THE SCRAP BOOK.

Vol. I.ИЮНЬ, 1906.
No. 4.

Июнь — БАНКЕР-ХИЛЛ — Июнь, 1775. 1843.

Периорация речи, произнесенной Дэниелом Уэбстером 17 июня 1843 года на открытии памятника, который ныне отмечает место знаменитого сражения времен Революции.

Мы предавались приятным воспоминаниям о прошлом, наслаждались процветанием и радостями настоящего и питали высокие надежды на будущее. Но давайте помнить, что у нас есть долг и обязательства, соответствующие тем благам, которыми мы пользуемся. Давайте помнить о доверии, священном доверии, которое неразрывно связано с богатым наследством, полученным нами от наших отцов. Давайте осознавать свою личную ответственность, в полной мере наших сил и влияния, за сохранение принципов гражданской и религиозной свободы. И давайте помнить, что только религия, мораль и знания могут сделать людей достойными и счастливыми при любой форме правления. Давайте твердо держаться той великой истины, что сообщества несут ответственность наравне с индивидуумами; что никакое правительство не является достойным, если оно не справедливо; что без незапятнанной чистоты общественного доверия, без священных общественных принципов, верности и чести — никакие формы правления, никакой механизм законов не могут придать достоинство политическому обществу. В наш век и в нашем поколении давайте стремиться возвысить и улучшить нравственные чувства, чтобы мы могли смотреть не на деградирующее, а на возвышенное и улучшенное будущее. И когда и мы, и наши дети будем преданы земле, уготованной для всего живого, пусть любовь к стране — и гордость за страну — пылают с равным жаром среди тех, к кому перейдут наши имена и наша кровь! И тогда, когда почтенная и дряхлая старость прислонится к основанию этого памятника, и вокруг него соберутся толпы простодушных юношей, и когда одни будут рассказывать другим о его назначении, целях его возведения и великих и славных событиях, с которыми он связан, — из каждой юной груди вырвется восклицание: «Слава Богу, я — я тоже — американец!»

Последние взгляды выдающихся людей.

Похвала и критика американских женщин от доктора Эмиля Райха — граф Грей и госсекретарь Рут обсуждают отношения Канады и Соединенных Штатов — Уильям Дженнингс Брайан определяет границы социализма — раввин Шульман объясняет некоторые предрассудки в отношении евреев — Уильям Т. Джером, сенатор Лодж и Норман Хэпгуд критикуют или защищают благородную армию разгребателей грязи — а также другие интересные мнения по актуальным вопросам дня.

Составлено и отредактировано для The Scrap Book.

БАБЬЕ ЦАРСТВО МОЖЕТ ПОГУБИТЬ НАШУ СТРАНУ.

Американские женщины подобны спартанкам в своем стремлении доминировать над американским мужчиной.

Доктор Эмиль Райх читал лекции модной лондонской публике на такие универсально захватывающие темы, как женщина и любовь. Согласно новостным сводкам, популярность его выступлений была столь велика, что мест не хватало даже для титулованных слушателей, и на одной из лекций герцогиня Портлендская сидела на полу. О «Любви и личности» он сказал следующее:

Личность — это всегда тайна с ее антитетически смешанными элементами в мужчине и женщине. Женщины любили неправильно и знали это, прекрасно осознавали это — они лишь знали также, что были бессильны этого избежать; желание их жизни было удовлетворено, что-то произошло.

Что было в Жорж Санд, кроме, пожалуй, довольно красивых глаз, чтобы сводить таких людей, как Альфред де Мюссе и Фридерик Шопен, с ума? Ничего интересного в ней не было — даже ее непривлекательность усиливалась ее постоянным курением. И все же она могла вдохновить на создание «Прелюдии», которую Шопен сочинил, увидев ее приближающейся в саду на Менорке, — величайшее музыкальное произведение, когда-либо умещенное на одной странице.

Гретхен Гёте, маленькая буржуазка, без видимой привлекательности, но вдохновляющая его могучий гений — что это за тайна мужчины и женщины? Красота наций сильно различается. Латиняне менее красивы, чем англосаксы. Угловатость северогерманской женщины общеизвестна; это не очаровательная особа. Почему? Это не имеет ровным счетом никакого отношения к расе. Рост ганзейских городов принес огромное богатство в Северную Германию; денежные мешки женились на денежных мешках; результатом стал народ с сурово простой внешностью. В Америке не так много денежных мешков, хотя многие из них сосредоточены в руках немногих.

Американские мужчины женятся по любви.

Американец оскорблен, если в его свадебных приготовлениях упоминается приданое. Он женится, потому что любит женщину, а она его. Следовательно, американский народ стал чрезвычайно красивым. Затем, возможности для развода, предоставляемые в Соединенных Штатах, являются важным фактором в процессе облагораживания внешности. Любовь действительно лежит в основе всего — не денежные мешки или раса, а любовь.

Французы постоянно говорят о l'amour, l'amour; но на самом деле там нет никакой любви — люди обычно больше всего говорят о том, чего у них нет или чего они не знают. Да, действительно, любовь во Франции настолько редка, что это объясняет упадок красоты лица французской женщины — не в движении, ибо в движении она превосходит весь мир, а именно в лице. Рим и Греция погибли из-за того, что относились к браку как к деловому вопросу.

Дополнением к похвале доктора Райха в адрес красоты американской женщины является его критика ее любви к доминированию. В этой черте он видит гибель Америки. Мы приводим его доводы из New York American:

Нации ничем так не отличаются, как своими женщинами. Французскую, английскую или американскую женщину легко отличить. Американская женщина совершенно отличается от английской. Так же и французская, хотя разница в этом случае не столь интенсивна; так же и немецкая женщина; так же и женщина Италии. Американская женщина, отличаясь от всех своих современных европейских сестер, имеет заметное сходство с женщиной Древней Спарты. Спартанцы напоминали современных американцев; афиняне были похожи на англичан.

Я не виню, я не хвалю; я лишь говорю, и говорю решительно, что американская женщина не женственна; она не женщина. Все Соединенные Штаты находятся под бабьим царством, и мужчина практически не существует.

В Америке женщина командует мужчиной. Мужчина там не в счет. Последним мужчиной, который приехал в Америку, был Христофор Колумб. Сегодня мужчина не имеет существования; он не говорит в гостиной, а является манекеном. Женщина живет одной жизнью, мужчина — другой, и они совершенно отличны друг от друга.

Лучший цвет лица в мире.

Она так же нова, как человек, рожденный сегодня; она состоит из беспокойства и суетливости задолго до того, как ей исполнится двадцать пять. Но она очень красива; у нее лучший цвет лица в мире — лучше, чем у любой европейской женщины. Она также хорошо сложена и красива. Вы видите прекрасные образцы американской женщины в Кентукки и Массачусетсе.

В нескольких милях от древних Афин — что в наши дни было бы лишь короткой поездкой по железной дороге — лежала Спарта. Спартанцы были империалистами, и они хотели завоевать всю Грецию. Спартанская женщина, как я уже отмечал, была похожа на американскую женщину наших дней. Она никогда не мечтала о любовниках; ее идеей было не что иное, как покорение мужчины; она никогда не думала о нем иначе, как о товарище по атлетике.

Спартанская женщина погубила Спарту.

В них не было женственности, не больше, чем в кусках дерева. Афиняне говорили, что они очень хороши, но в них не было ничего женственного. Они были также гораздо богаче мужчин, ибо мужчины уходили на войны и погибали, и женщины таким образом становились богатыми. Аристотель говорил, что спартанская женщина обязательно очень быстро погубит Спарту. Так оно и вышло, ибо мы видим, как Спарта пытается править Грецией в IV веке до н.э.; в III веке она приходила в упадок; во II веке она перестала существовать.

Современные британские мужчины и женщины, кто они? Вот что я хочу выяснить. Нация никогда не сможет выжить с женщинами спартанского типа, которые, как я вам говорил, являются современными американскими женщинами. Римляне были такими же, и они погубили свою империю. У них была одна идея, всепоглощающая идея, которая убила все идеи религии, искусства, всего — идея империи. Они проводили всю свою жизнь в этом одном поглощающем занятии — доминировании; в такой стране женщине нет места.

РАСТУЩАЯ ИМПЕРИЯ НА НАШЕМ СЕВЕРЕ.

Развитие нового национального духа в Доминионе, обсуждаемое графом Греем и госсекретарем Рутом.

Канада сделала огромные шаги за последние несколько лет. За освоением обширных непаханых зерновых земель Северо-Запада последовал приток новой крови из других стран, и особенно из Соединенных Штатов. По всему Доминиону энергия диктует предпринимательству. Во всех провинциях наблюдаются признаки нового национального духа.

Отношения между Канадой и Соединенными Штатами обязательно примут иной характер ввиду меняющихся местных условий. Будущее Канады настолько многообещающе, что любое заявление высоких властей относительно ее новых настроений в настоящее время очень важно. Такое заявление было сделано на обеде, устроенном в Нью-Йорке «Пилигримами Соединенных Штатов» в честь графа Грея, генерал-губернатора Канады. Граф и мистер Рут, наш государственный секретарь, выступили со значимыми речами.

Граф Грей сказал:

Любая идея о возможной аннексии Канады Соединенными Штатами отвергается нами как невозможность, столь же великая, как та, которую вы бы усмотрели в аннексии Соединенных Штатов Канадой.

А теперь, джентльмены, позвольте мне сказать: чем больше мы видим американцев, тем больше мы будем довольны. Все, чего мы хотим, — это знать друг друга лучше, чем мы знаем сейчас, и помогать друг другу, насколько можем. Если Канада в любое время сможет помочь Соединенным Штатам в любом направлении, которое улучшит условия жизни вашего народа, она сочтет за благословенную привилегию получить возможность оказать эту помощь; и я уверен, что народ Соединенных Штатов также будет только рад помочь нам в нашей борьбе за реализацию высоких идеалов и за достижение национального характера, отличающегося полнотой, с которой принципы честной игры, свободы и долга будут применяться народом Канады к различным занятиям их жизни.

Существует несколько нерешенных вопросов между Доминионом Канада и Соединенными Штатами, которые оставались открытыми слишком долго и требуют урегулирования.

Оба правительства желают воспользоваться возможностью, которую дает нынешнее чувство дружбы между двумя странами, и я убежден, что люди по обе стороны границы будут рады, когда их соответствующие правительства претворят в жизнь свои желания.

Госсекретарь Рут опроверг слух о том, что на этом банкете будет сделано какое-либо сенсационное или неожиданное заявление, заявив, что все существующие вопросы между Канадой и Соединенными Штатами были урегулированы. «Я хотел бы, — сказал он, — чтобы это было так». Но он указал на позицию, которую необходимо принять для содействия урегулированию споров, — позицию внимательную и справедливую.

Об изменившихся условиях в Канаде он сказал:

Я думаю, американский народ признает тот факт, что многое произошло по ту сторону границы — многое, что существенно влияет на теоретические, предполагаемые или мнимые отношения между Соединенными Штатами и Канадой.

С явным сомнением американский народ читал договор XVIII века о том, станет ли Канада частью Соединенных Штатов, а в 1812 году британский генерал-губернатор Канады писал, что большинство его народа скорее симпатизирует американцам, чем англичанам.

Мы должны признать, что произошли большие перемены. Канада больше не является той окраинной страной, какой была когда-то, когда несколько остатков французских потомков оставались на ее границах, чтобы существовать на скудные средства к существованию. Она стала великим сообществом с растущим населением и богатством.

В ее отношениях с Англией можно увидеть, что, хотя она лояльна своей метрополии, по мере достижения зрелости она приобрела собственную индивидуальность. Ее отношения с нами стали иметь большое значение. Обладая огромным природным богатством, энергией и силой, она защищает свои отрасли промышленности, так же как мы защищаем свои.

Ее народ гордится своей страной, как мы гордимся своей, и мы ценим то, что из маленького доминиона на наших границах выросла великая и могущественная нация. И народ Америки смотрит на ее развитие без завистливого или ревнивого взгляда.

СКОЛЬКО СОЦИАЛИЗМА НУЖНО НАШЕМУ НАРОДУ?

Брайан предполагает, что «индивидуализм» лучше всего определяет предел, который следует установить для социалистических тенденций.

Тенденция к фракционному размежеванию в настоящее время характеризует радикальное движение, которое охватило всю страну. Различные элементы этого движения начинают выдвигать свои индивидуальные требования о признании. В этот момент Уильям Дженнингс Брайан публикует в Century важную статью об «Индивидуализме против социализма», в которой он стремится рассеять туман, окутавший экономическую ситуацию. Сначала он определяет два термина, противопоставленные в его заголовке:

Для целей этой дискуссии индивидуализм будет определяться как частная собственность на средства производства и распределения там, где возможна конкуренция, оставляя общественной собственности те средства производства и распределения, в которых конкуренция практически невозможна; а социализм будет определяться как коллективная собственность через государство на все средства производства и распределения.

Мистер Брайан отмечает, что значительная часть силы, демонстрируемой социализмом, объясняется тем фактом, что «социалисты выступают за определенные реформы, за которые выступают и индивидуалисты».

Возьмем, к примеру, общественную собственность на водопроводные сооружения; можно с уверенностью сказать, что подавляющее большинство людей, живущих в городах значительного размера, выступают за их общественную собственность — индивидуалисты потому, что практически невозможно иметь более одной системы водоснабжения в городе, а социалисты на том общем основании, что правительство должно владеть всеми средствами производства и распределения. Кроме того, часть силы социализма объясняется его осуждением злоупотреблений, которые, существуя при индивидуализме, вовсе не являются необходимыми для индивидуализма — злоупотреблений, которые индивидуалисты так же стремятся исправить, как и социалисты. Это не только согласуется с индивидуализмом, но и является его необходимым следствием, что конкурирующие стороны должны быть поставлены в существенно равные условия; ибо конкуренция не заслуживает этого названия, если одна сторона способна произвольно устанавливать условия соглашения, оставляя другой выбор лишь подчиниться.

Гражданская служба, говорит мистер Брайан, — это наше самое близкое приближение к идеальному социализму. Дает ли она стимул к высшему развитию государственных служащих?

Справедливость требует, чтобы каждый индивидуум получал от общества вознаграждение, пропорциональное его вкладу в общество. Может ли государство, действуя через чиновников, сделать это распределение лучше, чем это может быть сделано посредством конкуренции? В настоящее время официальные милости распределяются не строго по заслугам, ни в республиках, ни в монархиях; уверены ли мы, что социализм обеспечил бы более справедливое распределение вознаграждений? Если правительство управляет всеми фабриками, всеми фермами и всеми магазинами, должны быть как управляющие, так и рабочие; должны быть разные виды занятости, некоторые более приятные, некоторые менее приятные. Вероятно ли, что какая-либо группа людей сможет распределить работу или установить компенсацию к удовлетворению всех?

В настоящее время частная монополия навлекает на индивидуализм незаслуженный позор, и индивидуалисту надлежит энергично взяться за эту проблему, чтобы преимущества конкуренции могли быть возвращены промышленности. И долг немедленных действий становится более императивным из-за того факта, что социалист склонен поддерживать монополию, полагая, что будет легче побудить правительство взять на себя управление отраслью после того, как она перейдет в руки немногих людей.

По сути своего мнения «индивидуализм» мистера Брайана, по-видимому, не очень далек от фабианского социализма — или, по крайней мере, не от такого социализма, который выразил, скажем, Роберт Хантер, сказавший не так давно, говоря о проблемах бедности:

Меня спросили, считаю ли я социализм лекарством от этих зол. Поскольку мы не знаем, к чему приведет государственный социализм, мы не можем сказать. Но я уверен, что некоторые социалистические меры необходимы. Нам нужны муниципальные многоквартирные дома, как в Ливерпуле, Бирмингеме и Лондоне, где у детей будут здоровые условия, много мест для игр, и нет домовладельцев, которые извлекают прибыль.

В других местах национализировали угольные месторождения, и бедняки получают уголь по себестоимости. В Рочестере, в Англии, уровень смертности был сокращен наполовину благодаря муниципализации поставок молока, и дети бедняков, вместо бледно-голубого яда, который они получали раньше, получают прекрасную, здоровую пищу. Это социалистические меры, и каждый шаг, который мы делаем, — это шаг к социализму.

ЛОЖНОЕ СОЧУВСТВИЕ К ПРЕСТУПНИКАМ.

То, что фальшивый гуманитаризм стал зловонием, — заявление ведущего гуманиста.

Эндрю Д. Уайт, экс-президент Корнеллского университета, экс-посол в Германии — ученый, публицист, гуманист — сказал несколько недель назад здравые слова студентам Корнелла о проблеме «Высокой преступности в Соединенных Штатах». Основой его выступления был тот факт, что в Соединенных Штатах каждый год совершается больше убийств, чем в любой другой стране. Его отношение к суду Линча довольно поразительно:

Количество убийств, которые наказываются линчеванием, превышает количество, наказываемое надлежащим судебным процессом. Нет ничего более бессмысленного или нелепого, чем слащавые разговоры о линчевании. Многое можно сказать в пользу цитаты Голдвина Смита: «что существуют сообщества, в которых суд Линча лучше, чем любой другой».

Отсюда он перешел к осуждению чрезмерно возбужденных настроений в пользу преступников:

Микробы слезливой сентиментальности широко распространены. Со всех сторон мы слышим слизистые, кашеобразные, восторженные выражения сочувствия, преступника называют «смелым», «нервным», «борющимся против страшных шансов за свою жизнь».

Говорят, что общество не имеет права предавать убийц смерти. По моему мнению, общество должно вернуться к закону самосохранения. Оно должно прорваться и вести войну, по моему мнению, за свою жизнь. Пожизненное заключение невозможно, потому что нет пожизненного заключения.

В следующем году будет убито девять тысяч человек. Стоя здесь сегодня, я говорю вам, что девять тысяч обречены на смерть со всей жестокостью преступного сердца, без всякого уважения к дому и семьям, и две трети этих убийств будут связаны со слезливой сентиментальностью, которую иногда называют милосердием.

Я не сочувствую преступнику. Мое сочувствие — тем, кто будет убит, их семьям и их детям.

Этот фальшивый гуманитаризм стал зловонием. Сейчас кричат о праведности. Прошлое поколение отменило рабство человека. Нынешнему предстоит решать проблемы будущего, и среди них — эта проблема преступности. Молодые люди, как Джером, как Фолк и Хьюз, решите никогда не быть слугами преступников, но делать все возможное, чтобы наказывать преступления так, как они должны быть наказаны.

СТАРЫЕ ОСКОРБЛЕНИЯ ИЗБРАННОГО НАРОДА.

Давно существующий предрассудок против евреев объясняется ведущим раввином Нью-Йорка.

Ни одна другая раса не была так оклеветана, как евреи. Ненависть к евреям была эндемичной в Европе со времен Темных веков, и даже сегодня во Франции и Германии антисемитские движения имеют значительную силу. Как это может быть? Является ли это чувство пережитком гнева на расу, которая отвергла Иисуса? Или оно основано на отчаянной враждебности к расе, которая может преуспеть в бизнесе там, где терпит неудачу язычник?

Преподобный доктор С. Шульман из храма Бет-Эль в Нью-Йорке в недавней проповеди попытался ответить на эти вопросы. Часть его рассуждений мы цитируем:

Мы — жертвы мировой литературы, ее преобладающего вероучения и общественного мнения. Величайший мастер мировой литературы, ища тип, который из-за особых условий и обстоятельств мог бы олицетворять жестокую ненависть и непримиримую месть, сознательно изменил содержание истории и сделал Шейлока-еврея воплощением бесчеловечной мести.

Поэт, должно быть, чувствовал, что если когда-либо в человеческой душе могла возникнуть такая непреклонная ненависть, какую он хотел изобразить, она могла бы, в некотором смысле, быть оправдана в том, чье сердце терзалось воспоминаниями о веках преследований и несправедливой ненависти, которым подвергалась его раса.

Здесь был тот, казалось, говорил поэт, кто мог хорошо исполнить злодейства, которым его научили. Поэтому он создал персонажа, драматически последовательного, но в то же время он нанес вечный вред еврею, потому что создал персонажа, совершенно исторически неверного. Еврей — это кто угодно, только не мститель; он легко забывает обиды; вот почему он такой оптимист; он испытывает ужас перед пролитием крови, и какими бы пороками ни был способен обладать еврей, порок свирепой жестокости не может быть на него возложен.

Тем не менее, слово Шейлок стало в английской речи синонимом всего плохого. Эта несправедливость в литературе будет сохраняться до тех пор, пока среди англоговорящих людей не появится великий гений, обладающий широтой взглядов Лессинга и драматической силой Шекспира, и не создаст английского «Натана Мудрого».

Вероучение западного мира сосредоточено на событии, которое, строго говоря, принадлежит к той же категории, что и убийство Сократа, сожжение Джордано Бруно и Сервета. Таким образом, классические греки, католики и протестанты были в равной степени виновны в принесении в жертву лучших людей своего времени. Прогресс человечества, к сожалению, часто покупался мученичеством некоторых из самых благородных людей, ходивших по земле.

И все же именно еврейский народ был выделен, чтобы быть представленным миру как богоубийцы, и каждый ребенок в то время, когда душа наиболее восприимчива, заражается антипатией к каждому живущему еврею из-за события, которое произошло девятнадцатьсот лет назад.

Поэтому неудивительно, что мир предубежден против еврея.

ПОВЕЛЕНИЯ ИСКУССТВА СВОИМ ПОКЛОННИКАМ.

Великий мастер слова показывает, что под легкомыслием богемной жизни скрывается серьезная и возвышенная философия.

Покойный Лафкадио Хёрн был одним из великих прозаиков-поэтов своего времени. Взгляд в его сокровенный разум, который предоставляет Critic, печатая подборку его писем к музыкальному критику Г.Э. Кребилю, будет оценен всеми, кто следил за его литературными странствиями до момента его обоснования в Японии. Письма были написаны много лет назад, когда Хёрн был еще в самом расцвете сил. Когда он узнал о смерти ребенка мистера Кребиля, он написал это изысканное выражение сочувствия:

Ваше письмо встает передо мной, когда я пишу, как табличка из белого камня с мертвым именем. Я вижу вас стоящим рядом со мной. Я смотрю вам в глаза, жму вашу руку и ничего не говорю.

Хёрн всегда был художником, и он всегда знал, что означает искусство. Советуя своему другу вырваться из изнурительной рутины ежедневной журналистики, он дал типичное выражение своей философии жизни:

Под легкомыслием живописной богемы Анри Мюрже видна серьезная философия, которая возвышает персонажей его романа до героизма. Они верно следовали одному принципу — так верно, что только сильные выживали в этом испытании, — никогда не оставлять стремление к художественному призванию ради любого другого занятия, каким бы прибыльным оно ни было; даже когда она оставалась по-видимому глухой и слепой к своим поклонникам.

Условия, изображенные Мюрже, ушли в прошлое в Париже, как и везде; старые барьеры для амбиций были разрушены. Но я думаю, что мораль остается.

Пока человек может жить и следовать своему естественному призванию в искусстве, его долг — никогда не оставлять его, если он верит, что в нем есть элементы окончательного успеха. Каждый раз, когда он трудится над чем-то, что не является искусством, он грабит божество того, что ей принадлежит.

Разве вы никогда не задумываетесь о том, что через несколько лет вы уже не будете молодым человеком — и что, подобно огням Весты, энтузиазм юности к художественной идее должен хорошо подпитываться священными ветвями, чтобы он не угас?

Я думаю, вам действительно следует посвятить все свое время, энергию и способности развитию одного предмета, чтобы этот предмет один вознаградил вас за все ваши старания.

И я не верю, что искусство в наши дни совсем неблагодарно; она вознаградит верность ей и компенсирует жертвы. Я не думаю, что у вас больше прав играть в репортера, чем у великого скульптора лепить пятидесятицентовые гипсовые фигурки идиотских святых для католических процессий, или у некоторых художников расписывать пароходы по столько-то за букву. В некотором смысле искусство тоже требовательно. Чтобы достичь реальной известности в любой одной области любого искусства, нужно всю жизнь не изучать ничего другого. Очень широкие общие знания могут быть приобретены только ценой глубины.

ПОИСК МУЖА СОВРЕМЕННОЙ ЖЕНЩИНОЙ.

В конце концов, говорит New York Times, мужчине, несомненно, лучше быть выбранным, чем выбирать самому.

Подхватывая дискуссию, начатую лондонской St. James Gazette, New York Times высказывает свое мнение по вопросу выбора жен.

Английская газета откровенно заявила, что заголовок лучше было бы назвать «Выбор мужа», поскольку мужчина, хотя и не осознает этого факта, обычно является не преследователем, а преследуемым. Это условие, однако, ни в коем случае не является дискредитацией женщины.

Как отмечает Times, «молодой женщине, чьи намерения серьезны и почетны, совершенно нечего стыдиться, пытаясь всеми женскими способами заполучить мужчину, которого, как она верит, она может сделать счастливым и знает, что намерена попытаться».

В Америке и Англии существует возражение против мужчины, который женится по любой другой причине, кроме любви. И все же брак по расчету не совсем лишен законных рекомендаций. Цитируя Times:

Если кто-то действительно намерен заключить брак по расчету, вместо того чтобы ждать «призыва», ему могут быть даны отличные рецепты.

Мудрый человек однажды посоветовал своему сыну, который проявил некоторую склонность выбирать, вместо того чтобы ждать, пока его выберут: «ищи дочь хорошей женщины». Трудно было бы найти лучшую основу для счастливого союза.

В целом, конечно, смешанные браки, будь то смешение религии или страны, рассматривались бы мудрым советчиком с опаской, хотя опыт лорда Керзона — лишь один из очень многих относительно возможного счастья браков между людьми разных национальностей, гораздо более похожих, как национальности лорда и леди Керзон, чем любые другие две национальности.

Знаменитое высказывание доктора Джонсона о том, что браки были бы счастливее, если бы они устраивались лордом-канцлером, при должном внимании к возрасту и условиям сторон, никогда не принималось в качестве рабочего правила в его собственной стране. Во Франции, опять же, есть совершенно «разумный» и чрезвычайно осмотрительный граф Бони Кастеллан, чей брак по расчету так недавно оказался совсем не успешным.

Существует достаточно много других неудач того же рода, чтобы компенсировать несчастливые браки по любви. Именно о них, конечно, Бертон заявляет, что браки заключаются на небесах, хотя браки серного рода, о которых мы все знаем некоторые примеры, предполагают совсем другое место изготовления.

Брак по расчету.

Высказывание Свифта о том, что причина, по которой так мало браков счастливы, заключается в том, что «молодые леди проводят время, делая сети, а не делая клетки», является вдвойне возмутительным. Во-первых, это возмутительное предрешение вопроса. Свидетельство менее циничных наблюдателей в наши дни и в нашей стране заключается в том, что большинство браков имеют право называться счастливыми.

Во-вторых, оно возмутительно возлагает всю вину за несчастливые браки на женщину, вопреки как вероятности, так и фактам. Но по крайней мере столько же браков являются неудачными, в которых мужчины «выбирают» своих жен, или думают, что делают это, как и в случаях, когда мужчины становятся жертвами собственного воображения.

И есть что сказать с точки зрения разума в пользу браков, к которым разум не имеет никакого отношения. В первые месяцы супружеской жизни неизбежно возникает много различий, которые нужно урегулировать, и небольшие несовместимости в образе мышления и чувств, которые нужно примирить. Это, как знают все опытные супруги, трудный период.

Брак похож на жизнь в том, что это школа, в которой тот, кто не учится, должен страдать. Теперь, чтобы уменьшить трение этого трудного времени, лучшей смазки, чем романтическая любовь, невозможно предоставить, которая не может длиться вечно, но которая, весьма вероятно, может пережить эту величайшую необходимость в ней в ранний супружеский период.

Когда очарование романтики «угасает в свете обычного дня», и настоящий мужчина и настоящая женщина занимают места созданий фантазии друг друга, а страсть остывает в лучшем случае в нежнейшую дружбу, обе стороны оказываются в лучшем положении и признают себя таковыми, потому что романтика была.

КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК — ХОЗЯИН СВОЕГО ЖЕЛУДКА.

Инстинкт лучше всего определяет, что вам следует есть, поэтому ешьте то, что говорит вам ваш нормальный инстинкт.

В той серии компромиссов, которую мы называем жизнью, нет компромисса более запутанного, чем компромисс с желудком. Ни одна проблема не требует более серьезного размышления, чем проблема питания. Именно желудок заставляет людей работать. Не было бы товарной биржи, если бы не желудок — не было бы желтых полей пшеницы и кукурузы, не было бы пасущихся стад скота, не было бы флотов рыболовецких судов с белыми парусами. Одежда и кров — вторичные потребности. Желудок — хозяин; и, как это всегда бывает с автократами, он эгоистичен — поэтому мы потакаем ему — мы подставляем ему костыли — мы предлагаем ему заманчивые стимулы, чтобы он был снисходителен к нам.

Чувство облегчения, следовательно, возникает при чтении статьи доктора Вудса Хатчинсона «Некоторые заблуждения о диете» в апрельском McClure's; ибо в ней выдвигается доктрина «интеллектуальной всеядности». Говорит доктор Хатчинсон:

Каждый мыслимый эксперимент над тем, что будет и что не будет поддерживать жизнь, должно быть, был испробован тысячи лет назад, и все же наши самые поразительные доказательства того, насколько высоко люди ценят свое «драгоценное право на частную туманность», как проницательно называет это Джордж Элиот, можно найти в области диетологии. «Свет, которого никогда не было на море или на суше», все еще сохраняется для самых приземленных из нас в памяти о «пирогах, которые пекла мама», и нигде больше мы не находим предпочтений, столь широко принятых в качестве доказательств, и предрассудков в качестве фактов, как на этой арене. На самом деле, если бы мы просто слушали то, что говорится, и еще больше читали то, что напечатано, мы пришли бы к выводу, что человеческая раса не установила абсолютно ничего вне возможности спора в этой области.

Когда врачи не согласны.

Каждый потенциальный диетолог-реформатор, а мы, врачи, почти так же плохи, как и любой из них, абсолютно уверен, что то, что девять десятых человечества находят своей пищей, является смертельным ядом. Один философ уверен, что животная пища любого описания, особенно та, которая предполагает пролитие крови, не только абсолютно непригодна для человеческой пищи, но и является причиной половины страданий и пороков в мире. Другой серьезно заявляет, что единственная вещь, которая, прежде всего, вредна, — это соль. Другой берется за свою притчу против свинины. Еще один убежден, что половина страданий мира связана с использованием специй; и один диетический Руссо провозглашает возвращение к самым первым принципам путем отмены приготовления пищи.

Другой нападает на безобидный и краснеющий помидор и возлагает на него вину за современный рост рака, безумия и сотни родственных зол; в то время как миссис Рорер приходится мягко, но твердо сдерживать всякий раз, когда она слышит упоминание о кротком картофеле.

Существует почти столь же удивительный Вавилон, когда начинаешь слушать различные мнения относительно количества необходимой пищи. Восемнадцать серьезных и преподобных врачей уверяют нас, что переедание — это распространенный диетический грех века, в то время как остальные из двух дюжин столь же уверены, что подавляющее большинство их пациентов недоедают. Один человек проповедует евангелие достойной простоты на один прием пищи в день и один чистый воротничок в неделю, в то время как худой и ученый Флетчер заявляет, что если мы будем жевать наш один кусочек пищи достаточно долго, мы обманем желудок, заставив его увеличить его в десять раз, и сможем роскошно обедать меню-картой и печеньем.

К счастью, когда дело доходит до практики, философы, реформаторы и врачи имеют здесь примерно такое же влияние, как и на поведение в других сферах — а именно почти никакого. Человек на улице следует своим данным Богом инстинктам и мирно бредет к своим трем полноценным приемам пищи в день, состоящим из всего, что он может найти на рынке, и ровно столько, сколько он может себе позволить, с особым предпочтением к жирному мясу, жирам и сахарам.

Инстинкт гораздо выше разума.

Здесь, как и везде, инстинкт гораздо выше разума, и завтрак из сосисок и гречневых блинов с кленовым сиропом и крепким кофе пронес белого человека через полмира; в то время как завтрак из салатов и злаков, запиваемый послеобеденным суррогатом, оставил бы его застрявшим, задыхающимся, в первой же канаве, в которую он попал.

Все основные проблемы диетологии были, по милости Небес, решены давным-давно на фермерской кухне, в продовольственном отделе армии в полевых условиях, в камбузе кока на миделе и в лаборатории.

На них остается мало места для расхождения во мнениях, как и о заправке двигателей углем. Просто вопрос размера котла и топки, разница в тепловой мощности и золе между валлийским и австралийским углем, и количество работы, которое нужно получить от машины, умноженное на время, в которое это должно быть выполнено.

Доктор Хатчинсон продолжает приводить причины, почему специи не нагревают кровь, почему свинина — отличная пища, почему рыба не лучше для мозга, чем другие вещи, почему вегетарианство — ошибка, и так далее. Его главное предостережение — не есть в спешке; его главный совет — фактически, есть все, что, кажется, вам подходит.

Все это напоминает историю о старом диспептике, который после долгого периода страданий однажды апострофировал свой желудок так:

«Я потакал тебе много лет. Я уговаривал тебя, нянчил тебя, баловал тебя. Я голодал, чтобы угодить тебе. Я глотал невкусные лекарства из-за тебя. Я был твоим слугой — но теперь с меня хватит. С этого времени я буду есть то, что мне нравится, и пить то, что мне нравится. Если ты будешь протестовать, я буду игнорировать тебя. Отныне ты — слуга, я — хозяин. А теперь смирись с этим!»

Желудок этого храброго человека, как нам говорят, был настолько полностью запуган этими словами, что больше никогда не требовал молочной диеты.

РАЗОБЛАЧЕНИЕ РАЗОБЛАЧЕНИЙ.

То, что говорят о «журналистике совести» критики, страстные и бесстрастные.

Когда в доме обнаруживается пожар, иногда случается, что жильцы в своем возбуждении выбрасывают из окон хрупкие безделушки и с большим усилием выносят вниз перины в безопасное место. Предположим, что несообразность такого действия внезапно становится очевидной. Встревоженные жильцы могут обратить процесс вспять. Еще лучше, они могут попытаться потушить пожар. Но прекратить всякие усилия только потому, что они уличены в возбужденном безрассудстве, было бы абсурдно.

Неизбежная реакция на недавние дикие разоблачения в финансах и политике проявилась в последнее время. Видные люди и ведущие журналы уличили «желтые» газеты и журналы, а также людей, находящихся под их влиянием, в возбужденном безрассудстве. Сенатор Лодж сказал в Сенате относительно сенсационных авторов журналов:

Писатели такого типа приходят и уходят. Они пользуются возбуждением момента и вскоре поднимаются, как стая береговых птиц, и улетают в другое место, где, по их мнению, они могут найти свежую кормовую базу. Эти современные подражатели Титуса Оутса исчезнут, как исчез он. Они не приведут ни одной невинной головы на плаху, как это сделал он, хотя они могут кое-где вызвать страдания. Они не закончат на позорном столбе, как он, потому что позорный столб был отменен, но они выйдут из моды, как и он, в тишину и презрение.

Окружной прокурор Уильям Т. Джером, выступая на банкете в Нью-Йорке, сослался на журнальные статьи, в которых Сенат описывался как предательский.

Предательство — это уродливое слово. Оно карается смертью. Мы так привыкли к превосходным степеням, что наш собственный живой язык стал развращенным, и у нас не осталось превосходных степеней. Сенат Соединенных Штатов — это предательский орган? Орган, который держит такого человека, как Мюррей Крейн из Массачусетса? Потому что там есть люди, которых там быть не должно — некоторые, кто купил эту должность, — должны ли мы сказать, что правители нашего политического организма виновны в предательстве? Там есть низкие люди, но когда в ярких, бодрых настроениях современной газетной жизни вы утверждаете, что есть предательство, вы либо лжете, либо неправильно понимаете значение английского языка.

С другой стороны, Норман Хэпгуд говорит в Collier's:

Кто делает больше всего для того, чтобы факты и проблемы железных дорог и мясного треста были поняты? Кто, как не тот же самый журнал, который напечатал историю Standard Oil и объяснил людям необходимые изменения в правительстве штата и города. Какой фарс называть McClure's Magazine желтым; какой скучный, вредный фарс, если только под желтым мы не подразумеваем каждое движение на пользу нашему роду! Принесло ли напечатание мистера Стеффенса новостей о Филадельфии какой-либо вред жителям этого города? Послужило ли это или не послужило боевым кличем, который побудил добрых граждан и газеты этого города к действию? Когда говорит оригинальная, живая и добросовестная журналистика, рутинные газеты иногда вынуждены повторять смелые слова, которые получают одобрительную печать общественности.

Так баланс выраженных мнений по этому вопросу смещается вверх и вниз. Во всей этой путанице мы иногда слышим мнение, подобное тому, которое высказал Герберт С. Хэдли, генеральный прокурор Миссури:

Нет причин сомневаться в эффективности существующих законов, пока они поддерживаются общественным мнением, ибо закон, по сути, является лишь отражением морального чувства страны. То, что я имею в виду под этим утверждением, может быть проиллюстрировано тем фактом, что, хотя подавляющее большинство юристов, как и мирян, сегодня согласятся с тем, что корпорации подсудны законам, от которых индивидуум мог бы быть освобожден, то же самое предложение встретило бы яростное опровержение едва ли более двух лет назад большинством юристов и многими мирянами.

Но общественность теперь практически согласна, и суды поддержали этот взгляд, что корпорации не стоят выше законов штата, которые сделали их существование возможным. Должностное лицо компании может сегодня отказаться отвечать на вопросы на том основании, что он сам будет уличен в преступлении, отвечая, но он не может отказаться отвечать на том основании, что его компания будет уличена. Другими словами, корпорации больше не считаются имеющими те же права, что и индивидуумы, и не могут уклоняться от расследования и судебного преследования, поддерживая политику молчания.

Таково моральное чувство страны, и таков закон, определенный высшими судами, и при таком состоянии общественного мнения и закона государственные чиновники больше не могут оправдываться тем, что они не могут добраться до фактов всякий раз, когда есть подозрение, что какая-либо корпорация не выполнила законы штата, который ее создал.

ЗАКОННЫЕ ГРАНИЦЫ ДРАМАТИЧЕСКОГО ИСКУССТВА.

Восковые фигуры могут обмануть на мгновение, но они не оставляют такого неизгладимого впечатления, как «Моисей» Микеланджело.

Отис Скиннер, актер, недавно выступил с призывом к преподаванию драматического искусства в наших государственных школах и колледжах. Таким образом, настаивал он, общественный вкус может быть улучшен до такой степени, что для заполнения театров потребуется лучшее качество пьес и актерской игры. Он выступал перед Обществом этической культуры в Нью-Йорке. В начале он довольно подробно объяснил, что он считает искусством, очень тщательно проводя свои различия:

Цель пьесы — держать зеркало перед природой, хотя такие вещи, как ужас, низость, похоть или преступление, не должны показываться ради них самих, просто чтобы отобразить точные драматические фотографии. Они должны быть использованы для достижения определенной цели. У сцены много хулителей, и среди них те, кто говорит, что сцена не всегда представляет реальную жизнь. И не должна. Я дам вам определение искусства, которое я получил от доктора Адлера. Оно объясняет, что я имею в виду: «Искусство — это узор, а не столько локтей, отрезанных от ткани жизни».

Несколько лет назад в Лондоне я посетил музей восковых фигур мадам Тюссо. Желая узнать, кто именно изображен на фигурах, я обратился к одной даме и спросил, где можно приобрести программу. Ответа не последовало. Я смутился и немного рассердился, когда понял, что стал предметом насмешек для толпы. Я присмотрелся внимательнее. Дама была сделана из воска. Что ж, я не помню, как она выглядела, но я помню каждую линию красоты Венеры Милосской, которую видел в Лувре, и статуи Моисея работы Микеланджело. Я не считал их просто фигурами или реальными людьми, и все же они живут во мне.

Обвинение в том, что театр уделяет слишком много внимания пороку, обсуждалось мистером Скиннером. Он заявил, что использование имитации опьянения на сцене для усиления драматического эффекта этически оправдано. Он прямо сказал, что пьеса «Профессия миссис Уоррен» была совершенно справедливо запрещена, поскольку в ней не было никакой иной цели, кроме демонстрации порока. С другой стороны, фальшивая и слащавая мелодрама столь же пагубна для драматического искусства.

Он обрисовал сюжет пьесы, в которой бедный молодой человек, совершив подвиг, требующий почти невозможной ловкости и силы, спасает дочь мультимиллионера, после чего благодарный родитель немедленно обеспечивает его, и он женится на девушке.

Эта история, как он ее рассказал, была вопиюще неправдоподобной, поэтому он осудил ее как безнравственную. Она представляла собой крайность романтической фальши, точно так же, как «Профессия миссис Уоррен» представляла собой крайность отвратительно буквальной реальности.

В искусстве неприемлема никакая крайность — урок, который греки с их высшей интуицией художественной уместности преподали миру раз и навсегда.

ЖЕНЩИНА ВСЕГДА ЗАРАБАТЫВАЛА СЕБЕ НА ЖИЗНЬ.

Нью-йоркская газета «Sun» развеивает старое представление о том, что женщина — лишь «иждивенка мужчины».

Преподобный Джон Л. Скаддер из Джерси-Сити недавно выступил с проповедью на тему: «Деловые женщины — сокращают ли они число браков и становятся ли они хорошими женами?». Среди прочего он сказал, что если деловая женщина выходит замуж, она делает это «как равная, а не как зависимая»; и что, следовательно, нам следует ожидать уменьшения количества браков по отношению к численности населения. Но он добавил:

Деловая женщина сегодняшнего дня отказывается быть луной, вращающейся вокруг мужской земли — она будет либо двойной звездой, либо ничем. Я верю, что ее профессиональная подготовка сделает ее лучшей женой, ибо она будет знать цену доллара и сможет сопереживать мужу в его ежедневном труде.

Она применит деловые методы к ведению домашнего хозяйства. Если муж попытается плохо с ней обращаться, у нее хватит мужества расстаться с ним и вернуться к самообеспечению. То, что она сделала однажды, она сможет сделать снова. Будучи бесстрашной и решительной, она будет пользоваться уважением и хорошим отношением. Более широкий кругозор, приобретенный в деловом мире, сделает ее превосходной женой и более способной матерью.

Эра женской слабости и трусости уходит в прошлое, и на ее месте мы видим новую эпоху всесторонне развитой, возвышенной женственности.

Равноправное партнерство.

Нью-йоркская газета «Sun» не согласна с мистером Скаддером. В редакционной статье на эту тему говорится:

Можно заметить, что никто, вступающий в партнерство любого рода, не может рассчитывать на сохранение абсолютной личной свободы. Это правило в равной степени верно как для бизнеса, так и для брака. Попытка одного или обоих партнеров воспользоваться абсолютной личной свободой почти наверняка приведет к краху любого предприятия.

Но это не главное. Самое серьезное заблуждение мистера Скаддера заключается в представлении, что в любых здоровых брачных отношениях женщина не обеспечивает себя сама и является лишь «иждивенкой мужчины». Это утверждение столь же абсурдно, как если бы кто-то сказал, что член юридической фирмы, выступающий в суде, — лишь помощник, лишь придаток, лишь иждивенец того джентльмена, который сидит в офисе, принимает клиентов и собирает счета, или что инженер-эксперт во главе сталелитейного завода — лишь помощник человека, который управляет финансами предприятия.

Никто не зарабатывает на жизнь более почетно или более непосредственно, чем жена и мать семейства, выполняющая свой долг. Она — деловой партнер своего мужа в той сфере его жизни, которая по меньшей мере так же важна для его интересов, как и внешняя, в которой он зарабатывает деньги на глазах у всего мира. Если супруги — партнеры в бедном и борющемся за выживание деле, жена вносит в общий успех не меньший вклад своим трудом, чем муж своим; если же они более удачливы и процветают, то деятельный ум женщины, планирующей и управляющей домашним хозяйством, зарабатывает усердным, энергичным, экспертным и почетным трудом не менее достойное пропитание, чем то, которое муж способен ей обеспечить.

Этот закон действует и в сфере богатства и роскоши. Женщина, которая создает и поддерживает высокое социальное положение своей семьи, скорее всего, является самым важным союзником своего мужа, и ее доля во всех благах, которыми они пользуются сообща, — не просто подачка; она достается ей не из щедрот мужа; это ее компенсация за услуги, которые она оказывает, продвигая интересы союза.

НАША ВОЗМОЖНОСТЬ ДАТЬ ОБРАЗОВАНИЕ КИТАЮ.

Перед нами открываются огромные возможности, если мы возьмем на себя инициативу в обучении китайцев западным методам.

Доктор Эдмунд Дж. Джеймс, президент Иллинойского университета, выступает за создание образовательной комиссии для изучения социального, интеллектуального и промышленного положения в Китае. Причины его предложения содержатся в меморандуме, который он недавно представил президенту Рузвельту, и могут быть кратко изложены следующим образом:

Огромная услуга была бы оказана обеим странам, если бы правительство Соединенных Штатов в нынешний момент направило в Китай образовательную комиссию, чьей главной функцией было бы посещение имперского правительства и, с его согласия, каждого из провинциальных правительств империи с целью передачи через власти этих провинций молодым китайцам, желающим поехать учиться за границу, официального приглашения от наших американских учебных заведений воспользоваться их возможностями.

Китай находится на грани революции. Каждая великая нация мира неизбежно будет втянута в более или менее тесные отношения с этим гигантским развитием. Им предстоит определить, каждой для себя, какими будут эти отношения — отношениями согласия, дружбы и доброты или отношениями грубой силы и «железного кулака». Соединенные Штаты не должны колебаться в своем выборе в этом вопросе.

Нация, которая преуспеет в обучении молодых китайцев нынешнего поколения, будет той нацией, которая при заданных затратах усилий пожнет наибольшую возможную отдачу в виде морального, интеллектуального и коммерческого влияния.

ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА ЗНАМЕНИТЫХ ЛЮДЕЙ.

Когда человек находится в полном расцвете сил и интеллектуальной деятельности, его высказывания, осторожные или неосторожные, обычно в той или иной степени окрашены его социальным окружением — окружением, которое скорее искусственно, чем естественно. Но когда на него падает тень смерти и земная суета вытесняется из комнаты, отмеченной как преддверие его гробницы, язык, на котором он говорит, — это язык самого человека, осознающего, что он ближе к вечной истине, чем к человеческому притворству. По этой причине последние слова, произнесенные им на земле, более значимы для его истинного характера, чем любые слова, сказанные им ранее. Лучшим доказательством этого факта может служить следующая коллекция фраз, произнесенных умирающими людьми:

Адамс, Джон (1735-1826), американский государственный деятель: «Джефферсон жив».

Адамс, Джон Куинси (1767-1848), американский государственный деятель: «Это конец земного пути! Я доволен!»

Бетховен, Людвиг ван (1770-1827), немецкий композитор: «Теперь я услышу!» (Он был глух.)

Боцарис, Маркос (1790-1823), греческий патриот: «Умереть за свободу — это удовольствие, а не боль».

Брукс, Филлипс (1835-1893), американский священнослужитель: «Я иду домой».

Байрон, лорд (1788-1824), английский поэт: «Теперь я должен поспать».

Карл I, король Англии (1600-1649): «Помни».

Карл II, король Англии (1630-1685): «Не дайте бедной Нелли (Нелл Гвин) умереть с голоду».

Честерфилд, лорд (1694-1773), английский придворный: «Дайте доктору стул».

Колумб, Христофор (1440-1506), итальянский мореплаватель: «Господи, в руки Твои предаю дух мой».

Купер, Уильям (1731-1800), английский поэт: «Чувствую? Я чувствую невыразимое, невыразимое отчаяние. Что это значит?»

Кромвель, Оливер (1599-1658), английский государственный деятель: «Мое желание — поскорее уйти».

Франклин, Бенджамин (1706-1790), американский философ: «Умирающему человеку нелегко что-либо делать».

Фридрих Великий, король Пруссии (1712-1786): «Мы преодолели холм. Теперь нам будет лучше».

Гилберт, сэр Хамфри (1539-1583), английский мореплаватель: «Мы так же близки к небесам по морю, как и по суше».

Гладстон, Уильям Юарт (1809-1898), британский государственный деятель: «Аминь».

Гёте (1749-1832), немецкий поэт: «Откройте ставни и впустите больше света».

Грили, Гораций (1811-1872), американский журналист: «Свершилось».

Хейл, Натан (1755-1776), американский патриот: «Я жалею лишь о том, что у меня только одна жизнь, которую я могу отдать своей стране».

Хэвлок, Генри (1795-1857), английский генерал: «Скажите моему сыну, чтобы он пришел и посмотрел, как может умереть христианин».

Генри, Патрик (1736-1810), американский оратор и патриот: «Вот книга (Библия), которая стоит больше всех остальных, когда-либо напечатанных; однако мое несчастье в том, что я никогда не находил времени ее прочитать. Теперь уже слишком поздно. Я уповаю на милость Божью».

Холмс, Оливер Уэнделл (1809-1894), американский поэт и прозаик: «Так лучше, спасибо» (Своему сыну, который только что помог ему сесть в любимое кресло).

Гумбольдт, Фридрих фон (1769-1859), немецкий ученый: «Как величественны эти лучи! Кажется, они манят землю на небо».

Джефферсон, Томас (1743-1826), американский государственный деятель: «Я вверяю свой дух Богу, а свою дочь — моей стране».

Юлиан (331-363), римский император: «О Галилеянин, Ты победил!»

Китс, Джон (1795-1821), английский поэт: «Я чувствую, как маргаритки растут надо мной».

Латимер, Хью (1485-1555), английский реформатор: «Будь мужествен, брат; сегодня мы зажжем в Англии такую свечу, которую, я верю, никогда не удастся погасить» (Николасу Ридли, который был сожжен вместе с ним).

Лоуренс, Джеймс (1781-1813), американский морской офицер: «Не сдавайте корабль».

Людовик XIII, король Франции (1601-1643): «Ко мне приходят мысли, которые мучают меня».

Людовик XIV, король Франции (1638-1715): «Я думал, что умирать труднее».

Людовик XVIII, король Франции (1755-1824): «Король должен умирать стоя».

Мак-Кинли, Уильям (1843-1901), американский государственный деятель и президент: «Прощайте. Все прощайте. Это путь Божий. Да будет воля Его».

Муди, Дуайт Л. (1837-1899), американский евангелист: «Земля отступает; небеса приближаются; Бог зовет меня».

Наполеон (1769-1821), император Франции: «Глава армии».

Наполеон III, император Франции (1803-1873): «Вы были при Седане?» (Доктору Конно).

Нельсон, Горацио (1758-1805), английский адмирал: «Благодарю Бога, я выполнил свой долг».

Палмер, Джон (1740-1798), английский актер: «Есть другой, лучший мир».

Питт, Уильям (1759-1806), английский государственный деятель: «О, моя страна, как я люблю тебя!»

Рэли, сэр Уолтер (1552-1618), английский придворный и мореплаватель: «Почему ты не бьешь? Бей, человек!» (Своему палачу).

Скотт, сэр Вальтер (1771-1832), шотландский поэт и романист: «Я чувствую, что снова становлюсь самим собой. Да благословит вас всех Бог».

Скотт, Уинфилд (1786-1866), американский генерал: «Джеймс, позаботься о лошади».

Сидни, сэр Филип (1622-1683), английский патриот: «Я бы не променял свою радость на империю мира».

Терлоу, Эдвард (1732-1806), английский юрист: «Пусть меня застрелят, если я не верю, что умираю».

Вэйн, Генри (1612-1662), английский государственный деятель: «Десять тысяч смертей для меня, прежде чем я запятнаю чистоту своей совести».

Вашингтон, Джордж (1732-1799), американский генерал и государственный деятель: «Хорошо, я готов умереть и смотрю на это с полным смирением».

Уэбстер, Дэниел (1782-1852), американский государственный деятель: «Я все еще живу».

Веллингтон, герцог (1769-1852), британский генерал и государственный деятель: «Да, если угодно» (Слуге, спрашивавшему, не желает ли он чаю).

Уэсли, Джон (1703-1791), английский богослов: «Лучшее из всего — Бог с нами. Прощайте».

РЕКЛАМА СТАРОГО ВРЕМЕНИ.

Как находчивый торговец привлекал внимание к наличию и превосходству своих товаров в 1875 году.

ПОМНИ

Губернатор Тилден говорит, что Джон Хэнсон сказал ему, что слышал, как Уэб Вагнер сказал, что Анна Э. Дикинсон сказала ему, что Д.С. Декер слышал, что нет сомнений в том, что Джон Макларен сказал, что С.Т. Бенедикт думал, что Фред Сьюард сказал Джиму Джонсону, что Кашни заявил Джону Фултону, что все полагали, будто Гарри Халл сказал прямым текстом, что слышал, как Эл Берри сказал, что его друг, Гарриет Бичер-Стоу, сказала, что Фред Хотчкисс сообщил ей в «Дельмонико», что по всей стране хорошо известно, что Фин Хелвиг поймал Джимми Фартинга на том, что тот сказал, будто, по его мнению, это факт, представляющий большой общественный интерес, что Нейт Уэллс сказал, что Фред Хауэлл сказал ему, что COHEN BROS. получат в четверг, 28 октября, первую партию УСТРИЦ ЛИНН ХЕЙВЕН, которые никогда ранее не продавались в Гловерсвилле, и все это по 35 центов за кварту.

Нью-Йорк, 1875 г.

Когда Везувий уничтожил Помпеи.

ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ — 79 г. н.э.

Плиний Младший — Гай Плиний Цецилий Секунд — был, пожалуй, самым образованным и изящным литератором первого века нашей эры. Будучи в буквальном смысле человеком пера, он оставил десять книг своих «Писем», которые он сам собрал — вероятно, даже писал с расчетом на публикацию, — и их беглый шарм до сих пор радует вкус читателя. В одном из своих писем, написанном во время пребывания на посту губернатора Вифинии, он просит у императора Траяна инструкций относительно того, какую политику следует проводить в отношении секты христиан.

В других посланиях он рассказывает две превосходные истории о привидениях. Но два письма, которые наиболее важны с точки зрения человеческого интереса и которые фиксируют самые захватывающие события, — это два письма, адресованные его другу, историку Тациту, касающиеся великого извержения Везувия 24 августа 79 года н.э. Плинию было всего семнадцать лет, когда он стал свидетелем этого извержения, уничтожившего Помпеи и Геркуланум и в котором погиб его дядя, Плиний Старший, автор знаменитой «Естественной истории».

До 79 года Везувий не считался вулканом. Гора была покрыта растительностью, а древний кратер напоминал круглую чашу, вычерпанную с вершины. Затем последовал взрыв, который похоронил Помпеи и Геркуланум. С тех пор вулкан никогда надолго не оставался спокойным. Самые серьезные извержения произошли в 203, 472, 512, 685, 983, 1066, 1631, 1779, 1794, 1822, 1855, 1865, 1872, 1878, 1880, 1895 и 1906 годах.

Описания Плинием сцен на склонах мстительного вулкана — дождь из пепла, бегущие в ужасе толпы — сегодня так же свежи и ярки, как те римские фрески, которые посчастливилось обнаружить современным археологам после двух тысяч лет погребения под везувианскими шлаками.

Письмо № 1.

Ваша просьба о том, чтобы я прислал вам отчет о смерти моего дяди, дабы передать потомству более точное описание этого события, заслуживает моей благодарности, ибо если это происшествие будет воспето вашим пером, слава его, я твердо уверен, станет вечно блистательной. И хотя он погиб в результате несчастья, которое, одновременно ввергнув в руины прекраснейшую страну и уничтожив столько многолюдных городов, кажется, обещает ему вечную память; хотя он сам сочинил множество долговечных трудов, я убежден, что упоминание о нем в ваших бессмертных сочинениях внесет огромный вклад в обессмертение его имени.

Счастливыми я считаю тех, кому по воле богов дарована способность либо совершать деяния, достойные того, чтобы быть описанными, либо описывать их так, чтобы их было достойно читать; но особенно счастливы те, кто наделен обоими этими редкими талантами, к числу которых, как очевидно докажут его собственные сочинения и ваша история, мой дядя может быть справедливо причислен.

Поэтому я с величайшей готовностью исполняю ваши повеления и, несомненно, сам попросил бы об этом задании, если бы вы его не поручили. В то время он находился с флотом под своим командованием в Мизене.

24 августа, около часа дня, моя мать попросила его обратить внимание на облако, которое показалось необычайно большого размера и формы. Он только что принял солнечную ванну, искупался в холодной воде и, легко перекусив, вернулся к своим книгам; он немедленно встал и вышел на возвышенность, откуда мог лучше разглядеть это весьма необычное явление.

Облако, поднимавшееся с какой горы — было неясно на таком расстоянии (но позже выяснилось, что с Везувия), — я не могу дать вам более точного описания, чем сравнив его с сосной, ибо оно взметнулось на большую высоту в форме очень высокого ствола, который наверху разветвился в своего рода ветви, что, как я полагаю, было вызвано либо внезапным порывом воздуха, который подтолкнул его, сила которого уменьшалась по мере продвижения вверх, либо само облако, будучи оттесненным назад под собственным весом, расширилось так, как я упомянул; оно казалось то ярким, то темным и пятнистым, в зависимости от того, было ли оно более или менее пропитано землей и пеплом.

Героизм Плиния Старшего.

Это явление показалось человеку столь глубоких знаний и исследований, как мой дядя, необычайным и заслуживающим дальнейшего изучения. Он приказал подготовить легкое судно и разрешил мне, если я хочу, сопровождать его. Я сказал, что предпочел бы продолжить свою работу, и так случилось, что он сам дал мне кое-что переписать.

Когда он выходил из дома, он получил записку от Ректины, жены Басса, которая была в крайнем беспокойстве из-за грозившей ей неминуемой опасности, ибо ее вилла находилась у подножия Везувия, и не было пути к спасению по морю; поэтому она настоятельно умоляла его прийти к ней на помощь.

Соответственно, он изменил свое первоначальное намерение и то, что начал из философского любопытства, теперь осуществил в благородном и великодушном духе. Он приказал галерам выйти в море и сам поднялся на борт с намерением помочь не только Ректине, но и нескольким городам, густо разбросанным вдоль прекрасного побережья.

Спеша затем к месту, откуда другие бежали в величайшем ужасе, он направил свой курс прямо в точку опасности, причем с таким спокойствием и присутствием духа, что был способен делать и диктовать свои наблюдения за движением и всеми явлениями этой ужасной сцены.

Он был уже так близко к горе, что пепел, который становился все гуще и горячее по мере приближения, падал на корабли вместе с пемзой и черными кусками горящих камней; им грозила опасность не только сесть на мель из-за внезапного отступления моря, но и от огромных обломков, которые скатывались с горы и загромождали весь берег.

Здесь он остановился, чтобы обдумать, не повернуть ли назад, на что, когда лоцман посоветовал ему это, он сказал: «Удача благоприятствует смелым; держи курс на Стабии, где Помпониан». Помпониан в то время находился в Стабиях (Кастелламаре), отделенных заливом, который море образует с берегом после нескольких незаметных изгибов.

Он уже отправил свой багаж на борт, ибо, хотя в то время он не был в непосредственной опасности, находясь в поле зрения, и, по правде говоря, чрезвычайно близко, он решил, если опасность хоть немного возрастет, выйти в море, как только стихнет ветер, дувший прямо к берегу.

Однако он был благоприятен для доставки моего дяди к Помпониану, которого он застал в величайшем смятении. Он нежно обнял его, ободряя и призывая не падать духом, и, чтобы более эффективно успокоить его страхи, делая вид, что сам не обеспокоен, приказал приготовить ванну, а затем, искупавшись, сел ужинать с большим весельем, или, по крайней мере (что столь же героично), со всеми его признаками.

Тем временем широкие языки пламени вспыхивали в нескольких местах на Везувии, чему темнота ночи способствовала, делая их еще ярче и отчетливее. Но мой дядя, чтобы успокоить опасения своего друга, заверил его, что это лишь горят деревни, которые сельские жители покинули на произвол огня; после этого он удалился на покой, и совершенно точно, что он был настолько мало встревожен, что погрузился в глубокий сон, ибо его дыхание, которое из-за его тучности было довольно тяжелым и звучным, слышали слуги снаружи.

Двор, ведущий к его покоям, был теперь почти заполнен камнями и пеплом, и если бы он оставался там еще хоть немного дольше, ему было бы невозможно выбраться.

Поэтому его разбудили, он встал и пошел к Помпониану и остальным членам его компании, которые были слишком встревожены, чтобы думать о сне. Они совещались, что будет благоразумнее: довериться домам, которые теперь раскачивались из стороны в сторону от частых и сильных толчков, словно сотрясаемые до самого основания, или бежать в открытые поля, где кальцинированные камни и пепел, хотя и легкие, падали большими ливнями и грозили гибелью.

Привязали подушки к головам.

В этом выборе опасностей они решили выбрать поля — решение, которое, в то время как остальную компанию подгонял страх, мой дядя принял после хладнокровного и обдуманного размышления. Они вышли, привязав подушки к головам салфетками, и это была их единственная защита от града камней, падавших вокруг них.

Везде было уже светло, но там царила более глубокая тьма, чем в самую темную ночь, которую, однако, в некоторой степени облегчали факелы и другие огни разного рода. Они сочли правильным спуститься дальше к берегу, чтобы посмотреть, можно ли безопасно выйти в море, но обнаружили, что волны все еще очень высоки и бурны.

Там мой дядя, легши на расстеленный для него парус, дважды попросил холодной воды, которую выпил, когда внезапно пламя, сопровождаемое сильным запахом серы, разогнало остальных участников и заставило его подняться.

Он поднялся с помощью двух своих слуг и тут же упал замертво, задохнувшись, как я полагаю, каким-то грубым и ядовитым паром, так как у него всегда было слабое горло, которое часто воспалялось.

Как только снова рассвело, что произошло лишь на третий день после этого печального происшествия, его тело было найдено целым, без каких-либо следов насилия, в той одежде, в которой он упал, и выглядело скорее как человек спящий, чем мертвый.

Все это время моя мать и я находились в Мизене — но это не имеет отношения к вашей истории, и вы не просили никаких подробностей, кроме смерти моего дяди, поэтому я закончу здесь, лишь добавив, что я верно изложил вам то, чему был либо сам свидетелем, либо о чем получил известие сразу после того, как произошло несчастье, и прежде чем появилось время исказить истину.

Вы выберете из этого повествования все, что наиболее важно, ибо письмо — это одно, а история — другое; одно дело писать другу, другое — писать для публики. Прощайте.

Письмо № 2.

Письмо, которое я написал вам по вашей просьбе о смерти моего дяди, по-видимому, вызвало у вас любопытство узнать, какие ужасы и опасности сопровождали меня, пока я оставался в Мизене, ибо там, я думаю, мой рассказ прервался.

Хотя моя потрясенная душа содрогается, мой язык расскажет.

После того как мой дядя покинул нас, я потратил оставшееся время на свои занятия (именно из-за них я, собственно, и остался), пока не пришло время купаться. После чего я поужинал, а затем погрузился в короткий и беспокойный сон.

За много дней до этого было замечено дрожание земли, которое не очень нас встревожило, так как это довольно обычное явление в Кампании, но в ту ночь оно было настолько особенно сильным, что, казалось, не просто сотрясало, а переворачивало все вокруг нас.

Моя мать вбежала в мою комнату, где застала меня встающим, чтобы разбудить ее. Мы сели в открытом дворе дома, который занимал небольшое пространство между зданиями и морем. Поскольку мне в то время было всего восемнадцать лет, я не знаю, следует ли называть мое поведение в этой опасной ситуации мужеством или глупостью; но я взял Ливия и развлекал себя тем, что перелистывал этого автора и даже делал из него выписки, как будто у меня было полно свободного времени.

В этот момент к нам присоединился друг моего дяди, который недавно приехал к нему из Испании, и, заметив меня, сидящего рядом с матерью с книгой в руках, упрекнул ее за спокойствие, а меня — за беспечную самоуверенность; тем не менее, я продолжил читать своего автора.

Хотя было уже утро, свет был все еще чрезвычайно слабым и неясным; здания вокруг нас шатались, и хотя мы стояли на открытой местности, место было узким и тесным, так что оставаться там было опасно; поэтому мы решили покинуть город.

Последствия землетрясений.

Охваченная паникой толпа последовала за нами и (поскольку уму, отвлеченному ужасом, любое предложение кажется более разумным, чем собственное) теснилась вокруг нас, подталкивая вперед, когда мы вышли. Находясь на удобном расстоянии от домов, мы остановились посреди самой опасной и ужасной сцены.

Колесницы, которые мы приказали выкатить, так сильно раскачивались из стороны в сторону, хотя и на самой ровной земле, что мы не могли удержать их в устойчивом положении, даже подпирая большими камнями. Море, казалось, откатывалось назад и изгонялось со своих берегов судорожным движением земли; по крайней мере, несомненно, что берег значительно расширился, и на нем осталось несколько морских животных. С другой стороны, черное и ужасное облако, прорезанное быстрыми зигзагообразными вспышками, открывало за собой разнообразные массы пламени; последние были похожи на зарницы, но гораздо больше.

На это наш испанский друг, о котором я упоминал выше, обратился к моей матери и ко мне с большой энергией и настойчивостью. «Если ваш брат, — сказал он, — если ваш дядя в безопасности, он, безусловно, желает, чтобы вы тоже были в безопасности; но если он погиб, то, несомненно, было его желанием, чтобы вы оба пережили его; почему же вы медлите со спасением хоть на мгновение?» Мы ответили, что не можем думать о собственной безопасности, пока не уверены в его.

После этого наш друг покинул нас и с величайшей поспешностью удалился от опасности. Вскоре после этого облако начало опускаться и покрывать море. Оно уже окружило и скрыло остров Капри и мыс Мизен.

Моя мать теперь умоляла, настаивала, даже приказывала мне спасаться любой ценой, что, поскольку я был молод, я мог легко сделать; что касается ее самой, сказала она, ее возраст и тучность делают все попытки такого рода невозможными; однако она охотно встретит смерть, если получит удовлетворение от того, что не стала причиной моей. Но я категорически отказался оставить ее и, взяв за руку, заставил идти со мной. Она подчинилась с большой неохотой и не без многих упреков самой себе за то, что задерживает мое бегство.

Пепел теперь начал падать на нас, хотя и в небольшом количестве. Я оглянулся; густой темный туман, казалось, следовал за нами, распространяясь по стране, как облако. «Давайте свернем с большой дороги, — сказал я, — пока мы еще можем видеть, из страха, что если мы упадем на дороге, то будем раздавлены насмерть в темноте толпами, которые следуют за нами».

Мы едва успели сесть, как наступила ночь, не такая, какая бывает, когда небо облачно или когда нет луны, а такая, как в комнате, когда она закрыта и все огни погашены.

Ужас людей.

Можно было слышать крики женщин, вопли детей и возгласы мужчин; одни звали своих детей, другие родителей, третьи мужей, пытаясь узнать друг друга по голосам, которые отвечали; один оплакивал свою судьбу, другой — судьбу своей семьи; некоторые желали умереть от самого страха смерти; некоторые воздевали руки к богам, но большая часть была убеждена, что богов больше нет вовсе и что на мир пришла последняя бесконечная ночь, о которой мы слышали.

Среди них были те, кто усиливал реальные ужасы другими, воображаемыми или намеренно выдуманными. Я помню некоторых, кто заявлял, что одна часть Мизена рухнула, что другая в огне; это было ложью, но они находили людей, которые им верили.

Теперь стало немного светлее, что мы приняли скорее за предвестник приближающегося всплеска пламени (как это было на самом деле), чем за возвращение дня; однако огонь падал на расстоянии от нас; затем мы снова погрузились в густую тьму, и на нас посыпался тяжелый дождь из пепла, который мы были вынуждены время от времени стряхивать, вставая, иначе нас бы раздавило и похоронило в этой куче.

Я мог бы похвастаться, что во время всей этой сцены ужаса из меня не вырвалось ни вздоха, ни выражения страха, если бы моя опора не была основана на том жалком, хотя и могучем утешении, что все человечество вовлечено в ту же беду и что я погибаю вместе с самим миром.

Наконец эта ужасная тьма рассеялась постепенно, как облако или дым; вернулся настоящий день, и даже выглянуло солнце, хотя и с тусклым светом, как во время приближающегося затмения. Каждый предмет, который представал перед нашими глазами (которые были чрезвычайно ослаблены), казался измененным, будучи глубоко покрытым пеплом, как будто снегом.

Мы вернулись в Мизен, где освежились, как могли, и провели тревожную ночь между надеждой и страхом, хотя, впрочем, с гораздо большей долей последнего, ибо землетрясение все еще продолжалось, в то время как многие обезумевшие люди бегали взад и вперед, усиливая свои и своих друзей бедствия ужасными предсказаниями.

Однако моя мать и я, несмотря на опасность, которую мы пережили, и ту, что все еще угрожала нам, не помышляли о том, чтобы покинуть это место, пока не получим хоть какие-то известия о моем дяде.

Вы прочтете это повествование без всякого намерения вставлять его в свою историю, которой оно нисколько не достойно, и, право, вы должны приписать это своей собственной просьбе, если оно покажется не стоящим даже хлопот с письмом. Прощайте.

ДРЕВНЕЙШИЙ ГОРОД В МИРЕ.

Дамаск, который видел Савл из Тарса, все еще существует, представляя те же сцены и сохраняя те же обычаи, которые характеризовали его 1000 лет назад.

Если бы вас внезапно попросили назвать древнейший город в мире, который все еще находится в процветающем состоянии, каким был бы ваш ответ?

В девяти случаях из десяти человек, которому мог быть задан такой вопрос, вспомнил бы Египет, Грецию или Рим. Он был бы неправ. Древнейший город в мире — Дамаск.

Тир и Сидон рассыпались на берегу; Баальбек — руины; Пальмира погребена в пустыне; Ниневия и Вавилон исчезли с Тигра и Евфрата. Дамаск остается тем, чем был до дней Авраама — центром торговли и путешествий — островом зелени в пустыне; «президентской столицей» с воинскими и священными ассоциациями, простирающимися на тридцать столетий.

Именно недалеко от Дамаска Савл из Тарса увидел свет, превосходящий яркость солнца; улица, которая называется Прямой, на которой, как говорили, «он молился», все еще проходит через город.

Город, который Мухаммед обозрел с соседней высоты и побоялся войти, «ибо человеку дано иметь лишь один рай, и он решил не иметь его в этом мире», сегодня является тем, что Юлиан называл «Оком Востока», как это было во времена Исаии «главой Сирии».

Из Дамаска пришли дамасская слива, наши синие сливы, и восхитительный абрикос из Португалии, называемый дамаско; дамаст, наша прекрасная ткань из хлопка и шелка с лозами и цветами, рельефно выделяющимися на гладком, ярком фоне; дамасская роза, завезенная в Англию во времена Генриха VIII; дамасский клинок, столь знаменитый во всем мире своей остротой и удивительной упругостью, секрет изготовления которого был утерян, когда Тамерлан увез мастера в Персию; и то прекрасное искусство инкрустации дерева и стали золотом и серебром, своего рода сочетание мозаичной гравировки и скульптуры — называемое дамаскировкой, — которым украшаются шкатулки, бюро и мечи.

ПИР АВТОМОБИЛЬНОЙ ПЕСНИ.

Эгоизм автомобиля, даже в сфере поэзии, оказывается более чем достойным соперником остроумия людей, которые продолжают поносить его, пока не решат, какую модель купят.

ДЯДЯ ГЕНРИ О КОНЧИНЕ ЛОШАДИ.

Every little while they tell us that the horse has got to go;

First the trolley was invented 'cause the horses went so slow,

And they told us that we'd better not keep raisin' colts no more.

When the street cars got to moting that the horses pulled before,

I thought it was all over for old Fan and Doll and Kit,

S'posed the horse was up and done for,

But

he

ain't

went

yit!

When the bike craze first got started people, told us right away,

As you probably remember, that the horse had saw his day;

People put away their buggies and went kitin' 'round on wheels;

There were lots and lots of horses didn't even earn their meals.

I used to stand and watch 'em with their bloomers as they'd flit,

And I thought the horse was goin',

But

he

ain't

went

yit!

Then they got the horseless carriage, and they said the horse was done.

And the story's been repeated twenty times by Edison;

Every time he gets another of his batteries to go

He comes whoopin' out to tell us that the horse don't stand a show.

And you'd think to see these chauffeurs, as they go a-chauffin', it

Was good-by to Mr. Dobbin,

But

he

ain't

went

yit!

When the people git to flying in the air I s'pose they'll say,

As we long have been a-sayin', that the horse has had his day.

And I s'pose that some old feller just about like me'll stand

Where it's safe, and watch the horses haulin' stuff across the land;

And he'll mebby think as I do, while the crows above him flit,

"Oh, they say the horse is done for,

But

he

ain't

went

yit!"

Chicago Record-Herald.

ОН ВЫЖИДАЛ СВОЕ ВРЕМЯ

There lived, one time, a shiftless chap, who wasn't satisfied;

To settle down and plug along he never could abide.

He felt the fire of greatness burn within his eager breast,

And knew himself cut out for deeds the highest and the best.

His spirit fairly fumed and frothed at cruel Fate's restraint;

Of favorless environment he ever made complaint.

"But some fine day," he used to say, "I'll set the world afire;

It's not for me unknown to be when I do so aspire."

Each day our hero might have found some labor to pursue;

On every side stood waiting work for willing hands to do;

The neighborhood wherein he dwelt had crying need of men

To mow the lawns, for instance, and to beat the rugs—but then

A man so keenly conscious of his real inward worth

Could hardly care to tackle toil so tainted of the earth.

And so, to pass the time away until his chance should come,

He boarded with his mother when he wasn't drinking rum.

No doubt, good-natured reader, you opine and apprehend

That this vain, shiftless person met a mean and sorry end.

The facts are these: He waited till the time, for us so sad,

When wagons run with gasoline became the reigning fad.

A sudden, wild demand arose for drivers, men with cheek,

And Shifty got a handsome job at fifty bones a week,

The people stare, where'er he goes; he's gained his great desire,

And every-day he sets the world, or part of it, afire.

Newark Evening News.

КАК ОНИ ЕГО НАЗЫВАЮТ.

Grandma says we're right in style,

A-sittin' in our automobile.

Grandpa says we're fit to kill,

A-ridin' in our automo-bill.

Ma, she says we ought to feel

Grateful fer our automo-beel.

Pa says there ain't no other man

Kin run an auto like he can.

Auntie preaches near and far

'Bout our lovely touring car.

Uncle Bill says he ain't seen

Nowhere such a good machine.

Brother Jim, he keeps a-braggin'

'Bout the speed of our new wagon.

But, oh, it sounds so grand and noble

When sister Sue says automoble.

Puck.

«АВТО» ИДИЛЛИЯ.

The automobile owner crawled

With haste into his car

And said good-by, for he was called

To travel fast and far.

He grasped the steering wheel with glee

And gave the clutch a yank,

And then, with objurgations, he

Climbed down again to crank.

Again he mounted to the seat

Prepared like wind to fly,

Yet there he lingered in the street;

The water tank was dry.

He filled the tank; it seemed a cinch,

Once more he starts to chauff,

Behold, he does not move an inch—

The differential's off.

In rage he toils with might and main

Till he is faint and weak;

Again he starts—and stops again;

The tire's sprung a leak.

The shades of night are falling fast,

But joy illumes his brow,

He shoots ahead—his trouble past,

Pray who can catch him now?

And yet, around the corner we

May find the same machine;

Its owner is not there, for he

Has gone for gasoline.

Council Bluffs Nonpareil.

КОРОТКАЯ ИСТОРИЯ СКОРОСТИ.

Thisisthewayheracedalong

Ateighteenmilesanhour;

This    the    speed    he    walked    back    home

When    busted    was    his    power.

Exchange.

ПЕСНЯ АВТОМОБИЛЯ.

Джо Коун.

I am coming, I am coming, don't you hear my thunder roll,

Don't you feel my mighty power thro' your body and your soul;

Don't you dread my awful presence, my momentous throbbing feel?

I'm a dashing, thrashing, bucking, clucking

Auto-mo-bile!

I'm a wonder, I'm a snorter, I'm a bull put on parade,

I'm a devil, I'm a terror for the people who're afraid;

I can paralyze the horses, I can make 'em dance a reel,

I'm a rearing, tearing, rumbling, grumbling

Auto-mo-bile!

Clear the track, ye meek and lowly, for I claim the right of way!

There's no limit to my tenure, or my speed by night or day;

To the woods with everybody, that's the way we devils feel,

I'm a lusty, dusty, ramming, jamming

Auto-mo-bile!

The Pneus.

СЕРЬЕЗНОЕ, ВЕСЕЛОЕ И ЭПИГРАММАТИЧЕСКОЕ.

ЛЮБОВЬ — ИЛЛЮЗИЯ.

Love is just a cobweb, wet with morning dew;

Love is just a fairy spell, invisible to view;

A tread—a touch too heavy, and the cobweb is not there!

A sigh too long, and lo!—the spell has vanished into air!

Love is just a morning-glory, doomed at noon to die;

Love is only half a story, told in passing by;

Love is gold so delicate, the faintest flame would melt it;

Love's—NOTHING; but—God help the man who's never known nor felt it!

Helen Rowland in Life.

ВЫИГРАЛ СВОЕ ПАРИ.

Генерал Майлз в компании друга прогуливался по Пенсильвания-авеню, когда человек, совершенно незнакомый ветерану, подбежал к нему и, пожимая руку, тепло сказал: «Ну, Нелс, старина, готов поспорить на что угодно, что ты меня не помнишь!»

«Ты выиграл!» — холодно и лаконично ответил Майлз, высвобождаясь из хватки незнакомца и продолжая свою прогулку. — Woman's Home Companion.

СОЖАЛЕЕТ, ЧТО ВЫУЧИЛ ЭТО.

У адвоката Уильяма С. Барнса из Сан-Франциско новый посыльный. Предыдущий мальчик, с которым он работал, уволился несколько дней назад, потому что юридический бизнес не подходил его особому темпераменту.

«Как долго ты здесь?» — спросил Барнс, когда мальчик объявил о своем намерении заняться другим делом.

«Шесть месяцев», — ответил мальчик.

«И тебе не нравится юридический бизнес?»

«Не-а. Ничего хорошего, и скажу прямо, я очень жалею, что выучил его». — Technical World.

ЧТО ХОТЕЛ ФИЛД.

Юджин Филд, с печальным лицом и готовым на ответ языком, забрел в нью-йоркский ресторан и сел за столик. К нему подошел быстрый и разговорчивый официант, который сказал:

«Кофе, чай, шоколад, ветчина с яйцами, бифштекс, баранья отбивная, рыбные тефтели, мясная запеканка, бобы» — и многое другое в том же духе.

Филд долго и торжественно смотрел на него и наконец ответил:

«О, друг, мне ничего из этого не нужно. Все, что мне нужно, — это апельсин и несколько добрых слов».

РЕШИТЕЛЬНО «СОГЛАСНА».

У мисс Мод Адамс есть любимая история о некой «мисс Джонсинг» и неуверенном «Калпепере Пите».

Пит влюбился в смуглую девушку и, не имея мужества «сделать предложение» с глазу на глаз, позвонил в дом, где она работала, и попросил ее к телефону. Когда она подошла к аппарату, он спросил:

«Это мисс Джонсинг?»

«Да-а».

«Ну, мисс Джонсинг, у меня есть очень важный вопрос к вам».

«Да-а».

«Вы выйдете за меня замуж?»

«Да-а! А кто это, пожалуйста?» — Exchange.

ГЕРОИЧЕСКОЕ СПАСЕНИЕ.

Следующий возвышенный абзац взят из одного из последних модных романов:

«Одной рукой он держал ее прекрасную голову над ледяными волнами, а другой громко звал на помощь!» — Exchange.

ПОЧЕМУ ОНА БЫЛА СДЕЛАНА ИЗ РЕБРА.

Молодая женщина спросила хирурга, почему женщина была создана из ребра мужчины, а не из какой-либо другой кости, и он дал следующий галантный ответ:

«Она была взята не из головы, чтобы не властвовать над ним; и не из его ног, чтобы он не попирал ее; но она была взята из его бока, чтобы быть ему равной; из-под его руки, чтобы он мог защищать ее; из-под сердца, чтобы он мог лелеять и любить ее». — Exchange.

ЛЮБЕЗНЫЙ СУДЬЯ.

Лорд Элленборо однажды сказал адвокату, когда тот посреди скучной речи спросил: «Угодно ли суду, чтобы я продолжил свое изложение?» — «Удовольствие, мистер Смит, уже давно не обсуждается, но вы можете продолжать». — Old scrap book.

СВЕТ.

The night has a thousand eyes,

And the day but one;

Yet the light of the bright world dies

With the dying sun.

The mind has a thousand eyes,

And the heart but one;

Yet the light of a whole life dies

When love is done.

Francis W. Bourdillon.

СРЕДСТВО ОТ ВОРЧЛИВОЙ ЖЕНЫ.

Один житель Санкт-Галлена (Швейцария), дав объявление как вдовец в поисках второй жены, показал своей супруге пятьдесят полученных ответов и фотографий. Он заявил, что если она не хочет быть с ним, то найдутся другие, кто захочет, и тем самым успешно излечил её от привычки «пилить» мужа. — Le Petit Parisien.

ОСТРОУМНЫЙ ОТВЕТ.

Рассказывают, что покойный маркиз Таунсенд, будучи еще молодым человеком и участвуя в сражении, увидел, как стоявший рядом с ним барабанщик был убит пушечным ядром, которое размозжило ему голову. Его взгляд был прикован к этому жуткому зрелищу, которое, казалось, поглотило все его мысли.

Наблюдавший за ним старший офицер решил, что юноша напуган увиденным, и обратился к нему, пытаясь подбодрить.

«О, — ответил молодой маркиз с невозмутимостью, но строгостью, — я вовсе не напуган; я лишь ломаю голову над тем, как человек с таким количеством мозгов вообще оказался здесь!» — Старый альбом вырезок.

ГРИЛИ О ЖУРНАЛИСТИКЕ.

Любимым стихотворением собственного сочинения Хорас Грили считал следующее:

Man's a vapor,

Full of woes;

Starts a paper—

Up she goes!

ЗА ПОВОРОТОМ.

Ллойд Осборн рассказывает, что Роберт Льюис Стивенсон однажды пригласил друга навестить его на Самоа. Друг ответил, что с огромным удовольствием сделал бы это, если бы смог найти свободное время.

«Кстати, Луи, — добавил он, — а как вообще добраться до Самоа?»

«О, очень просто, — ответил Стивенсон, — нужно просто доехать до Америки, пересечь континент до Сан-Франциско, а там — второй поворот налево». — Woman's Home Companion.

ДОБРОТА АНГЕЛА.

Ангел-летописец внезапно заткнул пальцами уши.

«Зачем ты это сделал?» — спросил святой Петр, когда он их убрал.

«О, я увидел, как у Брауна сдуло новый котелок, как раз когда он садился в вагон», — последовало объяснение этого добросердечного поступка. — Smart Set.

ОТСТАВКА ДАНБАРА.

Пол Лоуренс Данбар, негритянский поэт, скончался. Несравненный в передаче языка и мыслей своей расы, он занимал уникальное положение в литературном мире. У. Д. Хауэллс называл его единственным человеком чистой африканской крови и американской культуры, способным эстетически прочувствовать жизнь негров и выразить её лирически. В прошлом году, умирая от чахотки, он опубликовал в журнале Lippincott's эту стихотворную проповедь смирения:

Because I had loved so long,

God in his great compassion

Gave me the gift of song.

Because I had loved so vainly

And sung with such faltering breath,

The Master in infinite mercy

Offers the boon of death.

ТУРЕЦКИЙ ОТВЕТ.

Следующую историю мы считаем имеющей турецкое происхождение:

«Женщина шла по улице, а мужчина смотрел на неё и следовал за ней.

— Почему, — спросила она, — вы идете за мной?

— Потому что, — ответил он, — я влюбился в вас.

— Почему же? Моя сестра, которая идет следом за мной, гораздо красивее меня. Идите и ухаживайте за ней.

Мужчина обернулся, увидел женщину с некрасивым лицом и, крайне недовольный, вернулся и сказал:

— Зачем вы сказали мне неправду?

Женщина ответила: «А разве вы сказали мне правду? Ведь если бы вы были влюблены в меня, зачем бы вы стали оглядываться на другую женщину?»»

ВСПЫШКИ КОРОЛЕВСКОГО ОСТРОУМИЯ.

Хотя к остроумию нет королевской дороги, настоящая дорога, какая она есть, часто бывает пройдена королевскими стопами. В наши дни функции монархов не способствуют развитию веселого нрава.

Скрытым юмором был полон ответ Генриха IV Французского, который однажды прибыл в Амьен после долгого путешествия. Местный оратор был назначен произнести приветственную речь и начал с длинного перечня эпитетов:

«Величайший государь, добрейший, милосерднейший, великодушнейший...»

«Добавьте еще, — прервал его утомленный монарх, — усталейший».

Тот же король, который, по-видимому, постоянно страдал от глупых речей этих словоохотливых пустозвонов, слушал выступление в маленьком провинциальном городке, когда вдалеке закричал осел.

«Прошу прощения, господа, — сказал остроумный монарх, — пожалуйста, по очереди».

Министр Генриха, Сюлли, был протестантом, и, узнав, что знаменитый врач перешел из кальвинизма в католицизм, король сказал ему:

«Друг мой, ваша религия в плохом состоянии — врачи от нее отказываются».

Георг III был автором многих остроумных высказываний. Встретив лорда Кеньона на приеме вскоре после того, как этот выдающийся судья позволил себе необычайный взрыв дурного настроения в Суде королевской скамьи, король заметил ему:

«Милорд главный судья, я слышал, что вы потеряли самообладание, и, питая к вам большое уважение, я рад это слышать, ибо надеюсь, что вы найдете лучшее».

В другом случае, выходя из Палаты лордов после открытия сессии, он сказал лорду-канцлеру:

«Хорошо ли я произнес речь?»

«Очень хорошо, действительно», — последовал ответ.

«Я рад этому, — сказал король, — ибо в ней ничего не было».

Когда монархи оказывались в дураках.

Впрочем, смеялись не всегда над монархами. Когда принц-епископ Льежский ехал на битву во главе прекрасного отряда войск, один из зрителей спросил его, как он, служитель религии, может участвовать в беззакониях войны.

«Я веду войну, — сказал прелат, — в своем качестве принца, а не архиепископа».

«А скажите, — продолжал вопрошающий, — когда дьявол заберет принца, что станет с архиепископом?»

Безусловно, в худшем положении оказался восточный владыка, когда, купив несколько лошадей у купцов, он дал им лак рупий, чтобы они купили для него еще. Вскоре после того, как они уехали, он в игривом настроении приказал своему визирю составить список всех дураков в его владениях. Визирь сделал это и поставил имя своего величества во главе списка. Король спросил почему. Визирь ответил:

«Потому что вы доверили лак рупий людям, которых не знали и которые никогда не вернутся».

«Да, но предположим, что они вернутся?»

«Тогда, — сказал визирь, — я вычеркну ваше имя и впишу их».

В ответе, который получил один немецкий принц, кажется, содержится упрек за его плохое управление. Увидев во сне трех крыс — одну толстую, другую худую, а третью слепую, — он послал за знаменитой богемской цыганкой и потребовал объяснения.

«Толстая крыса, — сказала она, — это ваш премьер-министр, худая крыса — ваш народ, а слепая крыса — вы сами».

Слишком откровенный придворный поэт.

Один из персидских шахов больше стремился, чем был способен, снискать славу поэта. Он только что закончил новое произведение в очень «своеобразном метре» и вызвал придворного поэта к королевскому двору, чтобы тот прослушал чтение поэмы.

Придворный поэт, когда его спросили о мнении, (выражаясь театральным языком) «разнес» сочинение.

Шах, разъяренный этой нелестной критикой, приказал отвести придворного поэта в конюшню и привязать в одном стойле с ослом. Там бедный грешник оставался до тех пор, пока его королевский соперник не сочинил еще одну поэму, после чего ему снова было приказано явиться перед троном и подвергнуться второму испытанию монаршей скукой.

Он молча слушал, пока читалась новая поэма, а по окончании, когда потребовали его мнение, он упал на колени и многозначительно воскликнул королевскому автору:

«Верните меня к ослу!»

Долг нации перед матерями.

Джилсон Уиллетс.

Великие американцы, добившиеся всемирной известности благодаря успеху, сопутствовавшему их карьере, приписывают свои триумфы материнскому влиянию.

Оригинальная статья, написанная для The Scrap Book.

Долг, который Соединенные Штаты должны матерям своих граждан, невозможно выразить ни цифрами, ни словами. Это долг, по которому республика может выплачивать только проценты — проценты, состоящие в проявлении все возрастающего почтения к американскому материнству; ибо, при всех своих великолепных ресурсах, нация слишком бедна, чтобы сделать даже слабую попытку выплатить основной капитал.

Не нужно приводить лучших доказательств влияния матери на карьеру успешных американцев, чем те, что представлены здесь.

В жизнеописаниях президентов Соединенных Штатов обнаруживается, что нация многим обязана американским матерям.

Джорджу Вашингтону было всего одиннадцать лет, когда умер его отец, оставив овдовевшую мать, Мэри Вашингтон, с пятью детьми, которых нужно было воспитывать и направлять. Она ежедневно собирала детей вокруг себя и учила их принципам религии и морали по маленькому руководству, в котором записывала все свои максимы.

Это руководство Вашингтон хранил как одно из своих самых ценных сокровищ, «и я обращался к нему много раз в дальнейшей жизни». Один французский генерал, покидая Мэри Вашингтон, заметил: «Неудивительно, что Америка рождает великих людей, раз она может похвастаться такими матерями».

Эндрю Джексон.

За несколько дней до рождения Эндрю Джексона его отец умер, и вдова с двумя маленькими сыновьями поехала на кладбище в повозке с гробом. Содержание семьи легло тогда целиком на мать. Она отправилась в дом своего зятя и нанялась там экономкой.

Пока сыновья не подросли настолько, чтобы заботиться о себе, она трудилась ради них, одевала их и обучала как могла.

Много историй рассказывают о доброте миссис Джексон, ее бережливости, решительности характера и «непреклонной честности и гордости за доброе имя, которые шли рука об руку с быстрым и ревнивым чувством собственного достоинства, которое вряд ли могло терпеть какую-либо несправедливость».

Когда Эндрю Джексон стал президентом, он сказал о своей матери:

«Одним из последних наказов, данных мне ею, было никогда не затевать судебных исков за нападение и побои или за клевету; никогда не ранить чувства других и не позволять оскорблять свои собственные. Таковы были ее слова наставления мне. Я хорошо помню их и никогда не переставал их уважать».

Томас Джефферсон.

Отец Томаса Джефферсона умер, когда мальчику было четырнадцать, и тогда мать стала для него больше, чем когда-либо, спутником и советчиком. Томас, в самом деле, всегда жил больше под влиянием матери, чем занятого отца. Она была женщиной необычайной утонченности характера, обладавшей культурой лучшего общества. Вооруженная этим, она взяла на себя воспитание Томаса. После смерти мужа она оказалась опекуном своих детей, ответственной за огромное наследственное поместье, которое должно было перейти к старшему сыну, Томасу.

Джон Куинси Адамс.

Отец Джона Куинси Адамса был предан своей семье; но, поглощенный политической деятельностью, он часто подолгу отсутствовал дома. С того часа, как мальчик научился говорить, его умственная деятельность получала необычный стимул от матери.

«Будучи наученным матерью любить свою страну, — писал Джон Куинси Адамс, когда стал президентом, — я делал это буквально, учась любить настоящие холмы, скалы и деревья, и даже птиц и животных». И добавил в другом месте: «Всем, что я есть, я обязан матери».

Интересное совпадение, что каждый из трех президентов-мучеников был в значительной степени под влиянием матери.

Авраам Линкольн.

Это выражение привычной меланхолии на лице Линкольна, например, было на самом деле воспроизведением черт Нэнси Хэнкс Линкольн, его матери. Ибо, через долгий тяжелый труд и лишения, в хижине за хижиной, миссис Линкольн утратила всю свою привлекательность, стала сгорбленной, измученной заботами и печальной, пока Авраам был еще впечатлительным юношей.

Как Линкольн почитал эту мать, рассказывают все его биографы. Именно она, обладая навыками чтения и письма, не распространенными в то время среди бедных людей Кентукки, научила Авраама буквам и дала ему первые уроки письма.

Когда миссис Линкольн умерла, ее сын месяцами бродил по лесам, тщетно пытаясь оправиться от горя. Мать была похоронена без всякой погребальной службы, так как в округе не было священника. Но Авраам проехал по стране двадцать миль во всех направлениях, пока не нашел странствующего проповедника и не убедил его прийти на могилу матери и произнести там надгробную проповедь.

«Теперь, — сказал он, — у меня отныне только одна цель в жизни: жить так, как она хотела бы, чтобы я жил».

И в последующие годы Линкольн был глубоко и заметно тронут всякий раз, когда слышал о любом случае, связанном с любовью матери и сына.

Джеймс А. Гарфилд.

Какой контраст этот опыт Линкольна по сравнению с опытом генерала Улисса С. Гранта, чья мать пережила его президентскую карьеру, и с опытом Гарфилда, чья мать дожила до того, чтобы стоять рядом с ним, когда он читал свою инаугурационную речь на ступенях Капитолия, а затем плакать у его могилы! И с опытом Мак-Кинли, на чью почтенную мать были устремлены взоры нации с нежным интересом 4 марта 1897 года, когда она была первым человеком, к которому Мак-Кинли обратился как президент Соединенных Штатов!

«Элиза, — сказал отец Джеймса А. Гарфилда своей жене на смертном одре в бревенчатой хижине в глуши, граничащей с рекой Огайо, — я принес тебе четыре молодых саженца в эти леса. Позаботься о них».

Будущему президенту было тогда всего два года. Его мать осталась бороться с жизненными невзгодами в одиночку. Она умудрялась тяжелым трудом вести маленькую ферму и даже находила время давать сыновьям ежедневные уроки чтения Библии. На Джеймса в особенности она наложила отпечаток своей личности, пока ее собственная высокая натура глубоко не подчинила его.

Когда Джеймс подрос, он погонял мулов на бечевнике канала Огайо. В один из дней выдачи жалованья его заработок оказался меньше положенного.

«Я хочу каждый цент для моей матери», — сказал он работодателю, настаивая на нескольких лишних пенни.

Наконец он заработал достаточно, чтобы поступить в семинарию в Честере, в десяти милях от дома. Находясь там, он провел один праздник со своими одноклассниками на горе. Когда сгустились сумерки — они должны были остаться на ночь — Гарфилд достал из кармана Новый Завет и сказал:

«Мальчики, я читаю главу каждую ночь одновременно с моей матерью. Если позволите, я прочитаю ее сейчас».

И в день своей инаугурации он повернулся к матери, сказав:

«Это все благодаря тебе, мама».

Уильям Мак-Кинли.

В начале Восстания в Поланде, штат Огайо, в таверне «Воробей» состоялся «военный митинг». Были речи и бой барабанов, и, наконец, призыв к добровольцам защищать флаг. Первым вышел Уильям Мак-Кинли-младший.

«Нет, сын мой, — сказал старший Мак-Кинли, положив сдерживающую руку на плечо сына; — ты слишком молод».

«Нет, он не слишком молод — никто не слишком молод, чтобы нести свет в этот темный час».

Говорившей была мать Уильяма.

«И таким образом, как ни странно, — писал Уильям Мак-Кинли годы спустя, — обычный порядок вещей в моем случае был обратным: мой отец хотел удержать меня от великой борьбы, которая должна была последовать, на том основании, что мне было всего восемнадцать лет; а моя мать была той, кто сказал: «Иди!» Ибо она имела и до сих пор имеет сильный и страстный патриотизм. После Бога она любит свою страну. Она верила в свободу и была готова пожертвовать даже самой бесценной жемчужиной женщины — своим ребенком — чтобы спасти флаг своей страны. У нее были убеждения и интеллектуальные силы, чтобы впечатлить окружающих — впечатлив больше всего своего сына».

Мать Мак-Кинли была еще жива в Кантоне, штат Огайо, в возрасте восьмидесяти семи лет, во время первой инаугурации ее сына в качестве президента. В тот день, казалось бы, пустяковый случай сделал нового президента дорогим сердцам матерей страны. Ибо Уильям Мак-Кинли, как только принял присягу, подошел к своей матери и поцеловал ее.

Леви П. Мортон.

Леви П. Мортон однажды основал мануфактурный дом в Нью-Йорке и разорился. Но своим кредиторам он отдал все, что имел, расплатившись по пятьдесят центов за доллар. Годы спустя он добился большого успеха как банкир, и тогда он снова вспомнил о тех, кому не заплатил полностью, будучи купцом.

Однажды все его бывшие кредиторы получили приглашения на банкет. Гости заняли свои места за столом, и, когда каждый развернул свою салфетку, он обнаружил чек на полную сумму своего требования с процентами.

«Господа, — сказал мистер Мортон, — тот, кто заслуживает признания за — скажем так, любезности этого вечера? — это не ваш хозяин, а мать, которая своим ранним влиянием направляла его всю жизнь. Жалованья моего отца как деревенского пастора не хватало на все домашние расходы; поэтому я пошел работать клерком в деревенский магазин за несколько долларов в месяц. Когда я принес свою зарплату матери, она сказала:

«Леви, ты должен кому-нибудь из этих денег? Да? Тогда иди немедленно и заплати, даже если уйдет каждый доллар. Если ты должен деньги, ты не свободный мальчик».

«Мое освобождение сегодня вечером, господа, — прямой результат раннего совета той матери».

Рокфеллер и Роджерс.

«Моя мать, — говорит Джон Д. Рокфеллер, — научила меня всему придавать значение. Когда я стал партнером в бакалейной лавке, я получил несколько бочек фасоли — дешево, потому что среди них было много черных. Я рассчитывал продать их тоже дешево. Но моя мать сказала:

«Джон, трать все свое свободное время, день и ночь, перебирая эту фасоль, и тогда она будет высшего качества, и ты сможешь продать ее по более высокой цене».

«Недели я работал, перебирая эту фасоль вручную, выбрасывая все черные. Это был урок, который я никогда не забывал. Через меня моя мать говорит всем молодым людям:

«Выбрасывайте никчемное из своей жизни; придавайте значение всему».

Генри Х. Роджерс из Standard Oil Company недавно сказал:

«До самых последних лет я приходил к матери со всеми своими радостями и всеми своими горестями, точно так же, как делал это мальчиком».

Раз в неделю в Фэрхейвене, образцовом городе Массачусетса, для которого мистер Роджерс сделал так много, он ездит на могилу той матери, которую любил.

В коттедже своей матери, пока она была жива (она никогда не соглашалась переехать в огромный новый замок, который построил ее сын), мистер Роджерс установил междугородний телефон. Затем, каждое утро в своем нью-йоркском офисе, ровно в одиннадцать часов, в самый разгар битвы за миллионы, он объявлял перемирие на несколько минут, «чтобы позвонить маме».

Стивен В. Уайт.

Стивен В. Уайт, «Диакон Уайт», один из самых доверенных людей на Уолл-стрит, имеет длинную полосу холста, висящую на стене его офиса, на которой крупными буквами написаны эти строки:

I shall pass through this world but once;

Any good thing which in passing I can do,

Or any kindness I can show to any human being,

Let me do it now;

Let me not defer it,

Nor neglect it,

For I shall not pass this way again.

«Это моя философия жизни, — говорит мистер Уайт, — как мать научила меня ей. Каждый молодой человек должен скопировать эти строки и поместить копию в самую лучшую рамку, которую может себе позволить. За эти строки я многим обязан матери; именно она заставляла меня повторять их снова и снова».

Эдвин Маркхэм, «Человек с мотыгой», говорит:

«Именно влияние моей матери — мой отец умер — доминировало надо мной. Она была необыкновенной женщиной. Она держала универсальный магазин в Орегон-Сити и вела бизнес с замечательной энергией. Она была известна как «Женщина-поэт Орегона».

«Именно от нее я получил свою поэтическую склонность. Ее стихи были полны чувств и искренности сильного религиозного духа. Они публиковались только в газетах — и сегодня мой альбом вырезок, содержащий стихи, написанные моей матерью, — мое самое ценное достояние».

Джон Уонамейкер.

«Когда вы женитесь, — сказал Джон Уонамейкер классу Библии для молодых людей, — помните, что ваша теща — это мать вашей жены. Никогда не позволяйте так называемой «шутке о теще» заставить вас забыть, что вы читаете отражение чьей-то матери. Свою собственную мать я почитал. Ее максимы научили меня терпению, толерантности и простому уроку: живи и давай жить другим».

Мать Генри О. Хавемейера, «Сахарного короля», убеждала сына надеть комбинезон и пойти работать на отцовский нефтеперерабатывающий завод — хотя семья была даже тогда очень богатой.

«Так моя мать научила меня, — говорит мистер Хавемейер, — знать радость труда в то время, когда я мог бы скатиться к жизни в праздности».

Преподобный доктор Чарльз Х. Паркхерст, известный нью-йоркский священник, говорит:

«Мой отец был фермером, а моя мать, с четырьмя детьми на руках и без слуг, выполняла всю работу жены фермера. Ее дни были долгими, ибо она также посвящала себя детям, их характеру и образованию, отказываясь отдавать нас под присмотр нянь или школьных учителей. У моей матери было старомодное представление, что дети рождаются от матерей для того, чтобы у них были матери, которые их воспитают».

Дэвида Старра Джордана, президента Стэнфордского университета, спросили, какой великий человек или женщина больше всего повлияли на него в детстве.

Он ответил письменно:

«На меня гораздо больше повлияла моя мать, чем любой другой человек, которого я когда-либо знал или о котором слышал».

Фултон, Франклин и Астор.

Роберту Фултону было всего три года, когда умер его отец. «Так что, — сказал он, — я вырос под опекой моей благословенной матери. Она развивала мой ранний талант к рисованию и поощряла мои посещения машиностроительных мастерских города».

Роберт, однако, был тупым учеником в школе, и учитель пожаловался его матери. На что миссис Фултон гордо ответила:

«Голова моего мальчика, сэр, настолько полна оригинальных идей, что в ней нет свободного места, чтобы хранить содержимое ваших заплесневелых книг».

«Мне было тогда всего десять лет, — сказал Фултон, — и моя мать казалась единственным человеком, который понимал мою природную склонность к механике».

Тот факт, что мать Фултона позволяла мальчику идти своим путем в его «оригинальных идеях», имел прямой результат позже в строительстве первого парохода.

Бенджамин Франклин много раз в своей собственной истории жизни упоминает мощное влияние, которое его мать имела на него, всегда ссылаясь на нее с особой привязанностью.

«Мой сын, — сказала та мать, — одарен более чем обычным талантом, и он выберет одну из профессий, возможно, служение».

Семья была тогда очень бедной, старший Франклин не имел амбиций, кроме как заработать на жизнь в качестве корабельного поставщика. Поощряемый матерью, однако, юный Бенджамин «пристрастился к книгам» с таким рвением, что до того, как ему исполнилось десять лет, его мать говорила о нем как о «нашем маленьком профессоре» и добавляла:

«Он будет служить либо человечеству, либо своей стране; одно как служитель Евангелия, другое как дипломат».

Первый Джон Джейкоб Астор сказал: «Все, чего я достиг благодаря бережливости, обязано учениям моей матери. Она приучила меня к привычке рано вставать; она заставляла меня посвящать первые часы бодрствования чтению Библии. Эти привычки сохранились на всю мою жизнь и были для меня источником неизменного утешения. Ее смерть была величайшим горем моего существования».

КОГДА ТЕККЕРЕЙ ОБЪЯВИЛ ЗАБАСТОВКУ.

В письме, написанном издателю английского журнала, знаменитый романист потребовал такой же оплаты, как у «приходящей сиделки».

Почти в каждом национальном литературном центре мира существуют клубы и общества авторов, но до настоящего времени профессия автора не была официально связана с каким-либо видом профсоюзного движения. Именно по этой причине авторы вынуждены выдвигать свои требования индивидуально.

Такова была ситуация, с которой столкнулся Уильям Мейкпис Теккерей в то время, когда его произведения только начинали завоевывать популярность в Англии. Это было в 1837 году, через год после его женитьбы на Изабелле Шо — хронологическая последовательность, которая, возможно, объясняет его возросшую потребность в деньгах. Он писал «Записки Желтоплюша» для последовательных выпусков Fraser's Magazine, и он решил, что его работа должна приносить ему более удовлетворительный финансовый доход. Результатом стало то, что он объявил забастовку, как видно из следующего письма, которое он написал Джеймсу Фрейзеру, владельцу журнала:

Булонь, понедельник, февраль.

Мой дорогой Фрейзер:

Я видел доктора, который дал мне указания относительно сотого номера. Я пришлю ему свою долю из Парижа через день или два и надеюсь, что сделаю многое в дилижансе завтра. Он подтверждает свое решение писать ежемесячно для вас и передавать выручку мне. Не будете ли вы поэтому так любезны дать подателю сего чек (на имя моей жены) на сумму его вкладов за последние два месяца? Миссис Теккерей даст вам расписку в получении оных. У вас уже есть полномочия Магинна.

Теперь перейдем к другому и не очень приятному моменту, о котором я должен сказать. Настоящим уведомляю, что я объявляю забастовку из-за оплаты. Я обнаружил, что вы платите другим больше, чем мне, и поэтому я намерен выдвинуть некоторые новые условия относительно Желтоплюша. Я не напишу больше ни слова из замечаний этого джентльмена, кроме как по ставке двенадцать гиней за лист и с рисунком для каждого номера, в котором появляется его история — рисунок две гинеи.

Пожалуйста, не сердитесь на это решение с моей стороны; это просто сделка, которую я обязан заключить. Как бы плох он ни был, мистер Желтоплюш — самый популярный автор вашего журнала, и ему должны платить соответственно; если он не заслуживает большего, чем приходящая сиделка или «Синие братья», то я голландец. Я работал над его приключениями сегодня и пришлю их вам или нет, как хотите; но из обычного уважения к себе я не буду работать по заниженным ценам.

Что ж, смею сказать, вы будете очень возмущены и поклянетесь, что я самый корыстный из людей. Это не так. Но я лучший работник, чем большинство вашей команды, и желаю лучшей цены. Вы не должны, повторяю, сердиться или, потому что мы расходимся как торговцы, разрывать нашу связь как друзей.

Поверьте мне, что, пишу я для вас или нет, я всегда буду рад вашей дружбе и буду стремиться иметь ваше доброе мнение. Я всегда, мой дорогой Фрейзер (независимо от фунтов, шиллингов и пенсов), искренне ваш,

У. М. Теккерей.

МОЯ ЛЕДИ НА ПАРАДЕ.

Стихи, старые и новые, рассматривающие различные аспекты этой весьма важной темы — философии женского костюма.

ЧТО ПЕЛ ХОР.

Гарриет Хэммонд.

A foolish little maiden bought a foolish little bonnet,

With a ribbon, and a feather, and a bit of lace upon it.

And that the other maidens of the little town might know it,

She thought she'd go to meeting the next Sunday just to show it.

But though the little bonnet was scarce larger than a dime,

The getting of it settled proved to be a work of time;

So when 'twas fairly tied, all the bells had stopped their ringing,

And when she came to meeting, sure enough, the folks were singing.

So this foolish little maiden stood and waited at the door;

And as she shook her ruffles out behind, and smoothed them down before.

"Hallelujah! hallelujah!" sang the choir above her head—

"Hardly knew you! hardly knew you!" were the words she thought they said.

This made the little maiden feel so very, very cross,

That she gave her little mouth a twist, her little head a toss;

For she thought the very hymn they sang was all about her bonnet,

With the ribbon, and the feather, and the bit of lace upon it.

And she would not wait to listen to the sermon or the prayer,

But pattered down the silent street and hurried up the stair,

Till she reached her little bureau, and in a bandbox on it

Had hidden, safe from critic's eye, her foolish little bonnet.

Which proves, my little maidens, that each of you will find

In every Sabbath service but an echo of your mind;

And that the little head that's filled with silly little airs

Will never get a blessing from sermons or from prayers.

ОМАР ДЛЯ ЛЕДИ.

Джозефина Додж Даскам.

One for her Club and her own Latch-key fights,

Another wastes in Study her good Nights.

Ah, take the Clothes and let the Culture go,

Nor heed the grumble of the Women's Rights!

And she who saved her coin for Flannels red,

And she who caught Pneumonia instead,

Will both be Underground in Fifty Years,

And Prudence pays no Premium to the dead.

Th' exclusive Style you set your heart upon

Gets to the Bargain counters—and anon

Like monograms on a Saleslady's tie

Cheers but a moment—soon for you 'tis gone.

They say Sixth Avenue and the Bowery keep

The dernier cri that once was far from cheap;

Green Veils, one season chic—Department stores

Mark down in vain—no profits shall they reap.

Exchange.

ОНА ПОЩУПАЛА СВОЙ ПОЯС.

I saw her go shopping in stylish attire,

And she felt

Of her belt

At the back.

Her walk was as free as a springy steel wire,

And many a rubberneck turned to admire

As she felt

Of her belt

At the back.

She wondered if all the contraptions back there

Were fastened just right—'twas an unceasing care,

So she felt

Of her belt

At the back.

I saw her at church as she entered her pew;

And she felt

Of her belt

At the back.

She had on a skirt that was rustly and new,

And didn't quite know what the fastenings might do,

So she felt

Of her belt

At the back.

She fidgeted round while the first prayer was said,

She fumbled about while the first hymn was read—

Oh she felt

Of her belt

At the back.

Jack told her one night that he loved her like mad;

And she felt

For her belt

At the back.

She didn't look sorry, she didn't look glad—

She looked like she thought, "Well, that wasn't so bad."

And she felt

For her belt

At the back.

But—well, I don't think 'twas a great deal of harm,

For what should the maiden have found but an arm

When she felt

For her belt

At the back?

Los Angeles Herald.

СОЖАЛЕНИЯ.

Кэролин Уэллс.

I cannot wear the old gowns

I wore a year ago,

The styles are so eccentric,

And fashion changes so;

These bygone gowns are out of date;

(There must be nine or ten!)

I cannot wear the old gowns,

Nor don those frocks again.

I cannot wear the old gowns,

The skirts are far too tight;

They do not flare correctly, and

The trimming isn't right.

The Spanish flounce is fagoted,

The plaits are box, not knife;

I cannot wear the old gowns—

I'd look like Noah's wife.

I cannot wear the old gowns,

The sleeves are so absurd;

They're tightly fitted at the top,

And at the wrist they're shirred!

The shoulder seams are far too long,

The collars too high-necked;

I cannot wear my old gowns

And keep my self-respect!

Saturday Evening Post.

МОЯ ТЕТЯ.

Оливер Уэнделл Холмс.

My aunt! My dear unmarried aunt!

Long years have o'er her flown;

Yet still she strains the aching clasp

That binds her virgin zone;

I know it hurts her—though she looks

As cheerful as she can;

Her waist is ampler than her life,

For life is but a span.

My aunt, my poor deluded aunt!

Her hair is almost gray;

Why will she train that winter curl

In such a springlike way?

How can she lay her glasses down,

And say she reads as well,

When, through a double convex lens,

She just makes out to spell?

Her father—grandpa! Forgive

This erring lip its smiles—

Vowed she would make the finest girl

Within a hundred miles.

He sent her to a stylish school;

'Twas in her thirteenth June;

And with her, as the rules required,

"Two towels and a spoon."

They braced my aunt against a board

To make her straight and tall;

They laced her up, they starved her down,

To make her light and small;

They pinched her feet, they singed her hair,

They screw it up with pins—

Oh, never mortal suffered more

In penance for her sins!

So when my precious aunt was done,

My grandsire brought her back

(By daylight, lest some rabid youth

Might follow on the track);

"Ah!" said my grandsire, as he shook

Some powder in his pan,

"What could this lovely creature do

Against a desperate man?"

Alas, nor chariot nor barouche

Nor bandit cavalcade

Tore from the trembling father's arms

His all-accomplished maid.

For her how happy had it been!

And heaven had spared to me

To see one sad, ungathered rose

On my ancestral tree.

НЕСЧАСТЛИВЫЕ ГЕНИИ.

Некоторые выдающиеся писатели, художники и композиторы, которым меньше повезло в выборе жен с подходящим темпераментом, чем в следовании путями, приведшими их к славе.

Пиша на тему влияния брака на людей гениальных, Э. П. Уиппл, бостонский эссеист и лектор, упомянул случаи нескольких, кто, подобно Мольеру и Руссо, имел несимпатичных жен. Среди них был сэр Вальтер Скотт, который, гуляя с женой в полях, обратил ее внимание на ягнят, заметив, что они прекрасны.

«Да, — отозвалась она, — ягнята прекрасны — вареными!»

Тот несравненный эссеист и щебечущий философ Монтень женился лишь однажды. Когда его добрая жена покинула его, он пролил слезы, обычные в таких случаях, и сказал, что больше не женится, даже если бы это была сама Мудрость.

Молодой художник, подающий большие надежды, однажды сказал сэру Джошуа Рейнольдсу, что женился. «Женился!» — воскликнул потрясенный сэр Джошуа; — «тогда ты погублен как художник».

Микеланджело, когда его спросили, почему он никогда не женился, ответил:

«Я обручился со своим искусством, и это доставляет мне достаточно домашних забот; ибо мои работы будут моими детьми».

Жены Данте, Мильтона, Драйдена, Аддисона и Стила не принесли славы своему полу и не принесли мира в свои дома.

Список «несчастливо женатых» велик и блестящ. Он включает Уильяма Бекфорда, автора «Ватека», который, однако, не кажется заслуживающим счастливой жизни, и чье огромное состояние и великие таланты были одинаково растрачены.

Лорд Литтон также был несчастливо, хотя и романтично, женат, и большая часть, по крайней мере, последующих страданий была связана с его характером и поведением. Но, возможно, не была отдана полная справедливость дурным последствиям долгой и тяжелой борьбы с бедностью, которую он вел с таким успехом, но с таким постоянным трудом в течение многих лет.

Темпераменты Чарльза Диккенса и его жены были настолько разными, что они жили отдельно в течение нескольких лет до смерти великого романиста.

Лорд и леди Байрон расстались примерно через год после свадьбы, и они больше никогда не встречались.

Сэр Генри Ирвинг и его жена провели последние годы своей супружеской жизни в разных домах.

Брак Гайдна был несчастным. В 1758 году молодой композитор после больших трудностей дошел до того, что получил музыкальное руководство у графа Морцина и поселился в Вене. Его жалованье составляло всего двести флоринов, но он имел бесплатное питание и проживание. К нему приходило много учеников, и среди прочих две дочери парикмахера Келлера.

Гайдн глубоко влюбился в младшую, но его привязанность не была взаимной, ибо она ушла в монастырь и стала монахиней.

Отец Келлер, который был очень близок с Гайдном и часто помогал ему небольшими займами в его ранних трудностях, убедил молодого композитора жениться на его старшей дочери, и брак, спустя некоторое время, был отпразднован 26 ноября 1760 года.

Мария Анна, однако, не была женой для Йозефа Гайдна. Она была расточительной, фанатичной, ворчала весь день и была совершенно невыносима для музыканта.

Наконец она стала настолько плохой, что делала только то, что, по ее мнению, должно было раздражать мужа. Она одевалась совершенно не подобающим ее положению образом, приглашала священников к своему столу, рвала написанные Гайдном музыкальные партитуры и делала из них папильотки и т. д., и все же великий композитор переносил все это, как мог.

В одном письме он говорит: «Моя жена в основном больна и всегда в плохом настроении. Ей все равно, сапожник ее муж или художник».

После того как он перенес это состояние вещей в несчастном браке тридцать два года, он казался истощенным и написал, будучи тогда уже известным композитором, другу из Лондона:

«Моя жена, эта адская женщина, написала мне такие ужасные вещи, что я больше не вернусь домой».

Наконец Гайдн расстался с женой и поместил ее на пансион к школьному учителю в Бадене, где она умерла в 1810 году. Память о ней всегда была ему неприятна, даже после ее смерти.

Глава о каламбурах.

Теодор Хук.

Теодор Хук (1788-1841) принадлежал к тому необычайно счастливому классу писателей, чья слава была больше при жизни, чем после того, как смерть закрыла книгу жизни. Современным читателям Хук известен только как герой многих веселых анекдотов, сочинитель эпиграмм и один из самых знаменитых шутников своего времени.

Но среди своих современников Теодор Хук был чем-то большим. До того, как ему исполнилось двадцать лет, фарсы и комические оперы из-под его пера были успешно поставлены на лондонской сцене, и он был любимцем лондонского общества. Когда ему было тридцать, он был редактором торийской газеты John Bull, и романы, которые он опубликовал в этот период, достигли высокой степени популярности.

Как каламбурист Хук имел мало равных, и «Глава о каламбурах», которая перепечатывается здесь для читателей The Scrap Book, представляет собой отличный образец того рода юмора, которым был знаменит ее автор.

Существует один класс людей, которые, с извращенностью аппетита, не уступающей аппетиту знаменитой Анны Марии Шурман, радовавшейся поеданию пауков, жаждут каламбуров. Если вы столкнетесь с такими, у вас нет иного выхода, как потакать им от всего сердца; но чтобы спасти себя от обвинения в том, что вы считаете каламбур остроумием, процитируйте определение Свифта и будьте, как он, таким же заядлым каламбуристом, каким только можете, сразу после этого, основываясь на всем и рискуя всем, на принципе, что чем хуже каламбур, тем лучше.

Чтобы быть готовым к такого рода пунической войне (ибо расстройство провокационно и эпидемично), в тот момент, когда какой-нибудь джентльмен или леди, как говорят в Шотландии, «выпустили каламбур», все остальные в комнате, кто может или не может сделать то же самое, принимаются за работу, чтобы попытаться подражать примеру. С этого момента всякий разумный разговор заканчивается, и наступает жаргон бессмыслицы, который длится до тех пор, пока объявление о кофе, или ужине, или экипажах не положит счастливый конец беспорядкам.

Аддисон говорит: «О каламбуре можно сказать, как сельский житель описал своего соловья, что это vox et praeterea nihil, звук, и ничего кроме звука»; и в другом месте он говорит нам, что «величайшие авторы в своих самых серьезных работах часто используют каламбуры; проповеди епископа Эндрюса и трагедии Шекспира полны ими; если грешник был каламбуром приведен к покаянию, как в последнем, нет ничего более обычного, чем видеть героя, плачущего и ворчащего добрую дюжину строк подряд»; но он также говорит: «Действительно невозможно убить сорняк, который почва имеет естественную склонность производить. Семена каламбуров находятся в умах всех людей, и хотя они могут быть подавлены разумом, размышлением и здравым смыслом, они будут очень склонны прорасти в величайшем гении, который не сломлен и не культивирован правилами искусства».

Вот нечто вроде оправдания этой чудовищности; и, поскольку ученик должен смешиваться со всеми обществами, он может быть готов.

Каламбуры можно разделить на разные классы; они могут быть сделаны разными способами, введены мимолетными обстоятельствами или ссылками на прошлые события; они могут быть брошены анекдотически или в форме загадки.

Следует заметить, что чувство, или жалость, или сострадание, или горе не должны стоять на пути каламбура — что личные дефекты должны быть использованы, и что смысл, если звук отвечает, не имеет никакого отношения к делу.

Если человек патетически описывает похороны своей матери, сестры или жены, вполне допустимо назвать это «черной вечеринкой» (black-burying party), или говорить о «приступе гроба» (fit of coffin); плачущего родственника, пытающегося скрыть свое горе, можно сравнить с командиром «частных слез» (private tears); вставьте шутку о фразе «похороны проведены» (funerals performed) и репетиции (rehearsal); и закончите анаграммой real-fun, funeral.

Я привожу этот пример первым, чтобы объяснить, что ничто, каким бы торжественным ни был предмет, не должно стоять на пути каламбура.

Допустимо, когда вы исчерпали тему на английском, вставить кусочек любого другого языка, который может звучать по вашему вкусу. Например, на рыбалке. Вы говорите, что рыбалка не в вашей линии (line); однако, если бы вы не держались на плаву (a float), вы заслужили бы удочку (rod); и если кто-то пытается найти ошибку в вашей шутке, воскликните: «Oh, vous bête!»

Там у вас есть линия (line), удочка (rod), поплавок (float) и наживка (bait), готовые под рукой.

Назовите двух лапшичников из города в плоскодонке, пытающихся поймать мелкую рыбешку, «Восточными Углами» (East Angles); или, если хотите, заметьте, что «каламбуристы теряют рыбу», «ловят только простуду» или что «рыба слишком глубоко для них». Назовите Темзу «аккуратной» (tidy) рекой; но скажите, что вы предпочитаете Изиду в жаркую погоду.

Личные уродства или конституционные бедствия всегда должны быть использованы. Если кто-то говорит вам, что дорогой друг потерял зрение, заметьте, что это сделает его более гостеприимным, чем когда-либо, поскольку теперь он будет рад видеть кого угодно (to see anybody).

Если священник ломает ногу, заметьте, что он больше не священник, а хромой человек (lame man). Если поэта поражает апоплексия, сделайте вид, что не верите в это, хотя вы знаете, что это правда, чтобы сказать —

Poeta nascitur non fit;

а затем, чтобы довести шутку на один шаг дальше, добавьте, «что это не подходящий (fit) предмет для шутки».

Человека, падающего в дубильную яму, вы можете назвать «погружающимся в возвышенное» (sinking in the sublime); лазающий мальчик, задохнувшийся в дымоходе, встречает «сажевую» (sootable) смерть; а хорошенькая девушка, подхватившая оспу, должна быть сильно «побита» (pitted).

На тему уха и его дефектов, поговорите сначала о чем-то, в чем «корова застряла» (a cow sticks), и закончите рассказом о человеке, который, приложив большие усилия, чтобы объяснить что-то своему спутнику, наконец пришел в ярость от его очевидной глупости и воскликнул: «Почему, мой дорогой сэр, вы не понимаете? Вещь так же проста, как А, Б, В». «Я смею сказать, что это так», — сказал другой; — «но я Г, Д, Е».

Возможно, стоит дать новичку некоторое представление о том, как можно использовать самые обычные слова для каламбуров. Например, в плане наблюдений: потеря шляпы всегда ощутима (felt); если вам не нравится сахар, вы можете смириться с ним (lump it — букв. «принять комком»); стекольщик — человек, который берет на себя заботы о стеклах (panes-taking — игра слов с painstaking, «кропотливый»); свечи горят, потому что злые (wick-ed — игра слов с wick, «фитиль») вещи всегда выходят на свет (light); леди, которая подвозит вас домой с вечеринки, добра в своей карете (carriage — также «осанка»), и вы говорите «Nunc est ridendum» (лат. «пора смеяться»), когда садитесь в нее; если это оказывается колесница (chariot), то она — благотворительница (charitable); птичьи гнезда и убийство королей — синонимы, потому что и те, и другие на высоких деревьях (high trees on — игра слов с treason, «государственная измена»); счет за постройку моста должен быть санкционирован Судом церковных дел (Court of Arches — игра слов с arches, «арки»), а также Палатой пэров (House of Piers — игра слов с peers, «пэры»); когда человек скучен (dull), он отправляется на морское побережье в Брайтон (Brighton — игра слов с bright, «яркий»); лондонский влюбленный, когда он сентиментален, должен жить в Хай-Хоберне (Heigh Hoburn — игра слов с High Holborn); величайший лжец — это человек, на которого больше всего можно положиться (re-lie upon — игра слов с rely, «полагаться»); декан, ожидающий епископства, присматривается к сутане (lawn — вид ткани, из которой шьются рукава епископского облачения); самоубийца (sui-cide) убивает свиней (sows), а не себя; мясник — грубый человек, но продавец инжира — бакалейщик (grocer — игра слов с gross, «грубый»); у Иисуса Навина никогда не было отца или матери, потому что он был сыном монахини (Nun — игра слов с none, «никого»); ваша бабушка и прабабушка были сестрами вашей тети; баранья нога лучше, чем рай, потому что ничто не лучше рая, а баранья нога лучше, чем ничто.

Расы — это дело привычки (matters of course — игра слов с course, «скачки»); осел никогда не может быть лошадью, хотя может быть мэром (mayor — игра слов с mare, «кобыла»); Достопочтенный Беда (Venerable Bede) был матерью Жемчужины (Pearl); пекарь делает хлеб, когда месит (kneads — игра слов с needs, «нуждаться») его; врач не может стать врачом сразу, потому что он приходит к этому постепенно (by degrees — игра слов с degrees, «ученая степень»); человек, повешенный в Ньюгейте, принял лишнюю дозу (taken a drop too much — идиома «перебрать со спиртным»); день узды (bridle — игра слов с bridal, «свадебный») — это день, когда мужчина ведет женщину к алтарю (halter — игра слов с altar, «алтарь»). Не обращайте внимания на пропущенные звуки; в каламбурах все средства хороши.

Вопросительные каламбуры порой полезны. Вы встречаете человека, несущего зайца (hare): спросите его, его ли это собственный заяц (hare) или парик (hair)? — вот вы его и озадачили. Почему Парламент-стрит похожа на компендиум? Потому что она ведет к мосту (bridge — игра слов с abridge, «сокращать»). Почему человек, убивающий свою мать на чердаке, — достойный человек? Потому что он выше совершения преступления (above — «выше» в прямом и переносном смысле). Примеры такого рода бесчисленны; и если вы хотите сделать свой вопрос особенно острым, то, задав его один или два раза, скажите: «Сдаетесь?» — а затем порадуйте друзей разгадкой.

Научные каламбуры эффективны всякий раз, когда в компании есть ученый или ученые, потому что, во-первых, они неизменно ненавидят каламбуры, особенно те, которые можно превратить в шутки, не имеющие никакого отношения к науке, терминами которой являются обыгрываемые слова; а во-вторых, милые смеющиеся девушки, достаточно мудрые, чтобы не быть учеными, полюбят вас за то, что вы нарушаете самоуверенность философов и вызываете смех или хихиканье за их счет.

Если в компании три или четыре геолога и они говорят о своих научных поездках для сбора образцов, называйте старых «болванами» (ninny-hammers), а молодых — «отпрысками старой школы» (chips of the old block); а затем сообщите им, что кларет — лучший образец кварца (quartz) в мире.

Если вы столкнетесь с ботаником, который разглагольствует, заговорите о ссорах цветов как о продолжении «любви растений» и скажите, что они решают свои разногласия с помощью пистолетов (pistols — ботанический термин «пестики»).

Короче говоря, принесите все в жертву погоне за каламбурами, и со временем вы приобретете такую репутацию шутника, что вся компания будет взрываться неудержимым смехом, если вы просто попросите слуг подать хлеба или скажете «Нет» на предложение котлеты.

ВЕЛИКИЕ ПИСАТЕЛИ ЧАСТО ПЛОХИЕ СОБЕСЕДНИКИ.

Среди тех, кто был удивительно неискушен в искусстве беседы, были Корнель, Аддисон, Мильтон, Данте и Голдсмит.

«Он писал как ангел, а говорил как бестолковый попугай» — так описал Оливера Голдсмита один из его современников, и все свидетельства сходятся на том, что автор «Покинутой деревни» выглядел жалко в качестве собеседника. Но Голдсмит был далеко не единственным писателем несомненного гения, чья речь была лишена очарования. Действительно, существует множество доказательств того, что искусство хорошо писать и хорошо говорить не связаны между собой.

Декарт, знаменитый математик и философ; Лафонтен, прославленный своими остроумными баснями; Бюффон, великий натуралист, — все они были удивительно неискусны в искусстве беседы.

Мармонтель, романист, был настолько скучен в обществе, что его друг сказал о нем после встречи, что ему придется пойти и почитать свои сказки, чтобы вознаградить себя за усталость от его слушания.

Что касается Корнеля, величайшего драматурга Франции, то он был совершенно потерян в обществе — настолько рассеян и смущен, что написал о себе остроумное двустишие, означавшее, что его можно понять только из уст другого.

Остроумие на бумаге кажется чем-то совершенно иным, нежели та игра слов в беседе, которая, сверкнув, умирает; ибо Карл II, самый остроумный монарх, сидевший на английском троне, был настолько очарован юмором «Гудибраса», что велел представить себя Батлеру, его автору, в качестве частного джентльмена. Остроумный король нашел автора очень скучным собеседником и придерживался мнения, как и многие другие, что такой глупый малый никогда не смог бы написать столь умную книгу.

Аддисон, чья классическая элегантность долгое время считалась образцом стиля, был застенчив и рассеян в обществе, сохраняя даже перед лицом одного незнакомца скованное и величественное молчание.

В беседе Данте был молчалив и саркастичен.

Руссо был удивительно банален в разговоре — ни одно слово фантазии или красноречия не согревало его.

Мильтон был необщителен и даже раздражителен, когда на него сильно давили разговорами другие.

ЗНАМЕНИТЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ О ЛЮБВИ.

Елизаветинский драматург и один из кавалеров Карла I подарили нашему языку два из его самых очаровательных лирических произведений.

Английский язык особенно богат поэтическими выражениями нежной страсти, но среди них два уже давно считаются выдающимися.

Одно из них, «Страстный пастух своей возлюбленной», было написано Кристофером Марло (1564–1593), единственным великим предшественником Шекспира в британской драме. Эта лирическая пьеса, которую старый Айзек Уолтон описывает как «ту плавную песню, что была создана Китом Марло», является одной из самых красивых в своем роде, дошедших до нас из елизаветинской эпохи. Ей часто подражали второстепенные поэты, а восхитительный ответ на нее был написан сэром Вальтером Рэли.

Второе знаменитое стихотворение о любви, публикуемое здесь, вышло из-под пера веселого, верного, храброго, но несчастного кавалера сэра Ричарда Лавлейса (1618–1658). Изысканные стихи, составляющие его послание «К Алтее из тюрьмы», были написаны, когда молодой поэт был заключен в тюрьму по приказу пуританского парламента в Вестминстерских воротах за представление Палате общин петиции от кентских роялистов в пользу короля. Он был освобожден под залог, который составил двести тысяч долларов. Молодая женщина, которой были написаны строки «К Алтее», впоследствии стала женой другого. Лавлейс умер в самой крайней нищете.

СТРАСТНЫЙ ПАСТУХ СВОЕЙ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ.

КРИСТОФЕР МАРЛО.

Come live with me, and be my love,

And we will all the pleasures prove

That valleys, groves, and hills, and fields,

Woods or steepy mountains yields.

And we will sit upon the rocks,

Seeing the shepherds feed their flocks

By shallow rivers, to whose falls

Melodious birds sing madrigals.

And I will make thee beds of roses,

And a thousand fragrant posies;

A cap of flowers, and a kirtle

Embroidered all with leaves of myrtle;

A gown made of the finest wool,

Which from our pretty lambs we pull;

Fair lined slippers for the cold,

With buckles of the purest gold;

A belt of straw and ivy buds,

With coral clasps and amber studs:

And if these pleasures may thee move,

Come live with me, and be my love.

The shepherd swains shall dance and sing

For thy delight each May-morning:

If these delights thy mind may move,

Then live with me, and be my love.

К АЛТЕЕ ИЗ ТЮРЬМЫ.

РИЧАРД ЛАВЛЕЙС.

When Love with unconfined wings

Hovers within my gates,

And my divine Althea brings

To whisper at my grates;

When I lie tangled in her hair

And fettered to her eye,

The birds that wanton in the air

Know no such liberty.

When flowing cups run swiftly round

With no allaying Thames,

Our careless heads with roses bound,

Our hearts with loyal flames;

When thirsty grief in wine we steep.

When healths and draughts go free—

Fishes, that tipple in the deep,

Know no such liberty.

When like committed linnets I

With shriller throat shall sing

The sweetness, mercy, majesty,

And glories of my king;

When I shall voice aloud how good

He is, how great should be,

Enlarged winds, that curl the flood,

Know no such liberty.

Stone walls do not a prison make,

Nor iron bars a cage;

Minds innocent and quiet take

That for a hermitage;

If I have freedom in my love

And in my soul am free;

Angels alone, that soar above,

Enjoy such liberty.

Речь о Дулуте.

ДЖЕЙМС ПРОКТОР НОТТ.

Джеймс Проктор Нотт родился в Кентукки 29 августа 1830 года. В 1850 году он переехал в Миссури, где начал юридическую практику. В 1858 году он был избран в Законодательное собрание штата Миссури, а впоследствии стал генеральным прокурором. В 1862 году он вернулся в Кентукки и в 1866 году был избран в Конгресс от этого штата. Именно во время пребывания в Конгрессе мистер Нотт обрел национальную славу как юморист. Как сатирик он не имел равных среди своих коллег, и именно благодаря ему несколько законопроектов были «высмеяны из Палаты».

Самая знаменитая речь мистера Нотта была произнесена в Палате представителей 27 января 1871 года по поводу совместной резолюции о продлении срока строительства железной дороги от реки Сент-Круа до западной оконечности озера Верхнее. В то время Дулут был маленькой и почти неизвестной деревней. Грандиозный прогноз Нотта о его будущем, задуманный как сатира, с тех пор был в значительной степени подтвержден удивительным развитием города. Сейчас его население составляет более пятидесяти пяти тысяч человек, и как один из главных пунктов отгрузки великих зерновых полей Северо-Запада он известен во всем мире.

Сокращенная версия этой речи, которая давно считается образцом в своем роде, приведена ниже. Полный текст можно найти в третьем разделе приложения к Congressional Globe за 1870–1871 годы, начиная со страницы 68.

Мистер спикер: что касается тех великих магистральных железнодорожных линий, пересекающих континент от океана до океана, признаюсь, мое мнение еще не окончательно сформировано. Но что касается выдающихся достоинств гигантского предприятия, предусмотренного в этом законопроекте — строительства железной дороги от реки или озера Сент-Круа до западной оконечности озера Верхнее и до Бейфилда, — у меня никогда не возникало ни тени сомнения.

Сэр, кто, если он не такой же неверующий, как сам святой Фома, усомнится хоть на мгновение, что Гесем Америки следует искать в песчаных долинах и на покрытых соснами холмах Сент-Круа?

Сэр, я уже много лет убежден, что если какая-то часть обитаемого земного шара и нуждается в железной дороге, то это именно эти изобилующие сосновыми пустошами земли Сент-Круа.

В какой именно точке на этой благородной реке следует начинать такую дорогу, я знал, что это несущественно, и, по-видимому, так же посчитал составитель этого законопроекта. Это могло быть у источника, или у пешеходного мостика, или у водозабора, или у рыбозаградительной плотины, или где угодно вдоль берега, неважно где. Но в каком направлении она должна идти или где заканчиваться — это всегда были для меня вопросы мучительного недоумения, пока я случайно не услышал на днях, как некоторые джентльмены упомянули название «Дулут».

Дулут! Это слово отозвалось в моих ушах особым и неописуемым очарованием, подобно нежному журчанию низкого фонтана, пробивающегося среди роз, или мягкому, сладкому акценту ангельского шепота в ярком, радостном сне спящей невинности.

Дулут! Это было имя, к которому моя душа стремилась годами, как олень стремится к потокам воды. Но где был Дулут?

Никогда за все мое ограниченное чтение мое зрение не радовалось при виде этого небесного слова в печати. И я чувствовал глубокое унижение из-за своего невежества, что его сладостные слоги никогда прежде не пленяли мой восхищенный слух. Я был уверен, что составитель этого законопроекта никогда о нем не слышал, иначе оно было бы обозначено как один из конечных пунктов этой дороги.

Я спрашивал о нем своих друзей, но они ничего о нем не знали. Я бросился в библиотеку и изучил все карты, которые смог найти. Я обнаружил на одной из них тонкую, похожую на волос линию, отходящую от Миссисипи недалеко от места под названием Прескотт, которое, как я полагал, должно было представлять реку Сент-Круа; но нигде не мог найти Дулут.

Тем не менее я был уверен, что он существует где-то и что его открытие станет венчающей славой нынешнего века, если не всех современных времен.

Благодаря щедрости той группы ангелов-хранителей, чьи светлые обители находятся в далекой столице Миннесоты, как раз когда агония моей тревоги была готова перерасти в безумие отчаяния, эта благословенная карта была вложена в мои руки; и когда я развернул ее, передо мной открылась ослепительная сцена невыразимой славы, такая, какую, я полагаю, увидел восторженный взор странствующей пери через открывающиеся врата рая.

Там, там впервые мой зачарованный взор остановился на восхитительном слове «Дулут».

Если джентльмены изучат ее, они обнаружат Дулут не только в центре этой карты, но и представленным в центре концентрических кругов с шагом в сто миль, некоторые из которых достигают четырех тысяч миль в диаметре, охватывая в своем колоссальном размахе как благоухающие саванны залитого солнцем Юга, так и вечные снежные пустыни, окутывающие скованный льдом Север.

Я обнаружил, обратившись к этой карте, что Дулут расположен где-то недалеко от западной оконечности озера Верхнее; но поскольку нет никакой точки или другого знака, указывающего на его точное местоположение, я не могу сказать, ограничен ли он на самом деле каким-то конкретным местом или же «он просто валяется там без привязки».

Но как бы то ни было, я уверен, что Дулут находится там или где-то поблизости, ибо я вижу здесь на этой карте, что он находится ровно в трех тысячах девятистах девяноста милях от Ливерпуля, хотя я не сомневаюсь, что для удобства его передвинут на десять миль назад, чтобы расстояние составило ровные четыре тысячи.

Затем, сэр, есть климат Дулута, несомненно, самый здоровый и восхитительный из всех, что можно найти на Божьей земле. Теперь, у меня всегда было впечатление, как, полагаю, и у других джентльменов, что в регионах вокруг озера Верхнее было достаточно холодно, по крайней мере девять месяцев в году, чтобы заморозить дымовую трубу локомотива.

Но я вижу на этой карте, что Дулут расположен ровно посередине между широтами Парижа и Венеции; так что джентльмены, которые вдыхали бодрящий воздух одного или грелись в золотом солнечном свете другого, могут с первого взгляда увидеть, что Дулут должен быть местом невыразимых наслаждений, земным раем, обдуваемым мягким зефиром вечной весны, облаченным в великолепный блеск вечноцветущих цветов и наполненным серебристой мелодией отборных певцов природы.

Что касается коммерческих ресурсов Дулута, сэр, они просто безграничны и неисчерпаемы, как показано на этой карте. Я вижу здесь указание на то, что существует обширная территория, охватывающая площадь более двух миллионов квадратных миль, богатая каждым элементом материального богатства и коммерческого процветания, и все это — притоки Дулута.

Посмотрите на эту карту; разве вы не видите по широким коричневым линиям, проведенным вокруг этой огромной территории, что предприимчивые жители Дулута намерены когда-нибудь заключить ее всю в один огромный загон, чтобы ее торговля была вынуждена идти туда, хочет она того или нет? И на этой карте, сэр, я нахожу на удобном расстоянии индейцев племени пиган, что из всех многочисленных аксессуаров славы Дулута я считаю самым бесценным.

Ибо, сэр, я вижу на этой карте огромные «пшеничные поля» в непосредственной близости от бизонов и пиганов; и хотя идея о том, что эти огромные пшеничные поля находятся в самом сердце пустыни, за сотни и сотни миль от крайнего предела цивилизации, может показаться некоторым джентльменам довольно нелепой, слишком большим испытанием для «одеял» правдивости, на мой взгляд, в этом деле нет никакой сложности вообще.

Здесь, вы заметите, находятся бизоны, прямо между пиганами и Дулутом, а здесь, справа от Дулута, — кри. Теперь, сэр, когда бизоны достаточно откормятся на этих огромных пшеничных полях, вы увидите, что пиганам будет проще простого пригнать их вниз, переночевать у своих друзей, кри, и утром войти в Дулут.

Сэр, я мог бы стоять здесь часами и часами и с восторгом разглагольствовать о великолепных перспективах Дулута, как они изображены на этой карте. Но человеческая жизнь слишком коротка, а время этой Палаты слишком ценно, чтобы позволить мне дольше задерживаться на этой восхитительной теме. Тем не менее, сэр, мою душу терзает то, что я вынужден сказать, что не могу голосовать за предоставление земель, предусмотренное этим законопроектом.

Ах, сэр, вы не можете себе представить всю остроту моей муки от того, что я лишен этой благословенной привилегии! На пути стоят два непреодолимых препятствия. Во-первых, мои избиратели, от имени которых я здесь действую, не имеют к этой дороге большего интереса, чем к великому вопросу о кулинарных вкусах, который, возможно, сейчас волнует общественное мнение Доминики: будут ли прославленные комиссары, недавно покинувшие эту столицу ради той свободной и просвещенной республики, лучше в виде фрикасе, вареными или жареными; а во-вторых, эти земли, которые меня просят раздать, увы! — не мои, чтобы их дарить.

Мое отношение к ним — просто как доверительного управляющего к прямому доверию. И предам ли я когда-нибудь это доверие?

Никогда, сэр! Скорее пусть погибнет Дулут! Погибнет этот образец городов! Скорее пусть ледяные циклоны сурового Северо-Запада похоронят его навсегда под кружащимися песками бушующей реки Сент-Круа.

ПРИРОДНЫЕ КОМПАСЫ ДИКОЙ ПРИРОДЫ.

Несколько простых фактов о лесной жизни, которые позволят странникам в лесу сориентироваться и найти свои лагеря.

С приходом времени отпусков мысли людей обращаются к лесам и ручьям, и начинается всеобщий наплыв к «высоким деревьям».

То, что многие будут бродить далеко и теряться в «непроходимых лесах», неизбежно, но есть верный способ найти себя, который стоит запомнить, ибо быть действительно потерянным в густом лесу — серьезное дело.

Найдите взрослое дерево, которое стоит отдельно от своих собратьев. Даже если оно лишь немного отделено, оно подойдет. Кора на этом дереве будет тверже, суше и светлее по цвету с южной стороны. На севере она будет темнее, и часто у корней будет скопление плесени или мха.

На южной стороне всех вечнозеленых деревьев смола, которая сочится из ран или сучков, будет твердой и янтарного цвета; на северной стороне эта смола мягче, покрывается пылью и имеет грязно-серый цвет.

Осенью или зимой на деревьях с грубой корой в трещинах с южной стороны будут гнезда насекомых.

На лиственных деревьях — дубе, ясене, вязах, гикори, мескитах и т. д. — мох и плесень растут на севере. Листья меньше, жестче, светлее по цвету и с более темными прожилками на юге; на севере они длиннее, темно-зеленого цвета и с более светлыми прожилками. Пауки строят гнезда на южных сторонах. На Юге воздушные растения прикрепляются к северным сторонам. Кедры наклоняют свои верхушки на юг.

Любой распиленный или срезанный пень укажет вам стороны света, потому что годичные кольца толще с южной стороны. Сердцевина пня, таким образом, ближе к северной стороне. Все эти вещи — следствие воздействия солнца.

Камни голые с южной стороны, и если на них вообще есть мох, то он будет на севере. В лучшем случае на солнечной стороне можно найти лишь тонкий слой жесткого, полусухого мха.

На южном склоне холма земля под ногами более шумная. На северном склоне растут папоротники, мхи и поздние цветы.

Если вы на болоте, небольшие кустарники дадут вам урок; тогда листья и ветки покажут те же различия. Почти все дикие цветы поворачивают свои лица на юг. Есть много других признаков, которые помогут потерявшемуся человеку, но вы найдете этих достаточно.

ВСЯКАЯ ВСЯЧИНА.

Великие состояния сегодняшнего дня в сравнении с богатством Франции при Бурбонах — Опасности пыли и эксцентричность электричества — Мировая вавилонская башня языков — Забавные анахронизмы, допущенные авторами и художниками — Царапина от булавки, которая помогла Нельсону — И другие интересные факты, собранные из различных источников.

ФРАНЦУЗСКИЕ МИЛЛИОНЕРЫ ДРУГИХ ВЕКОВ.

БОЛЬШАЯ ЭКСТРАВАГАНТНОСТЬ СЕГОДНЯ.

До XVII века ни один француз не имел дохода, достигавшего семизначной цифры.

Рассказы о великолепных расточительствах Франции при Бурбонах заставили удивляющуюся более позднюю эпоху думать, что никогда с тех пор золото не тратилось на роскошь так щедро. Но французский писатель, виконт Жорж д'Авенель, взял на себя труд провести сравнения и обнаружил, что доходы сегодня относительно намного больше, чем они были сто, двести и триста лет назад. Нью-йоркская World резюмировала открытия г-на д'Авенеля из Revue des Deux Mondes:

Для целей точного сравнения г-н д'Авенель оценивает все состояния и доходы прошлых времен в терминах их эквивалентной стоимости сегодня, а не как простые номинальные суммы. Он показывает, что до конца XVI века ни у кого не было дохода в 1 000 000 долларов.

Людовик IX в исключительный год крестового похода 1251 года потратил 775 000 долларов. После Столетней войны, в 1450 году, бюджет Карла VII составлял 212 000 долларов. В 1516 году Франциск I, известный своим вкусом к роскоши, имел всего 259 000 долларов на себя и свой двор.

Гражданский лист Наполеона III составлял 5 000 000 долларов, но у Людовика XIV было менее 4 000 000 долларов на все расходы экстравагантного двора.

Ришелье и Мазарини получали огромные доходы от своих привилегий, причем Мазарини завещал королю почти 40 000 000 долларов, от которых тот отказался и позволил им перейти к восьми племянникам и племянницам Мазарини.

За исключением этих троих, никто до времени Революции не пользовался доходом в 1 000 000 долларов, а доходы Ришелье и Мазарини были фактически связаны с расходами, действительно относящимися к государству.

Вывод этого исследователя заключается в том, что очень богатые люди сегодня в шесть раз богаче, или людей с равным состоянием в двенадцать раз больше, чем богатейшие люди старого режима; и они в десять раз богаче, или их в двадцать раз больше, чем богатые принцы феодального периода.

СЕРЬЕЗНЫЕ ВЗРЫВЫ ВЫЗЫВАЮТСЯ ПЫЛЬЮ.

СЕРЬЕЗНАЯ ОПАСНОСТЬ СКРЫВАЕТСЯ В САХАРЕ.

Частицы пробки, плавающие в атмосфере линолеумных фабрик, должны быть защищены от незащищенных огней.

Почти любой вид пыли, состоящий из воспламеняющегося материала, взорвется при соприкосновении с пламенем. Например, горничная, которая использует содержимое сахарницы для разжигания огня, знает, что ничто не горит легче, чем сахарная пудра. Владельцы крупных фабрик сладостей узнали, что существует опасность из этого источника.

Несколько лет назад английский инспектор шахт провел ряд экспериментов по взрывной силе угольной пыли. Для этой цели была выбрана заброшенная шахта глубиной сто пятьдесят футов. Образцы пыли из разных угольных шахт были собраны для этой цели. Когда два центнера пыли были высыпаны в шахту и был произведен пороховой заряд, результат был поразительным.

Огромные языки пламени высотой шестьдесят футов вырвались из устья шахты, и огромные столбы дыма поднялись высоко в воздух, образовав большое черное покрывало над местом взрыва.

Уголь — это обугленные остатки древесных мхов. Как ни странно, эти мхи были большими предками мха, который мы знаем как плаун, который в порошкообразном состоянии используется для создания сигнальных вспышек. Это поможет дать представление о чрезвычайно воспламеняющейся природе угольной пыли.

При производстве линолеума в смесительном отделении не допускаются незащищенные огни. Это связано с большой опасностью взрыва пробковой пыли, плавающей в воздухе. Дополнительная опасность при изготовлении линолеума заключается в том, что смесь цемента и пробковой пыли обладает неприятным свойством самовоспламеняться, если ее оставить в теплом месте. Поэтому принято смешивать материал по одному мешку за раз, чтобы уменьшить риск взрыва.

НЕКОТОРЫЕ ЭКСЦЕНТРИЧНОСТИ МОЛНИЙ.

ЦЕЛИ НЕБЕСНОЙ АРТИЛЛЕРИИ.

Убеждение, что электрический флюид никогда не ударяет дважды в одно и то же место, оказывается ошибочным.

Среди обязанностей, возложенных на студентов Сельскохозяйственного колледжа в Гвельфе, Онтарио, — сбор статистики об убытках и ущербе от молний в провинции. Полученные таким образом результаты, по-видимому, показывают ценность громоотводов, если они правильно установлены, и желательность наличия деревьев, стоящих рядом со зданиями. Резюмируя последний годовой отчет колледжа, Free Press из Лондона, Онтарио, публикует следующие новые факты:

Что касается вопроса, ударяет ли молния дважды в одно и то же место, в отчете говорится, что для этой идеи может быть основание в том факте, что там, где молния когда-либо ударяет, остается очень мало того, во что можно ударить второй раз; но там, где сарай был однажды поражен и на том же месте был возведен другой сарай, этот второй сарай с такой же вероятностью будет поражен, как и первый, а в некоторых случаях — даже с большей.

Статистика, составленная колледжем, показывает, что за пять лет с 1901 года молнией было поражено девяносто четыре дерева, а именно: вяз — 28; сосна — 17; дуб — 9; липа — 7; клен — 7; ясень — 4; тополь — 4; кедр — 3; яблоня — 3; тсуга — 2; ива — 2; ель, бук, каштан, бальзам, гикори, масляный орех и пихта — по 1.

Количество убитого скота за тот же период составило: крупный рогатый скот — 114; овцы — 64; лошади — 46; свиньи — 4. Всего — 228.

Поражено сараев — 179; других зданий — 66.

ЖИВЫЕ ЯЗЫКИ ВСЕ ЕЩЕ ВАВИЛОН.

СОВРЕМЕННОЕ СМЕШЕНИЕ ЯЗЫКОВ.

Лингвисты берутся за невыполнимую задачу, если пытаются освоить сотни языков, на которых все еще говорят.

Язык, конечно, — это чудесная телеграфная система между умами; но какое множество кодов! Живых языков сегодня насчитывается восемьсот шестьдесят, не говоря уже о пяти тысячах диалектов. Это действительно Вавилон.

В Европе восемьдесят девять языков; в Азии — сто двадцать три; в Африке — сто четырнадцать; в Америке — сто семнадцать; а на островах Тихого и Индийского океанов — четыреста семнадцать.

Вероятно, самым выдающимся лингвистом, которого когда-либо знал мир, был Джузеппе Каспар Меццофанти, который родился в Болонье в 1774 году, стал кардиналом в 1838 году и умер в Риме в 1849 году. Список языков и диалектов, которыми он овладел, достиг поразительного числа — ста четырнадцати.

Было бы интересно узнать, какой системы придерживался кардинал Меццофанти при изучении языков, но сейчас об этом мало что известно.

Самыми известными лингвистами древности были Митридат, царь Понта, который, как говорят, свободно владел языками двадцати пяти народов, над которыми простиралось его правление; и Клеопатра, царица Египта, о которой Плутарх говорит, что «она говорила на большинстве языков» и что «было лишь несколько иностранных послов, с которыми она вела аудиенцию через переводчика».

БЕГ ВРЕМЕНИ ВЫЗЫВАЕТ МНОГО ОШИБОК.

ХУДОЖНИКИ И ПИСАТЕЛИ ПУТАЮТ ДАТЫ.

Художники изображали Авраама, угрожающего Исааку мушкетоном, и римлян, курящих трубки.

Будь то из-за невежества или небрежного нетерпения, но это правда, что многие величайшие писатели и художники были виновны в самых удивительных анахронизмах. Так, Шекспир вводит пушки в пьесу «Гамлет», а в «Юлии Цезаре» упоминается бой часов, хотя механические часы были изобретены через тысячу четыреста лет после смерти Цезаря. Шиллер в своих «Пикколомини» упоминает громоотводы — по крайней мере за сто пятьдесят лет до их изобретения. Примеры можно добавлять почти бесконечно.

Анахронизмы художников, как правило, более заметны, чем анахронизмы писателей. В «Причудах факта» приводится следующая подборка ошибок художников:

Тинторетто на картине, изображающей детей Израилевых, собирающих манну, предусмотрительно вооружил их современным изобретением — ружьями. Чиголи изобразил престарелого Симеона на обрезании Младенца Спасителя; и, поскольку пожилые люди в наши дни носят очки, художник проявил свою проницательность, поместив их на нос Симеона.

На картине Веррио, изображающей Христа, исцеляющего больных, зрители представлены в париках на головах. В дополнение к этому, или, скорее, превосходя это нелепое изображение, Дюрер нарисовал изгнание Адама и Евы из Эдемского сада ангелом в платье, модно украшенном оборками.

Тот же художник в своей сцене отречения Петра от Христа изображает римского солдата, очень удобно курящего трубку с табаком.

Голландский художник на картине, изображающей волхвов, поклоняющихся Святому Младенцу, нарисовал одного из них в большой белой сутане, в сапогах и со шпорами, и он преподносит младенцу модель голландского военного корабля.

На голландской картине, изображающей Авраама, приносящего в жертву своего сына, вместо того чтобы патриарх «простер руку свою и взял нож», как сообщают нам Писания, он представлен использующим более эффективный и современный инструмент; он держит у головы Исаака мушкетон.

Французский художник нарисовал, с истинно французским вкусом, Тайную вечерю, где стол украшен стаканами, наполненными зажигалками для сигар; и, как будто в довершение списка этих абсурдных и нелепых анахронизмов, Эдемский сад был нарисован с Адамом и Евой во всей их первобытной простоте и добродетели, в то время как рядом с ними, в полном костюме, виден охотник с ружьем, стреляющий уток.

Еще одно знаменитое смешение эпох встречается на картине «Распятие» Фра Анджелико. На переднем плане — доминиканский монах, епископ с посохом, аббат в митре и человек, держащий распятие.

ЦАРАПИНА ОТ БУЛАВКИ ПРИВЕЛА К ПОБЕДЕ НЕЛЬСОНА.

ОТКРЫТИЕ ФРАНЦУЗСКОГО ФЛОТА.

Замечание сэром Джоном Актоном о расстройстве французской горничной имело странный результат.

Хорошие качества булавок были общепризнаны, но никогда булавка не указывала на более великий результат, чем та, что сделала возможной великую победу Нельсона при Ниле 1 и 2 августа 1798 года.

Именно в этом сражении Нельсон с присущей ему отвагой прорвался с половиной своего флота из пятнадцати судов между небольшим островом близ Абукира в Египте и французской линией сражения, в то время как другая половина атаковала врага с фронта, полностью разгромив французский флот и захватив или потопив тринадцать из семнадцати его кораблей.

Роль, которую сыграла булавка в этой истории, возникла таким образом:

Сэр Джон Актон, тогдашний главнокомандующий сухопутными и морскими силами Неаполя, случайно оказался в гардеробной своей жены в тот момент, когда она готовилась к обеду.

Французская горничная леди Актон также находилась в комнате и была настолько поражена, получив письмо от своего брата, моряка французского флота, которого она считала погибшим, что вонзила булавку в тело своей госпожи.

Извиняясь за свою неосторожность, горничная объяснила причину своего удивления. С тщательно скрываемым нетерпением сэр Джон Актон предложил прочитать письмо, пока горничная продолжала свои обязанности. Горничная с радостью согласилась.

Прочитав письмо, главнокомандующий покинул дом в поисках лорда Нельсона, который тщетно искал французский флот. Он нашел его и сообщил ему содержание письма. Оно дало всю информацию, которую адмирал так долго пытался получить.

Отплыв немедленно, Нельсон настиг французов, и результатом стала победа при Ниле.

КАК КОЛУМБА ВВЕЛИ В ЗАБЛУЖДЕНИЕ ПОПУГАИ.

УПУЩЕННОЕ ОТКРЫТИЕ МАТЕРИКА.

Судьба самой важной исследовательской экспедиции в истории была решена полетом птиц.

Полет птиц в сочетании с суеверием моряка лишил Колумба чести открытия континента.

Когда великий итальянский мореплаватель плыл на запад через неизвестную Атлантику, он рассчитывал достичь Зипангу (Японии). После нескольких дней плавания от Гомеры, одного из Канарских островов, он стал беспокоиться, не обнаружив Зипангу, которая, согласно его расчетам, должна была находиться на двести шестнадцать морских миль восточнее.

После долгого обсуждения он уступил мнению Мартина Алонсо Пинсона, командира «Пинты», и взял курс на юго-запад.

Пинсон руководствовался в своем мнении исключительно полетом попугаев, которые поднялись на крыло в том направлении. Следовать по следам стаи птиц во время исследовательского плавания было хорошей приметой — широко распространенное суеверие среди испанских моряков того времени — и эта перемена в курсе великого мореплавателя любопытно иллюстрирует влияние малых и, казалось бы, тривиальных событий в мировой истории.

Если бы Колумб придерживался своего курса, он вошел бы в Гольфстрим, достиг бы Флориды, а затем, вероятно, был бы отнесен к мысу Гаттерас и Вирджинии.

В ТРАВЕ БОЛЬШЕ ПИТАТЕЛЬНЫХ ВЕЩЕСТВ, ЧЕМ В КАРТОФЕЛЕ.

ЦЕННОСТЬ КОРМОВ ДЛЯ ЖИВОТНОВОДСТВА.

Сто фунтов сена дают лучший эффект, чем в шесть раз больший вес свеклы.

Относительная ценность различных кормов в животноводстве показана в следующей таблице, в которой указанное количество фунтов различных названных продуктов дает тот же эффект, что и сто фунтов сена:

Beets, white669pounds
Turnips469"
Rye Straw429"
Clover, red, uncured373"
Clover, red, dry88"
Potatoes350"
Oat Straw317"
Alfalfa89"
Buckwheat78.5"
Corn62.5"
Oats59"
Barley58"
Rye53.5"
Wheat44.5"
Oilcake, linseed43"

Сено, как видно, оценивается как более питательное, чем картофель или свекла.

ОГРОМНАЯ СИЛА, ЗАТРАЧИВАЕМАЯ НА НАПИСАНИЕ ПИСЕМ.

ЭНЕРГИЯ, ТРАТИМАЯ НА МЕЛОЧИ.

Каждый раз, когда нажимается клавиша пишущей машинки, используется несколько унций ручной силы.

Если бы человек осознал в конце дня, сколько энергии он потратил на нормальные и почти бессознательные физические действия, он был бы благодарен за возможность поспать. Писатель, который водит пером по бумаге несколько часов подряд, несомненно, подумал бы, что он тяжело работал, если бы выкопал колодец за то же время; однако считается, что сумма энергии, которую он ежедневно тратит на письмо, была бы достаточной, чтобы легко выкопать колодец. Следующие цифры цитируются из Answers:

Наш ежедневный расход силы просто огромен, но нам редко приходит в голову, что мы продолжаем тратить силу, не замечая этого. Кочегар локомотива, когда он на дежурстве, как говорят, бросает уголь со скоростью около одной тонны в час. Предполагая, что он работает в таком темпе сорок часов в неделю, очевидно, что в течение одного года он поднимает более двух тысяч тонн угля.

Печатание на машинке — это не тяжелая работа, но давайте посмотрим, сколько энергии требуется, чтобы написать сорок писем на машине. Каждый раз, когда нажимается клавиша для печати буквы, используется несколько унций силы, а каждый раз, когда каретка возвращается для начала новой строки, требуется от одного до четырех фунтов силы. Сорок писем, в среднем по двадцать шесть строк каждое, означали бы около двадцати тысяч фунтов затраченной силы. Возможно, вам это никогда раньше не приходило в голову.

ИСПЫТАНИЯ РЕДАКТОРА В СТАРОЙ КАЛИФОРНИИ.

ИСПАНСКИЙ ШРИФТ ИМЕЕТ СВОИ НЕДОСТАТКИ.

Издатели первой газеты штата обнаружили, что им трудно выражать себя типографски.

Самоделки пионерской журналистики испытали изобретательность многих великих умов. Пиша для Bookman, Дж. М. Сканленд рассказывает историю ранних калифорнийских газет. Первая газета, Californian, была опубликована в Монтерее Робертом Семплом, уроженцем Кентукки, который выступал в качестве редактора, и преподобным Уолтером Колтоном, военно-морским капелланом, который тогда был расквартирован в Монтерее, в качестве наборщика и печатника. Эти два человека выпустили свой первый номер 15 августа 1846 года. Семпл отправился в деревню Йерба-Буэна (ныне называемую Сан-Франциско) некоторое время спустя, и во время его отсутствия Колтон напечатал следующий абзац:

Наш алфавит. — Наш шрифт — это испанский гарнитур, подобранный здесь в монастыре, и в нем нет букв «w», так как их нет в испанском алфавите. Я послал на Сандвичевы острова за этой буквой; тем временем мы должны использовать две «v». Наша бумага в настоящее время — это та, что используется для заворачивания сигар; со временем у нас будет что-то получше. Наша цель — основать прессу в Калифорнии, и это мы, по всей вероятности, сможем осуществить. Отсутствие моего партнера в течение последних трех месяцев и мои обязанности алькальда здесь лишили нашу маленькую газету некоторого того внимания, которое, я надеюсь, она будет получать в дальнейшем.

Уолтер Колтон.

САМАЯ СТРАННАЯ ТЮРЬМА В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ.

ОНА ВЫРУБЛЕНА ИЗ ТВЕРДОЙ СКАЛЫ.

Вечные скалы образуют надежные стены, которые удерживают заключенных в Клифтоне, административном центре округа Грэм, Аризона.

Троглодиты истории жили в своих пещерах по выбору. В Клифтоне, округ Грэм, Аризона, есть ряд невольных троглодитов, которых удерживают в их скалистом доме представители закона. Клифтон — один из центров добычи меди в Аризоне. В некотором смысле можно сделать вывод, что у странной тюрьмы есть свои преимущества, ибо температура в той части Аризоны летом часто поднимается до ста двадцати градусов в тени.

Она состоит из четырех больших помещений, вырубленных в склоне холма из твердой кварцевой породы. Вход в тюрьму осуществляется через похожий на ящик вестибюль, построенный из тяжелой каменной кладки и имеющий три комплекта ворот из стальных прутьев.

Там и сям в скалистых стенах были пробиты отверстия для окон, и в эти проемы были прочно вставлены ряды массивных стальных прутьев в скалу.

Пол скалистой тюрьмы цементный, и заключенные содержатся исключительно в больших помещениях. В некоторых местах стена из кварца вокруг тюрьмы имеет толщину пятнадцать футов.

Некоторые из самых отчаянных преступников на юго-западной границе содержались в тюрьме Клифтона, и настолько тверды и тяжелы барьеры для побега, что никто там никогда не пытался совершить побег. Пресловутый «Блэк Джек» был там месяцами.

ИЗ УСТ АНАНАИ.

Некоторые интересные результаты, достигнутые рассказчиками, которые говорили или писали, сидя между фантазией и фактом, и которые могли бы быть счастливее, «будь другая дорогая прелестница в стороне».

ВСТРЕЧА КРАЙНОСТЕЙ.

В лагере охотников разные люди начали рассказывать свои байки. Среди прочих один кентуккиец сказал, что однажды он выстрелил в оленя так, что пуля, попав в правое ухо, прошла через пятку правой задней ноги. Насмешки и смех встретили эту историю.

— Браун, — окликнул кентуккиец своего спутника, — скажи этим парням, что то, что я говорю, — сущая правда!

— Ну да, — ответил тот, — я сам это видел. Видите ли, джентльмены, когда он нажал на курок своей винтовки, олень как раз чесал голову копытом.

Затем он прошептал своему другу:

— Едва унесли ноги. В следующий раз не ложись так далеко друг от друга. — «Нью-Йорк таймс».

ДАКОТСКИЙ ЦИКЛОН.

Юго-восточный ветер со скоростью двадцать девять миль в час швырял по воздуху перекати-поле и чертополох, причем скорость тоже уносило прочь. Ветер вытягивал печи из дымоходов; он задувал в горлышко бутылки и вышибал из нее дно. Тысячи следов от небрасских фургонов пронеслись над городом.

Натяжение проволочных изгородей было настолько сильным, что скобы вырывало с северной стороны столбов. Бочку с керосином, стоявшую перед бакалейной лавкой, засосало через сливное отверстие и вывернуло наизнанку, как дамскую туфельку. Землю выдуло из ямы для столба на склоне холма, и сама яма осталась торчать из земли на два фута, а вокруг нее не осталось ни горсти земли. — «Эстеллин (Южная Дакота) Белл».

ЕСТЕСТВЕННАЯ ХИМИЯ.

Сенатор Батт из сената Арканзаса только что закончил одну из своих забавных историй о том, как он скармливал морфий щенку легавой и наблюдал, как тот предавался опиумным грезам, когда представитель Де Россит, известный как один из самых правдивых людей в штате, сказал:

— Сенатор, ваша собака напоминает мне мою курицу. Как-то раз, когда мне понадобился хинин, что часто бывает у нас в низинах, я смешал унцию этого лекарства с патокой и скатал пилюли. Оставив снадобье сушиться на крыльце, я вошел в дом.

— Вернувшись, я увидел, как моя курица проглотила последние пилюли.

— Конечно, я подумал, что ее глупая голова сейчас лопнет. Но она просто начала кудахтать и с тех пор несет по два яйца в день. И знаете, сенатор, эти яйца — лучшее средство от лихорадки на рынке. Одно из них, принятое внутрь, вышибет дух из любого случая малярии в штате, а лихорадка с ознобом не продержится и часа после того, как их съедят. Я продолжаю пичкать эту курицу; да, продолжаю, и... — «Мемфис Коммершиал Аппил».

РАСЧЛЕНЕННОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ.

Я с большим интересом прочитал дискуссию о ломкой змее и хочу поделиться своим опытом общения с ней. Я знаком с этой «ломкой», или, как мы ее здесь называем, «крючко-петельной» змеей с самого детства.

Это змея коричневато-желтого цвета, вырастающая примерно до трех футов в длину, но на любой стадии роста она может распадаться на части или расцепляться. Она скреплена своего рода крючками и петлями, точно такими же, как те, что используются на женских платьях.

Однажды, гуляя, я увидел ломкую змею, медленно ползущую по верху старой каменной стены; взяв свою трость, я резко дернул ее за середину туловища, и она немедленно расцепилась на шестнадцать кусков, каждый длиной около двух дюймов.

Взяв головную часть и положив ее в шляпу для сохранности, я собрал остальные части и разложил их в ряд в обратном порядке, в котором они расцепились, так, чтобы все петли соприкасались с крючками, а затем вынул головную часть из шляпы и положил ее рядом с серединой ряда частей.

Она немедленно начала двигаться вдоль линии и, не колеблясь ни секунды, попятилась к первой части, раздался легкий щелчок, и первая часть зацепилась. Она повторила этот процесс, и в течение шестидесяти пяти секунд по часам она снова стала целой змеей.

Снова поймав ее, я вынул девятую и четырнадцатую части и поменял их местами, поставив девятую на место четырнадцатой, а затем отпустил змею.

Она один или два раза извилась, но, обнаружив, что что-то не так, начала проверять свои части от головы вниз, и, дойдя до девятой, вытащила ее и отложила в сторону, затем проползла вдоль остальных частей, пока не добралась до того места, где должна была быть четырнадцатая, но куда я поставил девятую, вытащила ее и прицепила к восьмой, а затем вернула четырнадцатую на место, и все это было проделано за невероятно короткий промежуток времени.

Я снова разделил ее, перемешав части в беспорядке и сцепив их, причем возникли некоторые трудности с прицеплением хвостовой части к головной, так как крючок и петля не очень хорошо совпали.

Отпустив змею, я увидел, что через сто пятнадцать секунд она снова была правильно собрана, и я позволил ей уползти. — «Чикаго Интер-Оушен».

ВНЕ ФЕРМЫ.

— Да, сэр, — сказал дакотец, когда толпа фермеров уселась вокруг маленького столика, — да, сэр; у нас все делается в довольно внушительных масштабах. Я видел, как человек начинал весной пахать борозду и пахал до самой осени. Потом он разворачивался и возвращался обратно, собирая урожай. У нас там большие фермы, джентльмены. Мой друг владел одной, на которую ему пришлось взять ипотеку, и срок выплаты ипотеки на одном конце фермы наступал раньше, чем ее успевали зарегистрировать на другом. Видите ли, она была разбита на округа.

Раздался ропот изумления, и дакотец продолжил:

— Незадолго до отъезда из дома я получил письмо от человека, который живет в моем фруктовом саду, и оно шло до жилого дома три недели, хотя путешествовало день и ночь.

— Расстояния там довольно большие, не так ли? — поинтересовался один из присутствующих.

— Разумно, вполне разумно, — ответил дакотец. — И самое худшее в этом то, что это так разобщает семьи. Два года назад я видел целую семью, поверженную в горе. Женщины кричали, дети выли, собаки лаяли. Один из моих работников упаковал свой походный скарб на семь упряжек по четыре мула и ходил вокруг, прощаясь со всеми.

— Куда он направлялся? — спросил житель Грейвсенда.

— Он направлялся на другой конец фермы, чтобы покормить свиней, — ответил дакотец.

— И он когда-нибудь вернулся к своей семье?

— Его время еще не пришло, — ответил дакотец. — «Детройт Фри Пресс».

СТРАННЫЙ ПОДВИГ СНАРЯДА.

Покойный майор Меррилл из Лоуренса был хорошо известен в военных кругах по всей стране. Когда несколько лет назад в Канзас-Сити проводился лагерный сбор Великой армии республики, солдаты Востока и Запада соревновались друг с другом в рассказывании военных историй. Выслушав несколько довольно невероятных баек, майор Меррилл рассказал следующую и сорвал лавры:

— Вы же знаете, парни, что я прослужил всю войну в легкой артиллерийской батарее штата Массачусетс. Во время боев при Малверн-Хилл наши боеприпасы были на исходе, и меня отправили в тыл за порохом.

— У меня была открытая экспресс-повозка и четыре мула. Я погрузил в повозку около полутора тонн рассыпного пороха и двинулся к фронту. Примерно на полпути к моей батарее мятежный снаряд угодил прямо в середину пороха, и, вы поверите, он сжег полтора бушеля, прежде чем я успел затоптать огонь! — «Бостон Геральд».

ЖИВУЧЕСТЬ УТКИ.

Корреспондент из Вест-Пойнта пишет следующее:

— Некоторое время назад, охотясь на уток на Дивайдинг-Крик, притоке Чесапикского залива, я увидел утку-самку, известную как вид нырковых, которая оказалась в пределах досягаемости моего ружья. Я выстрелил из обоих стволов, полностью накрыв ее и сломав крыло дробью № 4.

— Будучи полны решимости добыть дичь, мы с другом взяли лодку и пустились в погоню. Снова оказавшись на расстоянии выстрела, я выстрелил еще из двух стволов, по всем признакам убив утку.

— Мы подобрали ее, ощипали и выпотрошили, отрубили ей голову и положили в воду, чтобы смыть кровь, когда, к нашему изумлению, она уплыла, заставив нас снова пуститься в погоню, которая после некоторых усилий увенчалась успехом. Я могу это доказать. — «Ричмонд Диспатч».

ИЮНЬ — МЕСЯЦ БИТВ.

В сезон роз были проведены одни из самых кровопролитных и решающих сражений Нового времени — это был период, ставший роковым для Карла I и Наполеона.

Хотя июнь часто называют «месяцем роз», его с таким же успехом можно было бы назвать «месяцем битв». В этом месяце произошли некоторые из самых памятных сражений в истории. Среди них Нейзби, Банкер-Хилл, Маренго и Ватерлоо. В следующем списке вы найдете названия некоторых из наиболее важных сражений, которые произошли в этом месяце:

Июнь.

1.Lord Howe defeated and almost destroyed the French fleet1794
The British frigate Shannon captures the American frigate Chesapeake, off Boston1813
McClellan defeated the Confederates at Fair Oaks, Virginia1862
2.The Reign of Terror began1793
3.Admiral Blake's decisive defeat of Van Tromp1653
Lee defeated Grant at Cold Harbor1864
Hobson sank the Merrimac in Santiago Harbor1898
4.Kléber defeated the Austrians at Altenkirchen1796
5.Pretoria taken by Lord Roberts1900
6.Capture of Memphis, Tenn.1862
7.Capture of Mamelon earthworks, at Sebastopol, by the French1855
Siege of Jerusalem begun by the Crusaders1099
10.The Russians defeated Napoleon at Hielsburg1807
Russia captured Khiva1873
The Confederates defeated the Federals at Brice's Cross-Roads, Mississippi1864
12.The British defeat the Boers at Diamond Hill1900
14.Final defeat of Charles I, at Naseby, by Cromwell1645
Battle of Marengo1800
Napoleon's decisive overthrow of the Russians at Friedland1807
Napoleon's defeat of the Austrians at Raab1809
15.Siege of Saragossa begun1808
16.Napoleon's defeat of Blücher at Ligny1815
Marshal Ney's indecisive attack on the British at Quatre Bras1815
The Federals under Grant attacked the Confederate lines in front of Petersburg, Virginia; fighting continued throughout the remainder of the month1864
17.The battle of Bunker Hill1775
18.Frederick the Great's defeat by the Austrians at Kolin1757
War declared against England by the United States1812
The battle of Waterloo1815
Battle between the French under Grouchy and the Prussians at Wavre1815
19.Sinking of the Alabama by the Kearsarge1864
21.Encounter between the Leopard and the Chesapeake1807
Wellington's decisive victory over the French at Vittoria, in Spain1813
23.Clive's great victory at Plassey, near Calcutta1757
24.The Austrians defeated the Italians at Custozza1866
First engagement of the Santiago campaign, at Las Guasimas1898
The Scots under Robert Bruce defeated the English at Bannockburn1314
25.Battle of Little Bighorn—The Custer Massacre1876
26.The Federals under Fitzjohn Porter defeated the Confederates under Longstreet at Mechanicsville, Virginia1862
27.Peter the Great defeated Charles XII at Pultowa1709
George II defeated the French at Dettingen1743
Indecisive battle between the Federals under McClellan and the Confederates under Lee at Gaines Mill, Virginia1862
The Confederates under Johnston defeated Federals under Sherman at Kenesaw Mountain, Georgia1864
28.The American sloop Wasp captured the British sloop Reindeer1814
Capture of Silistria by the Russians1829
Battle of Fort Moultrie, Charleston, South Carolina1776
Washington defeated Clinton in the battle of Monmouth1778

Как они преуспели в мире.

Краткие биографии успешных людей, которые прошли через горнило скромного начала и победили.

УКРОЩЕНИЕ ВООРУЖЕННЫХ УЧЕНИКОВ.

Молодой учитель, которому суждено было стать знаменитым государственным деятелем, поддерживал дисциплину в классе.

Ранняя юность Джеймса Г. Блейна прошла на берегах Мононгахилы, где он получил основы образования от своего отца, чрезвычайно культурного человека. Затем последовал курс общеобразовательной школы, и в свое время он поступил в Вашингтонский колледж, который окончил в возрасте восемнадцати лет.

Несколько лет спустя он стал преподавателем математики в колледже в Кентукки, где завоевал уважение соседей, подавив без оружия серьезный бунт против своей власти, несмотря на то, что его противники были вооружены ружьями и ножами.

Однако именно в штате Мэн, будучи совладельцем «Кеннебек Джорнал» в Огасте, а позже «Портленд Адвертайзер» с жалованьем две тысячи долларов в год, он впервые вступил на политическое поприще. Обладая замечательной памятью на факты и зная все тонкости местной политики, он был ограничен нелюбовью к публичным выступлениям. Одна из его первых речей была произнесена в особенно трудных обстоятельствах.

Знаменитый оратор, заявленный для выступления по вопросам предвыборной кампании, не появился; и Блейн, присутствовавший там, был вынужден некоторыми своими друзьями из Огасты подняться на трибуну. Нервничая и будучи совершенно не готовым, он, однако, начал с того, что рассказал историю. Он сравнил свою ситуацию с положением фермера, у которого была лошадь, за которую он просил пятьсот долларов. Торговец лошадьми предложил ему семьдесят пять долларов за животное.

— Это чертовски большая скидка, — сказал фермер, — но я согласен.

Этот анекдот вызвал много смеха и сразу же установил тесный контакт с аудиторией.

С того времени о «человеке из Мэна» начали говорить. Его политическое продвижение было быстрым. Тот факт, что он не был уроженцем Новой Англии, не был для него помехой, ибо, как сказал один из его современников: «В нем была своего рода западная удаль, которая пришлась по душе нам, жителям Новой Англии». В 1862 году он был избран в Конгресс и начал свою долгую и выдающуюся карьеру на государственной службе в Вашингтоне.

ПОСТРОИЛ ТОННЕЛЬ ПОД ГУДЗОНОМ.

Находчивый инженер также завершил проходку под Ист-Ривер от Манхэттена до Бруклина.

Чарльз М. Джейкобс, строитель тоннеля Пенсильванской железной дороги под рекой Гудзон, — англичанин, пятидесяти шести лет. Его отец хотел, чтобы он поступил в Кембриджский университет, но юноша предпочел пойти работать, что он и сделал в шестнадцать лет.

Он поступил в офис судостроительной и инженерной фирмы в Халле, Англия, где основательно изучил механические работы и черчение. Он был усердным работником и создал прецедент в офисе, берясь за работу, которая обычно поручалась руководителям. Тогда не было принято оказывать такое доверие молодым людям.

— Джейкобс может это сделать, — обычно говорили его работодатели, когда выражали удивление тем, что его ставят во главе крупных операций. — Он знает, что нужно делать, и знает, как обращаться со своими людьми.

Когда ему был двадцать один год, он отправился в Индию в качестве представителя фирмы на крупных инженерных работах, и справился так хорошо, что его отправили в Китай, Австралию и на европейский континент. Он помогал строить несколько тоннелей в Лондоне, а в 1889 году Остин Корбин, тогдашний президент железной дороги Филадельфия-Рединг, привез его в эту страну, чтобы руководить несколькими важными изменениями, которые должны были быть внесены в работу дороги.

Джейкобсу так понравилась эта страна и он был настолько впечатлен перспективами крупных инженерных работ, что остался здесь и стал гражданином.

Его первый американский успех.

Свой первый заметный успех он совершил при строительстве газового тоннеля под Ист-Ривер. Это была сложная работа, так как вместо русла реки из твердой породы, которое, как предполагалось, должно было существовать, обнаружилось, что дно полно трещин, через которые просачивались ил и вода реки. Подрядчики хотели бросить проходку и попробовать проложить тоннель на пятьдесят футов глубже. Джейкобс отказался это делать, и совет директоров компании, выслушав его доводы, встал на его сторону.

— Можно ли это сделать на нынешней глубине? — спросили его.

— Дайте мне людей и оборудование, и я сам доведу дело до конца, — ответил он.

Подрядчики подали на компанию в суд и представили два десятка экспертов, чтобы доказать, что тоннель невозможно построить так, как хотел Джейкобс.

Пока суды рассматривали вопрос, Джейкобс продолжал копать. Ему пришлось столкнуться с трудностями, которые заставили бы отступить большинство инженеров. Но в конце концов он пробил тоннель, и суды, имея перед собой эти доказательства, вынесли решение против подрядчиков. Он построил тоннель достаточно большим для трамваев на случай, если он понадобится для этой цели, и построил его настолько прочно, что ни ил, ни вода Ист-Ривер не смогли просочиться внутрь.

Еще одна сложная задача.

В 1877 году была предпринята попытка проложить тоннель под Гудзоном, но работа продвигалась с перебоями. В июле 1880 года авария, приведшая к гибели двадцати человек, временно положила ей конец. Были предприняты еще две попытки, и снова работа была заброшена. Четвертая компания возродила проект и сделала Джейкобса инженером. Работа была как раз по его части, так как давала ему возможность преодолевать большие препятствия и довести до конца проект, который принес бы огромную пользу человечеству.

Это была чудовищная задача, так как путь пролегал через зыбучие пески, ил и скалы, и до завершения работ потребовалось произвести более девяти тысяч взрывов. Все они были непосредственно в тоннеле, под илом, песком и пятьюдесятью или шестьюдесятью футами речной воды. Тем не менее, предприятие привело к немногим несчастным случаям, так как Джейкобс знал, как заботиться о своих людях, и он завоевал репутацию человека, который никогда не посылает других туда, куда не пойдет сам.

В свои ранние годы скитаний по Индии, Китаю и Австралии он научился многого добиваться простыми средствами. Это было просто обучение тому, чтобы делать то, что он называл очевидным. Но простую, маленькую, очевидную вещь часто труднее всего увидеть большинству людей, включая инженеров.

Как он справился с чрезвычайной ситуацией.

При строительстве одного из трамвайных тоннелей под Гудзоном неосторожное открытие дверей щита — цилиндрического колпака, продвигаемого в голове проходки, с помощью которого ведутся все земляные работы, — привело к затоплению ста футов тоннеля. Было бы столь же безнадежной задачей пытаться вычерпать эту смесь ила и воды, как осушить Гудзон и прилегающий к нему залив. Джейкобс спас положение очень простым способом.

С защитника кубка «Рилайенс» только что сняли паруса, и Джейкобс взял это огромное полотнище, опустил его плашмя на затопленную часть тоннеля, утяжелил смесью глины и камней и таким образом залатал дно реки, чтобы она не продолжала протекать илом и водой. Это было так просто, что мало кто додумался бы до этого.

Он завершил свою первую работу по проходке тоннеля под Гудзоном 11 марта 1905 года, и все, что он сказал, когда работа была закончена и он прошел через него, было:

— Рассказывать особо нечего, кроме того, что Генри Гудзон был первым человеком, который переправился через реку, а Джейкобс был первым человеком, который прошел под ней.

БЫЛ ОСКОРБЛЕН ПО.

Романтическая история жизни бедного мальчика, который услышал голос музы в литейном цехе.

Ричард Генри Стоддард, завоевавший славу поэта, критика и журналиста, пробивал себе путь вверх в условиях, которые обескуражили бы большинство людей. Его родители были ужасно бедны, и отец умер, когда мальчик был еще маленьким. Его мать была беспокойного, странствующего нрава, и когда Ричарду было десять лет, она покинула свой дом в Новой Англии и привезла его в Нью-Йорк. «Здесь, — говорит он, — мы высадились на Баттери или рядом с ней в одно яркое воскресное утро поздней осенью 1835 года и побрели вверх по Бродвею, который кишел свиньями».

Зять его отчима держал устричный бар, и он сразу же поставил мальчика учиться открывать устриц, обслуживать клиентов и содержать помещение в чистоте. Работа и окружение были грубыми, и Стоддард был настолько явно не приспособлен к своей работе, что его в конце концов забрали из бара и отправили на улицы продавать спички. Через несколько месяцев такой жизни его устроили в дешевый магазин подержанной одежды, но здесь его заработка не хватало, чтобы прокормить семью, и, хотя он был хрупкого телосложения, мать отдала его в ученики к кузнецу.

«Меня сразу поставили работать на наковальне, — говорит он, — и к концу дня моя правая рука была настолько покрыта волдырями, что мне приходилось разжимать ее пальцы левой рукой и отрывать их от рукоятки кувалды, которой я орудовал».

Ему было восемнадцать лет, когда его отправили работать в литейный цех, и он оставался на этой работе несколько лет, постоянно занимаясь и сочиняя по ночам. Одно стихотворение, «Ода греческой флейте», было принято «Бродвей джорнал», маленьким еженедельником, который редактировал Эдгар Аллан По. Позже оригинальность стихотворения была поставлена под сомнение. Стоддард пошел заверить По, что оно оригинально. Он застал его спящим в офисном кресле. Когда его разбудили и Стоддард сказал ему, что стихотворение оригинально, По вскочил и закричал:

— Ты лжешь! Убирайся, пока я не вышвырнул тебя вон.

Стоддард убежал, и стихотворение не было опубликовано. Последний раз он видел По в холодный и штормовой осенний день. Стоддард спешил по Бродвею, хорошо укрытый зонтиком, когда заметил По, легко одетого, прижавшегося к стене здания в попытке найти убежище от шторма. Стоддард завернул за угол и остановился. Он хотел вернуться и предложить По укрытие под своим зонтиком, но не осмелился. Следующим летом По умер в Балтиморе. Впоследствии Стоддард написал первую по-настоящему справедливую и признательную биографию о нем.

МОГУЧИЙ ЭЛЕКТРИК.

Штейнметцу еще нет сорока лет, и он получил более ста патентов.

Чарльз П. Штейнметц, главный эксперт на Электрических заводах в Скенектади, родился в Бреслау, Германия. Хотя ему всего сорок лет, он уже получил более ста патентов на электрические устройства, и некоторые из них имеют огромную ценность.

Его отец был железнодорожным служащим, а на немецких железных дорогах жалованье небольшое, а обязанности обременительны. Но отцу удалось отправить сына в университет Бреслау, и здесь он отличился в математике и химии, а свободное время проводил дома за химическими и механическими экспериментами.

В то время германское правительство предпринимало усилия по искоренению социализма, и были приняты законы необычайной суровости против тех, кто его проповедовал. Бисмарк, возглавлявший антисоциалистическое движение, следил за тем, чтобы законы неукоснительно исполнялись. Естественным результатом стала реакция против действий правительства, и университеты пропитались социализмом.

Штейнметц, тогда семнадцатилетний юноша, был втянут в работу социалистической агитации и стал редактором газеты в период, когда настоящий редактор находился в тюрьме за оскорбление величества.

Газета была в конце концов закрыта, и о связи Штейнметца с ней было доложено университетским властям. Затем он получил информацию, что выдан ордер на его арест, и бежал в Цюрих, Швейцария. Здесь он содержал себя репетиторством и писанием для электрических журналов и ежедневной газеты.

Статьи для ежедневной газеты приносили ему два доллара в неделю. Его доход был жалко мал, но ему удалось сэкономить несколько долларов, и, встретив молодого американца из Сан-Франциско, он решил отказаться от своей амбиции стать профессором математики в каком-нибудь немецком университете. Затем он эмигрировал в Америку.

Прибывает как бедный иммигрант.

Штейнметц и его американский друг прибыли в Нью-Йорк, имея на двоих всего двадцать долларов. Они сняли маленькую комнату в Бруклине, где начали вести совместное хозяйство. Штейнметц приобрел этот навык в свои цюрихские дни, и в течение первого года в Америке он жил со своим другом в одной комнате, готовя еду и стирая на газовой плите, и в то же время проводя электрические и химические эксперименты.

Когда Штейнметц прибыл в эту страну, у него было с собой пара рекомендательных писем, одно из них — к человеку, который производил электрические и химические товары в небольшом масштабе. Это письмо было представлено первым, но при посещении места Штейнметц не смог увидеть производителя. Ему, однако, сказали зайти снова. Он зашел снова, и его снова отложили вежливым приглашением вернуться. После еще двух визитов Штейнметц понял, что он нежеланный гость. Он немного подумал, затем рассмеялся и, повернувшись к клерку, сказал:

— О, ну ладно. Теперь ему придется самому зайти ко мне, если я ему понадоблюсь — и я думаю, что понадоблюсь.

В конце концов производителю действительно понадобился Штейнметц, но он его так и не получил, потому что Штейнметц отнес второе рекомендательное письмо Рудольфу Айкемейеру, главе компании «Айкемейер Элеватор Компани» из Йонкерса. Айкемейер оценил молодого человека и сразу же поставил его работать чертежником за двенадцать долларов в неделю.

Именно в Йонкерсе Штейнметц привлек внимание к своим способностям серией статей в американском электрическом журнале о переменных токах. За этим последовало первое из изобретений и улучшений, которые заложили основу солидного состояния Штейнметца.

С самого начала Штейнметц проявлял живой интерес к Америке и всему американскому, и взгляды, из-за которых он был вынужден бежать из Европы, настолько изменились, что стали соответствовать новым условиям, в которых он оказался. Говоря о них, он сказал:

— В этой стране они были бы теориями без всякого шанса на практическое применение, а теория ради теории бесполезна.

Когда предприятие Айкемейера было поглощено компанией «Дженерал Электрик», Штейнметц перешел вместе с ним и был встречен как ее величайший актив. Сначала его отправили в компанию «Томсон-Хьюстон» — филиал «Дженерал Электрик» в Линне, штат Массачусетс, — и там он разработал первый успешный план передачи энергии и света в больших масштабах на большие расстояния и управления токами.

Попутно он сделал несколько важных открытий и улучшений в дуговых и лампах накаливания, а также в электродвигателях.

Математическое чудо.

Помимо того, что Штейнметц — доскональный электрик, он еще и математическое чудо, и мало найдется трюков молниеносного счета, которые он не смог бы повторить и даже превзойти. У него было намерение стать профессором математики, и, несомненно, он сделал бы это, если бы остался в Германии. Жалованье и гонорары профессора приносили бы ему в лучшем случае пару тысяч долларов в год. Его работа в этой стране приносит ему большое жалованье, и оно дополняется большим доходом от патентов.

Лично он — один из самых популярных людей в бизнесе. «Профессор», как его обычно называют, был щедр на помощь молодым электрикам, и он терпеливо тратил свое время, помогая в развитии их идей. Он проявил такое же мастерство в том, чтобы выявлять лучшее в людях, какое он с таким эффектом использовал при обращении с техникой.

ПЕРВЫЙ РОТШИЛЬД.

Основатель дома Ротшильдов тщетно пытался примириться с тем, чтобы стать раввином.

Майер Амшель Бауэр, основатель дома Ротшильдов, родился в гетто Франкфурта, Германия. Этот район был отделен от города барьерами, и по ночам эти барьеры закрывались, и никому не разрешалось покидать улицу. Его отец был торговцем в стесненных обстоятельствах, и мечтой его жизни было сделать сына раввином. Поэтому он отправил его учиться у раввинов, сведущих в законе Моисея. Учеба продолжалась несколько недель, а затем юный Бауэр взбунтовался. Он больше не хотел учиться. Отец умолял и угрожал. Это было бесполезно, ибо мальчик взял несколько гульденов, которые у него были, и начал заниматься ростовщичеством.

Там, на тротуаре убогой Юденгассе, или улицы евреев, началась власть самой богатой и самой известной банковской семьи в мире.

Дело под вывеской с красным щитом процветало настолько, что владелец отбросил свое собственное имя и принял имя своей эмблемы — Ротшильд. Вокруг него были люди, столь же преуспевающие. Майер Амшель Ротшильд был не только кредитором и менялой, но и исследователем монет. Ландграф Гессен-Кассельский также был увлеченным исследователем нумизматики, поэтому, услышав о коллекционере с Юденгассе, он познакомился с ним. Это знакомство позволило Ротшильду выйти из среды своих собратьев и начать операции в большем и ином масштабе. Он стал посредником в государственных займах, и его успех выдвинул его в число видных деятелей среди наций, воевавших против Наполеона.

Наполеон вторгся в Гессен-Кассель, и ландграф бежал, доверив Ротшильду свои деньги и сокровища. Рискуя быть расстрелянным, Ротшильд закопал сокровища в собственном саду, и они оставались там до тех пор, пока Наполеон не прошел дальше и ландграф не вернулся в свой дом. Затем Ротшильд вернул имущество, добавив пять процентов годовых на деньги.

Первый Ротшильд до конца своей жизни оставался в старом доме в тесном гетто. Даже когда у него в руках были монархи, когда он распределял Европу для финансовых операций своих сыновей, он продолжал жить там, и когда он умер, его жена, мать всех Ротшильдов, оставалась там, и в сороковых годах прошлого века, когда старушке было под девяносто, одной из достопримечательностей Франкфурта было видеть ее карету, блиставшую малиновым бархатом и украшенную монограммами, проезжавшую по улице и останавливавшуюся перед ветхим домом, который был ее домом.

ПОЛУЧАЛ ШЕСТЬДЕСЯТ ЦЕНТОВ В ДЕНЬ.

Глава Американских локомотивостроительных заводов начал свою карьеру учеником машиниста.

Альберт Дж. Питкин, президент Американских локомотивостроительных заводов, начал свою деловую жизнь учеником машиниста в возрасте шестнадцати лет. Его жалованье составляло шестьдесят центов в день, а маленькая мастерская, в которой он работал, выпускала по одному небольшому стационарному двигателю в неделю. Сейчас он возглавляет Американскую локомотивную компанию, которая производит три тысячи локомотивов в год, или десять за каждый рабочий день, и имеет капитал в пятьдесят миллионов долларов. В мастерской, где он учился своему ремеслу, работало семь человек. Сейчас он управляет шестнадцатью тысячами человек.

Отец Питкина был в стесненных обстоятельствах, и в двенадцать лет мальчик отправился жить к деду в Гранвилл, штат Огайо. Дед был краснодеревщиком и токарем по дереву, и вскоре он обучил внука многим секретам ремесла и развил в юноше понимание и признательность того, что можно заставить делать машины.

— Нет смысла использовать ручные инструменты, если можно заставить машину делать работу, — говорил мальчик.

Затем из старой прялки, которую он нашел на чердаке дома, он сделал машину, которая пилила дерево и экономила труд в столярной мастерской. Он также сконструировал другие машины из дерева, и ловкость, с которой они были сделаны и приспособлены к нуждам маленькой мастерской, позволила ему и его деду выполнять больший объем работы.

В шестнадцать лет молодому Питкину стало необходимо выбрать профессию, и он выбрал профессию машиниста. Он был официально принят в ученики на три года и получал шестьдесят центов в день в первый год, девяносто центов в день во второй и один доллар двадцать пять центов в день в третий. Его отец в этот период был нетрудоспособен из-за плохого здоровья, и большая часть скудного заработка сына шла на помощь семье.

Экономия и упорная учеба.

Все это время он был вынужден жить на несколько центов в день, и единственные деньги, которые он тратил, помимо расходов на питание и одежду, шли на книги по механике и материалы для механического черчения. Когда его ученичество закончилось, он был не только доскональным машинистом, но и механическим чертежником.

Его следующая должность была в локомотивных ремонтных мастерских железной дороги Кливленд, Акрон и Колумбус. Год, который он провел здесь, был годом тяжелой работы и упорной учебы, так как он продолжал заниматься черчением более усердно, чем раньше. В конце года он получил место в чертежном отделе локомотивостроительного завода Болдуина, подготовившись к сложному экзамену, который там проводился, без какой-либо посторонней помощи.

Он проработал пять лет в компании Болдуина, прошел путь от самой низкой должности в чертежном отделе до самой высокой, и за эти пять лет он внедрил почти сто улучшений в конструкцию локомотивов.

Обучение, которое он получил в маленькой механической мастерской, окупалось с лихвой, и его решимость заставить машины выполнять как можно больше работы приносила плоды. Везде, где мог, он внедрял автоматические машины.

Ему было всего двадцать пять лет, когда его повысили до должности главного чертежника на Род-Айлендских локомотивостроительных заводах.

— Довольно ответственная должность для молодого человека, — сомнительно заметил один из его друзей.

— Не если молодой человек знает свое дело, — ответил Питкин. — А я думаю, что знаю. Я ни о чем другом не думал последние девять лет.

Стал суперинтендантом.

После двух лет в Провиденсе он перешел на Скенектадийские локомотивостроительные заводы, и через два года стал суперинтендантом мастерских. Здесь он был свободен воплощать в жизнь многие идеи, которые не мог использовать раньше, работая на подчиненных должностях, и во многом благодаря ему Скенектадийская компания стала одной из самых процветающих в стране.

Когда была организована Американская локомотивная компания, Питкин был назначен вице-президентом, так как было признано, что он, вероятно, самый досконально подготовленный человек в этом бизнесе. Не было отдела, с которым он не был бы знаком, и механической операции в мастерских, которую он не смог бы выполнить.

Два года назад Сэмюэл Р. Кэллоуэй, президент компании, умер, и Питкин был единогласно избран его преемником. Ему потребовалось тридцать лет, чтобы взобраться на эту высоту, и эти тридцать лет были отмечены сотнями улучшений в конструкции локомотивов и удивительными рекордами по выпуску локомотивов в сжатые сроки.

Было много механиков, которые начинали вместе с ним и имели равные шансы, но они вскоре отстали в гонке.

— Они довольствовались, — сказал он, — устойчивым, размеренным, единообразным способом делать вещи, и хотя они были методичны и получали хорошие результаты, я пытался придумать какой-то способ получения лучших результатов и получения их более легко. Я рисковал, делая что-то не предписанным способом, но часто новый способ оказывался лучшим.

Маленькие проблески XIX века.

Великие события в истории последних ста лет, собранные так, чтобы представить краткую запись.

[Продолжение со страницы 260.]

ЧЕТВЕРТОЕ ДЕСЯТИЛЕТИЕ.

1831

Политический беспорядок в Греции становился все более серьезным, президент Каподистрия предпринял ограничительные меры, которые были встречены с яростным негодованием. Его противники сожгли греческий флот в Гидре, чтобы предотвратить его попадание в его руки. 9 октября Каподистрия был убит; его брат сменил его и возглавлял правительство в течение короткого времени.

Для подавления польского восстания Россия направила в Польшу армию из ста двадцати тысяч человек под командованием Дибича. Последовала кровавая, но нерешительная кампания. Русские потерпели поражение в нескольких сражениях, но польские экспедиции в Литву и Волынь полностью провалились; а холера, распространившаяся из Индии, опустошила обе армии, причем генерал Дибич был одним из первых, кто умер. Польская борьба за независимость, однако, была безнадежной. Русские получили помощь от Пруссии и Австрии, в то время как поляки погубили свое дело внутренними раздорами. 7 сентября Паскевич, сменивший Дибича, взял Варшаву, и восстание было подавлено. Польский язык был запрещен в школах, а все, кто принимал участие в восстании, были безжалостно наказаны.

В Италии восстание Модены и Болоньи против папского правления было подавлено Австрией, Меттерних настаивал на искоренении всех попыток реформ; но Франция, которая одобрила австрийскую интервенцию, вынудила как Папскую область, так и Австрию предоставить несколько уступок народу. Спорный статус Бельгии был урегулирован конференцией в Лондоне, страна была отделена от Голландии и провозглашена королевством с принцем Леопольдом Саксен-Кобургским в качестве короля. На Люксембург претендовали как Голландия, так и Бельгия, и голландская армия продвинулась вперед, чтобы поддержать притязания первой. Франция после этого направила экспедицию в Бельгию, чтобы защитить свою соседку и протеже; но другие державы вынудили обе силы отступить, вопрос о Люксембурге был оставлен для будущего урегулирования.

Правители германских государств стремились искоренить либерализм, и началась массовая эмиграция, многие эмигранты направлялись в Америку. Беспорядки в Англии из-за того, что Палата лордов отклонила законопроект о реформе избирательной системы, который приняла Палата общин; дома нескольких противников реформы были сожжены. Торговля в Англии была дезорганизована, а к нищете добавилась холера.

В Соединенных Штатах царило всеобщее процветание, и происходила массовая миграция на запад. Война Черного Ястреба велась для подавления восстания саков и фоксов на верхнем Миссисипи. Аболиционистское движение прогрессировало; была основана газета Гаррисона «Либератор». Франция согласилась выплатить Соединенным Штатам пять миллионов долларов за ущерб, нанесенный судоходству во время наполеоновских войн. Скулкрафт открыл исток Миссисипи. Чикаго организовался как город. Нью-Йорк стал первым из штатов, отменившим тюремное заключение за долги.

Ализарин, основа анилиновых красителей, был выделен Робике и Коленом из Парижа, а Майкл Фарадей совершил свое великое открытие магнитоэлектрической индукции. Смерти: Джеймс Монро; Г.В.Ф. Гегель, немецкий философ; Бартольд Нибур, немецкий историк; миссис Сиддонс, английская актриса; Джеймс Норткот, английский художник.

ПРАВИТЕЛИ — Соединенные Штаты, Эндрю Джексон; Великобритания, Вильгельм IV; Франция, Луи Филипп; Испания, Фердинанд VII; Пруссия, Фридрих Вильгельм III; Россия, Николай I; Австрия, Франциск I; папский престол вакантен в начале года; 2 февраля кардинал Капеллари стал Папой под именем Григория XVI.

1832

Оттон, сын короля Баварии, стал королем Греции. Швейцария разделилась на две антагонистические федерации кантонов; федеральное правительство вмешалось, и спокойствие было восстановлено. Провал попытки герцогини Беррийской спровоцировать восстание против правления Луи Филиппа. Беспорядки в Португалии из-за дурного правления дона Мигеля, который исполнял обязанности регента при юной королеве Марии да Глория, дочери дона Педру, императора Бразилии. Мигель разорил страну и преследовал легитимистов и иностранцев; Франция и Англия направили флоты для протеста; и при их поддержке дон Педру, который отрекся от короны, высадился в Португалии и атаковал Мигеля.

Президент Джексон выступал против «диких» банков и наложил вето на законопроект о продлении хартии Банка Соединенных Штатов в Филадельфии. Нуллификация в Южной Каролине, федеральные тарифные законы отвергнуты. Кэлхун ушел в отставку с поста вице-президента и был немедленно избран сенатором США от Южной Каролины. Джексон направил войска в Чарльстон для сбора федеральных доходов. Возобновились проблемы с семинолами из-за попытки их выселения из Флориды. Саки и фоксы также восстали в Висконсине, но были разбиты.

Египтяне под командованием Мехмета Али вторглись на турецкую территорию и разбили турок. Репрессивные меры в Германии против прессы и политических собраний. Действия папских солдат вызвали новые беспорядки в Италии; Австрия снова направила войска, а Франция высадила силы в Анконе, чтобы сдержать Австрию.

Чартистское движение в Англии приняло определенную организованную форму; министерство лорда Грея ушло в отставку; настойчивые требования реформ; бунтовщики предстали перед судом, и несколько человек были приговорены к смертной казни; на короля Вильгельма напала толпа; герцог Веллингтон был оскорблен; Веллингтон пытался сформировать новое министерство, потерпел неудачу, и лорд Грей был отозван; было создано двадцать новых пэров, и законопроект о реформе был наконец протащен через Палату лордов.

Умерли сэр Вальтер Скотт, Гёте, герцог Рейхштадтский, сын Наполеона; Чарльз Кэрролл, последний выживший подписант Декларации независимости; Жорж Кювье, натуралист; сэр Джеймс Макинтош, философ, и Джордж Крабб, поэт.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году.

1833

Оппозиция аболиционистскому движению в Америке ожесточилась. Северные путешественники на Юге подвергались насилию; антирабовладельческие собрания разгонялись; офис газеты Берри «Филантропист» в Цинциннати и «Обсервер» Лавджоя в Алтоне, штат Иллинойс, были уничтожены. Уэнделл Филлипс стал лидером антирабовладельческого движения. Ордонанс о нуллификации в Южной Каролине был отменен; с другой стороны, Конгресс принял Компромиссный тариф, снизив пошлины на импорт.

В Португалии дон Мигель был изгнан из Лиссабона, а его флот уничтожен флотом дона Педру под командованием сэра Чарльза Нейпира. Гражданская война также возникла в Испании, дон Карлос претендовал на трон после смерти Фердинанда VII. Мирный договор между Турцией и Египтом; Россия получила уступки от Турции по Ункяр-Искелесийскому договору и тем самым вызвала оппозицию других европейских держав. Оксфордское движение в Англии. Квакер был допущен в парламент по присяге, но законопроект об освобождении евреев от гражданских ограничений был отклонен. Рабство было отменено на всей британской территории, двадцать миллионов фунтов стерлингов были проголосованы в качестве компенсации рабовладельцам-плантаторам в колониях. По этому законопроекту Гладстон произнес свою первую речь, защищая послужной список своего отца как рабовладельца.

Партия «Молодая Италия» активна; Мадзини в изгнании. Германские государства продолжали использовать жесткие методы для искоренения радикализма. Польские беженцы изгнаны из Германии, и многие приезжают в Америку.

Электромагнитный телеграф установлен в Гёттингене, Германия. Умерли Лежандр, французский математик; Уильям Уилберфорс, английский государственный деятель; Джон Рэндольф из Роанока; Эдмунд Кин, английский актер, и Ханна Мор, английская писательница.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году, за исключением того, что Изабелла сменила Фердинанда VII в качестве правителя Испании.

1834

Железная дорога Южной Каролины построена от Чарльстона, Южная Каролина, до Гамбурга, Южная Каролина, расстояние сто тридцать четыре мили — самая длинная линия, существовавшая тогда. Индейская территория выделена, и несколько племен переселены на нее. Джексон подвергся порицанию со стороны Конгресса за изъятие государственных депозитов из Банка Соединенных Штатов; платежи в звонкой монете возобновлены после тридцатилетнего перерыва. Аболиционистское движение набрало силу, и в Конгрессе возникли ожесточенные дебаты.

Китай лишил Британскую Ост-Индскую компанию монополии на торговлю опиумом; британские корабли на реке Кантон открыли огонь. По всей Англии прошли всеобщие забастовки тред-юнионов. Здание парламента почти полностью уничтожено пожаром. Во Франции — беспорядки и волнения среди рабочих. В Испании и Португалии продолжались гражданские беспорядки, однако в последней стране конфликт завершился после того, как 22 мая дон Мигель сложил оружие. В Испании дело дона Карлоса поддерживал Сумалакарреги, предводитель партизан Наварры.

Скончались: английские писатели Чарльз Лэм и Сэмюэл Тейлор Кольридж; изобретатель жаккардового ткацкого станка Жозеф Жаккар; маркиз де Лафайет; немецкий теолог Шлейермахер; английский экономист Томас Роберт Мальтус; английский художник Томас Стотхард.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году.

1835

Предпринята попытка переселения семинолов из Флориды, за которой последовала война; индейские вожди Миканопи и Оцеола успешно сражались у форта Кинг и близ болота Ваху, но были разбиты генералом Клинчем на реке Биг-Уитлакучи. Жители Техаса успешно оказали сопротивление мексиканским войскам под командованием Санта-Анны. Пожар в Нью-Йорке привел к убыткам в двадцать миллионов долларов. Запатентован револьвер Кольта.

В Англии правительство Пиля пало из-за вопроса об Ирландской церкви; Мельбурн вновь сформировал кабинет министров. Оранжевые ложи были упразднены герцогом Камберлендским, главой оранжевого ордена, после обвинений в том, что герцог замышлял захват короны после смерти своего брата, Вильгельма IV. Южная Австралия стала английской коронной колонией; основан Мельбурн. Война между англичанами и кафрами в Южной Африке; трения между голландскими и английскими поселенцами; миграция голландцев за реку Оранжевую.

Скончались: американский юрист Джон Маршалл; немецкий филолог и государственный деятель Карл фон Гумбольдт; английский реформатор и журналист Уильям Коббетт; английская поэтесса миссис Хеманс.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году, за исключением того, что Фердинанд сменил Франца I на посту императора Австрии.

1836

Боевые действия против криков в Джорджии и Алабаме усугубили проблемы с семинолами; крики были покорены, и многих из них принудительно выселили за Миссисипи; семинолы были оттеснены в Эверглейдс. Конгресс принял «закон о кляпе» для исключения петиций против рабства. В Техасе мексиканцы под командованием Санта-Анны захватили Аламо в Сан-Антонио и перебили его защитников, включая Боуи и Крокетта; однако 21 апреля мексиканский генерал потерпел решительное поражение при Сан-Хасинто и был взят в плен. Техас стал независимой республикой. Арканзас принят в состав Союза. Английский купец Джеймс Смитсон завещал полмиллиона долларов Соединенным Штатам «на распространение знаний»; эти средства были использованы для создания учреждения, носящего ныне его имя.

Французы потерпели неудачи в Алжире. Луи Бонапарт предпринял попытку восстания против правительства Луи-Филиппа, но потерпел неудачу и бежал в Соединенные Штаты. Оппозиция мадьяр и славян австрийскому правлению; Лайош Кошут приговорен к тюремному заключению за распространение речей на мадьярском языке. Открыта первая железная дорога в Канаде. Продолжение восстания карлистов в Испании; Португалия отменила работорговлю.

Британский парламент принял закон о муниципальной реформе в Ирландии, предоставил право на адвоката лицам, обвиняемым в совершении тяжких преступлений, и отменил закон, предписывающий казнь убийцы в течение сорока восьми часов после вынесения приговора. Уитстон передал сообщения на расстояние четырех миль с помощью своего электромагнитного телеграфа.

Среди знаменитых людей, скончавшихся в 1836 году, были Аарон Бёрр, экс-президент Джеймс Мэдисон, шотландский поэт Джеймс Хогг, французский ученый Андре Ампер и испанская певица мадам Малибран.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году.

1837

Год финансовой паники и дефицита звонкой монеты в Соединенных Штатах. Попытка в Сенате выразить порицание экс-президенту Джону Куинси Адамсу, ставшему конгрессменом от Массачусетса, за его позицию по петициям против рабства. Генри Клей начал движение за международное авторское право. Мичиган принят в состав Союза. Чикаго получил статус города. Начаты работы по строительству Кротонского акведука для снабжения Нью-Йорка водой. Открыта первая железная дорога на Кубе.

Правление королевы Виктории началось 20 июня, ее первым премьер-министром стал лорд Мельбурн. Ганноверское королевство было отделено от британской короны; Эрнст Август, герцог Камберлендский и брат Вильгельма IV, стал его королем.

В Канаде вспыхнуло восстание под предводительством Папино в Нижней Канаде (Квебек) и Маккензи в Верхней Канаде (Онтарио). Фрёбель открыл свой первый детский сад в Бланкенбурге. Французы захватили Константину в Алжире. В Южной Африке буры под предводительством Марица и Потгитера 16 декабря разгромили зулусов Дингаана; годовщина этой битвы с тех пор отмечается как День Дингаана.

Скончались: французский социалист Франсуа Фурье; итальянский поэт Алессандро Леопарди; русский писатель Александр Пушкин.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году, за исключением того, что Мартин Ван Бюрен стал президентом Соединенных Штатов, а королева Виктория сменила своего дядю, Вильгельма IV, на посту монарха Англии.

1838

Остатки чероки были изгнаны со своих земель в Джорджии войсками штата в нарушение договоров с федеральным правительством. Почти пять тысяч индейцев умерли от голода и лишений во время пути на Индейскую территорию. Семинолы возобновили войну во Флориде; Оцеола был коварно захвачен в плен и скончался в форте Моултри; Закари Тейлор, предводитель американских войск, вынудил индейцев отступить в Эверглейдс. Мормоны были изгнаны из своего поселения в Наву, штат Иллинойс, и двинулись на запад к Большому Соленому озеру.

Восстание Папино в Канаде подавлено лоялистами и британскими войсками; лорд Дарем, отправленный в качестве специального уполномоченного для расследования причин недовольства канадцев, провозгласил амнистию. Отец Теобальд Мэтью начал свой крестовый поход за трезвость в Корке, Ирландия. Чартистское движение в Англии набрало силу; в парламент представлены требования о введении всеобщего избирательного права и другие реформы. Героический поступок Грейс Дарлинг по спасению выживших с потерпевшего крушение судна «Форфаршир» на островах Фарн.

Мексика и Аргентинская Республика оказались втянуты в войну с Францией; французы подвергли бомбардировке Веракрус и блокировали Буэнос-Айрес. Пароход «Грейт Вестерн» совершил переход из Бристоля в Нью-Йорк за пятнадцать дней.

Скончались: французский дипломат Талейран и американский инженер Джон Стивенс.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году.

1839

Беспорядки из-за арендной платы в штате Нью-Йорк; урегулированы путем предоставления голландским арендаторам права выкупа земли. Аболиционисты встретились в Варшаве, штат Нью-Йорк, и запланировали создание политической партии. Гудьир запатентовал свой метод вулканизации каучука. В Массачусетсе открыта первая нормальная школа для учителей.

Королева Виктория обручилась со своим кузеном, принцем Альбертом Саксен-Кобург-Готским. Китайский император попытался остановить торговлю опиумом и приказал уничтожить в Кантоне наркотик на сумму восемнадцать миллионов долларов, ввезенный из Британской Индии. Последовало несколько столкновений между китайцами и британцами, и к месту событий был направлен мощный военно-морской отряд. Англия также вела войну с Афганистаном; захвачены Кандагар и Кабул; Шах Шуджа стал правителем под британской защитой. Аден в Аравии захвачен и присоединен к британским владениям.

В Англии сэр Роуленд Хилл ввел единый пенни-почтовый тариф. Гражданская война в Испании временно завершилась; страна почти разорена финансово и промышленно. Франция вывела войска из Мексики, получив шесть миллионов долларов контрибуции; восстание в Париже подавлено с большими кровопролитиями. Австрия и Франция вывели свои войска из Папской области. Война между Египтом и Турцией; Египет одержал победу. Гарантирован вечный нейтралитет Бельгии.

Доктор Теодор Шванн опубликовал свою теорию клеточного строения растений и животных. Дагер объявил о своем изобретении солнечных отпечатков, известных с тех пор как дагеротипы. Скончались: Летиция Рамолино, мать Наполеона; леди Эстер Стэнхоуп; немецкий философ Йозеф Шеллинг; шотландский писатель Джон Галт.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году.

1840

Знаменитая кампания «сидра и бревенчатой хижины» в Соединенных Штатах, завершившаяся поражением Ван Бюрена и избранием Уильяма Генри Гаррисона президентом, а Джона Тайлера — вице-президентом. Нью-Мексико провозгласил независимость от Мексики. Верхняя и Нижняя Канада воссоединены. Гавайи признаны независимым королевством.

10 февраля королева Виктория вышла замуж за принца Альберта Саксен-Кобургского. Началось движение «Молодая Ирландия». Продолжение войны между Китаем и Англией; Англия успешна во многих сражениях. Келат в Белуджистане, потерянный британцами в июле, был отбит в ноябре. В парламент представлена петиция чартистов с полутора миллионами подписей; в требованиях отказано. Сэр Джеймс Брук помог султану Борнео подавить восстание туземцев.

Во Франции Луи Наполеон высадился в Булони и предпринял очередную попытку восстания; был схвачен и заключен в крепость Гам. Тело Наполеона перевезено со Святой Елены в Париж. Мария Кристина, королева-регент Испании, вынуждена покинуть страну; генерал Эспартеро стал регентом.

Среди знаменитостей, скончавшихся в 1840 году, были итальянский скрипач Никколо Паганини, французский маршал Макдональд, Люсьен Бонапарт, брат великого Наполеона, и Джордж Брайан, известный как Бо Браммел.

Охота на гризли.

ТЕОДОР РУЗВЕЛЬТ.

В этом отрывке прослеживаются многие черты, сделавшие президента Рузвельта столь популярным. Здесь заметна любовь ко всему естественному и стихийному, ощущение открытого пространства и здоровые вкусы нормального человека. Стиль, в котором президент описывает свои приключения на Западе, в высшей степени соответствует его откровенной, открытой и непринужденной натуре. Он пишет с энтузиазмом и полным отсутствием самолюбования. Его слог прост; предложения коротки, энергичны и ярко описательны.

Они пробуждают в читателе ту же любовь к азартному спорту, которая воодушевляет самого мистера Рузвельта и придает такой острый вкус его воспоминаниям о пережитом во время захватывающей охоты на крупного зверя. Абзац, в котором рассказывается об убийстве медведя, поражает мастерством выразительных фраз.

«Алые нити пены свисали с его губ; глаза горели, как угли в полумгле... Мгновенно огромный медведь повернулся с резким рыком ярости и вызова, выдувая кровавую пену изо рта, так что я увидел блеск его белых клыков».

Вот два предложения, которые сами по себе показывают, что их автор — бессознательный художник слова; те же качества стиля можно найти и в других его книгах о приключениях — «Жизнь на ранчо» и «Наездники» — а также в более формальных, но не менее энергичных исторических повествованиях, таких как «Морская война 1812 года» и «Завоевание Запада». В совокупности они превосходно иллюстрируют разносторонность президента.

Перепечатано с разрешения Messrs. G.P. Putnam's Sons из книги «Охота на гризли» Теодора Рузвельта — авторское право, 1893 г.

Большую часть осени 1889 года я провел на охоте в верховьях рек Салмон и Снейк в Айдахо, а также вдоль границы Монтаны от бассейна Бигхорн и истоков реки Уиздом до окрестностей перевала Ред-Рок и к северу и западу от озера Генри. В последние две недели моим спутником был старый горный охотник, уже упоминавшийся, по фамилии Грифет или Гриффин — не могу сказать точно, так как его всегда называли либо «Хэнк», либо «Гриф». Это был угрюмо честный старик и очень искусный охотник; но он был измотан возрастом и ревматизмом, а его характер испортился даже быстрее, чем физическая сила. Он показал мне большее разнообразие дичи, чем я когда-либо видел прежде за столь короткое время; и никогда ни до, ни после я не проводил столь успешной охоты. Но он был крайне неприятным спутником из-за своего сварливого, угрюмого нрава. Мне обычно приходилось вставать первым, чтобы разжечь огонь и приготовить завтрак, а он был очень склочен. Наконец, во время моего отсутствия из лагеря однажды, когда мы были недалеко от перевала Ред-Рок, он нашел мою фляжку с виски, которую я держал исключительно на крайний случай, и выпил все содержимое. Когда я вернулся, он был совершенно пьян. Это было невыносимо, и после нескольких резких слов я оставил его и в одиночку отправился домой через лес. У нас было четыре вьючные и верховые лошади; из них я взял очень умную и кроткую маленькую кобылку-бронко, обладавшую бесценным качеством всегда держаться рядом с лагерем, даже если ее не стреножили. Я не был обременен большим снаряжением, имея лишь свой спальный мешок из бизоньей шкуры, меховое пальто, туалетные принадлежности, пару запасных носков и несколько носовых платков. Сковорода, немного соли, муки, пекарского порошка, небольшой кусок соленой свинины и топорик составляли легкий вьюк, который вместе с постелью я закрепил на седле с помощью веревки и запасной подпруги. Патроны и нож были у меня на поясе; компас и спички, как всегда, в кармане. Я шел пешком, а маленькая кобылка следовала за мной почти как собака, часто даже без необходимости держать лассо, служившее поводом.

Местность была по большей части довольно открытой, так как я держался ближе к предгорьям, где поляны и небольшие прерии прерывали сосновый лес. Деревья были небольшого размера. Регулярной тропы не было, но придерживаться курса было легко, и у меня не было никаких проблем, кроме как на второй день. В тот день я следовал вдоль ручья, который в конце концов «ушел в каньон», то есть опустился на дно каньонообразного оврага, непроходимого для лошади. Я начал подниматься по боковой долине, намереваясь перейти от ее верховьев к верховьям другой долины, которая вела вниз под каньон.

Однако я запутался в лабиринте извилистых долин у подножия крутых гор, и, когда начали сгущаться сумерки, я остановился и разбил лагерь на небольшой открытой площадке у края маленького шумного ручья с кристально чистой водой. Место было устлано мягким, влажным зеленым мхом, усеянным красными ягодами кинникиник, и на краю, под деревьями, где земля была сухой, я бросил бизонью подстилку на ковер из ароматных сосновых иголок. Обустройство лагеря заняло всего минуту. Я открыл вьюк, бросил постель на ровное место, стреножил кобылку, притащил несколько сухих бревен, а затем прогулялся с винтовкой на плече через морозные сумерки, чтобы посмотреть, не удастся ли добыть рябчика на ужин.

Полмили я прошел быстро и бесшумно по сосновым иглам, пересекая череду небольших гряд, разделенных узкими неглубокими долинами. Лес здесь состоял из скрученной сосны, которая на грядах росла густо, с высокими тонкими стволами, тогда как в долинах растительность была более редкой. Хотя солнце уже скрылось за горами, света для стрельбы было еще достаточно, но он быстро угасал.

Наконец, когда я уже подумывал повернуть к лагерю, я прокрался к гребню одной из гряд и заглянул в долину метрах в шестидесяти. Сразу же я заметил очертания какого-то крупного темного объекта; еще один взгляд показал мне большого гризли, медленно идущего с опущенной головой. Он шел ко мне под углом, и я выстрелил ему в бок; пуля, как я позже обнаружил, прошла вперед и пробила одно легкое. От выстрела он издал громкий стонущий хрюк и бросился вперед тяжелым галопом, а я помчался наискосок вниз по склону, чтобы отрезать ему путь. Пробежав несколько сотен футов, он достиг лавровой чащи шириной около тридцати ярдов и в два-три раза длиннее, которую он уже не покинул. Я подбежал к краю и остановился, не желая рисковать, заходя в массу переплетенных, густо растущих стеблей и глянцевой листвы. Более того, когда я остановился, я услышал, как он издал своеобразный дикий скулеж из самой глубины зарослей. Соответственно, я начал обходить край, стоя на цыпочках и пристально вглядываясь, не удастся ли хоть мельком увидеть его шкуру. Когда я был в самой узкой части чащи, он внезапно вышел прямо напротив меня, затем развернулся и встал боком ко мне на склоне холма, чуть выше. Он жестко повернул голову в мою сторону; алые нити пены свисали с его губ; глаза горели, как угли в полумгле.

Я прицелился точно, целясь за лопатку, и моя пуля раздробила кончик или нижнюю часть его сердца, вырвав большой кусок. Мгновенно огромный медведь повернулся с резким рыком ярости и вызова, выдувая кровавую пену изо рта, так что я увидел блеск его белых клыков; и затем он бросился прямо на меня, ломая кусты лавра и подпрыгивая, так что целиться было трудно. Я подождал, пока он добежит до упавшего дерева, и, когда он перепрыгивал через него, прошил его пулей, которая вошла в грудь и прошла сквозь полость тела, но он не свернул и не дрогнул, и в тот момент я не знал, что попал в него. Он неуклонно продолжал движение и через секунду был почти на мне. Я выстрелил ему в лоб, но пуля пошла низко, попав в открытую пасть, раздробив нижнюю челюсть и уйдя в шею. Я отпрыгнул в сторону почти в тот же момент, как нажал на спусковой крючок; и сквозь повисший дым первым, что я увидел, была его лапа, когда он нанес мне яростный боковой удар. Инерция броска пронесла его мимо. Ударяя, он накренился вперед, оставив лужу ярко-красной крови там, где его морда коснулась земли; но он выправился и сделал еще два-три прыжка вперед, пока я лихорадочно загонял пару патронов в магазин, так как в моей винтовке было всего четыре, которые я уже отстрелял. Затем он попытался остановиться, но при этом его мышцы, казалось, отказали, голова поникла, и он покатился кубарем, как подстреленный кролик. Каждая из моих первых трех пуль нанесла смертельную рану.

Уже смеркалось, и я лишь вскрыл тушу, а затем потрусил обратно в лагерь. На следующее утро я вернулся и с большим трудом снял шкуру. Мех был очень хорош, зверь был в отличной форме и необычно яркого окраса. К сожалению, при упаковке я потерял череп и пришлось заменить его гипсовым. Красота трофея и память об обстоятельствах, при которых я его добыл, заставляют меня ценить его, пожалуй, больше, чем любой другой в моем доме.

Это единственный случай, когда на меня по-настоящему нападал гризли. В целом опасность охоты на этих огромных медведей сильно преувеличена. В начале нынешнего века, когда белые охотники впервые столкнулись с гризли, он, несомненно, был чрезвычайно свирепым зверем, склонным к нападению без провокации, и грозным противником для людей, вооруженных неуклюжими дульнозарядными винтовками малого калибра того времени. Но сейчас горький опыт научил его осторожности. На него охотились ради спорта, ради шкуры, ради награды и как на опасного врага скота, пока, за исключением самых диких районов, он не научился быть осторожнее оленя и избегать присутствия человека почти так же тщательно, как самая пугливая дичь. За редким исключением он не нападет по собственной воле, и, как правило, даже будучи раненым, его цель — побег, а не битва.

Тем не менее, когда его загоняют в угол или когда им движет внезапный приступ неукротимого гнева, гризли, вне всякого сомнения, является очень опасным противником. Первый выстрел, если он сделан по медведю с большого расстояния, когда тот еще не ранен и не встревожен, обычно не сопряжен с большой опасностью, так как испуганное животное поначалу стремится только к бегству. Однако всегда рискованно преследовать раненого и встревоженного гризли в густых зарослях, и человек, который привычно выслеживает и убивает этого хозяина американской дичи в густом лесу, никогда не бросая кровавый след, куда бы он ни вел, должен обладать немалой долей мастерства и выносливости и не слишком тщательно взвешивать риск для жизни или конечностей. Медведи сильно различаются по характеру, и иногда может встретиться такой, который не будет драться, как бы его ни задирали; но, как правило, охотник должен быть осторожен, связываясь с раненым животным, которое отступило в густую чащу и было один или два раза потревожено; и такой зверь, когда он все же поворачивается, обычно бросается снова и снова и дерется до последнего с непобедимой свирепостью. Короткое расстояние, с которого медведя можно увидеть сквозь подлесок, ярость его броска и его живучесть делают необходимым для охотника в таких случаях иметь твердые нервы и довольно быстрый и точный прицел.

Всегда хорошо иметь двух человек при преследовании раненого медведя в таких условиях. Однако это не обязательно, и хороший охотник, чтобы не потерять добычу, при обычных обстоятельствах будет преследовать и атаковать ее, как бы ни была запутана чаща, в которой она нашла убежище; но он должен действовать осмотрительно, с предельной осторожностью и решимостью, если хочет избежать ужасного и, вероятно, смертельного увечья. Опытный охотник редко бывает безрассуден и никогда не бывает беспечен; он не будет, будучи один, преследовать раненого медведя в чащу, если путем проявления терпения, мастерства и знания повадок зверя может избежать этой необходимости; но глупо говорить об этом подвиге как о чем-то, что ни в коем случае не следует пытаться совершить.

Хотя опасности никогда не следует подвергаться без необходимости, все же верно, что самый острый вкус к спорту приходит от ее присутствия и от последующего проявления качеств, необходимых для ее преодоления. Самые захватывающие моменты жизни американского охотника — это те, когда, со всеми чувствами на пределе и нервами, натянутыми до предела, он в одиночку следует в самое сердце лесной чащи по свежим кровавым следам разъяренного гризли; и никакой другой триумф американской охоты не может сравниться с победой, добытой таким образом.

Эти крупные медведи обычно не бросаются с расстояния более ста ярдов; но из этого правила есть исключения. Осенью 1890 года мой друг Арчибальд Роджерс охотился в Вайоминге, к югу от Йеллоустонского парка, и убил семь медведей. Один, старый самец, был на открытом плато, выкапывая корни, когда его заметили. Было начало дня, и охотники, находившиеся на высоком горном склоне, некоторое время рассматривали его в свои мощные бинокли, прежде чем поняли, что это медведь. Затем они подкрались к краю леса, который окаймлял плато с одной стороны, но не смогли подобраться ближе чем на триста ярдов, так как равнина была лишена всякого укрытия. Прождав пару часов, Роджерс рискнул выстрелить, отчаявшись подобраться ближе, и ранил медведя, хотя и не очень серьезно. Зверь бросился наутек, почти боком, и Роджерс побежал вперед, чтобы перехватить его. Как только тот увидел его, он повернулся и бросился прямо на него, не обращая внимания на второй выстрел и явно намереваясь довести нападение до конца. Роджерс подождал, пока тот окажется в двадцати ярдах, и прострелил ему голову третьей пулей.

На самом деле медведи различаются индивидуально по храбрости и свирепости точно так же, как люди или испанские быки, о которых говорят, что не более одного из двадцати годится для боя на арене. Одного гризли едва ли можно заставить сопротивляться; другой может драться до конца, против любых шансов, не дрогнув, или даже напасть без провокации. Поэтому люди с ограниченным опытом в этом спорте, обобщая действия двух или трех медведей, которых каждому из них довелось увидеть или убить, часто приходят к диаметрально противоположным выводам о боевом нраве и возможностях добычи. Даже старые охотники — которые, по правде говоря, как класс очень узколобы и самоуверенны — часто обобщают так же безрассудно, как новички. Один будет изображать всех медведей очень опасными; другой будет говорить и действовать так, будто считает их не более значимыми, чем кролики.

Я знал одного старого охотника, который убил два десятка, ни разу не видя, чтобы хоть один из них проявил агрессию. С другой стороны, доктор Джеймс К. Меррилл из армии США, у которого опыта с медведями примерно столько же, сколько у меня, сообщает мне, что на него трижды нападали с предельной решимостью. В каждом случае нападение совершалось до того, как медведь был ранен или даже до того, как по нему стреляли, животное было потревожено приближением охотников с его дневного лежбища и бросалось на них с расстояния двадцати или тридцати шагов. Все три медведя были убиты, прежде чем успели причинить какой-либо вред.

С убийством одного из них был связан весьма примечательный случай. Это произошло в северных отрогах хребта Бигхорн. Доктор Меррилл в компании со старым охотником спустился в глубокий узкий каньон. Дно было прорезано хорошо утоптанными тропами лосей. Следуя по одной из них, двое мужчин свернули за угол каньона и были мгновенно атакованы старой медведицей-гризли, настолько близко, что только по счастливой случайности один из поспешных выстрелов вывел ее из строя и заставил свалиться с обрыва, где ее легко добили. Они обнаружили, что она лежала прямо поперек звериной тропы, на гладком, хорошо утоптанном участке голой земли, который выглядел так, будто его выкопали, засыпали обратно и утрамбовали. С любопытством глядя на этот участок, они увидели кусочек шкуры, лишь частично прикрытый с одного конца; раскопав его, они нашли тело подросшего медвежонка гризли. Его череп был раздроблен, мозги вылизаны, и были видны следы других повреждений. Охотники долго размышляли над этим странным открытием и строили много догадок о его значении. Наконец они решили, что, вероятно, медвежонок был убит, а его мозги съедены либо каким-то старым самцом гризли, либо пумой, что мать вернулась и прогнала убийцу, а затем похоронила тело и легла сверху, ожидая возможности отомстить первому встречному.

Старый Тазуэлл Вуди за тридцать лет своей жизни в качестве охотника в Скалистых горах и на великих равнинах убил очень много гризли. Он всегда проявлял большую осторожность в обращении с ними; и, как оказалось, почти в каждом случае, когда на него нападали, он оказывался рядом с подходящим деревом. Соответственно, он забирался на дерево (практика, которую я, однако, не одобряю), а медведь смотрел на него снизу и проходил мимо, не останавливаясь. Однажды, когда он охотился в горах с товарищем, последний, находившийся в долине, в то время как Вуди был на склоне холма, выстрелил в медведя. Первое, что узнал Вуди, — это то, что раненый гризли, бегущий в гору, был почти на нем сзади. Когда он обернулся, тот схватил его винтовку челюстями. Он вывернул винтовку, пока медведь все еще сжимал ее, и нажал на курок, послав пулю ему в плечо; после чего тот ударил его лапой и сбил со скал. По счастливой случайности он упал в сугроб и ничуть не пострадал. Тем временем медведь ушел, и они его так и не достали.

Однажды у него был случай с медведем, который показал очень любопытное сочетание безрассудства и трусости. Он и его товарищ разбили лагерь в маленьком типи или вигваме, с ярким костром перед ним, освещавшим ночь. На земле лежал дюйм снега. Сразу после того, как они легли спать, гризли подошел близко к лагерю. Их собака бросилась наружу, и они почти час слышали, как она лает в темноте; затем медведь прогнал ее и пришел прямо в лагерь. Он подошел близко к костру, подбирая остатки мяса и хлеба, стянул с дерева окорок оленины и проходил взад и вперед перед типи, не обращая никакого внимания на двух мужчин, которые притаились в дверях, разговаривая друг с другом. Однажды он прошел так близко, что Вуди мог бы почти коснуться его. Наконец его товарищ выстрелил в него, и он убежал, тяжело раненый, не сделав никакой попытки к ответу. На следующее утро они пошли по его следам на снегу и наконец нашли его в четверти мили оттуда. Он был возле сосны и зарылся под рыхлую землю, сосновые иголки и снег; товарищ Вуди почти наступил на него и, приставив винтовку к уху, вышиб ему мозги.

За весь свой опыт Вуди лично видел только четырех человек, которые были сильно изувечены медведями. Трое из них были лишь ранены. Одного ужасно искусали в спину. У другого была частично разгрызена рука. Третьим был человек по имени Джордж Дау, и этот несчастный случай произошел с ним на Йеллоустоне около 1878 года. В то время он был с вьючным животным, ведя его по тропе через лес. Увидев большую медведицу с медвежатами, он закричал на нее; на что она убежала, но только для того, чтобы спрятать медвежат, и через минуту, спрятав их, помчалась обратно на него. Поскольку его вьючное животное было медлительным, он начал забираться на дерево; но прежде чем он успел забраться достаточно высоко, она схватила его, почти вырвав кусок из икры его ноги, стащила вниз, укусила и ударила его два или три раза, а затем пошла своей дорогой.

Единственный раз, когда Вуди видел, как медведь убил человека, был случай, когда он внес разнообразие в свою жизнь, нанявшись на китобойное судно из Нью-Бедфорда, которое заходило в один из портов Пьюджет-Саунд. Китобоец отправился в ту часть Аляски, где медведи были очень многочисленны и смелы. Однажды пара лодочных экипажей высадилась на берег; и люди, вооруженные лишь изредка гарпуном или копьем, разбрелись по пляжу, один из них, француз, забрел в воду за моллюсками. Внезапно из кустов появился медведь и бросился среди изумленных матросов, которые разбежались в разные стороны; но медведь, сказал Вуди, «просто затаил злобу на того француза» и пошел прямо на него. Визжа от ужаса, он отступил по шею в воду; но медведь бросился за ним, схватил его и выпотрошил. Один из янки-помощников затем выстрелил бомбической гранатой в бедра медведя, и свирепый зверь заковылял в густые заросли низкого кустарника, куда разъяренные моряки не смогли добраться.

Правда заключается в том, что, хотя гризли обычно избегает битвы, если это возможно, и часто ведет себя с большой трусостью, с ним никогда не бывает безопасно проявлять вольности; он обычно отчаянно сражается и тяжело умирает, будучи раненым и загнанным в угол, а исключительные особи проявляют агрессию при малейшей провокации.

ВЗГЛЯДЫ БАЛЬЗАКА НА ЖЕНЩИН.

Оноре де Бальзак (1799–1850) был признан многими выдающимися критиками самым поистине великим из всех писателей-беллетристов, которых когда-либо порождала Франция. Это суждение временами оспаривалось поклонниками Гюго и Дюма, но в одном все исследователи французской литературы согласны — как аналитик человеческого характера Оноре де Бальзак никогда не имел себе равных.

Как и следовало ожидать от столь глубокого исследователя человеческой природы, Бальзак неоднократно пытался проанализировать характер женщины. Многие миллионы мужчин пытались выполнить эту задачу до Бальзака и терпели неудачу, как миллионы других мужчин терпели неудачу с тех пор. Философы первыми впадали в отчаяние, ибо они утверждают, что ни одна женщина никогда до конца не понимает ни себя, ни любого другого представителя своего пола — короче говоря, что понять ее могут только ангелы. Но принято считать, что Бальзак подошел к истине в своей оценке женщины ближе, чем любой другой романист. Естественно, его взгляды были противоречивы. The Scrap Book представляет некоторые из них.

Когда женщина произносит имя мужчины лишь дважды в день, могут возникнуть сомнения в характере ее чувств — но трижды!

Ухаживая за женщинами, многие заготавливают дрова для огня, который для них не загорится.

Ни один мужчина еще не нашел способа успешно давать дружеские советы женщинам — даже своим собственным.

Мужчина, способный глубоко любить, никогда не бывает совершенно ничтожным.

Женщины постоянно становятся жертвами или же объектами обмана из-за своей чрезмерной чувствительности.

Мужчина должен быть глупцом, если ему не удается заставить женщину поверить в то, что ей льстит.

Женщина, перешагнувшая сорокалетний рубеж, становится неразборчивой каракулей; только старая женщина способна разгадать старых женщин.

Женщина, полная веры в того, кого она любит, — это лишь выдумка романиста.

Ошибки женщины почти всегда проистекают из ее веры в добро и доверия к истине.

Женщина — очаровательное создание, которое меняет свое сердце так же легко, как перчатки.

Мужчина, который может управлять женщиной, может управлять нацией.

В высшем порядке идей жизнь мужчины — это слава; жизнь женщины — это любовь.

В браке есть свои неизвестные великие люди, как в войне — свои Наполеоны, а в философии — свои Декарты.

Индийская аксиома «Не бей даже цветком женщину, виновную в сотне преступлений» — мое правило поведения.

Большинство женщин действуют подобно блохе, прыжками и скачками.

Когда женщины любят нас, они прощают нам все, даже наши преступления. Когда они нас не любят, они не ставят нам в заслугу ничего, даже наши добродетели.

Брак должен бороться без передышки и пощады с тем монстром, который пожирает все — с привычкой.

Есть одна вещь, достойная восхищения в женщинах: они никогда не рассуждают о своих предосудительных поступках; даже в их притворстве есть элемент искренности.

СОТНЯ БОГАЧЕЙ МИРА.

Из пятидесяти мужчин и женщин, между которыми распределены 6 760 000 000 долларов, пятьдесят являются гражданами Соединенных Штатов — Англия представлена тринадцатью — Нефть принесла самое большое личное состояние.

Когда среднестатистического современного миллионера прямо спрашивают о стоимости его земных владений, ему трудно ответить на этот вопрос правильно. Может быть, он не желает посвящать спрашивающего в свои дела. Сомнительно, знает ли он сам.

Если это верно в отношении самого миллионера, то из этого следует, что когда другие пытаются оценить размер его богатства, результаты должны быть противоречивыми. Тем не менее, в этом вопросе нет недостатка в отличных авторитетах, и список ста богатейших людей мира, который приводится здесь, был составлен на основе лучших из них.

Rank.    Name.Country.How Made.Total Fortune.
1—John D. RockefellerUnited StatesOil$600,000,000
2—A. BeitSouth AfricaGold and diamonds500,000,000
3—J.B. RobinsonSouth AfricaGold400,000,000
4—Czar Nicholas IIRussiaInherited350,000,000
5—Andrew CarnegieUnited StatesSteel300,000,000
6—W.W. AstorUnited StatesReal estate300,000,000
7—Prince DemidoffRussiaInherited200,000,000
8—Emperor Franz JosefAustriaInherited185,000,000
9—J. Pierpont MorganUnited StatesFinance150,000,000
10—William RockefellerUnited StatesOil100,000,000
11—H.H. RogersUnited StatesOil100,000,000
12—W.K. VanderbiltUnited StatesRailroads100,000,000
13—Senator ClarkUnited StatesCopper100,000,000
14—John Jacob AstorUnited StatesReal estate100,000,000
15—Duke of WestminsterEnglandReal estate100,000,000
16—Lord RothschildEnglandBanker100,000,000
17—Baron E. de RothschildFranceBanker100,000,000
18—King LeopoldBelgiumInherited and acquired100,000,000
19—Grand Duke VladimirRussiaInherited100,000,000
20—Russell SageUnited StatesFinance80,000,000
21—H.C. FrickUnited StatesSteel and coke80,000,000
22—D.O. MillsUnited StatesBanker75,000,000
23—Marshall Field, Jr.United StatesInherited75,000,000
24—Henry M. FlaglerUnited StatesOil60,000,000
25—James J. HillUnited StatesRailroads60,000,000
26—Archduke FrederickAustriaInherited60,000,000
27—The SultanTurkeyInherited50,000,000
28—Prince LichtensteinAustriaInherited50,000,000
29—Baron BleichroderGermanyBanker50,000,000
30—M. HeineFranceBanker50,000,000
31—Lord IveaghIrelandBrewer50,000,000
32—Señora CousinoChiliInherited50,000,000
33—Sir Jervin ClarkAustraliaSheep50,000,000
34—John D. ArchboldUnited StatesOil50,000,000
35—Oliver PayneUnited StatesOil50,000,000
36—J.B. HagginUnited StatesGold50,000,000
37—Harry FieldUnited StatesInherited50,000,000
38—Duke of DevonshireEnglandInherited50,000,000
39—A. BrehrAustriaBanker45,000,000
40—James Henry SmithUnited StatesInherited40,000,000
41—Henry PhippsUnited StatesSteel40,000,000
42—Alfred G. VanderbiltUnited StatesRailroads40,000,000
43—H.O. HavemeyerUnited StatesSugar40,000,000
44—Mrs. Hetty GreenUnited StatesFinance40,000,000
45—Thomas F. RyanUnited StatesFinance40,000,000
46—Lord StrathconaCanadaFinance40,000,000
47—Miss Bertha KruppGermanySteel40,000,000
48—Grand Duke MichaelRussiaInherited40,000,000
49—Mrs. W. WalkerUnited StatesInherited35,000,000
50—George GouldUnited StatesRailroads35,000,000
51—Prince Henry of PlessGermanyInherited35,000,000
52—J. Ogden ArmourUnited StatesMeat30,000,000
53—E.T. GerryUnited StatesInherited30,000,000
54—Robert W. GoeletUnited StatesReal estate30,000,000
55—Don Luis WizperrazasMexicoMines30,000,000
56—Earl of DerbyEnglandInherited30,000,000
57—Count HenckelGermanyInherited30,000,000
58—J.H. FlaglerUnited StatesFinance30,000,000
59—Claus SpreckelsUnited StatesSugar30,000,000
60—W.F. HavemeyerUnited StatesSugar30,000,000
61—Bishop KohnAustriaInherited30,000,000
62—F. SchwarzenbergerAustriaInherited30,000,000
63—Jacob H. SchiffUnited StatesBanker25,000,000
64—P.A.B. WidenerUnited StatesStreet cars25,000,000
65—George F. BakerUnited StatesBanker25,000,000
66—Duke of SutherlandScotlandReal estate25,000,000
67—Duke of BedfordEnglandReal estate25,000,000
68—Duke of PortlandEnglandReal estate25,000,000
69—Baron A. de RothschildEnglandBanker25,000,000
70—Baron L. de RothschildEnglandBanker25,000,000
71—Duc d'ArenbergBelgiumInherited25,000,000
72—Angelo QuintieriItalyInherited25,000,000
73—M. NobelRussiaOil25,000,000
74—Baron LeitenbergerAustriaInherited25,000,000
75—Prince YusupoffRussiaInherited25,000,000
76—Lord MountstephenCanadaReal estate25,000,000
77—Queen LouiseDenmarkInherited25,000,000
78—Grand Duke of HesseGermanyInherited25,000,000
79—Prince Anton RadziwillGermanyInherited25,000,000
80—August BelmontUnited StatesFinance20,000,000
81—James StillmanUnited StatesBanker20,000,000
82—John W. GatesUnited StatesFinance20,000,000
83—Norman B. ReamUnited StatesFinance20,000,000
84—Joseph PulitzerUnited StatesJournalist20,000,000
85—James G. BennettUnited StatesJournalist20,000,000
86—John G. MooreUnited StatesFinance20,000,000
87—D.G. ReidUnited StatesSteel20,000,000
88—Frederick PabstUnited StatesBrewer20,000,000
89—William D. SloaneUnited StatesInherited20,000,000
90—William B. LeedsUnited StatesRailroads20,000,000
91—James B. DukeUnited StatesTobacco20,000,000
92—Anthony N. BradyUnited StatesFinance20,000,000
93—Geo. W. VanderbiltUnited StatesRailroads20,000,000
94—Fred. W. VanderbiltUnited StatesRailroads20,000,000
95—Duke of Northumberl'dEnglandInherited20,000,000
96—Lord ArmstrongEnglandInherited20,000,000
97—Lord BrasseyEnglandInherited20,000,000
98—Sir Thomas LiptonEnglandGrocer20,000,000
99—Ex-Empress EugenieFranceInherited20,000,000
100—Queen WilhelminaHollandInherited20,000,000
———————
Total$6,760,000,000

ОСТРОУМИЕ ДРЕВНИХ ГРЕКОВ.

Сборник старых шуток из классики убеждает читателя в том, что современное остроумие не так ново, как должно было бы быть.

Нам, современникам, трудно превзойти древних, за исключением таких незначительных удобств, как скорость передвижения. Даже наш юмор по большей части — не что иное, как перелицованные мумии римского, греческого и египетского юмора, что, конечно, означает, что те древние лишь воскресили шутки своих собственных далеких предков. Юмор появился раньше речи.

Греки обладали тонким остроумием. И как современно звучат старые греческие шутки!

Поистине дидактическое изречение приписывается Элианом спартанским магистратам. «Когда некие лица из Клазомен прибыли в Спарту и вымазали сажей сиденья, на которых спартанские магистраты исполняли свои общественные обязанности, они, обнаружив, что было сделано и кем, не выразили негодования, а лишь приказали сделать объявление: “Пусть жителям Клазомен будет дозволено вести себя как негодяи”».

В собрании сочинений Плутарха встречается ряд афоризмов, пословиц или высказываний, обладающих тем или иным остроумием, хотя Шнайдевин без колебаний приписывает большинство из них какому-то самозванцу, присвоившему его имя. В любом случае, они удобно классифицированы и составляют объемное дополнение к переведенным образцам мистера Пэли.

Вот краткое и яркое высказывание, которое этот автор приписывает царю Архелаю, когда болтливый цирюльник, подстригая ему бороду, спросил его: «Как мне ее подстричь?»

«В молчании», — ответил царь.

Этот анекдот напоминает об одном из хвастливых цирюльников Карла II, который хвастался ему, что может перерезать горло его величеству, когда захочет, — хвастовство, за которое его лишь уволили; хотя за подобное безрассудное бахвальство, согласно Питеру Каннингему, цирюльник Дионисия был распят.

Возвращаясь к Плутарху, он рассказывает следующие истории, обе по-своему хороши, о Филиппе Македонском.

Вынося приговор двум мошенникам, он приказал одному покинуть Македонию со всей возможной скоростью, а другому — попытаться его догнать.

Не менее проницательным был его вопрос о сильной позиции, которую он хотел занять и которая, по донесениям разведчиков, была почти неприступной.

«Разве нет, — спросил он, — даже тропинки к ней, достаточно широкой для осла, нагруженного золотом?»

Филиппу, согласно Плутарху, также принадлежит авторство поговорки, которая сохраняет свою древнюю славу о том, чтобы «называть вещи своими именами».

Другая история рассказывает, как Филипп сместил судью, потому что обнаружил, что волосы и борода того были окрашены.

«Я не мог поверить, — сообщает Плутарх слова царя, — что тот, кто фальшив в своих волосах, может быть честен в своих суждениях».

Еще один образец остроумного высказывания из коллекции Плутарха — это высказывание, приписываемое Фемистоклу, о том, что его сын — самый сильный человек в Греции.

«Ибо, — сказал он, — афиняне правят эллинами, я правлю афинянами, твоя мать правит мной, а ты правишь своей матерью».

Еще один ответ приписывается Ификрату, знаменитому афинскому полководцу. Гармодий, молодой аристократ, носивший имя, известное в ранней истории Афин, упрекнул Ификрата, который был сыном сапожника, в его низком происхождении.

«Мое благородство, — ответил солдат, — начинается с меня, а твое на мне заканчивается».

Другой афинский полководец, Фокион, был человеком, который предпочитал дела словам. Он сравнивал красноречивые речи одного из своих политических оппонентов с кипарисами.

«Они высоки, — сказал он, — но не приносят плодов».

В другом месте Плутарх рассказывает о человеке, который ощипал перья с соловья и, обнаружив, что это очень маленькая птичка, воскликнул:

«Ты, маленькое ничтожество, ты ведь только голос!»

И снова реплика лаконца человеку из Спарты, который насмехался над ним из-за того, что тот не может стоять на одной ноге так же долго, как он сам.

«Нет, — ответил другой, — но любой гусь может».

Анекдот Страбона дает яркую картину столкновения выступления арфиста со звоном колокола, возвещающим об открытии рыбного рынка. Вся аудитория мгновенно исчезла, кроме одного маленького глухого человека.

Арфист выразил себя невыразимо польщенным тем, что тот устоял перед настойчивостью колокола.

«Что! — закричал глухой. — Рыбный колокол прозвенел? Тогда я тоже ухожу. Прощай!»

Сцена турнира из «Айвенго».

СЭР ВАЛЬТЕР СКОТТ.

Сэр Вальтер Скотт (1771–1832) был первым из великих писателей-романтиков современной Англии. В детстве он проявлял необычайную склонность к собиранию и заучиванию наизусть легенд и старинных баллад, бытовавших в той части Шотландии, где он родился. Став старше, он находил не меньшее удовольствие в изучении летописей и преданий ранней английской и шотландской истории.

С детства он обладал замечательным даром рассказчика и сплетал странные и любопытные кусочки античных преданий на радость своим товарищам. Позже он на некоторое время стал самым популярным поэтом в Великобритании, опубликовав серию романтических поэм, среди которых «Мармион», «Дева озера» и «Рокби» выдержали испытание временем.

В 1814 году Скотт перешел от поэзии к прозе и анонимно опубликовал исторический роман «Уэверли», который покорил весь англоязычный читающий мир. Этот триумф повторился в великолепных романах, которые следовали один за другим. Между 1815 и 1825 годами из-под его пера вышло двенадцать таких так называемых уэверлиевских романов. Они были переведены на все языки Европы и оказали глубокое влияние на всю последующую историю европейской художественной литературы.

Романы Уэверли можно разделить на две группы: романы о шотландской жизни и романы, основанные на событиях английской истории. Из первых величайшими являются «Гай Мэннеринг», «Роб Рой», «Эдинбургская темница» и «Пуритане». Из последних наиболее известны «Кенилворт», «Айвенго» и «Талисман».

Можно сказать, что Скотт создал исторический роман и с его помощью пробудил национальную гордость своих соотечественников. К моменту своей смерти он был признан великим общественным деятелем, так что когда во время своей последней болезни он отправился за границу в поисках здоровья, британское правительство предоставило в его распоряжение военный корабль.

Роман «Айвенго», из которого взят этот отрывок, является самой энергичной и захватывающей картиной эпохи рыцарства, которую содержит английская литература.

Ристалище теперь представляло собой великолепное зрелище. Наклонные галереи были заполнены всем, что было благородного, великого, богатого и прекрасного в северных и центральных частях Англии; и контраст различных нарядов этих знатных зрителей делал вид таким же веселым, как и богатым, в то время как внутреннее и нижнее пространство, заполненное солидными горожанами и йоменами веселой Англии, в их более простом одеянии, образовывало темную кайму или границу вокруг этого круга блестящей вышивки, оттеняя и в то же время подчеркивая его великолепие.

Герольды закончили свое провозглашение обычным криком: «Щедрости, щедрости, доблестные рыцари!», и золотые и серебряные монеты посыпались на них с галерей, ибо было делом высокой рыцарской чести проявлять щедрость к тем, кого в ту эпоху считали одновременно секретарями и историками чести.

Щедрость зрителей была встречена обычными криками: «Любовь дам — Смерть чемпионам — Честь щедрым — Слава храбрым!», к которым более скромные зрители добавили свои возгласы, а многочисленный оркестр трубачей — фанфары своих воинственных инструментов.

Когда эти звуки стихли, герольды удалились с ристалища в веселой и блестящей процессии, и никого не осталось внутри, кроме маршалов поля, которые, вооруженные с ног до головы, сидели на лошадях, неподвижные, как статуи, на противоположном конце ристалища.

Тем временем свободное пространство на северном краю ристалища, и без того заполненное, теперь было до отказа забито рыцарями, желавшими испытать свое мастерство в поединке с вызывающими на бой; если смотреть с трибун, оно напоминало море колышущихся плюмажей вперемешку с блестящими шлемами и высокими копьями, к концам которых во многих случаях были привязаны небольшие вымпелы шириной около пяди, трепетавшие на ветру и вместе с беспокойным движением перьев придававшие сцене оживление.

Наконец барьеры открылись, и пять рыцарей, выбранных по жребию, медленно выехали на арену; впереди ехал один чемпион, а остальные четверо следовали за ним парами. Все они были великолепно вооружены, и мой саксонский источник (в Уордорской рукописи) подробно описывает их эмблемы, цвета и вышивку на конской сбруе.

Нет нужды вдаваться в подробности на сей счет. Позволю себе процитировать строки современного поэта, который написал совсем немного —

The knights are dust

And their good swords are rust,

Their souls are with the saints, we trust.

Их гербы давно истлели на стенах их замков. Сами замки — лишь зеленые холмы да груды развалин; место, что некогда знало их, больше не знает их вовсе — более того, многие поколения сменились с тех пор, как их род угас и был предан забвению в той самой земле, где они правили со всей властью феодальных владельцев и феодальных лордов. К чему же тогда читателю знать их имена или мимолетные символы их воинского звания!

Теперь же, ничуть не предвидя забвения, ожидавшего их имена и подвиги, чемпионы проследовали через ристалище, сдерживая своих горячих скакунов и заставляя их двигаться медленно, демонстрируя при этом их поступь, а также грацию и ловкость самих всадников.

Когда процессия въехала на ристалище, из-за палаток вызывающих на бой, где скрывались музыканты, послышались звуки дикой варварской музыки. Она была восточного происхождения, привезенная из Святой земли; сочетание тарелок и колокольчиков, казалось, одновременно приветствовало рыцарей и бросало им вызов по мере их приближения.

Под взглядами огромного множества зрителей пять рыцарей поднялись на платформу, где стояли палатки вызывающих на бой, и там, разделившись, каждый слегка коснулся обратной стороной своего копья щита того противника, с которым желал сразиться.

Низшие сословия зрителей в целом — да и многие из высшего класса, и даже, как говорят, некоторые дамы — были несколько разочарованы тем, что чемпионы выбрали оружие вежливости. Ибо те же самые люди, что в наши дни громче всех аплодируют самым глубоким трагедиям, тогда проявляли интерес к турниру ровно в той мере, в какой он был сопряжен с опасностью для участвующих в нем бойцов.

Обозначив свои конкретные намерения, чемпионы отступили к краю ристалища, где выстроились в линию; в то же время вызывающие на бой, каждый выйдя из своего павильона, оседлали коней и во главе с Брианом де Буагильбером спустились с платформы, чтобы сразиться один на один с рыцарями, коснувшимися их щитов.

При звуках фанфар и труб они бросились друг на друга в полный опор; и такова была превосходная ловкость или удача вызывающих на бой, что противники Буагильбера, Мальвуазена и Фрон-де-Бефа покатились на землю.

Противник Гранмениля, вместо того чтобы направить острие копья прямо в гребень или щит врага, настолько отклонился от прямой линии, что сломал оружие о корпус противника — обстоятельство, которое считалось более позорным, чем быть просто выбитым из седла; ибо последнее могло произойти случайно, тогда как первое свидетельствовало о неуклюжести и неумении обращаться с оружием и конем.

Лишь пятый рыцарь отстоял честь своей стороны и разошелся по-честному с рыцарем ордена Святого Иоанна, причем оба разбили копья без преимущества для какой-либо из сторон.

Крики толпы, а также возгласы глашатаев и трубный глас возвестили о триумфе победителей и поражении побежденных. Первые удалились в свои павильоны, а вторые, собравшись как могли, покинули ристалище в позоре и унынии, чтобы договориться с победителями о выкупе своего оружия и коней, которые, согласно законам турнира, они утратили.

Лишь пятый из них задержался на ристалище достаточно долго, чтобы удостоиться аплодисментов зрителей, среди которых он и скрылся, что, несомненно, лишь усилило досаду его товарищей.

Вторая и третья группы рыцарей вышли на поле; и хотя их успехи были переменными, в целом преимущество решительно оставалось за вызывающими на бой, никто из которых не потерял седла и не отклонился от своей атаки — неудачи, которые постигли одного или двух их противников в каждой схватке. Поэтому дух тех, кто им противостоял, казалось, был значительно подавлен их постоянными успехами.

В четвертом заходе появилось лишь три рыцаря, которые, избегая щитов Буагильбера и Фрон-де-Бефа, ограничились тем, что коснулись щитов трех других рыцарей, не проявивших такой же силы и ловкости. Этот политический выбор не изменил удачи на поле; вызывающие на бой по-прежнему были успешны. Один из их противников был повержен, а двое других не смогли нанести удар — то есть не смогли твердо и сильно ударить по шлему и щиту противника копьем, удерживаемым на прямой линии, так чтобы оружие сломалось, если только чемпион не будет повержен.

После этой четвертой схватки наступила значительная пауза; и не было похоже, чтобы кто-то горел желанием возобновить состязание. Зрители перешептывались между собой; ибо среди вызывающих на бой Мальвуазен и Фрон-де-Беф были непопулярны из-за своего характера, а остальные, за исключением Гранмениля, были нелюбимы как чужеземцы и иностранцы.

Но никто не разделял общего чувства неудовлетворенности так остро, как Седрик Сакс, который видел в каждой победе нормандских вызывающих на бой повторяющийся триумф над честью Англии. Его собственное воспитание не дало ему навыков в рыцарских играх, хотя с оружием своих саксонских предков он не раз проявлял себя как храбрый и решительный воин.

Он с тревогой смотрел на Ательстана, который овладел навыками того времени, словно желая, чтобы тот предпринял личную попытку вернуть победу, ускользавшую в руки тамплиера и его сообщников. Но, будучи крепким духом и сильным телом, Ательстан обладал слишком инертным нравом, чтобы совершить те усилия, которых, по-видимому, ожидал от него Седрик.

— День складывается не в пользу Англии, милорд, — сказал Седрик подчеркнутым тоном. — Неужели у вас нет искушения взять копье?

— Я буду биться завтра, — ответил Ательстан, — в общей схватке; не стоит мне вооружаться сегодня.

Две вещи не понравились Седрику в этих словах. В них содержалось нормандское слово «mêlée» (для обозначения общего боя), и они выказывали некоторое безразличие к чести страны; но произнес их Ательстан, которого он уважал настолько глубоко, что не решился обсуждать его мотивы или слабости. Более того, у него не было времени на замечания, ибо Вамба вставил свое слово, заметив: «Лучше, хотя вряд ли легче, быть лучшим среди сотни, чем лучшим среди двоих».

Ательстан принял это замечание за серьезный комплимент; но Седрик, лучше понимавший смысл шута, метнул в него суровый и угрожающий взгляд; и, возможно, счастье Вамбы, что время и место помешали ему получить, несмотря на его положение и службу, более ощутимые знаки хозяйского гнева.

Пауза в турнире по-прежнему ничем не прерывалась, кроме голосов глашатаев, восклицавших: «Любовь дам, ломайте копья! Выходите, доблестные рыцари, прекрасные очи взирают на ваши подвиги!»

Музыка вызывающих на бой также время от времени исторгала дикие порывы, выражавшие триумф или вызов, в то время как простолюдины сетовали на праздник, который, казалось, проходил в бездействии; а старые рыцари и дворяне шепотом оплакивали упадок воинского духа, вспоминали триумфы своих молодых лет, но сходились на том, что земля ныне не дает дам столь ослепительной красоты, какие воодушевляли турниры былых времен.

Принц Джон начал говорить своим приближенным о подготовке банкета и о необходимости присудить приз Бриану де Буагильберу, который одним копьем поверг двух рыцарей и вывел из строя третьего.

Наконец, когда сарацинская музыка вызывающих на бой завершила один из тех долгих и высоких пассажей, которыми они нарушали тишину ристалища, ей ответила одинокая труба, прозвучавшая вызовом с северного края. Все взоры обратились к новому чемпиону, которого возвестили эти звуки, и как только барьеры открылись, он въехал на ристалище.

Насколько можно было судить о человеке, закованном в броню, новый искатель приключений ненамного превышал средний рост и казался скорее стройным, чем крепко сложенным. Его доспехи были сделаны из стали, богато инкрустированной золотом, а эмблемой на его щите был молодой дуб, вырванный с корнем, с испанским словом «Desdichado», означающим «Лишенный наследства». Он ехал на великолепном черном коне и, проезжая по ристалищу, грациозно приветствовал принца и дам, опустив копье.

Ловкость, с которой он управлял конем, и некая юношеская грация, проявленная в его манерах, завоевали ему расположение толпы, что некоторые из низших сословий выразили выкриками: «Коснись щита Ральфа де Випона — коснись щита госпитальера; у него самая неустойчивая посадка; это твоя самая легкая добыча».

Чемпион, двигаясь вперед среди этих доброжелательных подсказок, поднялся на платформу по наклонной дорожке, ведущей к ней с ристалища, и, к изумлению всех присутствующих, подъехав прямо к центральному павильону, ударил острым концом копья в щит Бриана де Буагильбера так, что тот зазвенел. Все были поражены его дерзостью, но никто более, чем прославленный рыцарь, которого он таким образом вызвал на смертный бой и который, не ожидая столь грубого вызова, беспечно стоял у входа в павильон.

— Исповедался ли ты, брат, — сказал тамплиер, — и слушал ли ты обедню этим утром, что так откровенно рискуешь своей жизнью?

— Я более готов к встрече со смертью, чем ты, — ответил Рыцарь Лишенный Наследства; ибо под этим именем незнакомец записался в книгах турнира.

— Тогда займи свое место на ристалище, — сказал Буагильбер, — и взгляни на солнце в последний раз, ибо этой ночью ты будешь спать в раю.

— Благодарю за любезность, — ответил Рыцарь Лишенный Наследства, — и, чтобы отплатить тем же, советую тебе взять свежего коня и новое копье, ибо, клянусь честью, тебе понадобится и то, и другое.

Высказавшись столь уверенно, он направил коня задом вниз по склону, по которому поднялся, и заставил его таким же образом двигаться назад через ристалище, пока не достиг северного края, где остался стоять в ожидании противника. Этот подвиг верховой езды вновь привлек аплодисменты толпы.

Как бы ни был разгневан на противника за рекомендованные им меры предосторожности, Бриан де Буагильбер не пренебрег его советом, ибо его честь была слишком затронута, чтобы позволить ему пренебречь любыми средствами, которые могли обеспечить победу над дерзким соперником. Он сменил коня на проверенного и свежего, большой силы и резвости. Он выбрал новое и прочное копье, опасаясь, что дерево прежнего могло быть повреждено в предыдущих схватках, которые он выдержал.

Наконец, он отложил свой щит, который получил некоторые повреждения, и получил другой от своих оруженосцев. На первом была лишь общая эмблема его владельца, изображавшая двух рыцарей, едущих на одном коне, — символ, выражающий первоначальное смирение и бедность тамплиеров, качества, которые они с тех пор променяли на высокомерие и богатство, что в конечном итоге привело к их запрету. Новый щит Буагильбера украшал ворон в полете, держащий в когтях череп, с девизом «Gare le Corbeau».

Когда два чемпиона встали друг против друга на двух краях ристалища, общественное ожидание было напряжено до предела. Мало кто верил в возможность того, что схватка может закончиться благополучно для Рыцаря Лишенного Наследства, однако его мужество и галантность обеспечили ему всеобщие добрые пожелания зрителей.

Трубы едва успели подать сигнал, как чемпионы исчезли со своих позиций со скоростью молнии и сошлись в центре ристалища с ударом грома. Копья разлетелись в щепки до самой рукояти, и в тот момент показалось, что оба рыцаря упали, ибо от удара каждый конь отпрянул назад на задние ноги.

Мастерство всадников позволило им удержать коней с помощью поводьев и шпор; и, сверкнув друг на друга на мгновение глазами, которые, казалось, метали огонь сквозь прорези забрал, каждый сделал полувольт и, отступив к краю ристалища, получил свежее копье от слуг.

Громкий крик зрителей, махание шарфами и платками, а также всеобщие возгласы подтвердили интерес, проявленный публикой к этой схватке; самой равной, а также самой искусной из всех, что украсили этот день. Но как только рыцари вернулись на свои позиции, гул аплодисментов стих в тишине, столь глубокой и мертвой, что казалось, толпа боится даже дышать.

После того как была дана пауза в несколько минут, чтобы бойцы и их кони могли перевести дух, принц Джон жезлом подал знак трубам играть атаку. Чемпионы во второй раз сорвались со своих мест и сошлись в центре ристалища с той же скоростью, той же ловкостью, той же яростью, но не с той же равной удачей, что прежде.

Во второй схватке тамплиер целился в центр щита своего противника и ударил его так точно и сильно, что его копье разлетелось в щепки, а Рыцарь Лишенный Наследства покачнулся в седле. С другой стороны, тот чемпион в начале своего разбега направил острие копья к щиту Буагильбера, но, изменив цель почти в момент столкновения, направил его в шлем — цель более трудную для попадания, но которая, если достигнута, делала удар более неотразимым.

Точно и верно он ударил нормана по забралу, где острие его копья зацепилось за прутья. И все же, даже при таком невыгодном положении, тамплиер поддержал свою высокую репутацию, и если бы не лопнули подпруги его седла, он, возможно, не был бы выбит из седла. Однако, как вышло, седло, конь и всадник покатились по земле.

Освободиться от стремян и упавшего коня для тамплиера было делом едва ли не мгновения, и, уязвленный до безумия как своим позором, так и возгласами, которыми его приветствовали зрители, он выхватил меч и взмахнул им, бросая вызов победителю. Рыцарь Лишенный Наследства соскочил с коня и также обнажил свой меч. Маршалы поля, однако, вклинились между ними на своих конях и напомнили им, что законы турнира в данном случае не допускают подобного рода схватки.

— Мы еще встретимся, я надеюсь, — сказал тамплиер, бросив гневный взгляд на своего противника, — и там, где не будет никого, чтобы нас разлучить.

— Если не встретимся, — сказал Рыцарь Лишенный Наследства, — то не по моей вине. Пешим или конным, с топором или мечом, я в равной степени готов сразиться с тобой.

Было бы сказано еще больше гневных слов, но маршалы, скрестив копья между ними, заставили их разойтись. Рыцарь Лишенный Наследства вернулся на свою первую позицию, а Буагильбер — в свою палатку, где оставался до конца дня в агонии отчаяния.

Не слезая с коня, победитель потребовал кубок вина и, открыв забрало, или нижнюю часть шлема, объявил, что пьет его «за все истинно английские сердца и за посрамление иностранных тиранов». Затем он приказал своей трубе протрубить вызов вызывающим на бой и пожелал, чтобы глашатай объявил им, что он не будет делать выбора, а готов сразиться с ними в том порядке, в каком они пожелают выступить против него.

Гигантский Фрон-де-Беф, закованный в черные доспехи, первым вышел на поле. На белом щите он нес голову черного быка, наполовину стертую многочисленными схватками, которые он прошел, и с высокомерным девизом «Cave, adsum». Над этим чемпионом Рыцарь Лишенный Наследства одержал небольшое, но решительное преимущество. Оба рыцаря сломали копья по-честному, но Фрон-де-Беф, потерявший стремя в схватке, был признан проигравшим.

В третьей схватке незнакомца с сэром Филиппом Мальвуазеном он был столь же успешен, ударив того барона с такой силой по шлему, что ремни шлема порвались, и Мальвуазен, спасшийся от падения лишь тем, что остался без шлема, был объявлен побежденным, как и его товарищи.

В своей четвертой схватке, с Де Гранменилем, Рыцарь Лишенный Наследства проявил столько же любезности, сколько до сих пор выказывал мужества и ловкости. Конь Де Гранмениля, молодой и буйный, встал на дыбы и начал метаться во время разбега, что сбило прицел всадника, и незнакомец, отказавшись воспользоваться преимуществом, которое давал ему этот случай, поднял копье и, проехав мимо противника, не коснувшись его, развернул коня и поехал обратно к своему концу ристалища, предложив противнику через глашатая шанс на вторую схватку. Де Гранмениль отказался, признав себя побежденным в той же мере любезностью, что и мастерством своего противника.

Ральф де Випон завершил список триумфов незнакомца, будучи сброшенным на землю с такой силой, что кровь хлынула у него из носа и рта, и его без чувств унесли с ристалища.

Возгласы тысяч людей приветствовали решение принца и маршалов, объявивших почести этого дня Рыцарю Лишенному Наследства.

ПРОЗВИЩА НАШИХ ШТАТОВ И ГОРОДОВ.

Янки-юмор и высокопарное красноречие ответственны за большинство прозвищ, под которыми стали известны штаты и многие города в Соединенных Штатах. Поскольку читатели часто сталкиваются с этими прозвищами, будет нелишним признать тот факт, что знание их является более или менее необходимостью. По этой причине приводится прилагаемый список:

ШТАТЫ.

Вирджиния — Старый доминион. Массачусетс — Штат заливов. Мэн — Пограничный штат. Род-Айленд — Маленький Роуди. Нью-Йорк — Имперский штат. Нью-Гэмпшир — Гранитный штат. Вермонт — Штат Зеленых гор. Коннектикут — Земля устоявшихся привычек. Пенсильвания — Краеугольный штат. Северная Каролина — Старый Северный штат. Огайо — Штат каштанов. Южная Каролина — Штат пальметто. Мичиган — Штат росомах. Кентукки — Кукурузный штат. Калифорния — Золотой штат. Индиана — Штат хузиеров. Иллинойс — Штат сосунков. Айова — Штат ястребиного глаза. Висконсин — Штат барсуков. Флорида — Полуостровной штат. Техас — Штат одинокой звезды.

ГОРОДА.

Филадельфия — Квакерский город. Бостон — Современные Афины; Хаб. Нью-Йорк — Готэм. Балтимор — Монументальный город. Цинциннати — Королевский город. Новый Орлеан — Полумесяц. Вашингтон — Город великолепных расстояний. Чикаго — Город-сад. Детройт — Город проливов. Кливленд — Лесной город. Питтсбург — Дымный город. Нью-Хейвен — Город вязов. Индианаполис — Железнодорожный город. Сент-Луис — Город курганов. Кеокук — Город-ворота. Луисвилл — Город водопадов. Нэшвилл — Город скал. Ганнибал — Город утесов.

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО — ПОЭТ ПОЭТУ.

ПРОЩАНИЕ ХОАКИНА МИЛЛЕРА С БРЕТОМ ГАРТОМ, ЕГО ЗНАМЕНИТЫМ СОВРЕМЕННИКОМ В ЛИТЕРАТУРЕ ДАЛЬНЕГО ЗАПАДА.

Из своей хижины на высотах за Оклендом, Калифорния, седой поэт Сьерры, Хоакин Миллер (произносится «Хуа-кин»), смотрит вниз на гавань Сан-Франциско и через Золотые Ворота.

Когда в мае 1902 года до Хоакина Миллера дошла весть о том, что его друг Брет Гарт скончался, он увековечил свою скорбь в замечательном прощальном стихотворении, напечатанном здесь. Он изобразил мрачный корабль смерти, безмолвно плывущий на закате через Золотые Ворота.

Стихотворение первоначально появилось в «Overland Monthly» за сентябрь 1902 года. Выпуск был посвящен памяти Брета Гарта и включал перепечатки «Удачи Ревущего Лагеря», «Изгнанников из Покер-Флэта», «Простого языка правдивого Джеймса» и других лучших произведений Гарта.

ПРОЩАЙ, БРЕТ ГАРТ!

ХОАКИН МИЛЛЕР.

Yon yellow sun melts in the sea;

A somber ship sweeps silently

Past Alcatraz tow'rd Orient skies—

A mist is rising to the eyes—

Good-by, Bret Harte, good night, good night!

Yon sea-bank booms far funeral guns!

What secrets of His central suns,

Companion of the peak and pine,

What secrets of the spheres are thine?

Good-by, Bret Harte, good night, good night!

You loved the lowly, laughed at pride,

We mocked, we mocked and pierced your side;

And yet for all harsh scoffings heard

You answered not one unkind word,

But went your way, as now: Good night!

How stately tall your ship, how vast,

With night nailed to your leaning mast,

With mighty stars of hammered gold

And moon-wrought cordage manifold!

Good-by, Bret Harte, good night, good night!

«МАЛЕНЬКАЯ ЦЕРКОВЬ ЗА УГЛОМ».

На 29-й улице в Нью-Йорке, всего в нескольких шагах от Пятой авеню, стоит невысокое, разросшееся, живописное коричневое здание, похожее на скромную часовню, к которой время от времени пристраивались различные помещения. Между этим зданием и улицей находится тенистая лужайка, и вряд ли найдется день в году, когда щебетание птиц в ветвях больших деревьев не привлекало бы внимание прохожих. В этой причудливой церкви и ее дворе есть некая сельская атмосфера, которая кажется настолько неуместной в сердце большого города, что незнакомцы неизменно с любопытством поглядывают на доску, на которой начертаны часы службы и название «Церковь Преображения».

Для большинства незнакомцев это не значит ничего, кроме названия любой другой церкви. Но если бы какой-нибудь друг добавил: «Она также известна как «Маленькая церковь за углом»», — на ум незнакомца пролился бы новый свет, и он понял бы, что стоит перед одним из самых знаменитых церковных зданий в Соединенных Штатах — церковью, поддерживаемой в значительной степени представителями театральной профессии, церковью, которая славится многими романтическими свадебными церемониями и из которой сотни умерших актеров и актрис были вынесены в последний путь.

То, как эта церковь получила название, под которым она теперь популярна, произошло следующим образом:

В 1870 году в Нью-Йорке скончался ветеран сцены Джордж Холланд, и сестра миссис Холланд пожелала, чтобы похороны состоялись в ее собственной церкви — модном месте богослужения на Пятой авеню. Джозеф Джефферсон, как старый друг семьи, отправился к священнику с одним из юных сыновей Холланда. Мистер Джефферсон сказал настоятелю, что его друг был актером, на что настоятель ответил, что при данных обстоятельствах он вынужден отказать в проведении службы в церкви.

Мальчик был в слезах. Мистер Джефферсон был слишком возмущен, чтобы сказать хоть слово, но, когда он и мальчик вышли из комнаты, он спросил, нет ли другой церкви, из которой можно было бы похоронить его друга. Настоятель ответил, что есть маленькая церковь за углом, где это можно сделать.

Мистер Джефферсон сказал: «Тогда, если это так, да благословит Бог «маленькую церковь за углом»».

И именно в «Маленькой церкви за углом» церемония была проведена преподобным Джорджем Х. Хоутоном, ее настоятелем, который, будучи любимцем всех членов театральной профессии, продолжал служить на этой кафедре до своей смерти в 1897 году, когда его сменил сын.

Автор следующих строк был нью-йоркским драматургом, завоевавшим популярность поколение назад.

А. Э. ЛАНКАСТЕР.

"Bring him not here, where our sainted feet

Are treading the path to glory;

Bring him not here, where our Saviour sweet

Repeats for us His story.

Go, take him where 'such things' are done—

For he sat in the seat of the scorner—

To where they have room, for we have none,

To 'that little church 'round the corner.'"

So spake the holy man of God,

Of another man, his brother,

Whose cold remains, ere they sought the sod,

Had only asked that a Christian rite

Might be read above them by one whose light

Was, "Brethren, love one another";

Had only asked that a prayer might be read

Ere his flesh went down to join the dead.

Whilst his spirit looked, with suppliant eyes,

Searching for God throughout the skies;

But the priest frowned "No," and his brow was bare

Of love in the sight of the mourner;

And they looked for Christ and found Him—where?

In "that little church 'round the corner."

Ah, well! God grant, when with aching feet

We tread life's last few paces,

That we may hear some accents sweet

And kiss to the end, fond faces;

God grant that this tired flesh may rest

(Mid many a musing mourner),

While the sermon is preached and the rites are read,

In no church where the heart of love is dead,

And the pastor a pious prig at best,

But in some small nook where God's confessed—

Some "little church 'round the corner."

Капитан Упрямец.

АНОНИМ.

Одним прекрасным июльским вечером старый солдат «великой армии», оставивший одну из своих рук на поле битвы, сидел у дверей своего милого коттеджа.

Он был окружен группой деревенских ребят, которые шумно напоминали ему о его обещании рассказать им о своих военных приключениях.

После минуты притворного сопротивления их желаниям старик вынул трубку изо рта, провел тыльной стороной оставшейся руки по губам и начал свой рассказ:

— В мое время, друзья мои, французы постыдились бы сражаться против французов на улицах, как они делают это в наши дни. Нет, нет, когда мы сражались, это было за честь Франции и против ее иностранных врагов.

— Но моя история начинается 6 ноября 1812 года, вскоре после битвы при Вязьме. Мы отступали не перед русскими, ибо они держались на почтительном расстоянии от нашего лагеря, а перед острым и горьким холодом их отвратительной страны, холодом, более страшным для нас, чем русские, австрийцы и баварцы, вместе взятые.

— В предыдущие дни наши офицеры говорили нам, что мы приближаемся к Смоленску, где мы получим еду, огонь, водку и обувь; но тем временем мы погибали в ледниках и постоянно подвергались нападкам казаков.

— Мы маршировали шесть часов без остановки, чтобы перевести дух, ибо знали, что отдых — это верная смерть. Ледяной ветер бил нам в лицо колючим снегом, и время от времени мы спотыкались о замерзший труп товарища. Мы не говорили и не пели, даже жалоб больше не было слышно, а это был плохой знак.

— Я маршировал рядом со своим капитаном; невысокий, крепко сбитый, суровый и строгий, но храбрый и верный, как лезвие его меча; мы называли его «Капитан Упрямец»; ибо если он однажды что-то сказал, это было окончательно; он никогда не менял своих мнений. Он был ранен под Вязьмой, и его обычно багровое лицо было тогда мертвенно-бледным, а рваный белый платок, весь в пятнах крови, был повязан вокруг его головы, что лишь добавляло бледности его лицу.

— Вдруг я увидел, как он зашатался на ногах, словно пьяный, а затем упал на землю, как колода.

— Morbleu! Капитан, — сказал я, склонившись над ним, — вы не можете оставаться здесь.

— Видишь, что могу, раз делаю, — ответил он, указывая на свои ноги.

— Капитан, — сказал я, — вы не должны сдаваться. Подняв его на руки, я попытался поставить его на ноги. Он оперся на меня и попытался идти, но тщетно; он снова упал, увлекая меня за собой.

— Жобен, — сказал он, — все кончено. Оставь меня здесь и догоняй свою роту как можно скорее. Одно слово перед уходом: в Вореппе, недалеко от Гренобля, живет добрая женщина, восьмидесяти двух лет, моя — моя мать. Поезжай и навести ее, обними ее за меня и скажи ей, что — что — скажи ей что хочешь, но отдай ей этот кошелек и мой крест. Это все, что у меня есть! А теперь иди.

— Это все, капитан?

— Это все. Да благословит тебя Бог! Поторапливайся. Прощай! Друзья мои, не знаю, как это вышло, но я почувствовал, как две слезы скатились по моим щекам.

— Нет, капитан, — закричал я, — я не оставлю вас; либо вы идете со мной, либо я останусь с вами.

— Я запрещаю тебе оставаться.

— Тогда можете отдать меня под арест, если хотите, но сейчас вы должны позволить мне делать то, что я хочу.

— Ты наглец.

— Очень хорошо, капитан, но вы должны пойти со мной.

— Он закусил губы от ярости, но больше ничего не сказал.

— Я поднял его и понес на плечах, как мешок. Вы легко можете представить, что с такой ношей я не мог поспевать за своими товарищами. В самом деле, я вскоре потерял из виду их колонны и не видел вокруг себя ничего, кроме белой и безмолвной равнины.

— Я все еще шел, как вдруг появился отряд казаков, скачущих ко мне с яростной жестикуляцией и дикими криками.

— Капитан к этому времени был совершенно без сознания, и я решил, чего бы мне это ни стоило, не бросать его. Я положил его на землю и засыпал снегом; затем я залез под груду трупов, оставив, однако, глаза свободными.

— Вскоре казаки подъехали и начали бить копьями направо и налево, в то время как их кони топтали нас ногами. Один из этих тяжелых зверей наступил на мою правую руку и раздробил ее.

— Друзья мои, я не говорил, я не шевелился; я засунул правую руку в рот, чтобы подавить крик муки, который едва не вырвался у меня, и через несколько минут казаки рассеялись.

— Когда последний из них исчез, я покинул свое убежище и принялся откапывать капитана. К моей радости, он подал признаки жизни; мне удалось донести его одной рукой до скалы, которая предлагала некое подобие укрытия, а затем я лег рядом с ним, укутав нас обоих своим плащом.

— Ночь опустилась, и снег продолжал идти.

— Арьергард давно исчез, и единственным звуком, нарушавшим тишину ночи, был свист пули или вой волков, пирующих на трупах, лежащих вокруг.

— Бог знает, какие мысли проходили через мою душу в ту страшную ночь, которая, как я был уверен, станет моей последней на земле. Но я вспомнил молитву, которой научила меня мать давным-давно, когда я был ребенком у ее колен, и, склонившись низко, я повторял ее с пылом.

— Дети мои, это пошло мне на пользу, и помните всегда, что искренняя и горячая молитва обязательно утешит вас. Я почувствовал удивительное спокойствие, когда вернулся на свое место рядом с капитаном. Но время шло, и я впал в состояние полузабытья, когда увидел приближающуюся группу французских офицеров. Прежде чем я успел обратиться к ним, их предводитель, маленький человек, одетый в меховую пелерину, шагнул ко мне и сказал:

— Что вы здесь делаете? Почему вы не со своим полком?

— По двум веским причинам, — сказал я, указывая сначала на капитана, а затем на свою кровоточащую руку.

— Человек говорит правду, Сир, — сказал один из тех, кто следовал за ним; — я видел, как он маршировал в хвосте своего полка и нес этого офицера на спине.

— Император — ибо, друзья мои, это был он! — бросил на меня один из тех взглядов, которые мог бросить только он или орел Альп, и сказал: «Хорошо. Ты поступил очень хорошо». Затем, распахнув свою пелерину, он взял крест, украшавший его зеленый мундир, и отдал его мне. В тот миг я больше не чувствовал голода, больше не чувствовал холода; я не чувствовал боли от руки, словно тот неуклюжий зверь никогда не касался ее.

— Даву, — добавил император, обращаясь к офицеру, который говорил с ним, — распорядись, чтобы этого человека и его капитана поместили в одну из багажных повозок. Прощай! — И, сделав мне знак рукой, он ушел.

Здесь ветеран умолк и снова взялся за трубку.

— Но расскажите нам, что стало с «Капитаном Упрямцем», — закричали многие нетерпеливые голоса.

— Капитан поправился и сейчас является генералом в отставке. Но самое смешное было то, что, как только он выздоровел, он посадил меня под арест на пятнадцать суток в наказание за нарушение дисциплины.

— Это обстоятельство дошло до ушей Наполеона, и, от души посмеявшись, он не только приказал освободить меня, но и произвел в сержанты. Что касается награды, дети мои, вот ленточка у моей петлицы, а крест я ношу у самого сердца.

И, расстегнув жилет, он показал своей внимательной аудитории драгоценную реликвию, висевшую на шее в маленьком атласном мешочке. — Harper's Magazine, 1854.

ОСТРОВ ДАВНИХ ЛЕТ.

БЕНДЖАМИН ФРАНКЛИН ТЕЙЛОР.

Oh, a wandering stream is the river Time,

As it runs through the realms of tears,

With a faultless rhythm and a musical rhyme,

And a broader sweep and a surge sublime,

And blends with the ocean of years.

How the winters are drifting like flakes of snow,

And the summers like buds between,

And the year in the sheaf—so they come and they go,

On the river's breast, with its ebb and flow,

As it glides in the shadow and sheen.

There's a magical Isle up the river Time,

Where the softest of airs are playing;

There's a cloudless sky and a tropical clime,

And a song as sweet as a vesper chime.

And the Junes with the roses are staying.

And the name of this isle is the Long Ago,

And we bury our treasures there:

There are brows of beauty and bosoms of snow—

They are heaps of dust, but we loved them so!

There are trinkets and tresses of hair.

There are fragments of song that nobody sings,

And a part of an infant's prayer;

There's a lute unswept, and a harp without strings,

There are broken vows, and pieces of rings,

And the garments that she used to wear.

There are hands that are waved when the fairy shore

By the mirage is lifted in air;

And we sometimes hear, through the turbulent roar,

Sweet voices we heard in the days gone before,

When the wind down the river is fair.

Oh, remembered for aye be the blessed isle,

All the day of life till night—

When the evening comes with its beautiful smile,

And our eyes are closing to slumber awhile,

May that greenwood of soul be in sight!

Родившийся в Лоувилле, штат Нью-Йорк, в 1819 году, Бенджамин Франклин Тейлор скончался в Кливленде, штат Огайо, в 1887 году. Во время Гражданской войны он был военным корреспондентом «Chicago Journal» при западных армиях.

Мистер Тейлор написал ряд книг, среди которых несколько томов стихов и роман «Теофил Трент». Однако его лучше всего помнят как автора «Острова давних лет», этой удивительно удачной картины дома сладко-печальных воспоминаний.

Ниагара — рай для июньских молодоженов.

Красноречивый язык, которым великий водопад был описан сэром Эдвином Арнольдом, и романтический рассказ Джона Галта о его открытии.

Компас молодоженов, подобно компасу мореплавателя, имеет четыре стороны света, но на компасе молодоженов они обозначены несколько иначе. Восток представлен термином «заграница», Юг — Вашингтоном, Запад — почти всем, что лежит между Питтсбургом и Тихим океаном, а Север — Ниагарой.

Молодожену, которому легче заработать деньги, чем убить время, прокладывает свой супружеский курс через Питтсбург или Париж. Добрый, патриотичный, простой парень, которому легче убить время, чем заработать деньги и который однажды может стать отцом президента Соединенных Штатов, увозит свою невесту в Вашингтон или на Ниагару. Вашингтон немного скучен и довольно тепл после закрытия Конгресса, поэтому июньская невеста, скорее всего, будет выковыривать последние зернышки риса из своих волос в пределах слышимости великого северного водопада.

Здесь приводятся два отрывка, имеющие отношение к большому водопаду. Один из них был назван лучшим описанием Ниагары из всех когда-либо написанных. Он принадлежит перу покойного сэра Эдвина Арнольда, автора «Света Азии», и первоначально появился в лондонской «Daily Telegraph».

Второй отрывок — это рассказ Джона Галта, отчасти исторический, отчасти художественный, об открытии водопада. Джон Галт (1779-1839) был уроженцем Шотландии. Он был автором нескольких романов, популярных в свое время. Он много путешествовал и написал множество статей по историческим и географическим темам.

ВЕЛИЧИЕ НИАГАРЫ.

СЭР ЭДВИН АРНОЛЬД.

Перед моим балконом грохочет, дымится, сверкает зелеными и белыми валами и порогами великий водопад, низвергая воды целого континента со всем величием и скоростью через острые уступы длинной коричневой скалы, по которой Эри, «Широкое», гордо спускается к Онтарио, «Прекрасному».

Меньший, но весьма внушительный Американский водопад говорит более громким голосом из двух, потому что его извивающиеся спирали скрученного и яростного потока обрушиваются с полной силой спуска на осыпь массивных валунов, нагроможденных у его подножия.

Гулкий удар воды о скалы, облака водяного пара, поднимающиеся высоко в воздух, и река внизу, взбитая в кружащийся крем из водоворотов, всплесков и обратного течения, объединяются в совокупный эффект, одновременно великолепный и ошеломляющий.

Вдали видна река Ниагара, с нетерпением извивающаяся к своему чудовищному прыжку. Вы можете различить линию первых бурунов, где река чувствует роковое притяжение водопадов, ее течение, кажется, внезапно устремляется вперед, подстегиваемое безумным желанием, скрытым заклятием, ужасной и неотвратимой судьбой.

Далеко назад вдоль позолоченной поверхности верхнего потока эти линии танцующих, мечущихся, жаждущих, тревожных и ведомых судьбой бурунов и валов множат свои белые ряды, расширяются и смыкают свои прыгающие гребни в дикий хаос гоночных волн по мере приближения к краю. А затем, на самом краю, наступает любопытная пауза — мгновенный покой неотвратимого. Те безумные верхние воды, достигая великого прыжка, внезапно становятся тихими и стеклянными, кажутся округлыми и зелеными, как край поля молодой ржи, в тот момент, когда они поворачивают за угол ужасного уступа и бросаются в белоснежную бездну шума, тумана и тайны внизу.

Нет ничего более прозрачно-зеленого, более вечно спокойного и прекрасного, чем большая Ниагара. На этом ее грозном краю весь архитрав главной бездны сияет, как застывшее и славное произведение, выполненное из полированного аквамарина или изумруда. Этот изысканно окрашенный карниз огромного водопада — этот край яркого спокойствия между пылом стремительности и яростью падения — является его главной чертой и делает его скорее прекрасным, чем ужасным. Даже центральная торжественность и пронизанное трепетом чудо чудовищного шума и славы становятся изысканными, умиротворяющими и успокаивающими благодаря прекрасным радугам, висящим над суматохой и гамом.

От своего гребня из хризопраза и серебра, в самом деле, до широкого подножия из молочной пены и ошеломленных белых волн, слишком разбитых и ошарашенных, чтобы поначалу начать уплывать, Ниагара кажется не ужасной, а божественно и восхитительно грациозной, радостной и прекрасной — образцом величия воды в ее лучшем проявлении — зрелищем, которое остается и задерживается в памяти неизгладимыми образами счастливых и благодарных мыслей, отнюдь не для того, чтобы поражать при виде или преследовать в будущие дни памяти какими-либо дикими воспоминаниями об ужасе или мраке.

ОТКРЫТИЕ НИАГАРЫ.

ДЖОН ГАЛТ.

Среди первых миссионеров, посланных для обращения индейцев в христианскую веру, был Джозеф Прайс, молодой человек, получивший указания проникнуть дальше в обширные леса, покрывающие континент Америки к северу, чем это было сделано к тому времени. В этом опасном предприятии его сопровождал Генри Уилмингтон, который, движимый теми же религиозными мотивами, вызвался сопровождать его.

Около месяца назад они высадились в Бостоне, тогда еще очень маленькой, но процветающей деревне, где они сделали необходимые приготовления для своей экспедиции и отдохнули после тринадцатинедельного перехода из Плимута, ибо столь долгий переход был не редкостью в те времена при пересечении Атлантики.

Это было прекрасное утро в конце мая, когда они попрощались с жителями, которые гостеприимно принимали их, и, сопровождаемые добрыми пожеланиями всех, направились к доселе неисследованному лесу.

Почки уже начинали раскрываться в листья, и солнце часто заслонялось огромными стаями перелетных голубей, которые, когда позволяли леса, иногда летели так близко к земле, что путешественники могли сбивать их палками. Перед отплытием из Англии они часто слышали, как люди, пересекавшие Атлантику, упоминали об этом обстоятельстве, но подозревали их в преувеличении, пока не убедились в этом сами.

В их намерения входило посетить отдаленный участок страны, о котором ничего не было известно, кроме смутных сообщений о водных просторах, настолько огромных, что, если бы не обстоятельство их пресности, это могло бы навести их на мысль, что они находятся на острове. Эти сообщения были по большей части собраны от индейцев, на чьи свидетельства нельзя было полагаться, так как никто из их информаторов не мог говорить по собственному знанию.

В глушь.

Чтобы помочь им в их стремлении, они были снабжены компасами и вооружены охотничьими ружьями. Направляя свой путь к месту, на которое указывало большинство индейцев, они, правда, имели лишь слабые основания, на которых могли основывать свои надежды на успех; однако, воодушевленные желанием выполнить то, что они предприняли, они мало думали о трудностях, которые могли их сопровождать: соответственно, они без сожаления покидали обжитую часть страны.

Пропутешествовав несколько дней и не увидев ничего примечательного, они добрались до последней фермы, которую могли ожидать встретить перед возвращением. Переночевав там, они продолжили свой путь через лес, по которому, скорее всего, никогда прежде не ступала нога цивилизованного человека. Встревоженные олени часто пересекали их путь, и лишь немногие птицы нарушали царившее вокруг безмолвное уединение.

Руководствуясь компасами, они продолжали двигаться вперед много дней, пока не вышли к берегу большой и быстрой реки, которую тщетно пытались переплыть, так как ее ширина и стремительность исключали надежду на то, что они смогут преодолеть ее вплавь.

Предложив множество способов, каждый из которых они вскоре сочли неосуществимым, они решили довериться одному из многочисленных поваленных деревьев, лежавших в каждом водовороте вдоль берегов. Выбрав такое, чьи ветви лежали так, что не давали ему перевернуться, они сплели ветви, чтобы сформировать некое подобие небольшой корзины. Снабдив себя крепкими шестами, они забрались в нее, позаботившись о том, чтобы ни ружья, ни боеприпасы не пострадали от воды. Затем они уверенно оттолкнули ее от берега в поток и продолжали делать это до тех пор, пока вода не стала настолько глубокой, что шесты перестали помогать, и им пришлось уповать на Провидение, чтобы оно доставило их на другой берег.

Некоторое время они оставались на середине реки, не склоняясь ни к одному из берегов, когда заметили, что с помощью ветра быстро нагоняют большую сосну, медленно плывшую вниз по течению. Добравшись до нее, они с большим усилием вытянули свои шесты и сумели оттолкнуться в воду, где снова смогли нащупать дно.

После долгих трудов наши путешественники коснулись берега, на который быстро выпрыгнули, и, забрав свое оружие, продолжили путь, радуясь.

Битва оленей.

Вскоре после этого они прибыли в место, где сочли уместным подождать до следующего утра, и, по своему обыкновению, отправились на охоту, чтобы обеспечить себя провизией на нужды следующего дня, что в то время было легко осуществить, так как леса изобиловали стадами оленей, которые, будучи редко потревоженными, были чрезвычайно ручными.

В этот раз они вскоре увидели множество оленей, наблюдавших за яростной схваткой двух крупных самцов, которые с величайшей враждебностью пытались забодать друг друга. Удивленные зрелищем, которого они никогда прежде не видели, они решили дождаться исхода, и спустя некоторое время один из бойцов, совершив поразительный прыжок, проскочил мимо другого и, быстро развернувшись, вонзил рога в бок своего противника и мгновенно убил его.

Миссионеры, подбежав к месту происшествия, распугали остальную часть стада, завладели павшим животным и, взяв то, что могло послужить им на несколько дней, оставили тушу волкам.

Примерно через неделю они достигли горной цепи, где остановились на ночлег, а на следующее утро начали восхождение по их крутым и песчаным склонам, на которые они смогли взобраться, хватаясь за деревья; тем не менее, они несколько раз были близки к тому, чтобы сорваться в бездну внизу.

Уилмингтон, в одном случае в частности, когда они поднимались по очень опасной части горы, по неосторожности ухватился за гнилую ветку, которая, сломавшись, заставила его сорваться вниз к самому краю обрыва, где он спасся, ухватившись за выступающую ветвь. Так они продвигались до конца того дня, вечером которого воспользовались небольшим участком ровной земли, чтобы остаться до утра.

Около полудня им удалось достичь вершины хребта; и, чтобы осмотреть окрестности, они взобрались на бесплодный утес, который возвышался высоко над остальными, ибо без этого деревья скрывали бы любой вид.

Взобрались на дерево, чтобы увидеть озера.

Достигнув его высочайшей вершины, они обратили свои жадные взоры, чтобы увидеть, не смогут ли они заметить какие-либо следы могучих морей пресной воды, которые были описаны им индейцами; но к их огорчению, насколько хватало глаз, их тревожному взору представали лишь бескрайние леса.

Занятые этим, они иногда слышали пронзительные крики ястреба, преследующего свою добычу; далеко внизу, среди деревьев, можно было отчетливо различить барабанную дробь куропатки и стук дятла.

Будучи несколько разочарованными, они молча начали свой одинокий путь вниз по склону горы; но, несмотря на все усилия, они не смогли спуститься с хребта в тот вечер и были вынуждены из-за приближающейся темноты искать место, где могли бы безопасно отдохнуть.

Рано утром они проснулись и, продолжая спуск с новыми силами, вскоре преодолели грозное препятствие, которое создавали холмы.

Отдохнув остаток дня, они снова начали пересекать равнинную местность и продолжали делать это много дней, не видя ни одного человека с момента ухода с фермы, когда однажды, на лесной поляне, они увидели группу индейцев среди деревьев, которые, подойдя, заговорили на приятном, но неизвестном им языке. Их жесты свидетельствовали об удивлении при виде людей, столь отличающихся по цвету от них самих и вооруженных тем, что казалось им лишь отполированными палками.

В то время как они были заняты этим, стая диких гусей пролетела высоко над их головами, по которым индейцы выпустили стрелы, но они не достигли своей цели; тогда Прайс и Уилмингтон, подняв свои ружья, выстрелили, и к изумлению туземцев двое из стаи затрепетали у их ног.

Зрители столпились вокруг европейцев и с большим любопытством начали рассматривать оружие, которое прежде презирали. Их изумление не уменьшилось, когда они увидели, как то, что они приняли за толченые угли, засыпают в дула ружей, а затем, после нажатия на небольшой кусок железа, немедленно последовала вспышка огня, сопровождаемая дымом и громким хлопком.

Вождь жестами, по-видимому, попросил их сопровождать его, чтобы остальные члены его племени могли увидеть то, что казалось им чрезвычайно удивительным, и, последовав за ним, они вскоре прибыли в место, где несколько индейцев были заняты возведением небольших вигвамов из коры.

Вождь, однако, дал им понять, что это лишь их охотничьи угодья, и сказал им, что их деревня находится далеко, в направлении солнца, которое в то время опускалось за деревья, и куда они вскоре должны были вернуться.

С этого времени миссионеры начали изучать язык своих хозяев, на котором они могли изъясняться с некоторой легкостью к тому времени, когда индейцы вернулись в свою деревню, расположенную на реке Онейда. Прибыв туда, Прайс начал учить их; но они, терпеливо выслушав его первую проповедь, к его великому огорчению, больше никогда не собирались, чтобы слушать его; и, как следствие, он сказал Уилмингтону, что попытается выяснить, есть ли хоть доля правды в слухах, которые они слышали в Бостоне относительно внутренних вод, и спросил его, готов ли он стать его спутником.

Слышали великий гул.

Уилмингтон согласился, и после попытки сообщить индейцам об их намерении вождь, который привел их в деревню, дал им понять, что река, протекавшая мимо, ведет к огромному бассейну, который, как они полагали, образовался от постоянного течения нескольких больших рек, но что немногие из его племени когда-либо заплывали далеко вокруг его берегов.

Однако был один старик, который в юности отважился плыть в своем каноэ много дней вдоль него и вернулся с сообщением, что прибыл к огромной реке, которая впадала в пресное море, где, высадившись с целью охоты, он услышал ужасающий гул, как он подумал, вод, и, продвигаясь через леса по направлению к звуку, на протяжении нескольких миль поток стал настолько быстрым, что ни одно каноэ не могло подняться против него. Будучи очень напуганным, он поспешил обратно к своей лодке и немедленно начал свое возвращение; но он был единственным из племени, кто когда-либо осмеливался заплыть так далеко, и из его рассказа они предположили, что это исток озера.

Узнав это, они спросили вождя, которого звали Майоок, позволит ли он кому-либо из своих индейцев сопровождать их вниз по реке к озеру и выяснить, откуда исходит звук, который напугал пожилого индейца. Он сначала пытался отговорить их всеми доступными ему аргументами, но, обнаружив, что его усилия тщетны, сказал, что сам присоединится к ним в их экспедиции. Поэтому было решено, что они поплывут вниз по реке на следующей неделе; но до назначенного времени произошло событие, которое значительно задержало их отъезд.

Однажды утром, проснувшись, они заметили, что над их головами плывут большие облака дыма, сопровождаемые невыносимым жаром, который, по словам индейцев, был вызван лесным пожаром; и так как ветер был сильным, вокруг них часто падали хлопья пепла.

Чтобы избежать их, они укрылись в своих вигвамах, но жара воздуха вместе с дымом усилились настолько, что, находясь под угрозой удушья, вождь предложил им броситься в Онейду; и так как лучшего предложения сделать было нельзя, они поспешили в воду и оставались там, держа над водой только головы, будучи часто вынуждены погружать и их. Они находились в таком положении много часов, в то время как вода была черной от пепла, падавшего вокруг них.

Первый вид на озеро Онтарио.

Ветер, наконец, к их великой радости, сменился и избавил их от опасного положения, погнав пламя в противоположном направлении. Они, однако, не покинули воду, так как земля была все еще покрыта горящими углями. Выйдя из реки, они к своему огорчению увидели, что деревня горит в нескольких местах, и прошло некоторое время, прежде чем им удалось остановить распространение огня; каноэ, которые они вытащили на берег, также сгорели.

После устранения повреждений и изготовления новых каноэ они начали свою экспедицию; и, проплыв несколько дней, в один спокойный и прекрасный вечер они были поражены видом озера Онтарио.

Насколько хватало глаз, они видели лишь то, что казалось им безбрежной водой, которая лежала без малейшей ряби на своей зеркальной поверхности, не потревоженная даже самым слабым дуновением ветра. Затем они продолжили плыть вдоль берега, высматривая место, где могли бы безопасно пришвартовать свои каноэ на ночь, и среди множества небольших бухт вскоре обнаружили одну, подходящую для их целей, в которую немедленно вошли.

На восходе солнца они снова отправились в свою авантюрную экспедицию. Пока они плыли вдоль берега, олени иногда смотрели на них из зарослей, окаймлявших границы озера; а в другое время они видели, как те переплывают устья различных ручьев или рек, которые они проходили на своем пути. Однако они были слишком увлечены созерцанием одинокого величия окружающей природы, чтобы прерывать игривые забавы оленей, пытаясь ранить их, что они делали только тогда, когда их принуждала нужда.

Так они плыли вперед несколько дней, не замечая ничего, что могло бы навести их на мысль, что они приближаются к месту, о котором упоминал старый индеец, когда в одно туманное утро, проплыв много миль до того, как солнце набралось сил, чтобы рассеять густые туманы, они были обрадованы, увидев, когда воздух в полдень прояснился, что собираются войти в большую реку, которая стремительно впадала в озеро.

Поскольку это в некоторой степени совпадало с первой частью того, что было им рассказано, они решили войти в нее; но после того, как они некоторое время плыли вверх по течению, оно стало настолько сильным, что они были вынуждены высадиться и продолжить свой путь по суше по краю высокого обрывистого берега.

Ветер, мягко дуя, шелестел среди деревьев, но иногда им казалось, что можно различить отдаленный гул.

Проследовав вдоль края утеса некоторое расстояние, Прайс предложил, чтобы один из них взобрался на дерево и проследил взглядом за течением реки вверх, пытаясь обнаружить, откуда исходит звук, который доносился до них.

Майоок, следовательно, велел одному из своих индейцев взобраться на высокую сосну, которая росла отдельно от остальных, и он едва поднялся до половины, когда, издав крик изумления, поспешил на землю и сказал своим товарищам, что видел огромные облака брызг, поднимающиеся высоко над деревьями, но не смог понять, по какой причине они возникают.

Водопад, наконец!

Ободренные этим сообщением, подкрепившись (будучи сильно утомленными своим утомительным маршем), они поспешили вдоль края утесов, в то время как шум воды, который постепенно нарастал, с каждой секундой становился все более грандиозным, и скорость потока заставляла их думать, что они находятся вблизи яростного порога, когда, выйдя из густых кустов, они внезапно оказались на голом выступе скалы, который нависал над огромной пропастью, в которую два потока и могучая река низвергались с шумом, заглушавшим все их восклицания удивления, и который был громче голоса океана во время шторма.

Отпрянув в ужасе от края обрыва, с которого они чуть было не сорвались, они с изумлением смотрели на грохочущий и пенящийся поток, не замечая, что часть скалы, на которой они только что стояли, шатается и медленно отделяется от прилегающей массы, пока их не разбудил грохот, с которым она была низвергнута в бездну внизу, сотрясая живую скалу, от которой она отделилась, и разносясь по лесам, далеко перекрывая рев изумительного водопада.

Миссионеры невольно отпрыгнули назад среди деревьев, не осмеливаясь вернуться на то место, где они были, и с большим спокойствием созерцали открывшееся перед ними ужасающее зрелище. Река выше водопада на некотором расстоянии была яростным порогом, несущимся с невероятной силой к обрыву; но у самого края она в некоторых частях великого потока становилась спокойной, другие же части были белыми от пены.

Занятые этим, Майоок с громким криком обратил их внимание на крупного оленя, который, тщетно борясь с непреодолимой силой водопада, быстро приближался к гибели. Они наблюдали за его бесплодными попытками добраться до берега; но, достигнув обманчивого спокойствия, он дико смотрел, с раздутыми ноздрями и вытянутой шеей, и казалось, что он кричит; но рев водопадов заглушал его голос, и вскоре он был низвергнут в кипящую бездну.

Французы из провинции Квебек, возможно, добирались так далеко и раньше, но Прайс и его спутник верили, что они были первыми, кто проник в это место; и когда они вернулись в поселения, их описание несравненного величия водопадов, которым Майоок дал название Ниагара, или грохочущие воды, было сочтено невероятным.

Но дикая природа теперь изгнана, и праздник и торговля утвердились там среди простой возвышенности, которая отличает это, самое впечатляющее зрелище такого рода, которое можно увидеть на всей земле.

Я думаю, первая добродетель — это сдерживать язык: ближе всех к богам тот, кто умеет молчать, даже если он прав.

Катон. (95-46 гг. до н.э.)

СЛАВА КУКУРУЗЫ.

Красноречивая оценка величайшей и наиболее типичной из всех сельскохозяйственных культур Америки, которой дал выражение Ричард Дж. Оглсби, знаменитый старый ветеран войны и губернатор Иллинойса.

Ричард Дж. Оглсби, из уст которого исходила эта красноречивая хвала индейской кукурузе, сам был сыном Кукурузного пояса. Он родился в округе Олдем, штат Кентукки, 25 июля 1824 года. Он был избран губернатором Иллинойса в ноябре 1864 года, занимая эту должность непрерывно до 1869 года. Снова в 1872 году он был избран губернатором. С 1873 по 3 марта 1879 года он был сенатором Соединенных Штатов от Иллинойса, после чего отказался от переизбрания. В ноябре 1884 года он был еще раз избран губернатором, прослужив четыре года. Он скончался в Элкхарте, штат Индиана, 24 апреля 1899 года.

Следующая речь была произнесена перед Клубом товарищества в Чикаго 9 сентября 1892 года по случаю Праздника урожая. За столом оратора в тот вечер экс-губернатор Оглсби сидел между Джозефом Джефферсоном и сэром А. Конан Дойлом.

Кукуруза! Кукуруза! Кукуруза, которая в своем начале и в своем росте дала наиболее точную иллюстрацию трагического возвещения величайшей надежды человека! Если он умрет, он непременно будет жить снова. Посаженная в дружелюбное, но мрачное лоно матери-земли, она умирает. Да, она умирает второй смертью, отдавая каждый след формы и земного облика, пока внешний прилив не будет остановлен реагирующими жизненными зародышами, которые, разрывая все узы и саваны своего печального упадка, вырываются, смеясь, в жизнь и свет, самый подходящий из всех символов, которые дают верное обещание судьбы человека. И так она умерла, а затем она жила снова.

Посмотрите на нее — взгляните на ее созревающее, волнующееся поле. Посмотрите, как она носит корону, более гордую, чем когда-либо носил монарх; иногда беспечно, а иногда, после бури, достойные выжившие после шторма, кажется, взирают на поле битвы и жалеют павшего врага. И посмотрите на свисающие шкатулки кукурузного поля, наполненные вином жизни, и посмотрите на шелковистые бахромы, которые задают форму для моды и искусства.

И вот наступает вечер, и время отдохнуть и послушать. Бегущие облака скрывают половину, а затем открывают всю залитую лунным светом красоту ночи; а затем нежные ветры создают небесные гармонии на тысячах тысяч арф, которые висят на границах, и краях, и в середине поля созревающей кукурузы, пока само мое сердце, кажется, бьется в ответ на нарастание и затухание длинного, мелодичного рефрена. Меланхоличные облака иногда отбрасывают тени на поле и скрывают его золотое богатство; и вот они движутся, и медленно в поле зрения появляется золотое сияние обещания для трудолюбивой земли.

Да, кукуруза, королевская кукуруза, в чьих желтых сердцах есть здоровье и сила для всех народов. Кукуруза торжествующая! Которая с помощью человека совершила победное шествие по поросшей травой равнине и заложила фундамент для социального совершенства, которое есть и будет. Это славное растение, переданное алхимией Бога, поддерживает воина в битве, поэта в песне и укрепляет повсюду тысячи рук, которые вершат дела жизни.

О, если бы у меня был голос песни или умение переложить в тон гармонии, симфонии и оратории, которые катятся по моей душе, когда, стоя иногда днем, а иногда ночью на границах изумрудного моря, я отмечаю мир обещаний; а затем, прежде чем пройдет половина года, я вижу ее полное созревание и вижу, как ее груды золота ждут нужды человека!

Величественное, плодоносное, чудесное растение! Ты величайшее среди проявлений мудрости и любви Бога, которые могут быть увидены на всех полях, или на склонах холмов, или в долинах. Славная кукуруза, которая, больше всех сестер поля, носит тропические одежды. Ни на берегу Нила, ни в Индии природа не одевает свои формы более великолепно. Боже мой, прожить снова то время, когда половина мира была хорошей, а другая половина неизвестной!

И вот снова кукуруза! Кукуруза, которая в своем зерне хранит силу, которая (в теле обновленного человека) покорит лес и заставит откликнуться каждое упрямое поле; или, сияя в глазах красоты, сделает цветы на ее щеках и драгоценности на ее губах, и тем самым создаст для человека величайшее из всех вдохновений к добрым делам, надежду на общение той священной, теплой и хорошо воплощенной души — женщины.

НАШ ИНТЕРЕС К ВЕСТМИНСТЕРСКОМУ АББАТСТВУ.

Среди впечатляющих мемориалов в древнем здании, в котором Англия хоронит тела своих почетных покойников, есть много таких, которые представляют особый интерес для американцев.

Быть похороненным в Вестминстерском аббатстве или быть удостоенным там мемориального бюста или таблички — одна из высших посмертных почестей, которые могут быть оказаны англичанину. Благородное старое сооружение хранит многих добрых и великих людей; и американцам приятно, что память о многих их соотечественниках увековечена там. В Уголке поэтов находится прекрасный бюст Лонгфелло, установленный в 1884 году английскими почитателями поэта.

Перед гробницей майора Андре американский посетитель останавливается и, несомненно, соглашается с надписью, которая гласит, что злополучный Андре был «оплакан даже своими врагами». Останки Андре были перевезены в Англию в 1821 году из Таппана, штат Нью-Йорк, где он был первоначально похоронен.

Еще одним мемориалом Войны за независимость является памятник памяти Уильяма Рэгга из Южной Каролины. Рэгг придерживался судьбы Англии, когда колонии восстали. По пути в Англию он утонул. Памятник был воздвигнут его сестрой в 1779 году. Его венчает очень красивая урна, на которой изображен инцидент кораблекрушения, в котором утонул мистер Рэгг.

Посетитель, который не проникнет в самый отдаленный уголок аббатства, будет тщетно искать мемориал Джеймса Рассела Лоуэлла. Он был установлен в сводчатом вестибюле старого капитула. Этот капитул — самая интересная часть всего аббатства. Это старейшая часть здания.

Первоначально бывший залом собраний членов монастыря и местом порки старших монахов, он стал местом встреч Палаты общин вскоре после разделения двух палат парламента в правление Эдуарда I, и оставался их местом встреч до тех пор, пока они не переехали в часовню Святого Стефана в старом Вестминстерском дворце в 1547 году.

Сам капитул темный и мрачный. Еще более мрачен проход, ведущий к нему, и в полумраке его неясности тот, кто внимательно посмотрит, найдет небольшую табличку с бюстом Джеймса Рассела Лоуэлла в барельефе. Над этой табличкой находится красивое тройное витражное окно в память о мистере Лоуэлле, установленное его друзьями в Англии.

Дань уважения американцам, которая появляется в аббатстве, — это дань их английских друзей и почитателей. Полковник Джозеф Лемуэль Честер, американец, малоизвестный своим соотечественникам, который редактировал «Вестминстерский реестр аббатства», фигурирует среди выдающихся покойников. Он был уроженцем Нориджа, штат Коннектикут, но много лет жил в Лондоне и умер там в 1882 году. Декан и капитул Вестминстера воздвигли мемориал в его память.

Хотя памятники американцам в Вестминстере являются дарами англичан, старая церковь Святой Маргариты, которая стоит рядом с аббатством, хранит два мемориала знаменитым англичанам, воздвигнутые американцами. Это прекрасное витражное окно в память о сэре Уолтере Рэли, который был похоронен в церкви Святой Маргариты в 1618 году, и другое красивое окно в честь Джона Мильтона, чья вторая жена и младенец также покоятся в церкви. Окно Мильтона было воздвигнуто покойным Джорджем У. Чайлдсом из Филадельфии; мемориал Рэли — несколькими американскими подписчиками.

Начало сценической карьеры.

МЭТЬЮ УАЙТ-младший

Цикл статей, который будет продолжаться из месяца в месяц и охватит всех известных актеров.

БРИЗ ПОДРАЖАЛ АНАНИИ.

Бывший деревенский парень и инструктор по плаванию рассказал небылицу о Фрэнсисе Уилсоне, чтобы пробиться за кулисы.

Несколько весьма необычных событий легли в основу сценической карьеры Эдмунда Бриза, который стал широко известен благодаря своей роли Льва (мультимиллионера, призванного олицетворять Рокфеллера) в успешном спектакле сезона «Лев и мышь».

Бриз был бруклинским мальчишкой, и никто из его предков или окружения не имел ни малейшего отношения к театру. Еще до наступления подросткового возраста члены его семьи часто ездили в Атлантик-Сити через Филадельфию, где у них жили родственники, которые время от времени водили юного Эдмунда в театр.

Во время одной из таких поездок мальчик случайно увидел объявление у оперного театра на Одиннадцатой улице, где выступала труппа «Менестрели Карнкросса». В нем сообщалось, что для готовящейся постановки требуются мальчики. Юный Бриз мгновенно загорелся желанием устроиться на работу в театр.

Подойдя к кассе, он заявил о своем желании. Человек внутри осмотрел его, сказал, что он, пожалуй, подойдет, и велел прийти в определенный день на следующей неделе. Бриз вернулся домой в Бруклин, сияя от предвкушения, сообщил матери о своей удаче и — что ж, ему очень ясно дали понять, что школа, дом и ранний отход ко сну — вот его призвание в данный момент.

Прошло некоторое время после того, как в его крови проснулся театральный зуд, прежде чем он получил новую «прививку» — также в «Городе братской любви». Он увидел Дора Дэвидсона в спектакле «Доктор Джекил и мистер Хайд», и эта характеристика произвела на него такое впечатление, что, вернувшись домой, он при первой же возможности показал матери ее пародию.

Сначала она слушала с тем снисходительным терпением родителя, который стремится показать интерес к увлечениям ребенка, но вскоре юный Бриз заметил, что она следит за его изображением с поглощенным вниманием.

«Должно быть, во мне действительно есть задатки к актерству», — сказал он себе.

Становится деревенским парнем.

Но вскоре после этого в его жизни произошла большая перемена. Он покинул Бруклин и отправился на Запад учиться — как вы думаете, чему? Ничему иному, как фермерству. Было решено, что он должен научиться стать земледельцем, хотя родился и вырос в городе.

Итак, за двадцать долларов в месяц он начал доить коров, выполнять работу по хозяйству и быть в целом полезным на ферме. Но ему не потребовалось много времени, чтобы понять, что для восемнадцатилетнего парня перспективы такой жизни не очень радужны.

В конце концов он решил бросить это дело и отправился в Канзас-Сити, где у него был друг, который устроил его бухгалтером в торговую фирму. Он проработал в этой среде несколько месяцев, но однажды осознал, что чем лучше он проявляет себя как бухгалтер, тем меньше вероятность того, что он когда-нибудь поднимется выше.

В то время у него был двадцать один доллар в банке, но это ему мало помогло, так как банк обанкротился. С тем, что было у него в карманах, он отправился в Сент-Луис, где у него не было ни одного знакомого, решив узнать, не может ли судьба сделать что-нибудь для него в таком большом городе.

Стал инструктором по плаванию.

По прибытии он бродил по улицам, засунув руки в почти пустые карманы, гадая, подвернется ли ему что-нибудь или от него ожидается, что он сам начнет действовать, когда его взгляд привлекляский рекламный фургон, украшенный с обеих сторон объявлением о новой школе плавания. Это зрелище вызвало в уме юноши целый ряд возможностей. Он был пловцом, и неплохим; он не упускал своих возможностей, выросши так близко к Кони-Айленду.

Записав адрес школы плавания, он разыскал это место, добился интервью с управляющим и изложил свои достижения с таким успехом, что его немедленно наняли одним из инструкторов по плаванию с жалованьем четыре доллара в неделю. Позже оно было увеличено до семи, а когда однажды он спас жизнь человеку, тонувшему в бассейне, ему повысили жалованье до щедрых десяти долларов в неделю.

Но теперь, снова оказавшись в городской атмосфере, актерский зуд начал снова беспокоить его. Вид рекламных щитов и самих театров пробудил старую тягу красоваться за кулисами. Однажды, просматривая колонки газет, посвященные развлечениям, он наткнулся на объявление некой Лилиан Грейвс, которой требовался комик для труппы «Дикая роза» в Юрика-Спрингс, штат Арканзас.

Бриз решил подать заявку на эту должность, но поскольку в объявлении требовалось, чтобы все соискатели указали ожидаемую зарплату, он был в тупике, не зная, в какую сумму оценить свои услуги, не имея, конечно, никаких критериев для их оценки. Он посоветовался с другом из школы плавания, который посоветовал ему просить пятнадцать в неделю, а затем снизить до десяти, если будут возражать.

Итак, Бриз сел и принялся сочинять письмо, которое могло бы рекомендовать его как романиста, каковы бы ни были его достоинства в качестве заявления на театральную работу. Ибо вымысел играл главную роль в его содержании. Он смело заявил (в ответ на просьбу объявления о предоставлении информации об опыте), что работал с Фрэнсисом Уилсоном, с которым играл важные роли, и выразил надежду, что мисс Грейвс согласится дать ему шанс.

Представьте себе ликование юноши, когда пришел ответ, что он принят. Ему было велено немедленно явиться в Юрика-Спрингс. Прибыв туда, он обнаружил, что его упоминание о Фрэнсисе Уилсоне внушило его новым работодателям благоговение. Его назначили на главную роль в спектакле «Мой ужасный папа», и все в труппе, как предполагалось, должно было вращаться вокруг него.

Репортер местной газеты вскоре после его прибытия дожидался его, жаждая взять интервью у человека, который согласился выступать в такой скромной организации, как «Дикая роза», после того как играл с Фрэнсисом Уилсоном.

Как он «ушел от Уилсона».

— Почему, мистер Бриз, — спросил молодой писака, — вы ушли от Уилсона?

Это был сложный вопрос для Мюнхгаузена, который никогда даже не работал с человеком, прославившимся благодаря «Эрминии».

— Ну, видите ли, дело было так, — ответил Бриз, говоря медленно, чтобы выиграть время для раздумий. — В труппе был человек по имени Планкетт. Он стал моим хорошим другом. Однажды он подошел ко мне и сказал: «Бриз, я хочу тебя предупредить. Ты знаешь, что имел успех у публики, а Уилсону это не нравится. Короче говоря, он ревнует и может сделать твое положение очень некомфортным в тот момент, когда ты будешь меньше всего к этому готов». Поэтому я решил, что мне лучше уйти, когда я увидел возможность найти другое место».

Репортер из Юрика-Спрингс был должным образом впечатлен и ушел писать статью, в которой главной темой было то, что талант был оттеснен на второй план из-за зависти. Тем временем Бриз, который абсолютно ничего не знал о гриме, барахтался в приготовлениях к вечеру, в которых заучивание текста было не самой меньшей из его проблем.

Как ему в конце концов удалось «навести марафет», он не помнит. Единственное, что осталось в его памяти, — это момент в середине одного из первых актов, когда он осознал, что совершенно не знает, что ему нужно говорить или делать дальше.

В этой чрезвычайной ситуации он внезапно вспомнил, что ему говорили, будто он, как исполнитель главной роли, должен обратиться к публике в течение вечера и рассказать им, какая программа будет на остаток недели, как это было принято в репертуарных труппах. И что он сделал? Он тут же вышел из образа и, подойдя к рампе, начал оповещать зрителей о том, что они увидят, если придут в «оперный театр» в другие вечера гастролей труппы «Дикая роза».

Так случилось, что второго представления не было, и у Бриза теперь нет ни малейшего представления о том, как вообще завершилось то злополучное первое. Он знает, однако, что так и не получил никакой оплаты за свои услуги, что труппа развалилась на месте, а отель удерживал его сундук в счет оплаты за проживание.

По счастливой случайности он встретил в городе друга, который взял его к себе домой, пока он не нашел работу в другой компании, и начал настоящую карьеру, которая привела его через роли Данглара и Нуартье в «Графе Монте-Кристо» с О'Нилом, через индейца и футбольного тренера в «Сильном сердце» к Джефферсону Райдеру в «Льве и мыши».

ПАРИ ПРИВЕЛО ЭДЕСОНА НА СЦЕНУ.

«Солдат удачи» сидел в кассе, пока сетования его работодателя не выбили цифры из его головы.

Хотя он сын актера, этот факт скорее стал причиной попытки удержать Роберта Эдесона от сцены, чем помощью в том, чтобы попасть на нее. Его отец, Джордж Р. Эдесон, умерший в 1899 году, будучи комиком и режиссером филадельфийской труппы «Жирар-авеню», был настолько убежден, что актерская профессия приносит в основном душевную боль и разочарование, что использовал все средства, чтобы отговорить сына от нее.

В качестве своего рода компромисса, когда юный Роберт закончил школу (он родился в Новом Орлеане, а семья теперь жила в Бруклине), он пошел работать в администрацию театра и получил должность у полковника Синна в качестве кассира в театре «Парк».

Девятнадцать лет назад Кора Таннер должна была выступать там в новой пьесе «Очарование». Первое представление было назначено на вечер понедельника, а на репетиции в предыдущую пятницу исполнитель второстепенной роли не явился. Он прислал сообщение, что болен.

Полковник Синн забрел в кассу, где юный Эдесон пытался свести свои счета, и начал сетовать на неудачу. Для парня, занятого сложением цифр, это постоянное сопровождение самосожаления не способствовало точности в итоговых суммах. Поэтому, наконец, Эдесон повернулся к своему работодателю с восклицанием:

— Послушайте, полковник Синн, если вы будете молчать и позволите мне спокойно разобраться с этим счетом, я сыграю эту роль.

Ошеломленный этим дерзким предложением, его работодатель оставался безмолвным достаточно долго, чтобы позволить Эдесону закончить свою задачу. Взяв пальто и шляпу, он уже собирался покинуть кассу, когда полковник Синн окликнул его:

— Молодой человек, держу пари на сто долларов, что вы не справитесь с этим блефом.

— Идет, — ответил Эдесон. — Найдите мне здесь замену и дайте роль.

Относительно исхода Эдесон с тех пор заметил:

— Я очень мало помню о том первом представлении. Однако я полагаю, что не был оскорбителен, и поэтому мне позволили играть всю неделю. В следующем сезоне, не сумев договориться с полковником Синном, я решил сделать сцену своей профессией и мне посчастливилось получить роль подростка в небольшой труппе, игравшей «Выходной» Дэйли. Затем был «Темный секрет», в котором злодеи и я были единственными членами труппы, которые спаслись из резервуара.

Несколько сезонов спустя он был с Чарльзом Диксоном в «Инкогнито», которую в профессии стали называть «супружеской пьесой», так как не менее четырех пар встретили свои половинки, играя в ней, а именно: Чарльз Диксон и Лилиан Буркхардт, Луис Манн и Клара Липман, Гарри Дэвенпорт и Филлис Рэнкин, а также мистер Эдесон и Эллен Бург.

Десять лет назад мистер Эдесон был в труппе «Эмпайр», дублером Уильяма Фавершема, и произвел особенно хорошее впечатление, когда играл роль последнего в «Под красной мантией», которая шла так долго до весны, что ведущие актеры в составе устали и оставили свои роли следующим по очереди, Ида Конквест унаследовала роль Рене от Виолы Аллен.

Последствия испано-американской войны чуть не лишили сцену Эдесона, так как одно время он всерьез подумывал о том, чтобы отправиться в Пуэрто-Рико в качестве агента фирмы, продающей спортивные товары. К счастью, он передумал и принял предложение стать ведущим актером в великолепном составе, который Амелия Бингем собрала для «Альпинистов».

Эта пьеса, по мнению некоторых критиков, сделала мистера Эдесона, и зимой 1902 года он стал звездой, а его средством достижения успеха стала инсценировка Огастеса Томаса романа Ричарда Хардинга Дэвиса «Солдаты удачи».

ХИТЧКОК ТОРГОВАЛ ГАЛАНТЕРЕЕЙ.

Его первоначальные активы состояли из рубашки, пары ботинок, сундука и большой доли веселой наглости.

На днях мне довелось встретить Рэймонда Хитчкока за обедом в «Плейерс-клубе». Я напомнил ему о просьбе, которую я сделал ему предоставить материал, чтобы обогатить этот раздел «Скрэп-бука».

— Да, вы его получите, — заверил он меня с той грубоватой интонацией, которая так много делает для того, чтобы придать веселье его замечаниям на сцене. — Я потратил вчера добрый час за пишущей машинкой, изливая в нее историю своей жизни. Надеюсь, вы переживете ее чтение.

Он «изливал» так успешно, что я не только пережил чтение его автобиографии, но и сам текст оказался достойным того, чтобы сохраниться в первоначальном виде, и я представляю его читателю здесь.

Собственная история актера.

Я приехал из Оберна, штат Нью-Йорк, с двадцатью пятью долларами в кармане и «абсолютной уверенностью», что Нью-Йорк жаждет меня — так как я имел успех в любительском спектакле в Оберне, и все говорили, что мне «просто нужно идти на сцену». Двадцать пять долларов вскоре стали лишь ярким пятном в моей памяти, и я обнаружил, что, хотя я был хорошо известен в Оберне, в Нью-Йорке меня не знали даже водители трамваев.

Через некоторое время я сошелся с парнем, который был настоящим «театральным агентством». У него было примерно столько же денег, сколько у меня, и поскольку мы были сомнительными плательщиками в пансионе, где останавливались, нас переселили на чердак, где мы жили вместе по пять долларов в неделю, которые записывались на наш счет в субботу вечером.

Он отвел меня и представил полковнику Т. Оллстону Брауну, у которого был офис на Юнион-сквер, и из его офиса я получил свою первую почтовую открытку с приглашением «зайти». Конечно, я не претендовал ни на что, кроме «главной роли». Ничего не зная о деле, я, естественно, был «ведущим актером».

Я пришел вовремя. Думаю, я был там немного раньше. На открытке было написано десять часов, но я думаю, что пришел в девять. Меня нанял человек по имени Дэвидсон, чтобы играть в вестерне главную роль с жалованьем двадцать пять долларов в неделю. Я упаковал рубашку и пару ботинок в сундук, который мне удалось как-то раздобыть, но как именно — не помню. Я приехал в Нью-Йорк только с саквояжем, а позже мне пришлось оставить саквояж за неуплату за проживание.

Когда я пришел на репетицию на следующее утро, я обнаружил, что это репертуарная труппа «десять-двадцать-тридцать» и что вестерн еще не написан. Меня распределили на роли Ингомара, Пигмалиона в «Пигмалионе и Галатее», Харднесса Крейга в «Коллин Бан», Хокшоу, детектива в «Человеке с билетом на свободу», и Джорджа Маркстона в «Розовом домино».

Я сразу увидел, что не подхожу для Ингомара, так как весил всего около ста четырнадцати фунтов, даже если на меня светило солнце. Несмотря на всю мою уверенность в своих способностях как актера, я не мог представить себя в роли Ингомара, и не думаю, что руководство могло тоже. Я репетировал всего три дня, когда понял, что мы не подходим друг другу. И тогда я остался один в Филадельфии без гроша.

Я пошел работать в магазин Уонамейкера, пробыл там год, а затем снова оказался на улице без цента.

Я завел несколько знакомств в музыкальной сфере, пока работал у Уонамейкера, и один из этих парней, зная о моем желании пойти на сцену, отвел меня к Уильяму Т. Карлтону, который тогда репетировал оперу «Разбойник». Я подал заявку как тенор в хоре, и меня попросили спеть гаммы.

Я дошел до середины лестницы и полностью провалился, но сообщил мистеру Карлтону, что был болен, и после того, как он осмотрел меня, он нанял меня «по общему виду», как он сказал, с жалованьем шестнадцать долларов в неделю.

Мы ездили на гастроли, давая представления в разных городах, и во время таких поездок в поезде я обычно играл на банджо и пел маленькие песенки, которые очень забавляли мистера Карлтона. Он часто звал меня и просил достать банджо и спеть ему.

Занимает место Бигелоу.

Нашей первой остановкой на неделю был Монреаль, и здесь комик, Чарльз А. Бигелоу, заболел и не смог играть. После того как были прорепетированы все возможные дублеры, и никто из них не был компетентен взять на себя роль, сначала подумали, что придется закрыть театр, когда мистер Карлтон сказал: «Где тот парень, который играет на банджо? Думаю, он мог бы это сделать».

Я, к счастью, был наделен чудесной памятью. Я знал каждую песню, каждый музыкальный номер и каждое слово диалога в опере; фактически, начиная с первых строк, я мог прочитать ее всю. Они нашли меня около половины шестого вечера, и я отправился в театр.

Мистер Карлтон встретил меня и обратился с довольно удивительным вопросом: «Можешь ли ты сыграть роль Бигелоу?»

Я сказал: «Да, сэр».

Он сказал: «Тебе нужна репетиция?» Я сказал: «Нет, сэр».

«Хорошо, — сказал он, — тогда будь здесь в семь часов».

Я вышел в тот вечер и не пропустил ни одного номера. В середине представления мистер Карлтон сказал мне:

«А теперь дай волю. Делай все, что хочешь».

Будучи чрезвычайно гибким, я сделал скольжение вниз по наклонной, спотыкаясь обо все, и имел успех с самого начала. С того времени я позволял себе вольности, на которые никто другой в труппе не осмеливался.

Мистер Карлтон был очень строгим сторонником дисциплины, но он всегда поощрял меня идти вперед. После двух или трех лет исполнения главных ролей в основных оперных труппах я решил сделать шаг вперед и заняться «большими делами». Так что я вернулся в Нью-Йорк, все еще неизвестный.

Прождав три месяца, я решил, что мир против меня; что яркий и сияющий свет подавляется. Также, что должен быть принят закон, согласно которому ни один англичанин не мог бы приехать в эту страну и играть.

Взял быка за рога.

Я помню, как стоял на углу Двадцать восьмой улицы и Бродвея, с головой, полной таких анархистских идей, когда что-то ясно сказало мне:

«Если ты такой чертовски хорош, как думаешь, почему бы тебе не пойти и не найти работу? Место найдется для каждого».

Я немедленно направился в офис Джесси Уильямса, драматического агента, и сказал: «Мне нужна работа. Я буду играть роли примадонн или роли стариков. Мне нужна работа, и мне все равно, какая она».

Он сказал: «Не думаю, что у меня есть что-то для вас».

«У вас ДОЛЖНО быть что-то для меня, и я должен это получить», — ответил я.

«Ну, заходите позже», — сказал он.

«Я сделаю все что угодно, и если я не подойду и не окажусь удовлетворительным, это не будет стоить вам ни цента», — настаивал я.

«Ну, приходите завтра».

В офисе сидел маленький толстый человек — и он повернулся ко мне и сказал:

«Подождите минуту».

Затем он подошел и поговорил с мистером Уильямсом.

Мистер Уильямс вышел и сказал: «Мистер Хитчкок, это мистер Фред Миллер, композитор «Золотой свадьбы».

Затем мистер Миллер спросил меня, могу ли я сыграть роль английского лорда, и я сказал, что не знаю никого в целом мире, кто мог бы сыграть ее лучше, чем я.

Было немного после двенадцати часов. Мистер Миллер посмотрел на свои часы и сказал: «Вы успеете на час дня?»

«Если нужно, я могу успеть на двенадцать часов», — ответил я.

Затем он дал мне билет до Бостона и десятидолларовую купюру. Прошло так много времени с тех пор, как я видел десятидолларовую купюру, что мне пришлось спросить, что это такое. Я успел на поезд в час дня, и через два дня играл роль сэра Тобина Тобакса в «Золотой свадьбе» перед восторженной публикой в Вустере, штат Массачусетс, и с того времени до сегодняшнего дня я не просил о работе.

Правда, я бывал без десятидолларовых купюр — на самом деле, бывал без всего, кроме работы. Я был бедным мальчиком и начал жизнь с трех долларов в неделю в обувном магазине. Первая работа за сто долларов в неделю, которая у меня была, казалась мне миллионами, поэтому я никогда не откладывал ни цента.

Я вскоре понял, что должен научиться ценить деньги, и как верна старая пословица: «Любой дурак может заработать деньги, но нужен мудрец, чтобы их сохранить». Интересно, становлюсь ли я мудрым?

НЕКОТОРЫЕ ШАНСЫ БРАКА.

Минимальный возраст, с которого разрешен брак, варьируется в разных странах. В Испании, Швейцарии, Венгрии и Греции мальчик может жениться в четырнадцать лет, девочка — в двенадцать. В Австрии возраст составляет четырнадцать лет для обоих полов. Во Франции, Бельгии и Германии возраст составляет восемнадцать лет для юноши и пятнадцать для девушки, хотя правило в Германии изменено специальным законом в Саксонии, где девушки должны быть не моложе шестнадцати лет перед вступлением в брак. Минимум в России составляет восемнадцать лет для юноши и шестнадцать для девушки.

Врач составил отчет о зарегистрированных случаях 878 замужних женщин во Франции. Из этого числа были замужем —

 14 at 14years36 at 25years
 16 at 15"24 at 26"
 43 at 16"28 at 27"
 45 at 17"22 at 28"
 77 at 18"17 at 29"
115 at 19"9 at 30"
118 at 20"8 at 31"
 86 at 21"5 at 34"
 85 at 22"7 at 33"
 59 at 23"5 at 32"
 53 at 24"3 at 35"

Из 878 женщин только три вышли замуж в тридцать шесть лет или позже.

ГОРОСКОП МЕСЯЦЕВ.

МАРИОН Й. БАННЕР.

Что говорят старые астрологические традиции о характеристиках и судьбе тех, кто родился под знаком «Близнецы».

Составлено и отредактировано для «Скрэп-бука».

БЛИЗНЕЦЫ. 20 МАЯ — 18 ИЮНЯ. КУСП: ДЛИТСЯ С 20 МАЯ ПО 26 МАЯ.

Созвездие Близнецы — третий знак зодиака — является положительным полюсом воздушного триплицитета, управляющим плечами, руками и кистями. Это мужской, общий, двутелый, повелевающий знак. Высшие атрибуты — разум и ощущение.

Человек, рожденный в период куспа, когда солнце находится на краю знака, не получает полных преимуществ индивидуальности ни одного из знаков, но разделяет характеристики как Близнецов, так и Тельца.

Большинство Близнецов имеют две натуры, и они противоречивого характера. Они ласковы, щедры, вежливы и добры ко всем. Они наделены честностью, покладистым нравом, темпераментом, который быстро раздражается, но так же быстро успокаивается. Знак дает своим субъектам природный изобретательский гений, а вместе с ним любовь к науке и талант к коммерции.

В суждениях на них можно положиться, они дают дальновидный взгляд, подкрепленный аргументами весьма ясного и убедительного характера. Они очень честолюбивы и энергичны; являются большими любителями образования и придают большое значение достижениям в литературе, науке и искусстве. Они смотрят на вещи практично и философски.

Люди-Близнецы обычно хорошо сложены, с темными волосами и ярким цветом лица, с круглым лбом и холодным, но интеллектуальным и беспокойным выражением глаз. Физический темперамент сангвинически-билиозный в южной широте и билиозно-нервный в северной.

Главный недостаток этого знака — нетерпеливость. Люди-Близнецы склонны распылять свои силы. Они постоянно находят недостатки и склонны смотреть на темную сторону жизни.

Союз их с людьми, рожденными под знаком Водолея или Девы, будет гармоничным, и потомство обычно очень яркое и быстрое в интеллектуальном плане. Дети, рожденные под этим знаком, должны общаться с людьми, которые спокойны и уравновешены.

Управляющая планета — Меркурий, а камни — берилл, аквамарин и темно-синие камни. Астральные цвета — красный, синий и белый.

Апрель и август — удачные месяцы для субъекта-Близнеца, а среда — счастливый день недели. Древнееврейское колено, над которым правит этот знак, — это Иссахар. Управляющий ангел знака — Амбриэль. Цветочная эмблема — майский цветок.

Июнь, согласно Овидию, был назван в честь Юноны. Другие связывают этот термин с консульством Юния Брута. Без сомнения, он имеет сельскохозяйственное отношение и изначально обозначал месяц, в котором урожай созревает.

Во время юлианской реформы календаря в нем было всего двадцать девять дней. К ним Юлий Цезарь добавил тридцатый. У саксов было несколько названий для месяца июня. Они называли его «сухим месяцем», «месяцем середины лета», а в отличие от июля — «ранним мягким месяцем».

В современную эпоху июнь называют «месяцем роз» и «месяцем невест». Есть старая рифма о том, что —

Married in month of roses, June—

Life will be one long honeymoon.

Предсказание, которое, к сожалению, не всегда сбывалось.

Летнее солнцестояние происходит в июне. Основные дни, которые сейчас отмечаются: 11 июня — день святого Варнавы; 24 июня — день середины лета (Рождество Иоанна Крестителя); и 29 июня — день святого Петра.

Джей Гулд, родившийся в период Близнецов, был типом умственных способностей и беспокойных стремлений этого знака. Джулия Уорд Хау, Эмерсон, Маргарет Фуллер Оссоли и Александр Поуп — отличные иллюстрации литературного гения людей-Близнецов. Королева Виктория родилась на куспе этого знака.