сух, холоден, тверд и остер, как кремень. У него был и другой способ преуспеть. Если он видел, что те, кто посещал его лавку и чьи средства, как он знал, были менее обильны, выражали искреннее любопытство к его собственным публикациям или книгам, недавно импортированным или изданным, он с большой показной любезностью поощрял их стать покупателями, замечая, что не будет спешить требовать оплаты. Но увы! Бедные бедолаги едва успевали ознакомиться со своими новыми приобретениями, как этот остролицый торговец и перекупщик требовал расчета и либо настаивал на выдаче векселя с коротким сроком, либо провоцировал гордость бедного ученого расстаться с другими книгами, возможно, дорогими как зеница ока, чтобы погасить долг и избавиться от его назойливости.

Благодаря такому образу действий и необычайному успеху в различных публикациях, и в одной более конкретно, он накопил очень большое состояние и отошел от дел. Однако после выхода на пенсию «auri sacra fames» продолжала волновать его, и он не полностью избавился от этой немощи, когда смерть призвала его окончательно свести все свои счета сразу.

Книготорговец старопечатных книг также был в своем роде и в свое время довольно своеобразным персонажем. Он был совершенным мастером своего дела, и той его части, которая непосредственно относилась к ранним произведениям английской печати. Он был, кроме того, проницательным, активным и услужливым.

Именно в его время старые английские книги определенного рода, как в прозе, так и в стихах, по какой-то причине, возможно, главным образом потому, что они были полезны для иллюстрации Шекспира, начали обретать новое достоинство и важность и возрастать в цене на пятьсот процентов. Трактаты, которые в течение долгого предшествующего интервала стоили не более восемнадцати пенсов, теперь начали продаваться более чем за столько же шиллингов. Эта ярость часто распространялась на причудливые названия, которые было модно давать нашим предкам своим публикациям; и, возможно, можно с полным правом сказать о большинстве из них, что в этом, и только в этом, заключалась их главная ценность. Нужно признать, что изобретательность часто должна была быть напряжена до предела, чтобы придумать такие названия, как следующие.

Hoplocrisma Spongus; или Губка, чтобы стереть Оружейную мазь. 1631.

Ответ на это был опубликован под названием «Выжимание губки пастора Фостера». 1631.

«Пойдем с тобой в Саффрон-Уолден».

Parthenia; или Девственность первой музыки, когда-либо напечатанной для девственности. Джон Булл.

Семь планет; или Блуждающие мотивы остроумия Уилла Алабастера, ретроградированные и удаленные Джоном Рейслором.

Зеркало для Папы, в котором он может увидеть свое собственное лицо, явный образ Антихриста, Лайонел Шарп.

Работа, еще работа и еще немного работы для мессного священника, Алекс. Кук, доктор богословия.

Herba Parietis; или Стенной цветок, как он растет из Каменной камеры, принадлежащей столичной тюрьме, являясь историей, отчасти правдивой, отчасти романтической, морально божественной; посредством которой брак между Реальностью и Фантазией освящается Божественностью, Льюис Бэйли, доктор богословия.

Парламент пчел; или Улей, снабженный двенадцатью сотами, Джон Дэй.

Скорбная песня для грешных душ, Джон Карпентер.

Юмор, Небеса на земле, с Гражданскими войнами Смерти и Фортуны, Джон Дэвис.

Встречный рык для Измаила Рабшака, цекропедийского ликаонита, Эдвард Хоби.

Рог-взрыв; ответ Р. Хорну, епископу Винчестерскому, Т. Стэплтон, доктор богословия.

Ревущая Мэг, установленная против стен Меланхолии, То. Тайро. 1598.

Щенок мастифа с другими грубыми островными дворнягами из числа антиподов, иначе Лондон, в 85 сатирах.

Святая душа, превосходящая смирение, или Душеполезный пост. 1634.

Юмор без дыхания; комедия.

Нога из силка.

Трение и великий бросок, в 100 эпиграммах, Фримен.

Декахордон из десяти кводлибетальных вопросов, Р. Персонс. 1602.

Ниоба, растворенная в скрипку, или Его век, утонувший в собственных слезах.

Это несколько причудливых вещей, взятых наугад из каталога Книготорговца старопечатных книг; и можно далее заметить по этому поводу, что все книги Нэша, Грина, Уизерса и др., ставшие тогда очень дорогими и редкими, отличались подобными эксцентричными названиями. Наш книготорговец с большой проницательностью и усердием воспользовался преобладающей фантазией и таким образом заложил основу доходов, которыми ему не довелось насладиться.

Причудливый анекдот об этой личности послужит иллюстрацией настроения времен, продемонстрированного среди нас в начале Французской революции.

После убийства несчастного короля Франции Сексагенарий написал памфлет, который озаглавил «Краткие мемуары главарей французских цареубийц», для чего в то время у него был доступ к любопытным и подлинным документам. Он предложил его Книготорговцу старопечатных книг и его партнеру, которые приняли его, выплатили оговоренную сумму и рекламировали его к продаже в определенный день.

Однако незадолго до наступления этого дня более активный из партнеров зашел к автору и сообщил, что они были бы очень обязаны, если бы он изменил титульный лист предполагаемого памфлета. Наш друг выразил большое удивление и попросил объяснения мотивов, побудивших к такой просьбе. Ответ был примерно таков: что тогда было трудно предвидеть, как все в конечном итоге обернется; что среди их лучших клиентов были лица с сильными политическими убеждениями, которые могли впоследствии сильно обидеться на то, что они опубликовали памфлет с таким названием. Автор, который был лоялен до мозга костей, пытался спорить и протестовать, но все напрасно. Был приложен новый заголовок, старый с некоторыми расходами аннулирован, и брошюра появилась с более безобидной и менее оскорбительной надписью «Краткие мемуары лидеров Французской революции». Большой тираж был очень скоро распродан.

Щепетильные чувства по вопросам, касающимся политики, скорее усилились, чем уменьшились со стороны этого дома. Впоследствии автор сочинил шутливую пародию, или, скорее, комментарий на «Права человека» Пейна, в котором многие доктрины и положения этого писателя были высмеяны. Он предложил его Книготорговцу старопечатных книг, который чистосердечно признал, что таков дух времени, что вынуждает его отказаться от публикации любых работ политической направленности.

Adde vultum habitumque hominis.

Nam neque chorda sonum reddit quem vult manus et mens,

Nec semper feriet quodcunque minabitur arcus.

ГЛАВА XLIV.

Теперь мы должны представить книготорговца очень своеобразного описания, который в наших заметках назван Экзотическим книготорговцем. Он был инициатором новой эры в профессии, успешным членом которой он был, и анекдоты о его восхождении от скромного положения к большому богатству и к близкому общению с благородными и великими сами по себе составили бы очень интересный и занимательный рассказ. Equidem plura audivi quam credo, sed nec affirmare sustineo de quibus dubito, nec subducere quæ accepi.

Его отец почетно и успешно занимался ремеслом, которое перешло к сыну, в отдаленном провинциальном городе и заслуженно приобрел большую репутацию благодаря элегантности и аккуратности своих переплетов. Если сведения, полученные Сексагенарием, не ошибочны, он был изобретателем искусства рисования пейзажей на краях внешних листов книги, которые становились видимыми только при разворачивании на определенное расстояние.

Как бы то ни было, сын был первым человеком, который открыто выставил в метрополии полки с ценными книгами в великолепных переплетах, и, сняв большой дом на одной из самых посещаемых и модных улиц, он вскоре стал местом сбора веселых утренних бездельников обоих полов. В то же время приглашение было обращено к студентам, ученым и людям с настоящим вкусом, благодаря возможности видеть и изучать самые любопытные и редкие книги, рукописи и миссалы.

Его успеха на родине самого по себе казалось достаточно, чтобы удовлетворить любого обычного спекулянта в этом роде торговли, но этого было недостаточно для личности, о которой мы говорим. Он решил совершить кругосветное путешествие по Европе и, отправившись со своего родного острова с обилием денег, большой проницательностью, самым близким и фамильярным знакомством с предметами своих исследований и, прежде всего, выбрав самый благоприятный момент для своей цели, когда, следуя за тылами французских армий, он мог на легких условиях получить свой выбор того, что ему больше всего нужно, он имел веские причины по возвращении поздравить себя с успехом. Другие спекуляции, также связанные с его профессией, оказались столь же удачными и вскоре возвысили предмет этих замечаний до значительного отличия и богатства. Он стал своего рода литературным оракулом, и с ним советовались серьезные и веселые, живые и суровые, ученые и невежды; и, по правде говоря, его манера была настолько неподражаемо изысканной, что он мог столько же сказать об иллюминированном миссале и этрусской вазе, сколько о книгах, напечатанных в монастыре Сабиако, или флорентийском Гомере 1488 года.

Наконец приблизился торжественный час ухода от мира, этот кризис, столь редко встречающийся, когда приверженец богатства восклицает с искренностью: «Разве у меня недостаточно?» Г-н — женился и стал сельским джентльменом. Многие причудливые истории можно найти в книгах, которые подробно описывают частные случаи ипохондрических и нервных расстройств людей, которые, будучи заняты в энергичной части жизни активным бизнесом, находили уход от занятости не только утомительным и неудобным, но и чрезвычайно болезненным.

Одна записана о великом сапожнике, который купил виллу на Блэкхите, куда он удалился с большим ликованием и восхитительными видами на обещанное удовольствие. Должна была быть построена беседка, в которой наши друзья из Олдгейта наслаждались бы своими освежающими трубками; должны были быть посажены фруктовые деревья всех видов; флаг вывешивался по воскресеньям как сигнал приветствия всем старым знакомым, проходящим мимо; обсуждалась политика, и нация спасалась от почти невосполнимой гибели. Увы! Увы! Как скоро вещь, когда она уже в нашем владении, теряет свой блеск, свою красоту и свою ценность. После короткого эксперимента в несколько месяцев г-н Ласт начал думать, что с ним что-то не так, хотя он не знал точно что. Прогулка по пустоши потеряла интерес, виды с Гринвичского холма перестали радовать, аппетит стал не тот, сон был нарушен, и последовала общая подавленность, которая начала принимать грозный вид.

Из метрополии был вызван знаменитый врач. Его проницательность вскоре обнаружила причину недуга и прописала простое, но верное средство. Медицинскому джентльмену стало очевидно, что вред возник из-за лишения тех занятий, для которых ум пациента был так устроен, что был не только лучшим, но и единственно подходящим. После тщательного выяснения того, в чьи руки попал бизнес, так неудачно оставленный, и установления возможности того, что пациента будут с благодарностью приветствовать как случайного посетителя, чтобы дать пользу его совета и опыта, было решено, что он должен регулярно ездить в город на дилижансе три раза в неделю, чтобы помогать в «раскрое». Эксперимент удался, и здоровье и бодрость были восстановлены.

Ни в коем случае не предполагается намекать, что наш вышедший на пенсию книготорговец стал жертвой подобных немощей, или если у него была склонность впитать миазмы, он позаботился о том, чтобы защититься от их пагубных последствий. Он продолжал время от времени, с интервалами, ради развлечения и по желанию друзей, немного заниматься своим прежним занятием и, как говорили, по какому-то критическому случаю совершил поездку на Континент, отчасти из-за ухудшающегося здоровья, а отчасти чтобы воспользоваться заманчивой возможностью выбрать из очень избранной коллекции редких вещей в своем роде.

Кто осмелится сказать, что во всем этом был какой-то вред? Но не служит ли это подтверждением старой и простой пословицы: «Что впиталось с молоком матери, того не вытравишь»? И не стремится ли это доказать почти невозможность смешения любви к наживе, присущей торговцу, с пренебрежением к ней, что является гордым отличием джентльмена?

Что касается внешних манер, то рассматриваемая личность была одновременно любезной и придворной. Те, кто был менее благосклонен к нему, жаловались, что его произношение было жеманно мягким и что у него было слишком много вида и гримас француза; и из-за пожатия плечами и легкости в разговоре на языке его не раз принимали за уроженца той страны. Но его особенности были безобидны, его знание всех тайн своего ремесла — более обширным, возможно, чем у любого из его современников, его заслуги — значительными, и смерть могла легко пощадить менее приятный характер.

Несколько оставшихся отрывков на тему книготорговцев можно кратко свести воедино. Есть некоторое описание Нюхательного книготорговца, человека большой необычности жизни и манер. У него было университетское образование изначально, с видом на принятие сана. Почему он изменил свою цель — неизвестно. Ходили слухи, что выдающаяся женская особа, давно скончавшаяся, которой он был полезен в сборе и упорядочивании книг с гравюрами и эстампами, обещала обеспечить ему церковное назначение. Его следующим занятием было занятие гравера, в котором он стал не последним мастером. Его последним занятием было занятие книготорговца, в котором он также приобрел немалую степень знаний. Последняя роковая катастрофа его жизни была поистине прискорбной, вызванной, по всей вероятности, несбывшимися надеждами и ужасами приближающейся нищеты.

Был также книготорговец, к которому прикреплен эпитет Б—д, но анекдоты о вульгарной грубости, перехитряющей хитрости и полном пренебрежении к любезностям жизни только обезобразили бы эти страницы.

Некоторые замечания можно также найти о Хитром книготорговце, который в очень раннем возрасте получил самые обширные знания своего дела во всех его отраслях, что он не преминул обратить в свою пользу.

Внимание также приглашается к наброску Благочестивого книготорговца, достойного и добросовестного человека, чьи основные сделки были в религиозных книгах и трактатах, а главная переписка — с лицами этого описания.

В заключение есть несколько не лишенных занимательности заметок о Великолепном книготорговце. Этот персонаж, кажется, не совсем презирал гений в его более скромном облачении и более уединенных прогулках, однако все его заведение, его особняк, его мебель, его симпозиумы, казалось, предназначались только для благородных и великих. Большой и популярный дом, он хорошо знал, в любое время продаст значительный тираж чего угодно. В таких случаях он был великолепно щедр; и как театральные менеджеры, когда они ставят новую пьесу, не заботятся о расходах на декорации, костюмы и сцену, так и наш Великолепный книготорговец давал великому и благородному автору все преимущества тончайшей веленевой бумаги и типографики Булмера. Он, тем не менее, имел характер склонности к жесткой сделке с такими авторами, которые были без титула, без бенефиция (или, если позволено придумать слово, бездоходными). Говорят, что он страдал от обвинения в том, что пожертвовал на алтарь более великих друзей, нельзя сказать, что из-за наживы, претензиями личности, чьи достоинства, таланты и приятные манеры были давно известны и признаны постоянным опытом их ценности. Его обвиняли в том, что он санкционировал, по крайней мере своим попустительством, атаку ex post facto, написанную со всей желчью горечи и продиктованную личной неприязнью, а не искренним духом честной критики, на работу большого труда и достоинства, которая до сих пор стояла и будет продолжать стоять испытание временем.

Здесь наша рукопись, кажется, подходит к концу, ибо после нескольких отрывочных намеков, из которых некоторые совершенно непонятны Редактору, встречается следующая цитата, написанная более крупным почерком.

Habeo Neptune gratiam magnam tibi

Quam me amisisti a te vix vivum modo

Verum si posthac me pedem latum modo

Scio imposisse in undam, haud causa ilico ’st

Quod nunc voluisti facere, quin facias mihi.

Apage, apage te a me—nunc jam post hunc diem

Quid crediturus tibi fui, omne credidi.

ПОРСОНИАНА.

Quanquam non commisi quidem ut defensore mihi opus sit adversus obtrectatos, neminem enim dicto quidem læsi, sed adversus obtrectatores, quibus orbis literatus passim infestatur, sicuti suis via insidiatoribus, forum vililitigatoribus, militia provocatoribus.

Подавляющая часть произведений, которые следуют далее, напечатаны с собственных рукописей профессора Порсона. Те, которые не являются таковыми, были либо написаны под его личную диктовку, либо скопированы с его разрешения.

Нижеприведенное является, пожалуй, самым ранним образцом латыни Порсона, который до сих пор появлялся. Проэмий к Заметкам, который по просьбе Мэпса, он же Николсон, Кембриджский книготорговец, и который начинается шутливо «Lectori si quis erit», был написан два года спустя. Эта орация, вероятно, была произнесена в часовне Тринити-колледжа в то время, когда она датирована.

29 мая 1784 г.

Quamvis super Caroli secundi meritis hodie privatorum hominum multæ sint et discrepantes sententiæ, tamen si publicum istius sæculi Ecclesiæ totiusq; populi suffragium respicimus, hunc diem non modo cretâ notandum sed et dignum judicabimus, qui solenni gratiarum actione quotannis celebretur. Et cum nulla neq; lex neq; consuetudo altius radices agat, aut diutius floreat, quam quæ religionis nomen prætendat; operæ pretium sit propius inspicere et exigere Caroli mores atq; ingenium; sine irâ et studio inquirere, quantum reipublicæ contulerit; quibus sive privatim sive publice virtutibus eminuerit; quantis libertatem et religionem beneficiis auxerit; quam bene denique cum regis tum hominis partes impleverit.

Si qui rex unquam fuit, qui optimis et felicissimis avibus regnum suum auspicatus est, is profectò fuit Carolus, qui tanto tamq; unanimi totius imperii consensu, in solium hæreditarium escenderit. Et quemadmodum amantium iræ (aiunt) amoris integratio est, quicquid in Carolum patrem populus deliquerat, aut quodcunq; in officio erga eum fungendo desiderari potuerat, id omne effusissimâ est, quâ filium prosequebatur benevolentiâ pensare aut supplere adnixus. Qui per tot annos sub crudelis et suspicacis tyranni dominatione gemuissent, expectatione melioris fortunæ nunc se consolabantur, si princeps ab exilio revocaretur; satiusq; duxerunt, etiam si tyranni potestatem iterum experiri necesse esset, ejus arbitrium agnoscere, ad quem lege hereditariæ successionis regnandi jus aliquatenus pertinere videretur. Cromwello igitur tandem mortuo, omnes sectæ et factiones certatim se regi restituendo accinxêre. Sperabant scilicet, fore, ut novus rex, quantum patriæ favori deberet, gratus memoriæ mandaret, et aliquando tam re quam verbis ostenderet; ut patris sui miserabili fortunâ et immaturo exitu admonitus, scopulos et syrtes in quas ille impegisset, ipse gubernator factus, cautâ et prudenti navigatione evitaret; ut neq; communia jura deminueret, neq; præter jus fasq; prærogativæ suæ fines propagaret; ut adversis rebus diu multumq; conflictatus, humanè et sine insolenti lætitiâ secundis frueretur.

His freti cogationibus regni hæreditatem stabilem et perpetuam videntur reddidisse; tantamq; vectigalium partem regiis sumptibus suppeditandis destinâsse, quanta magni principis splendori et dignitati non solum tutandæ, sed etiam ostentandæ sufficeret. Neq; de suo tantum largiti sunt, quippe qui hæc præclara propensæ in regem voluntatis argumenta ediderint, ne minimâ quidem conditionum ab ipso servandarum mentione factâ. Adeo enixe studium, suum et obedientiam probare aggressi sunt, ut quid majorum suorum memoriæ, quid sibi ipsi, quid posteritati deberent, pariter obliti essent. Sed ne quicquam requiri posset, quo se regi dicto audientes et morigeros præberent, iidem homines penes quos potissimum restituti regis gloria esset, totius gentis personâ susceptâ perduellionis erga beatum (quem vocabant) martyrem se ipse reos profitebantur et admissi facinoris a clementissimo domino veniam impetrabant. Non tamen rex eo usq; clementiâ suâ abusus est, ut neminem omnino veniâ indignum judicaret, sed lenitatem suam justâ severitate temperavit, in eosq; judices qui ex animi sententiâ et quoniam è rep. fore censuerunt, patrem suum capitis damnâssent, omnibus exemplis animadvertendum statuit. Qui autem temporis causâ hoc parricidium perpetrâssent, iis quod sibi videretur fidelibus consiliorum suorum ministris olim usurus, generosâ et sapienti sententiâ pœnam condonavit. Sed ut quod sentio liberè et sine ambagibus dicam; fatendum est ab iis quorum affectus in neutram partem proclivior est, contra regiam dignitatem, contra civilem prudentiam peccâsse Carolum, quod non præteritorum omnium facinorum memoriam penitus aboleret. Sin autem hoc fautores Stewartorum negabunt; illud certè non negabunt (neq; enim vel possunt vel audent;) suppliciorum qua a perduellibus leges exigunt, crudeliorem partem, utpote exempli parum memoris legum humanarum, remitti oportuisse.

Quanquam autem, ut supra demonstravimus, quod satis superq; esset frugali regiæ donâsset, tamen ut amoris quo novum regem amabant, locupletissimum darent testimonium, plures extraordinarias pensiones in ipsius fratrisq; loculos contulerunt. Ac nè quid deesset quod civium bene sentientium animos indicaret, decreto incertum magis ridiculo an absurdo, omnia quæ Senatus aut Cromwellus per viginti annos egerant, abrogabantur. Si historici hujus temporis audiendi sunt, hæc flagitia quodammodo excusari possunt, propterea quod ab ebriis ferè et discinctis nebulonibus admissa essent, quanquam facilitas ea, quæ hujusmodi homines in supremum pene gentis concilium adsciverit, non omnino laudanda videtur.

Est et alia res, levicula quidem illa, neq; tamen prorsus negligenda, cædis nempe cupido quædam et aviditas, quâ per totum regni tempus Carolus tam vehementur flagravit, ut vix suspicari possis in genitâ ejus crudelitate factum ut tot innocentes homines contra leges sanctas et jura imo interdum contra ipsius pollicitationes capite plecterentur. Verisimilius videtur talia spectacula huic principi ludi jociq; instar fuisse. Neq; equidem valdè miror, si Carolus, qui Galliæ sæpe vidisset, quantâ ibi facilitate rex morte, exilio, aut bonorum publicatione cives afficiat, quemq; Angli non minori adulatione, quam Galli Ludovicum mulcere solerent, regis Gallici potestatem in hâc quoq; parte usurpare vellet. Certè nisi pondus aliquod his excusationibus subesse concedamus, agnoscendum erit vix quicquam in omni historiâ, quod ab humanitate alienius sit de pessimis et odiosissimis tyrannis narrari, neq; quod ab omni lenitate et prudentià, ut legum violationem omittam, magis abhorreat. Inter nobiles hujus temporis reos, Vanius, Russelius et Sidneius præcipuè eminent, quorum injusta et crudelis mors Caroli memoriæ æternam dedecoris atq; intamiæ notam inuret. Si horum exemplorum atrocitatem eâ quâ par est, indignatione contemplabimur, Tiberii alterius aut Neronis scelera legere videbimur.

Quod si de domestica rerum administratione nihil quod quereremur, haberemus, bellorum à Carolo gestorum et fœderum ictorum tanta est ignominia, quantam vix Joannes noster suscepit cum a Pontifice Romano coronam precario acciperet. Misso primum contra Belgas, a quibus magnificentissimo fuerat hospitio exceptus, exercitu, avaræ et ingratæ mentis justissimas pœnas persolvit. Cum enim res Belgarum superior evasisset, iniquis Carolus est pacis conditionibus acquiescere coactus. Ut bellum gereret, spoliorum cupiditas, si verum amamus, primo regem pepulerat, quam non frustatus est eventus. Quamvis enim ex Belgio Fœderato nihil præter dedecus, reportaret, pecuniam quam in sumptus belli erogandam civium liberalitas dedisset, in rem suam ipse catus convertit. Multa vero delicta, quæ in alio quovis flagitia essent, ut in Carolo leviore nomine notentur, facit præcipuorum ejus facinorum magnitudo; quorum in numero principem locum merito obtinet, quod duo maxima totius imperii robora et firmamenta, Dunquercam et Tingen hosti turpiter prodiderit. Illud autem consilium palmam cœteris præripit, quod inter eum et Ludovicum mercenariis conditionibus convenerat.

Satis jam notum est regem clam se eidem religionis sectæ, cui fratrem Jacobum, Romanæ nempe, addixisse: Hanc quoq; per Britanniam, Ludovici auxilio, ubicunq; tempus sineret, propagare, veterem constitutionem delere, pro libertate tyrannidem, pro reformatâ religione, Catholicam invehere decreverat. Sed tam timide gelideq; hanc rem ministravit, tantâ solertiâ dicam an malitiâ, animi cogitata celavit, ut multis Catholicorum gravissimis suppliciis afficerentur, ipso rege, qui eandem fidem amplexus erat, approbante.

Hæc pauca ex innumeris publicarum Caroli virtutum exempla selegimus. Videamus si privati mores cæteros defectus compensent. Etiam pater ejus, regni errores cæteris virtutibus partim redemit. Sed in hâc parte valdè dissimilem et degenerem filium reliquit. Vix ullam Europæ regionem peragravit, quin ex eâ novas ineptias, nova vitia reportaret. Avus ejus Jacobus ab adulatoribus suis appellari solitus est Salomon secundus. Quæ una res ei defuit ad perfectam similitudinem Carolus supplevit, quem nemo Salomonis simillimum fuisse negabit, qui immensum utriusq; concubinarum numerum reputaverit. Cum hujusmodi mulierculis et viris non honestioribus otium suum omni luxus et libidinis genere oblectavit. Qualis vir fuisset, indicio fuerunt, (ut quidam non ineptè observavit) ultima ejus extremâ in morte verba, quibus neq; reip. neq; amicorum cujus aut propinquorum, sed meretricis meminerat. At forsan, inquies, opum suarum facultatibus ad patris suiq; comitum et defensorum inopiam sublevandam usus est, et hanc occasionem testandi quam bene adversus omne qui alterius utrius causam fortunis, manu, scriptis adjuvissent, avidè arripuit. Nihil minus; fidelissimos regiæ potestatis servos aut neglexit, ut inter mille alios Couleium et Butlerum nominem, aut, sicut Clarendonum, à se et patriâ removit, exiliiq; periculis et laboribus objecit.

Qui omnes nervos contendunt, ut Caroli memoriam qua jure qua injuriâ aliquatenus ab infamiâ quâ premitur liberent, regis comitatem atq; hilaritatem prædicant; quamq; facetus et lepidus conviva esset, libenter narrant. Et sanè disertus fuit leporum et facetiarum, si modo pro leporibus et facetiis scurrilis dicacitas sumatur. Hujus enim uberrimâ abundabat copiâ; nihil unquam facetè dixit, quod salvo pudore; nec liberè, quod salvâ religione dici posset. Per totum hujus principis regnum, modestiæ, pudoris, sinceritatis, temperantiæ, religionis deniq; nulla habita est ratio; neq; certior aut expeditior ad regis favorem patebat aditus, quam si quis, scurra, impius, vinosus et prodigus audiret. Ut quisq; ipse erat simillimus, ita carissimus. Ut breviter absolvam, antequam coronam adeptus esset, mendicus fuit; postquam adeptus esset, rex non fuit: sine dignitate sapientiâ aut fortitudine; sine amicitiâ; sine fide et amore connubiali; sine fraternâ pietate, atheus vivebat, Papista moriebatur. Talis fuit Carolus secundus.

—manibus date lilia plenis;

Purpureos spargam flores, animamq; tyranni

His saltem accumulem donis—

Нижеприведенное предисловие напечатано с первого экземпляра профессора, написанного его собственной рукой, который он разрешил приложить к «Поправкам к Суде» Тупа.

ЧИТАТЕЛЮ ПРИВЕТСТВИЕ.

Cum nuper audivissem, Toupii Emendationes in Suidam prælo Oxoniensi mox prodituras, Viros doctissimos, qui laborem edendi suscepissent, certiores feci, me non indiligenter opus illud aureum perlegisse, et notarum mearum, quas hic illic adscripsissem, modo dignæ viderentur, quæ Toupii scriptis pro appendice adjungerentur, copiam iis facturum. Habes igitur breves hasce notas; quas tu, qualescunque tandem sunt fructu leges. Sed duo sunt, quæ abs te mihi ignosci pervelim. Unum est, quod plerumque censoris personam gero, sæpiusque Toupium reprehendo, quam laudo; alterum, quod libros alios haud raro indicavi, in quibus idem jam ante Toupium observatum sit. Quod ad priori, ita res erat, faciundum fuit. Neque enim hoc juvenili jactantia feci, nec quo viris me longe majoribus vellicandis laudem mihi comparare vellem; sed semper ab eorum consuetudine valde abhorrui, qui nihil aliud quam pulchre, bene, recte, tertio quoque verbo ingerunt. Ego sane, nisi Toupii ingenium et doctrinam maximi facerem, nunquam in eum, ne hæc quidem, quantulacunque sunt, scriberem. Sed editoris aut commentatoris officium esse duco, auctoris sui errores corrigere, delectus supplere. Vix unquam igitur Toupii sententiam calculo meo comprobavi, nisi ubi novis argumentis confirmari posse, aut ab aliis criticis nullo jure impugnata esse videretur. Quod ad alterum attinet, neminem opinor adeo iniquum fore, ut credat me Toupio, quoties ejus cum aliis consensum memoro, plagii vel minimam suspicionem inustam velle. Sed cum duo scriptores idem tradant, mihi non alteruter, ab altero ideo sumpsisse, sed uterque rem recte reputantes, veritatis vi coacti, in eandem sententiam devenisse videntur. Omnes enim, inquit Bentleius [4], in multa incidimus, nescientes, illa jam ab aliis esse occupata. Quæ observatio ut et mihi prosit rogo, si quid in his notulis, quod dictum sit prius, ipse dixisse inveniar.

Dabam Londini, 1 Julii, 1787.

Профессор однажды любезно взялся написать для молодого друга, который готовился составить коллекцию классических и филологических книг, список таких работ, которые он считал незаменимыми в хорошо подобранной библиотеке.

Была предоставлена бумажная книга, в которой профессор сначала написал: «Libri Desiderati in Museo. A.B.»

Две первые страницы этой рукописи прилагаются.

«Ипполит» Еврипида Валькенера с диатрибой об утраченных трагедиях и т. д.

«Финикиянки» Еврипида, сопоставление греков Валькенера Урсина с Вергилием, к которому прилагаются письмо Валькенера к М. Рёверу и диссертация о неопубликованных схолиях к Гомеру и т. д.

«Ammonius de differentia Vocum» и другие труды, относящиеся к грамматике, с примечаниями Валькенара.

«Thomas Magister» Бернарда, Оудендорпа и других.

«Gregoriùs Corinthi Episcopus de Dialectis» под редакцией Гисберта Кёниуса.

Б. Бриссоний «О формулах и торжественных речениях римского народа».

Dion Cassius J. A. Fabricii et H. S. Reimari,
2 vol. fol. Hamburgi.

Fax Artium Gruteri, 7 vol.

«Избранные идиллии Феокрита» в редакции Валькенара.

«Критические труды» Гатакера, Траектум-ад-Ренум, 2 тома, фолиант, иногда переплетенные в один.

Dion Chrysostomus Reiskii, 2 vol. 8vo.

«Арнобий» Геральда, 4-й формат.

«Климент Александрийский» Поттера.

Eusebii Præparatio
}
Evangelica a Fr. Vigero

Eusebii Demonstratio
}

Ecclesiasticæ Historiæ Scriptores a Valesio, 3
vol. fol. (ed. opt. Reading)

«Поллукс» Хемстерхёйса.

«Филострат» Олеария.

«Либаний».

«Miscellaneæ Observationes», начатые британцами, продолженные бельгийцами.

Aristides Jebbii, 2 vol. 4to.

Beausobre Histoire du Manicheisme, 2 vol. 4.

Menagiana, 4 vol. ed. opt. 1729.

«Мёрис Аттицист», 1759 г., Пирсона.

«Фрагменты лириков» Урсина.

«Артемидор» Ригальта, Париж, 1603 г., 4-й формат.

Ниже приведены образцы дружеских писем Порсона. Лицо, которому они были адресованы, по просьбе Порсона вело переговоры с книготорговцем об издании «Писем к Трэвису». В «Атенеуме» верно указано, что полученный гонорар составил тридцать фунтов. Трудно представить, чтобы издатель остался в убытке. Книга в настоящее время распродана и считается одной из редких.

Дорогой —

Урегулируйте вопрос с публикацией для меня любым способом, который сочтете разумным или который будет приемлем для вас самих. Если вы согласны на условия, упомянутые в вашем письме, сообщите мне, когда они хотели бы приступить. Поскольку предисловие, разумеется, будет напечатано в последнюю очередь, я мог бы прислать им копию писем из журнала, должным образом исправленную, в течение нескольких дней. Что касается светской стипендии (Lay Fellowship), благодарю вас за информацию, но если она уже вакантна, можете не сомневаться, что ее отдадут. Если увидите преподобного мистера У., передайте ему то же самое от меня, что будет равносильно подтверждению получения его письма, а также скажите ему, что мистер Гудолл крайне польщен вниманием человека, столь превосходящего его по сану: συγκαθημενων я бы перевел как «женщины, живущие с ним». Буквальный смысл, без сомнения, «сидящие вместе», но это выражение относится к тому, что было обычным делом, а не к данному конкретному случаю, ибо нам известно, что все было как раз наоборот. См. Дорвилля о Харитоне, которого у меня здесь нет под рукой.

Остаюсь с поклоном —

Ваш,

Р. ПОРСОН.

Eton, 17 Sept. 1789.

Священник, упомянутый в вышеприведенном письме, — это преподобный доктор Уингфилд, некоторое время бывший директором Вестминстерской школы, а с того времени — пребендарий Вустера, с которым Порсон впоследствии проводил много времени. Мистер Гудолл — нынешний достойный проректор Итонского колледжа.

Дорогой —

Думаю, вы можете сказать мистеру Эгертону, что я принимаю его предложения, которые кажутся мне достаточно щедрыми. Просматривая свои письма в журнале, я обнаружил, что, помимо изменения формы обращения, я внесу несколько исправлений и дополнений, из-за чего мне придется переписать все заново. Я вернусь в Лондон на следующей неделе с первой частью, начисто переписанной для печати. Полагаю, этого будет достаточно. Συγκατημένων — ионийское слово, как κατιεις вместо καθιεις и т. д. Ваш — упакованный в небольшой сверток и адресованный, как прежде, дойдет в целости.

Остаюсь с поклоном —

Ваш и т. д.

Р. ПОРСОН.

Eton, 28 Sept. 1789.

Из вышеприведенного краткого послания очевидны две вещи: во-первых, профессор не привык переоценивать свои таланты, а во-вторых, он был всегда готов поделиться плодами своей глубокой эрудиции с теми, кто в этом нуждался.

Дорогой —

Я писал вам в прошлый понедельник, но, полагая, что мое письмо могло затеряться, повторю его содержание. Я уполномочил вас принять условия мистера Эгертона; к чему добавлю лишь то, что упустил тогда в спешке: просьбу настоять на получении полудюжины экземпляров в придачу. Поскольку я вынужден переписывать все свои письма, которые были напечатаны, чтобы избежать ошибок и путаницы, я не могу передать им какую-либо часть рукописи до следующей недели, когда надеюсь иметь удовольствие видеть вас и — в городе, передайте им мои поклоны и верьте, что я

Искренне ваш,

Р. ПОРСОН.

Eton, 30 Sept. 1789.

ПОРСОНИАНСКИЕ БАГАЖЕЛИ.

ЗАГАДКА.

Из того рода, что из двух односложных слов образует одно двусложное.

Первое, второе, третье, или все вместе, или целиком.

Te primum incauto nimium, propiusque tuenti

Laura, mihi furtim surrippuisse queror,

Nec tamen hoc furtum tibi condonare recusem

Si pretium simili solvere merce velis

Sed quo plus candoris habent tibi colla secundo

Hoc tibi plus primum frigoris intus habet,

Jamque sinistra cava cantavit ab ilice totum

Omina, et audaces spes vetat esse ratas.

О публикациях миссис Трейл (Пиоцци), мистера Босуэлла и сэра Джона Хокинса на тему доктора Джонсона.

Lexiphanem fatis functum, qua fœmina, qua vir

Certain indignis dedecorare modis,

Hic quantum in Scotos fuerit testatus amorem

Enarrat, fatuos vendidit illa sales.

Fabellas Eques ede tuas, seu Musice mavis,

Si famæ Herois vis superesse nihil.

At Johnson’s death both sexes join,

His character to undermine,

Proclaim his courtesy to Scots,

And print his stupid anecdotes,

’Tis now thy turn musician knight,

Publish and damn his fame outright.

Порсон однажды, навещая своего шурина мистера П., который в то время жил в Ланкастер-корте на Стрэнде, застал его нездоровым и принимающим лекарства. Вернувшись в дом общего друга, он, разумеется, ожидал, что его спросят о здоровье родственника. Прождав с философским терпением и не дождавшись ожидаемых вопросов, он упрекнул компанию за то, что они не дали ему возможности дать следующий ответ, который он сочинил по дороге.

My Lord of Lancaster, when late I came from it,

Was taking a medicine of names not a few,

In Greek an emetic, in Latin a vomit,

In English a puke, and in vulgar a —.

Следующие шутливые стихи, несомненно, были сочинены Порсоном, но они скопированы не с его собственного почерка, как большинство включенных сюда вещей. Однако он повторял их человеку, из чьей рукописи они сейчас напечатаны.

О ПОПУЛЯРНОЙ ПЬЕСЕ «ПИСАРРО».

As I walked through the Strand so careless and gay,

I met a young girl who was wheeling a barrow,

Choice fruit, Sir, said she, and a bill of the play,

So my apples I bought, and set off for Pizarro.

When I got to the door, I was squeezed, and cried dear me,

I wonder they made the entrance so narrow,

At last I got in, and found every one near me

Was busily talking of Mr. Pizarro.

Lo! the hero appears, what a strut and a stride,

He might easily pass for a Marshal to-morrow,

And Elvira so tall, neither virgin nor bride,

The loving companion of gallant Pizarro.

But Elvira, alas! turned so dull and so prosy,

That I longed for a hornpipe by little Del Caro;

Had I been ’mong the Gods I had surely cried Nosy,

Come play up a jig, and a fig for Pizarro.

On his wife and his child his affection to pay,

Alonzo stood gazing, and straight as an arrow;

Of him I have only this little to say,

His boots were much neater than those of Pizarro.

Then the priestess and virgins, in robes white and flowing,

Walked solemnly on like a sow and her farrow,

And politely informed the whole house they were going

To entreat heaven’s curses on noble Pizarro.

Rolla made a fine speech with such logic and grammar,

As must sure raise the envy of Counsellor Garrow;

It would sell for five pounds were it brought to the hammer,

For it raised all Peru against valiant Pizarro.

Four acts are tol lol, but the fifth’s my delight,

Where history’s traced with the pen of a Varro,

And Elvira in black, and Alonzo in white,

Put an end to the piece by killing Pizarro.

I have finished my song if it had but a tune,

Nancy Dawson won’t do, nor the sweet banks of Yarrow,

I vow I would sing it from morning till noon,

So much am I charmed with the play of Pizarro.

Пристрастие Порсона к алгебре было общеизвестно, но, пожалуй, трудно привести более необычное доказательство этого, чем следующее уравнение, составленное им на греческом языке. Оригинал умещается в одну строку.

Τις ὁ αριθμος ον τεμνομενον εις δυο ανισεις μερεις η του μειζονος μεριδος δυναμις μετα του ελαττονος μεταλαμβανομενη ισος εσσεται του ελαττονος δυναμει μετα του μειζονος μεταλαμβανομενῃ.

Требуется найти число, которое при делении на две неравные части дает квадрат большей части, сложенный с меньшей, равный квадрату меньшей части, сложенному с большей. Пусть числа будут x и y.

x² + y = y² + x

x² - y² = x - y

x + y = 1.

ШАРАДЫ И ЗАГАДКИ.

I.

If Nature and Fortune had plac’d me with you,

On my first, we my second might hope to obtain;

I might marry you, were I my third, it is true;

But that marriage would only embitter my pain.

II.

My first is the lot that is destin’d by fate,

For my second to meet with in every state:

My third is by many philosophers reckoned,

To bring very often my first to my second.

III.

My first, though your house, nay your life, he defends,

You ungratefully name like the wretch you despise;

My second, I speak it with grief, comprehends

All the brave, and the good, and the learn’d, and the wise.

Of my third I have little or nothing to say,

Except that it tells the departure of day.

IV.

The child of a peasant, Rose thought it no shame

To toil at my first all the day;

When her father grew rich, and a farmer became,

My first to my second gave way:

Then she married a merchant, who brought her to town;

To this eminent station preferr’d.

Of my first and my second unmindful she’s grown,

And gives all her time to my third.

V.

My first is the nymph I adore,

The sum of her charms is my second,

I was going to call it my third,

But I counted a million and more,

Till I found they could never be reckoned;

So I quickly rejected the word.

VI.

My first in ghosts, ’tis said abounds,

And wheresoe’er she walks her rounds,

My second never fails to go,

Yet oft attends her mortal foe.

If with my third you quench your thirst,

You sink for ever in my first.

VII.

My first is expressive of no disrespect,

Yet I never shall call you it while you are by;

If my second you still are resolv’d to reject,

As dead as my third I shall speedily lie.

VIII.

My first of unity’s a sign;

My second ere we knew to plant,

We us’d upon my third to dine,

“If all be true that poets chant.”

IX.

Your cat does my first in your ear,

O that I were admitted as near;

In my second I’ve held you my fair

So long that I almost despair;

But my prey if at last I o’ertake,

What a glorious third I shall make.

X.

My first with more than quaker’s pride,

At your most solemn duty,

You keep, nor deign to throw aside,

E’en though it veils your beauty.

My second on your cheek or lip,

May kindle Cupid’s fire,

While from your eye or nose’s tip

It ne’er provokes desire.

But if your third you entertain

For your unhappy poet,

In mercy Chloe spare his pain,

Not ever let him know it.

Следующие образцы добродушной легкости и юмора были также созданы им без какого-либо обдумывания или предварительного размышления.

Маленькая девочка, которая была его любимицей, как уже упоминалось, однажды повела его за руку на кухню, чтобы передать сообщение слуге. Молодая женщина, которая долго жила в семье и пользовалась большим уважением, гладила белье. Ее звали Сьюзен, и ребенок попросил Порсона написать о ней стихи. Порсон, как только вернулся в гостиную, произнес следующие строки.

When lovely Susan irons smocks,

No damsel ere looked neater,

Her eyes are brighter than her box,

And burn me like a heater.

По поводу экстравагантных выражений лести, которыми мистер Хейли и мисс Сьюард обменивались в комплиментах друг другу, Порсон часто позволял себе сатирические замечания. Предполагается, что следующий диалог происходит между этими лицами.

MISS SEWARD loquitur.

Tuneful Poet, Britain’s glory,

Mr. Hayley that is you.

HAYLEY respondet.

Ma’am, you carry all before you,

Trust me Lichfield Swan you do.

MISS SEWARD.

Ode, didactic, epic, sonnet,

Mr. Hayley you’re divine.

MR. HAYLEY.

Ma’am, I’ll take my oath upon it,

You yourself are all the Nine.

Скопировано с рукописи Порсона, но принадлежит ли она ему, неизвестно.

DE CE LIEU DIEU SORT MORT SORT FORT DUR MAIS TRES SUR

Qu

a

d

t

d

p

os

nguis

irus

risti

ulcedine

avit.

H

sa

m

Ch

m

l

Mors mortis morti mortem nisi morte dedisset,

Aeternae vitæ janua clausa foret.

ФРАНЦУЗСКИЕ ШАРАДЫ.

A Lise fais tu mon premier,

Qui prend le vrai pour le grossier,

Ne traite ne de gris ses yeux,

Ni de mon second ses cheveux,

On Lise en mon tout se mettra,

Et tes cheveux arrachera.

ВАКХИЧЕСКАЯ ШАРАДА.

Je reçu hier de mon cousin,

Pour etrennes tonneau de vin,

C’est mon premier lui m’en repond,

Pour la douceur et pour l’esprit,

Mais puisqu’au au moins c’est mon second,

Car c’est gratis comme j’ai dit.

Ouvrons mon tout, rien ne me coute,

Et buvons jusque a ne voir goutte.

...

Quand vous me fites mon premier,

En ravissant mon cœur, Iris,

Je jurai de vous adorer,

Malgre votre orgueilleux mepris,

Et voici ce que je promis,

J’amuserai jusqu’au dernier point.

Maintenant je ne songe point,

Aux sermens que je violés,

Ai je tort? vous en jugerez

Vous etes mon entier toujours.

Plus mon entier encor que belle,

Vous me jouez cent mauvais tours,

Du beau sexe trop vrai modele,

Doit ma constance etre eternelle?

О РАССПРОСАХ ОБ АВТОРЕ ОПРЕДЕЛЕННОГО УЧЕНОГО ПРЕДИСЛОВИЯ.

Perturbed spirits spare your ink,

Nor beat your stupid brains no longer,

Soon to oblivion then shall sink

Your persecuted Preface-monger.

НЕИЗВЕСТНОГО АВТОРА.

ЗАГАДКА.

In every gift of Fortune I abound,

In me is every vice and virtue found,

With black and blue and green myself I paint,

With me an atheist stands before a saint;

Far above Nature, I make Art precede,

And before sovereigns give the poor the lead.

Many who bear the name of learned and wise,

Did I not help them, you would oft despise;

Nay more, within my grasp together bound

The king, the beggar, and the harlot’s found;

In one thing I excel the proudest lords,

You always may depend upon my words.

ЗАГАДКА.

I’m sometimes very honest, sometimes not,

And less sincere at court than in a cot;

Sometimes I pleasure give, and sometimes pain,

And now I praise bestow, and now disdain;

The lovelier I appear when small my throne,

Enlarge but this, and all my beauty’s gone;

Sullen and silent when my friends are gone,

I’m e’en invisible if left alone;

Few things there are, at least but few I know,

Which cost so little, and so much bestow.

ЗАГАДКА.

Tho’ so light is my weight that no strength is required,

They who take me about are oftentimes tired;

Short, long, narrow, broad, of materials not strong,

The forms I assume to rude fingers belong;

Under thousands of names I am every day seen,

And of very great use to dull people have been;

Nay! often the vulgarest creatures on earth

Take me from the hands of the noblest in birth;

Me the folks of the country in general disown,

So civil and gay, I’m fit only for town;

In the coldest of winters my back is quite bare,

Yet so little I find of compassion or care,

That as soon as I’m seen I’m thought worthy of none,

My service is past, and my business is done.

ЗАГАДКА.

What could man do without my aid?

Or what each fair industrious maid?

I lead the first o’er sea and land,

The second takes me by the hand,

Presses me close with care and skill,

And makes me do whate’er she will.

I cannot boast of many charms,

I’ve neither feet, nor legs, nor arms,

But all allow I have an eye

So fine, it may with beauty vye;

I fear I many wounds impart,

Shed blood, but never touch the heart.

They who would contemplate my end,

For that’s the point where I offend,

Sharply to look about must mind,

Or me much sharper they will find.

Упоминалось, что Порсон написал несколько примечаний для Николсона, которые должны были предварять издание «Анабасиса» Ксенофонта, опубликованное в Кембридже в 1786 году. Один из экземпляров этой работы, подаренный ему книготорговцем, он преподнес автору этой статьи с латинской надписью, выполненной в его прекраснейшей манере и выраженной в самых лестных выражениях. Много лет спустя ему довелось взять этот конкретный том в руки, и, взглянув на надпись, он поспешно вырвал ее, пообещав владельцу написать другую. Его так и не удалось убедить объяснить мотив этого поступка, но полагали, что какая-то особая форма выражения или расстановка слов показались ошибочными его более зрелому суждению. Его дружеские чувства, безусловно, остались неизменными, что он проявил, впоследствии написав в книге другую надпись, выраженную в выражениях, столь же лестных, как и предыдущие. Слова были таковы.

Ученейшему мужу и любезнейшему другу

В знак дружбы дарит Ричард Порсон. 1789.

Что он был дружелюбным и общительным, уже приведено много примеров, достаточно сильных и многочисленных, чтобы доказать, что применение Гилбертом Уэйкфилдом к нему термина «мизантроп» было абсурдным и несправедливым. Но он временами был очень игрив, и однажды, будучи в очень веселом настроении в компании молодой леди, о которой мы говорили ранее и для которой он написал большинство шарад (напечатанных в этой работе), он предложил пустяковое пари, что сможет пронести ее по комнате в зубах. Это было принято. Он закрепил платок у нее на талии и, сначала поймав хороший баланс, действительно выполнил свою цель без каких-либо видимых неудобств.

О направленности его политических взглядов распространяться не входит в намерения. Это никогда не прерывало гармоничного общения более чем двадцати лет с тем, кто отдает эту дань его памяти и кому в момент доверия он передал собственноручно написанный памфлет, написанный в ответ на «Размышления о французской революции» мистера Берка. Он называется «Новый катехизис для использования туземцами Гэмпшира». Он написан с большой живостью и юмором, но сильно подчеркивает неисправимую горечь его политических предрассудков.

Юмор трактата заключается в обыгрывании выражения «свиное множество» (Swinish Multitude), которое, как говорят, было применено Берком к простому народу. Начало и заключение вставлены как достаточный образец.

В. Как твое имя?

О. Свинья или Боров.

В. Бог сделал тебя Свиньей?

О. Нет. Бог создал меня человеком по своему образу; достопочтенный «Возвышенный и Прекрасный» сделал меня Свиньей.

В. Как он сделал тебя Свиньей?

О. Бормотанием неясных и грубых заклинаний. Он торговец черной магией.

В. Кто тебя кормит?

О. Наши Погонщики, единственные настоящие люди в этом графстве.

В. Сколько всего вас, Свиней?

О. Семь или восемь миллионов.

В. Сколько Погонщиков?

О. Двести или триста тысяч.

В. Чем они вас кормят?

О. Обычно шелухой, помоями, бардой, солодом, зерном, а время от времени немного ячменной мукой и несколькими картофелинами, а когда у них самих остается слишком много пахты, они дают немного нам.

Следующее, должно быть, не лишено юмора.

В. Как называются Толкователи?

О. Сестринство Черного Шрифта.

В. Почему они отдают эту должность женщинам?

О. Потому что у них бойкий язык и склонность к брани.

В. Как они одеты?

О. В мантии и накладные волосы.

В. Каковы основные ордена?

О. Три — Писатели, Говоруны и Слушатели, последних также называют Решателями.

В. Каково их общее дело?

О. Обсуждать взаимные ссоры свиней и наказывать их за оскорбления любого или всех погонщиков.

В. Если две свиньи ссорятся, как они обращаются к сестринству?

О. Каждая свинья идет отдельно к Писателю.

В. Что делает Писатель?

О. Она идет к Говоруну.

В. Что делает Говорун?

О. Она идет к Слушателю (или Решателю).

В. Что решает Слушатель?

О. Что ей заблагорассудится.

В. Если признано, что свинья права, каковы последствия?

О. Она почти разорена.

В. А если неправа?

О. Она разорена совсем.

После нескольких шутливых насмешек над духовенством, которое называют миротворцами, диалог продолжается.

В. Как вознаграждаются эти миротворцы?

О. Нашим картофелем.

В. Что, всем?

О. Только десятью процентами.

В. Значит, у вас все еще остается девяносто из ста?

О. Нет, у нас остается только сорок.

В. Что происходит с остальными пятьюдесятью?

О. Погонщики забирают их, отчасти как небольшое вознаграждение за их хлопоты по нашей защите, а отчасти чтобы делать на них деньги для ведения судебных процессов с соседними фермерами.

В. Ты очень разумно рассуждаешь для свиньи; откуда у тебя информация?

О. От ученой Свиньи.

Следующее приводится в качестве ответа на вопрос, какой церемонией свинья расколдовывается и возвращает свой естественный облик.

О. Свинья, которая собирается расколдоваться, ползает перед Главным Погонщиком, который держит над ней железный вертел и наносит ей резкий удар по плечу, чтобы напомнить ей одновременно о ее прежнем подчинении и будущем повиновении. Тотчас она вскакивает, как дьявол от копья Итуриэля, в своем истинном облике и с тех пор ходит с прозвищем. Затем она безжалостно бьет своих свиней, и когда они умоляют о сострадании и просят вспомнить, что она когда-то была их Свиньей-Товарищем, она отрицает, что когда-либо была свиньей.

Этот любопытный диалог завершается так:—

В. Каково общее желание свиней в настоящее время?

О. Спасти свою шкуру.

Хор свиней.

Аминь.

О Порсоне можно заметить, как Юний прежде замечал о себе, что, возможно, его собственная память не всегда могла воспроизвести многочисленные вещи, которые он написал в разное время и по разным поводам. Можно указать на две ученые статьи, полные здравого суждения и острой критики, которые, не исключено, Порсон никогда не распространял, кроме как среди лиц, для чьей непосредственной пользы они предназначались; тем более что эти лица гордо придерживались и твердо исповедовали принципы и взгляды, находящиеся в самом решительном противоречии с теми, с кем профессор жил в большей близости и интимности.

Первой из них была статья, содержащая весьма ученые и остроумные наблюдения о «Codex Theodori Bezæ Cantabrigiensis», опубликованном доктором Киплингом в 1793 году.

Читатель может помнить, что эта рукопись была напечатана так, что каждая страница, строка, слово, буква и знак, насколько шрифты могут имитировать почерк, соответствовали оригиналу. Доктор Войде сделал то же самое ранее в отношении знаменитой Александрийской рукописи. Но из двух работ, отмечает профессор, «насколько работа Киплинга превосходит работу доктора Войде своим внешним видом, настолько же она кажется ниже ее по внутренним достоинствам».

Профессор возражает, в первую очередь, против названия, предпосланного доктором Киплингом, а именно «Codex Theodori Bezæ Cantabrigiensis». Утверждается, что здесь кроется двусмысленность и что естественное толкование слов сделало бы Безу кембриджским человеком, если не членом университета. Вся работа, однако, представляет собой честный и беспристрастный образец критики, хотя автор до конца настаивает на присвоении более высокого ранга по достоинствам ценнейшей публикации доктора Войде.

Другим критическим эссе, в которое профессор внес существенный вклад, была серия замечаний к «Лукрецию» Уэйкфилда. Не могло ускользнуть от проницательности такого наблюдателя, каким явно был Порсон, что даже выполняя работу просто редактора классического автора, Уэйкфилд не мог устоять перед импульсом, которому он всегда следовал, навязывать свои мнения по предметам, не более связанным с Лукрецием, чем с историей Китая; и это вызвало следующее предложение, достаточно острое, надо признать, но бесспорно верное. «Примечания мистера У. весьма многочисленны и разнообразны; филологические, критические, иллюстративные и политические, такие, которые он всегда изливает с легкостью, за которой суждение иногда тщетно пытается поспеть».

Ученым хорошо известно, что задача сопоставления рукописей далеко не легкая, но в этом труде профессор был необычайно хорошо сведущ. Из упомянутых здесь наблюдений станет ясно, что Порсон фактически взял на себя черную работу по сопоставлению трех рукописей, использованных Уэйкфилдом. Эти рукописи были следующими:—

Рукопись, принадлежащая публичной библиотеке в Кембридже, обозначенная в издании Уэйкфилда греческой буквой Ω.

Рукопись, принадлежащая Эдварду Пуру, эсквайру, не представляющая большой ценности или древности, обозначенная О.

И три рукописи Харли, хранящиеся в Британском музее, соответственно называемые в издании Δ. Π. Σ.

Эти три последние рукописи, будучи непосредственно в его распоряжении, профессор тщательно сопоставил, и результатом его заключения было то, что Уэйкфилд не может получить пальму первенства как искусный и скрупулезно точный сопоставитель. Не предполагается утверждать, что следующий отрывок вышел из-под пера Порсона, но он настолько верен сам по себе и характерен для Уэйкфилда, что вставлен здесь.

«Изучая таким образом настоящее издание Лукреция, мы чувствуем твердую уверенность, что нас не заподозрят в том, что нами движет какое-либо негодование против человека, который сам должен чувствовать главные беды беспокойного, нетерпеливого, нетерпимого ума. Мы считаем, действительно, весьма прискорбным, что человек, чьими надлежащими занятиями являются учеба и изящная словесность, настолько неспособен владеть собой, что впадает в экстравагантности политического поведения, вредные в конечном счете для него самого и его семьи. Слишком много примеров этого духа кажутся совершенно неуместными в этом издании Лукреция в форме политических стихов, намеков на славу Франции и стремлений к подобным переменам здесь, с пророческими намеками на их приближение.

«В такой мешанине оскорбления нас и нашей работы как поддерживающих все то, что мистер У. желает видеть свергнутым, являются фактически высшим комплиментом, и хотя мы не обязаны благодарностью автору, мы не можем не одобрить направленность его поведения по отношению к нам.

«Мы не видим, однако, на его страницах ни малейшего признака того характера, который он очень рано в своем предисловии приписал самому себе. 'Si quis unquam diffidens mei'. Напротив, повсюду бросается в глаза самая экстравагантная самоуверенность, за исключением нескольких предисловных украшений; и хотя его более зрелое суждение позволило ему увидеть в своей собственной 'Silva critica plurima quæ sint juveniliter temeraria απροσδιονυσα prorsus et homine critico indigna', тем не менее, тот же самый характер, не улучшенный, будет обнаружен преобладающим в его критических догадках, обильно разбросанных по примечаниям к его работе и легко доступных с помощью его критического указателя. Ни один автор не избегает его страсти к исправлению, и Гораций и Вергилий, в частности, имели бы так же мало знаний о своих собственных работах, если бы они были представлены им исправленными а-ля Уэйкфилд, как мы имели бы о британской конституции, если бы она была отдана на его исправление. Мы можем, однако, жалеть, осуждая, и искренне желаем, чтобы с более умеренным умом, даже в литературе, он посвятил себя исключительно и без примеси тем занятиям, в которых, при всех своих недостатках, он, безусловно, достиг мастерства, не частого среди ученых этой страны».

Стоят ли включения следующие далее разрозненные статьи, некоторые могут усомниться, но они подлинны, и резкость может быть смягчена соображением, что они последние.

Если читатель обратится к изданию Демосфена под редакцией Вольфия, напечатанному во Франкфурте в 1604 году, на стр. 470, он обнаружит, что речь Эсхина «Против Ктесифонта» заканчивается так:

Και ειμεν καλως και αζιως του αδικηματος κατηγορηκα, ειπον ως εβουλομην, ειδε ενδεεστερως ως εδυναμην.

Порсон отметил удивительное совпадение выражений, которое можно найти в 38-м стихе последней главы второй книги Маккавеев.

«И если я сделал хорошо и как подобает истории, то это то, чего я желал, но если слабо и посредственно, то это то, чего я мог достичь».

Часть шутливого и сатирического стихотворения, адресованного доктору У., по поводу его назначения наставником Д. из Г., приписываемого некоторыми Порсону, некоторыми — руке, ныне Преосвященнейшей.

ПОЭТИЧЕСКОЕ ПОСЛАНИЕ.

ЧАСТЬ I.

Sage W—, Royal William’s Tutor,

Thou reverend dilettanti Fluter,

His voice an humble poet raises

To celebrate thy Pupil’s praises;

The lovely Boy and senior Gloster,

Shall condescend my muse to foster

With praise—not pay; for you and I know

Our patron’s not too full of rhino;

You for a paltry pimping payment,

That scarce will find you food and raiment,

Give up your talents, freedom, leisure,

To do the Royal folks a pleasure;

I, for we poets in all ages,

Have scorned to do our work for wages,

Waste pen, wit, rhyme, and why? the cause is

An hungry hope of lean applauses.

...

Now W— swears, so goes the rumour,

These squibs more scandal have than humour.

“Oh! curse the rascal, did I know him, (aside)

“I’d maul him for his doggrel poem[6].”

Yet W—, should ill-tempered satire,

Prince William’s character bespatter,

Fret not, but check thy rising choler,

For I’ll defend thy Royal Scholar.

КОНЕЦ ЧАСТИ I.

Следующее эссе было обнаружено после его кончины среди рукописей элегантного и образованного юноши, чей характер будет найден в т. I, стр. 173 и сл. Предполагается, что оно описывает его собственную конкретную ситуацию.

Goodness wounds itself,

And sweet affection proves the spring of woe.

Shakespeare.

Характер Тимона Афинского представляет собой описание внезапной перемены в принципах человеческого действия, которая, хотя и нарисована пером самого Шекспира, чье знание сердца кажется почти интуитивным, была осуждена как экстравагантная и неестественная. Пылкая щедрость, неутомимая дружба, экспансивная открытость души, которые отмечают ранние черты характера Тимона, внезапно, при перемене судьбы, которая обнаруживает предательство в его предполагаемых друзьях, ниспровергаются до основания. Вся ментальная сцена, сдвигаясь с быстротой и насилием, представляет на их месте самую закоренелую и свирепую ненависть, направленную против всего человечества. На мой взгляд, поэт здесь лишь предоставил еще одно доказательство остроты того проникновения, которое, скользя сквозь все пружины и лабиринты человеческой души, фиксирует меняющиеся черты ментального портрета и держит зеркало перед самой природой. Он понял, что на руинах наших лучших чувств всегда воздвигается храм мизантропии, силу этой истины он проиллюстрировал персонажами, отмеченными самыми добрыми привязанностями природы, содержащими те склонности, на которых воздвигается прекраснейшая структура человеческого счастья, в которых эти блага, столь далекие от стремления к своей надлежащей цели, плохо управляемые и злоупотребляемые, вовлекают своих обладателей в заблуждение и страдание и естественно заканчиваются состоянием ума, враждебным человечеству и неспособным к счастью.

Из них Тимон — один; хотя необдуманная показная роскошь составляет поразительную черту в описании Шекспира, насилие мизантропии следует искать в других причинах, и мы вынуждены воскликнуть, из полного знания его характера, вместе с верным Флавием,

Poor honest Lord, brought low by his own heart;

Undone by goodness.

Следовать общей идее поэта более тесно, применять ее более широко к человеческой природе в целом, вероятно, вознаградит наш труд. Для этой цели мы можем вызвать перед своими глазами болезненную, хотя и слишком обычную картину, которую ум, где блеск фантазии торжествует над разумом, а простой импульс чувствительности вытесняет размышление и устоявшийся принцип, демонстрирует в своем продвижении по миру.

Для ума с высоко развитыми чувствами и разгоряченным воображением начало жизни — это сказочная земля. Объекты, которые требуют внимания, рассматриваемые сквозь призму той возвышенной надежды, которую внушает только юность, сияют блеском оттенка, не принадлежащего им. Лик всеобщей природы воздействует на душу с тайным влиянием, восхитительным восторгом, который придает новое очарование бытию, и сердце, опьяненное собственными ощущениями, расширяется с безграничной теплотой ко всему существующему.

Пустыня мира украшена мимолетными видениями возвышенной и пылающей фантазии, в то время как глаз отдыхает с невинным удивлением на великолепных перспективах, которые магия раннего ожидания вызывает со всех сторон. Наполненный тем сильным энтузиазмом, который возвышает, одновременно обманывая, ум вскоре учится чувствовать, что в толпе удовольствий, которые добиваются его принятия, чего-то все еще не хватает. Более тонкие и возвышенные идеи, которые непрестанно стимулируют к действию, все еще остаются без объекта, достойного всей их энергии. Силы души томятся и подавлены из-за узости сферы, в которой они еще двигались, главные струны сердца еще не затронуты, высшие, более сильные страсти груди должны быть пробуждены, прежде чем острота ожидания может быть удовлетворена. Очарование дружбы, нежные и опьяняющие ощущения, которые сопровождают первые восхитительные эмоции нежной страсти, врываются в воображение с силой, по сравнению с которой даже энергия юношеских амбиций слаба и бессильна. Кажется, что перед взором была представлена лишь мечта об удовольствии, перспектива блаженства, которую дружба и любовь могут только реализовать и сделать совершенной.

Энтузиаст теперь с нетерпением оглядывается в поисках объектов, которые сердце, еще не знакомое с реальностью вещей и заведенное до предела, говорит ему, способны заполнить ту пустоту, которая все еще ноет в груди. В момент заблуждения формируются связи, которые должны наложить на существование счастье или крайнее несчастье. Слепой импульс подавляет размышление, и сердце расширяется для принятия обитателей, ценность которых оно ни на мгновение не остановилось проверить. Мера счастья теперь на мгновение полна. Ум, осознавая, что энергия чувства больше не томится в бездействии, чувствует завершенными те желания, которые живость воображения предлагала ранее лишь несовершенно, и без остатка отдается новым эмоциям, которые начинают составлять часть его существования. Со всех сторон сердце согревается улыбкой привязанности, со всех сторон объятия дружбы расширяются с приглашающей открытостью.

Волшебная палочка обмана создает вокруг маленький мир, где глаз не встречает ничего, кроме взаимных усилий соревновательного рвения и улыбки благодеяния, ликующего над своей собственной работой. И любовь! священная любовь! кто, однажды по-настоящему почувствовав твое первое чистое и восхитительное влияние, не узнает, даже если объект — заблуждение, что те немногие моменты, которые может даровать твоя сила, ценнее целых существований, не оживленных твоим святым и жизненным пламенем.

Но этот восторг не должен длиться вечно. Придет время, когда перспектива, зависевшая от влияния страсти, какой бы благородной она ни была, и предрассудка, каким бы честным он ни был, растает перед взором. Ум, поднятый до уровня наслаждения выше реальности земного счастья, находится в опасности, когда лики вещей предстают сразу в своих истинных цветах, опуститься до степени, равной ему ниже. Тот, кто в пылу своих ранних чувств пировал глазами с возрастающим восторгом на веселые и захватывающие пейзажи, которыми творческая сила пылкого воображения покрыла бесплодность реальности, теперь начинает обнаруживать, как исчезает тысяча маленьких обманов. Безвкусие и нагота многих объектов, которые на расстоянии привлекали его рвение и пробуждали остроту его страстей, давят на него так близко, что даже предрассудки и энтузиазм не могут произвести привычного заблуждения.

Маленькое тщеславие, так часто переплетенное с лучшими натурами, получает множество неожиданных и тяжких ран. По мере того как туманы, затуманивавшие его лучшее суждение, отступают, со всех сторон он с изумлением обнаруживает, что, будучи обманутым самообманом, он, подобно слепому идолопоклоннику, пал ниц перед крикливыми образами, которые он сам создал и украсил. Он осознает, что ходил в мире собственного творения, что жизнь и человек все еще перед ним для изучения, и он лишь восстанавливает свой более хладнокровный разум, чтобы почувствовать потерю того ментального возвышения, того блестящего восприятия вещей, которые, хотя и были идеальными, были так дороги ему.

Но, возможно, это еще не все, и не только открытие, которое бичует тщеславие и обнаруживает безобидные заблуждения суждения, ожидает его. Возможно, час обмана приберег разочарование более тяжелое и невыносимое. Каковы его ощущения, если истина, которую он теперь начинает тревожно и боязливо узнавать, доносится непосредственно до его собственной груди, и он обречен чувствовать, что возвышенные и пылающие идеи дружбы, которые впервые расширили его душу, сжимаются даже на его глазах и оставляют его грудь пустой и опустошенной. Когда в сердце, которое его ранние идеи рисовали как обитель той священной страсти, испытание опытом обнаруживает пустоту и ложь. Когда его горькая доля — отмечать прогресс отчужденной привязанности, наблюдать за угасанием остывающей привязанности, чувствовать, как связи, соединенные в честной и невинной груди со всеми его первыми наслаждениями счастьем, начинают однажды развязываться. Когда он должен стонать под мукой сердца, которая сопровождает вырывание тысячи маленьких привычек доверия, бесчисленных добрых привязанностей, которые долгий обычай укоренил в душе и сделал частью приятности существования; или когда он должен испытать агонию момента, когда тот, кому грудь нежно доверяла, оскорбляет доверие, которое он жестоко нарушил, и усугубляет бесчувственной насмешкой бедствие, которое возбудило его вероломство.

Но если это можно вынести, возможно, его ожидает последний и самый страшный удар; нежнейшие струны его души должны быть более жестоко разорваны, а рана, которая прежде ныла почти до безумия, стать сразу неизлечимой. Существуют более тонкие и возвышенные связи, охватывающие лучшие чувства, самые дорогие отношения, на которые способны наши натуры. Их разрыв сопровождается ощущениями, по сравнению с которыми рана нарушенной дружбы сама по себе слаба, и для умов определенного склада передает тот смертельный удар, перед которым сила всех других человеческих зол была бы неадекватной. Таковы те, которые неожиданное предательство с той стороны, где душа собрала свою лучшую и нежнейшую надежду, должно вызвать, и мало сердец, вокруг суровости природы которых переплетено так мало мягких чувств, чтобы не почувствовать всю остроту той раны, которую наносит разрыв связей любви, хотя ее твердость была недоступна силе обычных бедствий. Бедствие более сложное и безнадежное по своей природе, чем любое другое, и муки тысячи разрозненных страстей сгрудились и сконцентрировались в тот ужасный момент, который обнаруживает неверность там, где доверчивое сердце нежно покоило все свои перспективы на счастье. Под другими ударами бедствия душа обретает силу и достоинство от величия незаслуженных несчастий и пробуждает каждую скрытую силу для борьбы против злой судьбы.

В школе бедствия раскрываются энергии ума, и, познавая наши собственные силы, мы боремся против впечатления невзгод, пока не становимся способными презирать их. Но здесь страдалец обнаруживает себя как бы внезапно проснувшимся от сна о счастье к невыносимому страданию; с умом, лишенным мужества и ослабленным страстью, всеми ресурсами стойкости, лежащими в бездействии, каждым нежным ощущением, вдвойне острым, каждым смягчающим чувством, живым. От объекта нежности и идолопоклонства того, кто был для него всем миром, он сразу обнаруживает себя покинутым и презираемым существом; он видит свои лучшие и тончайшие чувства навсегда уничтоженными, свои честные источники удовольствия и мира отрезанными одним ударом, с ужасным усугублением того, что рука, к которой он мог искать утешения и исцеления под раной бедствия, вместо того чтобы быть протянутой, чтобы спасти его, сама вонзает кинжал в его грудь.

Он теперь один. Связи, которые связывали его с существованием, жестоко ослабленные прежде, разорваны навсегда этим последним, худшим ударом. Перспектива, которая прежде согревала его сердце, сужена и затемнена со всех сторон. Путешествие жизни перед ним уныло и безрадостно. Утомительный путь сурового труда остается пройденным, когда мотивы активности и награды за усилия перестали существовать, когда острота ожидания больше не может быть стимулирована, а дух предприимчивости утих в угрюмое безразличие. Пока он размышляет с агонией о прошлом, он безрадостно смотрит вперед в мрачное будущее, и его предчувствующий ум видит в руинах своих первых и нежнейших надежд ничтожность видений воображения, разрушение тысячи маленьких схем и перспектив, предложенных честными амбициями, которые ликование сердца, не тронутого бедствием, нежно и бесстрашно потворствовало. Воспоминание о тех заблуждениях, которые обманули его невинную юность, шепчет вечно, что безопасность совместима только с апатией, и заковывает его сердце в непроницаемое подозрение. Линия разделения проведена между ним и его видом.

Обманутый, оскорбленный, раненый с той стороны, где его сердце хранило всю надежду, где его идеи человеческого совершенства все сосредоточили, доверие к человечеству в его глазах — слабость презренной глупости или крайность отчаянного безумия. Принципы души, уже расшатанные, вскоре потрясены до основания. Молоко человеческой доброты быстро превращается в желчь; в то время как те самые страсти, то состояние ума, которые вызвали первое заблуждение, которые запечатлели черты безграничной дружбы, восторженного благодеяния, теперь все ниспровергнутые, применяются для возвеличивания насилия противоположного характера. Под этим ударом самолюбие, которое могло бы выдержать обычный вес бедствия, получает неизлечимую и ноющую рану, над которой душа мрачно размышляет. Страсти мизантропа, все еще пылающие с насилием, стремятся, как к центру, к усугублению отвращения и недоверия к своему виду, и он ненавидит с остротой и язвительностью, соразмерными силе разочарованного чувства, которое отметило его вступление в жизнь.

Г.—

Следующие подражания древним, сделанные Мильтоном и Поупом, напечатаны из рукописи Гилберта Уэйкфилда, датированной Уоррингтоном, 20 апреля 1783 года.

ПОДРАЖАНИЕ МИЛЬТОНА ДРЕВНИМ.

Книга I, ст. 594.

As when the sun

In dim eclipse, disastrous twilight sheds

On half the nations—

Лукан. Фарсалия, I, 542.

Involvetque orbem tenebris, gentesque coegit

Desperare diem—

Книга I, ст. 665.

The sudden blaze

Far round illumined hell; highly they raged

Against the Highest, and fierce with grasped arms

Clashed on their sounding shields the din of war.

Лукреций, кн. II, 325.

Fulgur ibi ad cœlum se tollit, totaque circum

Ære renidescit tellus, subterque, virûm vi,

Excitur pedibus sonitus, clamoreque montes

Ictei rejectant voces ad sidera mundi.

Книга II, 220.

This horror will grow mild, this darkness light.

Софокл. Аякс, 397.

Ιω σκοτος εμον φαος·

Ερεβος ω φαεννοτατον.

Книга III, ст. 39.

As the wakeful bird

Sings darkling, and in shadiest covert hid

Tunes her nocturnal note—

Мосх. Идиллия III, 9.

Αδονες αἱ πυκινοισιν οδυρομεναι ποτι φυλλοις.

Книга III, ст. 217.

He asked, but all the heavenly quire stood mute,

And silence was in heaven.

Илиада, к. 218.

Ὡς ἔφαθ. οι δε αρα παντες ακην εγενοντο σιωπῆ.

См. также Откровение, гл. viii, ст. 1.

«И сделалось безмолвие на небе, как бы на полчаса».

Книга IV, ст. 323.

Adam the goodliest man of men.

Вергилий. Энеида, VII, 55.

Ante alios pulcherrimus omnes

Turnus.

V. 677.

Millions of spiritual creatures walk the earth

Unseen.

Гесиод, Труды и дни, I, 250.

Τρις γαρ μυριοι εισιν επι χθονι πολυβοτειρῃ

Αθανατοι Ζηνος, φυλακες θνητων ανθρωπων.

V. 764.

Here Love his golden shafts employs, here lights

His constant lamp, and waves his purple wings.

Овидий. Любовные элегии, кн. II, 9, 34.

Notaque purpureus tela resumit amor.

Снова,

Наука любви, I, 232.

Purpureus Bacchi cornua pressit amor.

V. 985.

Satan alarmed,

Collecting all his might dilated stood

Like Teneriffe or Atlas unremoved.

Вергилий. Энеида, VI, 49.

Rabie fera corda tument, majorque videri

Nec mortale, &c.

Книга V, 11.

Sowed the earth with orient pearl.

У Аристотеля. Поэтика, β. ωδ. Изд. Окс.

Σπειρων θεακτιστον φλογα.

V. 7.

And the shrill matin song

Of birds on every bough.

Софокл. Электра, 18.

Εωα κινει φθεγματ’ ορνιθων σαφη.

V. 165.

Him first, him last, him midst, and without end.

Феогнид. Изречения, ст. 3.

Αλλ’ αιει πρωτοντε, καὶ υστατον εντεμεσοισιν

Αεισω.

V. 205.

Be bounteous still

To give us only good.

Феогнид, ст. 4.

Κλυθι καὶ εσθλα διδου.

Стихи 896.

Abdiel faithful found

Among the faithless, faithful only he.

Софокл. Электра, 1367.

Ουτος ὁν ποτ’ εκ πολλων εγω

Μονον προσευρον πιστον.

Книга VI, 233.

Expert

When to advance or stand.

Гомер. Илиада, Η, 237.

Αυτὰρ ἐγών εὖ οῖδα μάχαστε ανδροκτασίαστε

Οἶδ επι δεξια, οἶδ επαριστερα.

V. 695.

War wearied hath performed.

Вергилий. Энеида, VII, 582.

Martemque fatigant.

V. 710.

Go then thou mightiest,

Ascend my chariot, guide the rapid wheels,

That shake heaven’s basis, bring forth all my war,

My bow and thunder, my almighty arms

Gird on, and sword upon thy puissant thigh.

Гомер. Илиада, XVI, 64.

Τυνη δ’ωμοιιν μεν εμα κλυτα τευχεα δυθι, &c. &c.

Книга VII, ст. 422.

With clang despised the ground.

Гораций. Оды, III, 2, 24.

Udam

Spernit humum fugiente pennâ.

V. 430.

Over lands with mutual wing

Easing their flight.

Цицерон о природе богов, II, 49.

Pennis cursus avium levatur.

Книга VIII, 221.

Speaking or mute all comeliness and grace

Attend thee, and each word each motion forms.

Тибулл.

Illam quicquid agit, quoquo vestigia vertit

Componit furtim subsequiturque decor.

V. 316.

Whom thou soughtst, I am.

Вергилий. Энеида, I, 599.

Coram quem quæritus, adsum.

V. 430.

Canst raise thy creature to what height thou wilt.

Гораций. Оды, I, 35, 2.

Præsens vel imo tollere de gradu

Mortale corpus.

V. 513.

The earth

Gave sign of gratulation.

Вергилий. Энеида, IV, 166.

Tellus et pronuba Juno

Dant signum.

V. 606.

More grateful than harmonious sound to th’ ear.

Гораций. Сатиры, II, 5, 93.

Carmine gratior aurem

Occupat humanam.

Книга XI, ст. 505.

Would either not accept

Life offered, or soon beg to lay it down.

Греческие эпиграммы.

Τοινδε δυοιν ἑνος ἁιρεσις, η το γενεσθαι

Μηδεποτ’ η το θανειν αυτικα τικτομενον.

Ст. 657.

Others from the wall defend

With dart and javelin, stones.

Вирг. Энеида. X. 130.

Hi jaculis, illi certant defendere saxis.

Мы могли бы привести множество других примеров, но и этих достаточно, чтобы доказать: тот, кто их отметил, не ограничивался узким кругом чтения. Однако есть несколько подражаний Поупа, которые стоит сохранить.

Пролог к сатирам.

Pretty in amber to observe the forms

Of hairs, or straws, or dirt, or grubs, or worms,

The things we know are neither rich nor rare,

But wonder how the devil they came there.

Марциал. VI. 15.

Dum Phaetonteâ formica vagatur in umbrâ

Implicuit tenuem succina gutta feram,

Sic modo quæ fuerat vitâ contempta manente,

Funeribus facta est nunc pretiosa suis.

Опыт о человеке, кн. IV.

Or why so long, if long in life can be,

Lent heaven a parent to the poor and me.

Вирг. Энеида. X. 861.

Phœbe diu, res si qua diu mortalibus ulla est

Viximus.

Моральные эссе, II.

Dip in the rainbow, trick her off in air,

Chuse a firm cloud, before it fall and in it

Catch e’er she change this Cynthia of the minute.

«Давидаида» Коули.

He took for skin a cloud most soft and bright,

Of a new rainbow ere it fret or fade,

The choicest there cut out.

Моральные эссе, III.

Nature, as in duty bound,

Deep hid this shining mischief under ground,

But when by man’s audacious labour won,

Flamed forth this rival to its sire the sun.

«Давидаида» Коули.

Where the sun’s fruitful beams give metals birth,

Where he the growth of fatal gold does see,

Gold which alone more influence has than he.

«Дуниада», книга IV.

Tis true on words is still our whole debate,

Dispute of me or te, of aut or at.

Греч. эпигр. у Афинея. Кн. V.

Φευγετ Ἀρισταρχειοι

Γωνιοβομβυκες, μονοσυλλαβοι, οισε μεμηλε

Το σφιν, καὶ σφωιν, καὶ το μιν, ηδε το νιν.

«Виндзорский лес».

Hills, vales, and woods, appear already crost,

And e’er he starts a thousand steps are lost.

Лукреций. II. 263.

Nonne vides etiam patefactis tempore puncto

Carceribus, non posse tamen prorumpere equorum

Vim cupidam tam desubito quam mens avet ipsa,

Et seq.

«Похищение локона».

Trivial the subject, but not so the praise.

Вирг. Георгики.

In tenui labor, et tenuis non gloria.

«Виндзорский лес», 337.

First the famed authors of his ancient name,

The winding Isis and the fruitful Thame;

The Kennet swift, for silver eels renowned,

The Lodden slow with verdant alders crowned;

Cole whose dark streams his flowery islands lave,

And chalky Wey that rolls a milky wave;

The blue transparent Vandalis appears,

The gulphy Lee his sedgy tresses rears;

And sullen Mole, that hides his diving flood,

And silent Darent stained with Danish blood.

Клавдиан, «На консульство Проба и Олибрия», V. 254.

Indigenas fluvios, Italis quicunque suberrant

Montibus, Alpinasque bibunt de more pruinas,

Vulturnusque rapax, et Nar vitiatus odoro

Sulfure, tardatisque suis erroribus useus,

Et Phætonteæ perpessus damna ruinæ,

Eridanus, flavæque terens querceta Maricæ

Liris et Æbaliæ qui temporat arva Galesus.

«Опыт о критике».

Shakes off the dust, and rears his reverend head.

Клавдиан, «На консульство Стилихона», II. 127.

despectaque Musæ

Cella levant.

Возвращаясь на мгновение к Мильтону, отметим следующее весьма примечательное сравнение.

Книга IV, ст. 159.

As when to them who sail

Beyond the Cape of Hope, and now are past

Mozambic, off at sea north-east winds blow

Sabean odours from the spicy shore

Of Araby the blest, with such delay

Well pleased they slack their course, and many a league

Cheered with the grateful smell, old Ocean smiles.

Диодор Сицилийский, кн. III, гл. 45.

Θεια γαρ τις φαινεται και λογου κρειττων ἡ προς πιπτουσα και κινοῦσα τας εκαστων αισθησεις εοωδια. Και γαρ τους παρα πλεοντας, καιπερ πολυ της χερσου κεχωρισμενους, ουκ αμοιρους ποιει της τοιαυτης απολαυσεως—κατα γαρ την εαρινην ωραν, οταν αμενος απογειος· γενηται, συμβαινει τας απο των σμυρνοφορων δενδρων και των αλλων των τοιαυτων αποπνεομενας εοωδιαδ διικνεισθαι προς τα πλησιον μερη της θαλαττης.

Ибо разнообразие ароматов, что постоянно источаются здесь, кажется чем-то божественным и не поддающимся описанию; те, кто проплывают мимо, пусть даже на значительном расстоянии от берега, не могут не ощутить этого наслаждения — ибо весенней порой, когда дует ветер с суши, он приносит с собой к прилегающим частям моря сладкое благоухание мирры и других ароматических кустарников.

Достаточно будет еще одного сходства.

Книга VII, ст. 438.

The swan with arched neck

Between her white wings mantling proudly, rows

Her state with oary feet.

Силий Италик, XIV. 190.

Haud secus Eridani stagnis ripâve Caystri

Innatat albus olor, pronoque immobile corpus

Dat fluvio, et pedibus tacitas eremigat undas.

Нижеследующие строки принадлежат к самым первым поэтическим опытам покойного любезного мистера Джернингема.

НЕПРАВИЛЬНАЯ ОДА В ЧЕСТЬ МИСС КЭМПБЕЛЛ, сочиненная мистером Дж—мом экспромтом за чайным столом леди Дж—.

1.

Oh the pride

Of Lord Hyde,

And the care

Of Lord Clare,

And the darling

Of Alderman Starling.

2.

For Venus oft art thou mistaken,

In Bruton-street, by Teddy Bacon[7].

3.

Sir Armine[8], when he looks at thee,

Forgets his house of Industry.

4.

One touch of thy celestial hand,

Tho’ shaded by thy brownest glove,

(Such is the power of mighty Love)

Consumes to atoms Mr. Brand[9].

5.

Thy rising charms spread such alarms,

That when of late to Berkeley-square[10],

(With conquests big) thou didst repair,

Intent thy skill in dancing to display,

The amorous youth for fear kept all away.

6.

In prose or rhyme it cannot told be,

How deep you’ve wounded Mr. Bowlby.

7.

One of the valiant sons of war

Still wears thy deep imprinted scar,

’Tis Captain—what d’ye call him—Pshaw!

The little Adjutant—Fanshaw[11].

8.

Then to Squallini Brooke[12] thou’rt such a treat,

The Doctor sweetly smiles, and does not—eat.

9.

And when you come to Grosvenor-square,

You make no small confusion there,

Thy beauteous form too briskly urges

The throbbing pulse of Mr. Burges[13].

10.

To Mr. Lombe[14] you give a fever,

For thee he quits his lovely B—r.

11.

Thy beauty casts so warm a ray,

That hearts and bowels melt away,

On warlike Alpe[15], of the Militia,

It had th’ effect of strong magnesia.

12.

On Wisdom’s calm sequester’d seat,

Thou’st dared to rush with impious feet,

And there thou hast been fondly thieving

The heart that’s due to Madam Stephen[16].

13.

Now cease, oh Muse, thy too ambitious strain,

To count her charms thou still wouldst strive in vain,

Were you blest with the pen of the Bard of Fernay[17], Quick time.

Or the still keener wit of Sir Hanson Berney[18].

ПЕСТРОЕ СОДЕРЖАНИЕ ДВУХ ПРИМЕЧАТЕЛЬНЫХ ТОМОВ.

Когда эта эксцентричная работа близилась к завершению, один друг заметил, что, по-видимому, необходимо дать более подробное пояснение содержания каждой главы, чем просто предпосланный ей эпиграф.

Сексагенарий уже сделал это во многих случаях; остальное добавил редактор, и читателю не составит труда отличить руку мастера от скромной руки переписчика.

Примечание транскриптора: Ссылки ниже относятся к главам тома I и связаны с этим томом на сайте «Проект Гутенберг». Читателям следует учесть, что том I был напечатан с двумя главами XXI и без главы XLII. Попыток перенумеровать главы не предпринималось.

ГЛ. I. Стр. 1.

«Сказка бочки».

ГЛ. II. Стр. 8.

Склонность к рапсодиям; или «Много шума из ничего».

ГЛ. III. Стр. 13.

Друг познается в беде, хотя ничего такого, что не могло бы случиться.

ГЛ. IV. Стр. 18.

Знакомство с необработанным алмазом и опыт почти первого в жизни сурового испытания.

ГЛ. V. Стр. 26.

Вид на Terra Incognita — царящие там злоупотребления, нелепости и беспорядки.

ГЛ. VI. Стр. 33.

Доказывает, что Монтень, вероятно, был прав, заметив: «Следует ввести закон против глупых и дерзких писак, так же как против бродяг и бездельников».

ГЛ. VII. Стр. 38.

О людях знатных и простых — богатых и бедных — с некоторыми фактами, доказывающими, что блестящие таланты и глубокие знания не ограничены рангом или положением.

ГЛ. VIII. Стр. 48.

Variety—as is the gardener such is the garden.

A wicked woman and an evil.

Is three halfpence worse than the evil.

ГЛ. IX. Стр. 56.

’Tis true ’tis pity, pity ’tis, ’tis true.

Первое появление поистине великого человека.

Sapiens, sibique imperiosus

Quem neque pauperies, neque mors, neque vincula terrent,

Responsare cupidinibus, contemnere honores.

Fortis et in seipso totus teres atque rotundus

Externi ne quid valeat per leve morari

In quem manca ruit semper Fortuna.

ГЛ. X. Стр. 64.

Великая заслуга, щедро вознагражденная.

«Редкая удача (говорит Монтень), но неоценимое утешение — иметь достойного человека, обладающего здравым суждением и нравом, схожим с вашим, который находит радость в вашем обществе».

ГЛ. XI. Стр. 71.

Слова Шекспира верны —

There is a tide in the affairs of men

Which taken at the flood leads on to fortune.

ГЛ. XII. Стр. 75.

Напоминает честного Джо Миллера. Епископ во время одного из своих визитов заметил здорового, пухлого мальчика, играющего на церковном кладбище. Его преосвященство потрепал его по подбородку и спросил, какую профессию он хотел бы выбрать. «Епископа», — ответил мальчик. «Очень хорошая профессия, — вернул епископ, — при условии, что ты сможешь начать работать на себя, когда закончишь обучение».

ГЛ. XIII. Стр. 80.

Знакомство с врачом, к которому все знавшие его могли бы по праву применить то, что Цицерон в одном из своих писем к Аттику заметил о своем любимом враче Алексионе. Цицерон сообщает другу известие о смерти Алексиона.

O factum male de Alexione! Incredibile est quantâ me molestiâ affecerit, nec mehercule ex ea parte maxime quod plerique mecum: ad quem igitur te medicum conferes? Quid mihi jam medico? aut si opus est tanta inopia est? Amorem erga me, humanitatem suavitatemque desidero.

ГЛ. XIV. Стр. 84.

Речь идет об одной особе, презиравшей старую добрую пословицу,

Nunquam enim tacuisse nocet, nocet esse locutum.

Иными словами,

If a word be worth one shekel, silence is worth two.

ГЛ. XV. Стр. 92.

Претендует на непонятность для редактора. Автор, возможно, имел в виду изречение евреев:

Твоя тайна — твой пленник; если ты выпустишь ее, ты станешь ее пленником.

ГЛ. XVI. Стр. 96.

Довольно глупо — первая любовь быстро прошла.

Сыр был мягким, и крючок не цеплялся; доказательство пословицы, что

Процветание очень трудно вынести.

ГЛ. XVII. Стр. 102.

Wellborn—No liquor! nor no credit!

Tapwell—None Sir. Your dead father,

My quondam master, was a man of worship,

But he dying,

And the twelve hundred a-year coming to you,

Late Mr. Francis, now forlorn Wellborn,

You had a merry time of ’t; hawks and hounds,

With choice of running horses, mistresses,

And other such extravagances.

Your lands gone, and your credit not worth a token,

You grew the common borrower; no man escaped

Your paper pellets,—I in time

May rise to be overseer of the poor,

Which if I do, on your petition Wellborn,

I may allow you thirteen pence a quarter.

ГЛ. XVIII. Стр. 107.

Пример благотворного влияния метода, с серьезным предостережением против ввязывания в судебные тяжбы, которые «ловят мух, а шершней отпускают».

ГЛ. XIX. Стр. 113.

Беда одного неверного шага — современная Мессалина. — «Сначала она заводила романы тайно, как принято, но, добившись своего слишком легко, вскоре пренебрегла этим способом и немедленно перешла к открытым ухаживаниям».

ГЛ. XX. Стр. 118.

Concessa pudet ire via. — Меньше слов — быстрее дело. — Ранние предрассудки нелегко преодолеть.

ГЛ. XXI. Стр. 123.

A very interesting and amiable character—

Who would not sing for Lycidas?

ГЛ. XXII. Стр. 131.

Fortune’s favours not always ill bestowed.

Sœpius Pol ipse fingit fortunam sibi.

ГЛ. XXIII. Стр. 136.

Очень причудливая, но крайне невероятная коллекция «Предположений».

«Если он Цезарь, пусть смело считает себя величайшим полководцем в мире».

«Самоуверенность делится на две части: одна — в слишком высокой оценке самих себя, другая — в слишком низкой оценке других».

ГЛ. XXIV. Стр. 141.

Читатель знакомится с феноменом совсем иного рода, чем комета, которая пылала и опаляла в прошлой главе.

ГЛ. XXV. Стр. 147.

Дама-синий чулок высшего порядка, по имени Хуниадес. — «Ее нрав так же фантастичен, как и ее диета. Ничто английское не должно приближаться к ней. Все ее наслаждение — в иностранных нелепостях. Она за все, что приходит из-за моря. Ей нужны какие-нибудь разорившиеся знатные особы, ибо простолюдины Англии — самые странные существа».

ГЛ. XXVI. Стр. 154.

A young gentleman born to nothing,

Forty marks a-year, which I call nothing,

Enough now to buy a Barony.

Present him with a chair,

The best attendance—the best drink—sometimes

Two glasses of Canary—

The purest air, and the sharpest knife.

ГЛ. XXVII. Стр. 157.

Доказывает старую эразмовскую пословицу — Mus non uni fidit antro.

ГЛ. XXVIII. Стр. 164.

Мир (говорит Монтень) — это школа дознания. Важно не кто принесет кольцо, а кто лучше пробежит дистанцию.

ГЛ. XXIX. Стр. 168.

Новый путь, открытый в паломничестве жизни — Нищим выбирать не приходится — местами довольно рапсодично. Пример старой поговорки: «Chi ha amor nel petto ha le sproni ne i franchi». Иначе.

Тот, у кого в груди любовь, имеет шпоры в боку.

ГЛ. XXX. Стр. 173.

The tear my Laura sheds is true,

For seldom shall she hear a tale

So sad, so tender, and so true.

ГЛ. XXXI. Стр. 180.

Священники, охотящиеся на лис, не всегда грубы, неотесанны или безграмотны. Люди благородного происхождения, образования и достижений не всегда изысканны в манерах или привлекательны внешне.

ГЛ. XXXII. Стр. 189.

Full many a gem of purest ray serene,

The dark unfathomed caves of ocean bear,

Full many a flower is born to blush unseen,

And waste its sweetness in the desert air.

ГЛ. XXXIII. Стр. 194.

Miles Romane, Ægyptum cave, гласят Сивиллины книги. Есть те, кто применяет эту фразу только к Помпею, который лишился жизни, доверившись Египту. Более верная интерпретация, по-видимому, заключается в том, что изнеженность и роскошь этой расслабляющей страны могли оказаться пагубными для римских ветеранов, привыкших к суровой пище и жесткой дисциплине; и в этом смысле ее можно применить к первому прибытию любого неопытного молодого человека в английскую столицу.

ГЛ. XXXIV. Стр. 199.

На сцену выходит новое действующее лицо, которое впоследствии стало Росцием своего времени. Никаких сверхъестественных явлений не отмечалось в младенчестве Порсона, хотя о Росции рассказывают, что, когда он был в колыбели, кормилица обнаружила змею, обвившуюся вокруг его груди, что, конечно, побудило гаруспиков предсказать: nihil illo puero clarius, nihil nobilius fere.

ГЛ. XXXV. Стр. 204.

ГЛ. XXXVI. Стр. 211.

ГЛ. XXXVII. Стр. 219.

ГЛ. XXXVIII. Стр. 228.

ГЛ. XXXIX. Стр. 236.

На ту же тему. «Я знал его, Горацио».

ГЛ. XL. Стр. 245.

В которой доказывается истинность пословицы,

“Qui cum sapientibus versatur, sapiens erit,”

а также изречения евреев:

Если бы я не поднял камень, ты бы не нашел драгоценность.

ГЛ. XLI. Стр. 257.

Современный Гракх.

См. «Ювенала» Гиффорда, стр. 38, примечание.

Гракхи были братьями, благородного происхождения и добродетельно воспитанными, но, к несчастью, слишком амбициозными. Короче говоря, Цезари, родившиеся почти на век раньше своего времени. Они предложили аграрный закон (Спенсовский) и, чтобы провести его, ударили в корень той свободы, поборниками которой себя провозглашали, полагая, возможно, вместе с другими поспешными реформаторами, что цель оправдывает средства. Они были убиты со всеми обстоятельствами варварства; Тиберий Г. посреди своих последователей — Сципионом Назикой, а Гай Г. некоторое время спустя — толпой, более могущественной и более распутной, чем его собственная. Герой этой главы жалко погиб в изгнании в Ботани-Бей, став справедливой жертвой оскорбленных законов своей страны.

ГЛ. XLII. Стр. 266.

Тема этой главы хорошо объясняется старым греческим обрядом. В Афинах было принято вводить на свадебную церемонию мальчика, покрытого колючими ветвями и обычными желудями, несущего в руках корзины, полные хлеба; его учили восклицать: εφυγον κακον, ευρον αμεινον, что означало: «Я обменял плохое, то есть тернии и желуди, на хорошее, или, иными словами, на хлеб». Не менее уместно будет добавить, что эти же слова использовали те, кто был посвящен в Элевсинские мистерии — εφυγον κακον, ευρον αμεινον.

ГЛ. XLIII. Стр. 275.

Продолжение той же темы.

“There could be no great ones if there were no little.”

ГЛ. XLIV. Стр. 282.

Та же тема.

«Дружеские послания».

Кстати, называть письма Цицерона «Дружескими посланиями» — ошибка. Epistolæ ad familiares имеет иное значение.

ГЛ. XLV. Стр. 296.

Поистине великий человек.

При попутном ветре судно идет так ровно и весело. Трудно оценить ценность помощи Тесея; разве он не помогал Мелеагру в уничтожении Калидонского вепря? Что без его помощи мог бы сделать Пиритой в своей битве с кентаврами или Геракл в своем состязании с амазонками?

ГЛ. XLVI. Стр. 307.

Вергилий говорит нам, что Юпитер был настолько возмущен Эскулапом за возвращение Ипполита к жизни, что поразил его насмерть своим громом.

Nam Pater Omnipotens aliquem indignatus ab umbris

Mortalem infernis ad lumina surgere vitæ,

Ipse repertorem medicinæ iratus et artis

Flumine Phœbeginam Stygias detrusit ad undas.

Какие редкие наказания он бы придумал для выдающихся личностей, перечисленных здесь.

ГЛ. XLVII. Стр. 315.

Та же тема.

Первая особа, представленная здесь, могла бы воскликнуть:

Laborum (morborum)

Nulla mihi nova nunc facies inopinaque surgit

Omnia præcepi atque animo mecum ante peregi.

Что касается остальных, о чьем мастерстве и опыте в смягчении бедствий современников хорошо известно, невозможно не рассердиться на того угрюмого старика, Катона Цензора. До его времени римляне ничего не знали о врачах или медицине. Они были введены, когда он был при должности, и после испытания изгнаны по его настоянию. «Вот, — говорит ветеран, — я дожил до восьмидесяти пяти лет, и вот моя жена в глубокой старости, и ни у кого из нас никогда не было и не требовалось ни врача, ни лекарств. Пусть идут своей дорогой».

ГЛ. XLVIII. Стр. 324.

К этой части работы, а также к некоторым последующим главам, можно было бы небезосновательно применить название одной из комедий Аристофана, а именно «Женщины в народном собрании». Здесь они будут собраны всех возрастов, рангов, условий и талантов, почти во всем разнообразии этого разнообразного пола: вдовы, матроны, девы, философы, политики и поэты. Сексагенарий был известным защитником этого пола, поэтому читателю не стоит ожидать тех жестких, злых и оскорбительных пословиц о них, таких как: «Три величайших зла — огонь, вода и женщина». «Есть три вещи, которые ни на что не годны без хорошей порки: ореховое дерево, осел и женщина». «Соломенный человек стоит золотой женщины». «Три женщины и гусь делают рынок». Позор таким гнусным клеветникам!!! — Нет! Нет! Здесь будут найдены разные мнения: преобладающая здесь максима гласит, что нет рая без женщин и что Англия — рай для женщин. Но здесь возникает парадокс. Нет страны, в которой женщины имели бы такое влияние, и нет языка, который содержал бы такие многочисленные и оскорбительные упреки в адрес женщин, как наш собственный.

ГЛ. XLIX. Стр. 334.

Яркие контрасты к портрету, представленному в предыдущей главе.

ГЛ. L. Стр. 339.

Та же тема, с представлением подобных добродетелей, проявленных в таких испытаниях,

As may startle well but not astound

The virtuous mind, that ever walks attended

By a strong siding champion Conscience.

ГЛ. LI. Стр. 344.

Не могла ли та, что кратко охарактеризована в этой главе, воскликнуть:

Mortals that would follow me,

Love Virtue, she alone is free;

She can teach you how to climb

Higher than the sphery chime;

Or if Virtue feeble were,

Heaven itself would stoop to her.

ГЛ. LII. Стр. 348.

Тот самый мистер Поуп, который был архиклеветником этого пола, нагло утверждает, что у большинства женщин вообще нет характера. Здесь мы знакомимся с дамой, которая, кажется, объединила в себе почти все характеры. Философ и в то же время послушная первому порыву страстей. Писательница на тему образования и все же нарушающая в своем собственном лице узы моральных обязательств, установленные в обществе. Защитница лучших принципов, которые могут направлять человеческое сердце, и рабыня худших. Некоторые мудрецы древности полагали, что тело женщины было сформировано добрым, а ее разум — злым началом. Такие еретические доктрины не найдут здесь сторонников, хотя глава и характер перед нами могут напомнить о них.

ГЛ. LIII. Стр. 357.

Читателю здесь напомнят историю Нарцисса, так красиво рассказанную Овидием в третьей книге его «Метаморфоз», и, в частности, его монолог при созерцании собственного образа в источнике. Дама, чей портрет дан в предыдущей главе, и та, что представлена здесь первой, могут, как предполагается, адресовать друг другу следующие слова Нарцисса, будучи, так сказать, μια ψυχη.

Cum risi arrides, lacrymas quoque sæpe notavi

Me lacrymante tuas, nurtu quoque signa remittes—

In te ego sum, sensi—

Nunc duo concordes anima moriemur in una.

Более того, не исключено, поскольку это наблюдение одного из старых комментаторов Платона, что «Furicus Triplex indissolubilis est», но и третья дама может ликовать, считаясь частью этого почетного братства.

Hoc est quod dicitur illud

Fraternum vere dulce sodalitium.

ГЛ. LIV. Стр. 368.

ГЛ. LV. Стр. 376.

ГЛ. LVI. Стр. 378.

Эти три главы содержат богатый материал для современного романа, по крайней мере, в трех томах. Легко было бы ввести несколько эпизодов о великих, гордых и бесчувственных родственниках, о разрушенных перспективах, разочарованных надеждах, испорченных амбициях и так далее, и многие библиотеки для чтения были бы рады. Единственное возражение, по-видимому, заключается в том, что то, что здесь рассказано, — правда. Действительно существовала женщина столь разнообразная, столь эксцентричная и все же столь прекрасная. Бравый кандидат в генералы, столь же фантастичный, тщеславный и влюбчивый; поэт, характеризующийся изобретательным безумием; родственники, столь же гордые, глупые и бесчувственные, с второстепенными действующими лицами соответствующих особенностей.

ГЛ. LVII. Стр. 385.

У древних были некоторые весьма извращенные и странные фразы о женщинах. Они иногда говорили о «халкидской жене», что интерпретируется по-разному: как очень плодовитая жена или как та, что является причиной больших споров и вражды. У них также была поговорка о «фессалийской жене», что означало ни больше ни меньше как ведьму. Они также злобно говорили, что женщина никогда ничего не делает в меру и что, если она играет в кости, она всегда бросает хуже или лучше, чем кто-либо другой. Но из всех их метких высказываний на эту меткую тему нелегко найти то, которое подошло бы к представленному здесь характеру. Теренций, возможно, поможет нам — «O pergin mulier esse».

ГЛ. LVIII. Стр. 389.

Дьявол. — Хозяин велел мне не возвращаться без доказательств. Есть мистер Газзл, переводчик, он никогда не заставляет меня ждать ни минуты, если только бедный джентльмен не напьется.

Автор. — Ну ты, маленький чумазый, сопливый, дьявольский щенок, неужели недостаточно того, что я страдаю от глупости твоего нелепого хозяина, так я должен еще терпеть твою дерзость?

Дьявол. — Дерзость! Помилуйте, я каждый день в году вожусь с такой же хорошей компанией, как ваша милость. Есть мистер Кленч из Маленькой Британии, он не считает ниже своего достоинства выпить со мной кружку портера, хотя написал два тома биографий в кварто и выпускает фолиант в выпусках.

ГЛ. LIX. Стр. 395.

Представлена женщина, которой нет дела ни до кого, но она хвастается, что ее покровители — издатель Титул-пейдж, книготорговец Вамп и печатник Индекс. Благороднейший триумвират!

ГЛ. LX. Стр. 400.

Is aught so fair

In all the dewy landscapes of the Spring,

In the bright eye of Hesper in the morn,

In Nature’s fairest forms is aught so fair

As Virtue’s friendship.

More sublime

The queen-like partner moved; the prime of age

Composed her steps; the presence of a god,

High on the circle of her brow enthroned,

From each majestic motion darted awe,

Devoted awe!

ГЛ. LXI. Стр. 406.

Приведенная выше цитата призвана охватить и тему этой главы.

Стороны могут быть представлены как обращающиеся друг к другу словами Плавта.

Certe ego quod te amo, operam nusquam melius potui ponere,

Bene igitur ratio accepte atque expensi inter nos convenit

Tu me amas—ego tu amo; merito id fieri uterque existumat

Hæc qui gaudent, gaudeant perpetuo suo semper bono.

ГЛ. LXII. Стр. 410.

“That little which is good fills the trencher.”

ГЛ. LXIII. Стр. 412.

Мольер — предоставляет нам очень подходящий эпиграф для описанного здесь портрета.

Que du nom de savante on honore en tous lieux,

Fachez ainsi que moi de vous montrer sa fille

Aspirez aux chartes qui sont dans la famille,

Et vous rendez sensible aux charmantes douceurs,

Que l’amour de l’etude epanches—dans les cœurs;

Loin d’etre aux loix d’un homme en esclave asservie,

Mariez vous, ma sœur a la philosophie,

Qui nous monte au-dessus de tout le genre-humain,

Et donne a la raison l’Empire Suverain.

ГЛ. LXIV. Стр. 416.

Ambo florentes ætatibus. Arcades ambo

Et certare pares et respondere paretiæ.

Кстати, можно задать своего рода отвлеченный вопрос: в какой период эти самые аркадийцы искупили свою репутацию? В первобытные времена их считали очень глупыми людьми, какими бы знаменитыми поэтами они впоследствии ни стали. Афиней говорит нам, что они презирали музыку и отказывались принимать это искусство у себя. Лукиан также в своем трактате об астрологии сообщает, что они были единственным народом, который отвергал и презирал ее и провозглашал себя более древними, чем луна.

Трагикомедия Fœminæ Concurientes, или «Женщины в народном собрании», здесь завершается.

ГЛ. LXV. Стр. 421.

О почтенной особе, изображенной здесь, можно по праву сказать, что он

Sinks to the grave by unperceived decay,

While resignation gently slopes the way,

And all his prospects brightning to the last,

His heaven commences ere this world be past.

ГЛ. LXVI. Стр. 427.

“As one who destin’d, from his friends to part,

Regrets his loss, yet hopes again, erewhile

To share their converse, and enjoy their smile,

And tempers, as he may, affliction’s dart.

Thus loved associates,

Teachers of wisdom,

I now resign you, nor with fainting heart,

For pass a few short years, or days, or hours,

And happier seasons, may their dawn unfold,

And all your sacred fellowship restore,

When freed from earth, unlimited its powers,

Mind, shall with mind, direct communion hold,

And kindred spirits, meet to part no more.”

ПОСЛЕСЛОВИЕ.

Возможно, будет нелегко на этом этапе работы вернуть мысли читателя от вымысла к реальности и убедить его в печальной истине, что Сексагенария больше нет. Обстоятельства, сопровождавшие это событие, носят интересный, даже почти пугающий характер. Чтобы глубже вовлечь внимание в свое повествование и избавить его от эготизма, присущего автобиографии, Сексагенарий во многих частях работы использовал третье лицо вместо первого. Он предполагал, что после его смерти друг обнаружил ряд разрозненных материалов, из которых должны были быть сформированы эти тома, и добавил связующие звенья, чтобы сделать историю полной. Приняв этот план, он смог придать повествованию много живых поворотов, которые подсказывала естественная игривость его ума. Таким образом он продолжал, поддерживая характер себя и своего друга, в пределах нескольких страниц от завершения своей работы и даже вычитал корректуру до настоящего листа. Мало, вероятно, он думал, насколько пророческим был его план и что на своем смертном одре он в действительности доверит другу ту должность, которую в вымысле предполагал возложенной на его попечение. Представить эти мемуары миру и объяснить особые обстоятельства, при которых они публикуются, было предсмертной просьбой Сексагенария к тому, кто знал и ценил его достоинства. Он едва вступил в свой шестидесятый год и только что получил право на прозвище, которое принял в своей работе, когда был внезапно призван из существования, полного физической боли и страданий. Его жизнь была отмечена различными событиями, как процветающими, так и неблагоприятными. На литературном поприще его усилия увенчались самым приятным успехом. Он вращался в высших кругах жизни; его поддерживали великие и вознаграждали добрые. Ни один человек, возможно, его возраста не обладал большими или более разнообразными ресурсами любопытной и занимательной учености. В литературных анекдотах он был богат и плодовит; в изящных и уместных цитатах он не имел себе равных. Его беседа была легкой, элегантной и содержательной; и ни один ученый не мог покинуть его общество, не пополнив свой запас знаний. Как друг, он был уважаем и любим; среди его знакомых, действительно, его добродушие было почти пословицей. Его открытая и щедрая натура слишком часто становилась жертвой вероломных и добычей интриганов. Последние дни он провел в уединении от тех суетных сцен, в которых ранее играл заметную роль. В последние два года своей жизни он развлекался написанием предыдущих мемуаров, которые демонстрируют обширное знание событий и характеров прошлых дней. Многие из описанных там персонажей, подобно руке, которая их записывает, теперь в прахе и оставили после себя только свои имена и воспоминания.

Если бы читатель спросил о конце Сексагенария; если бы он хотел знать, как завершилась жизнь, проведенная таким образом; пусть он будет уверен, что его последние часы были часами доброго и благочестивого человека; что он отошел в той же вере и страхе, в которых жил. И счастлив будет тот, кто после жизни, столь активно и полезно проведенной, упокоится на смертном одре столь спокойном и христианском, как у Сексагенария.

СНОСКИ

[1] Pergræcari означает проводить день и ночь в пьянстве.

[2] Здесь в нашей рукописи лакуна.

[3] «Спокойствие». См. сказку под названием «Батменди» в «Популярных сказках».

[4] Emendat. in Ciceronis Tusc. Quæst. iv. 21.

[5] Судьи.

[6] Сквернословная баллада под названием «Рождественские забавы».

[7] Эдвард Бэкон, эсквайр, член парламента от Нориджа.

[8] Сэр Армин Вудхаус, баронет.

[9] Преподобный мистер Брэнд.

[10] Намек на бал у герцогини Бофорт, на котором присутствовала мисс К. и на который ее светлость не пригласила молодых людей, опасаясь, что они пленят сердце леди Элизабет Комптон.

[11] Мистер Фэншоу из гвардии.

[12] Преподобный доктор Брук.

[13] Старый дворецкий леди Дж—.

[14] Джон Ломб, эсквайр, из Мелтона.

[15] Мистер Хэмонд Алп из Франшема.

[16] Сплетня о мистере Леонарде Бакстоне из Истона.

[17] Знаменитый Вольтер.

[18] Сэр Г. Б. из Кирби, баронет.