СБОРНИК «THE SCRAP BOOK».

Vol. I.МАЙ, 1906.
No. 3.

ИДЕАЛЬНЫЙ ДЖЕНТЛЬМЕН ПО МАРКУ ТВЕНУ.

На гербе принца Уэльского начертаны слова Ich dien — «Я служу». Таким образом, тот, кто стоит вторым после английского короля, выражает в терминах служения тот благородный и рыцарский ранг, который олицетворяет его высокое положение.

Выступая несколько недель назад перед нью-йоркской аудиторией, Марк Твен вскользь упомянул о посланиях, которые он получает от незнакомых людей, просящих его совета или наставления. «Вот одна из таких просьб, — сказал он. — Это телеграмма из Джоплина, штат Миссури, и в ней говорится: "В какой из ваших книг мы можем найти определение джентльмена?" Я не ответил на эту телеграмму, — продолжил он. — Я не смог. Мне кажется, что если человек обладает справедливыми, милосердными и добрыми инстинктами, он будет джентльменом, ибо ему больше ничего не понадобится в этом мире».

Достав из кармана письмо от Уильяма Дина Хоуэллса, оратор продолжил:

«На днях я получил письмо от своего старого друга Уильяма Дина Хоуэллса — Хоуэллса, главы американской литературы. Никто не может сравниться с ним. Он мой очень, очень старый друг, и он пишет мне: "Завтра мне исполнится шестьдесят девять лет". Подумать только, я удивлен, что Хоуэллс это написал. Я знаю его дольше. Мне жаль видеть человека, который пытается казаться таким молодым. Посмотрим, Хоуэллс пишет сейчас: "Вижу, ты хоронил Патрика. Полагаю, он тоже был стар"».

Наступила тишина. Некоторое время великий юморист и гуманист стоял, по-видимому, не замечая аудитории, погруженный в воспоминания. Затем со спонтанным красноречием он произнес следующую благородную дань уважения, которая должна стоять в ряду возвышенных выражений демократии — представление Марка Твена об идеальном джентльмене:

«Нет, он никогда не был старым — Патрик. Он пришел к нам тридцать шесть лет назад. Он был моим кучером в то утро, когда я вез свою молодую жену в наш новый дом. Он был молодым ирландцем, стройным, высоким, гибким, честным, правдивым, и он никогда не менялся всю свою жизнь. Пока дети росли, он был их наставником. Он был воплощением чести, порядочности и привязанности. Он был с нами прошлым летом, и его волосы были такими же черными, глаза такими же синими, фигура такой же прямой, а сердце таким же добрым, как в день нашей первой встречи. За все долгие годы Патрик ни разу не совершил ошибки. Ему никогда не требовался приказ; он никогда не получал распоряжений. Он все знал сам. Меня просили высказать мое представление об идеальном джентльмене, и я представляю его вам — Патрик Макэлир».

Последние взгляды выдающихся людей

Стейвесант Фиш говорит, что американцы расточительны, в то время как пастор Вагнер хвалит наш национальный характер — Джон Д. Рокфеллер-младший и профессор Фаньяни обсуждают «уголок Иосифа» в зерне — Томас Ф. Райан утверждает, что возможность накопления богатства необходима для промышленного прогресса — Эндрю Карнеги как финансист реформы орфографии — и другие мнения видных деятелей по актуальным вопросам времени.

Составлено и отредактировано для журнала «The Scrap Book».

ПРИЗЫВ К ВЫСШЕЙ ЭКОНОМИИ.

Ненужное расточительство — вопиющее зло во всем нашем деловом управлении, говорит Стейвесант Фиш.

«Высшая экономия» — тема, которую Стейвесант Фиш, известный президент Иллинойской центральной железной дороги, обсуждает в мартовском номере журнала «Arena». Мистер Фиш — солидная фигура в финансах. Его идея экономии — это не скупость, а бережливость, предотвращение потерь. Высшая экономия, отмечает он, необходима в домашнем хозяйстве, в государстве и в управлении корпорациями. Сначала он говорит о расточительстве в домашнем хозяйстве:

Никто не станет спорить, что наш народ — транжиры, которые легко зарабатывают деньги и тратят их в такой степени, что стало притчей во языцех: то, что выбрасывается из наших кухонь, прокормило бы экономный народ почти в любой стране Европы.

Положение дел в местном, штатном и федеральном управлении остро нуждается в реформах, продолжает мистер Фиш:

Существует не только расточительство и экстравагантность в управлении, и то, что сейчас принято называть коррупцией, представляющей собой сочетание взяточничества и воровства, но, что экономически хуже, законы составлены так, чтобы не получать максимальной отдачи от налогов, уплачиваемых населением. Мы должны опасаться не столько величины ассигнований, сколько того, что наши законы требуют их неэкономного и, следовательно, нецелесообразного использования.

В почтовом ведомстве, например, в 1905 году был дефицит в четырнадцать миллионов долларов, который, по мнению автора, был вызван законами, а не администрированием. Бесплатная государственная корреспонденция стоила двадцать миллионов долларов. Сельская бесплатная доставка обошлась почти в двадцать один миллион, при этом доходы покрыли лишь около четверти этой суммы. Мистер Фиш не считает удивительным, что при законах, которые не только допускают, но и требуют такого расточительства государственных доходов, возникает дефицит, и что этот дефицит быстро растет.

Необходим скальпель хирурга.

В разделе об управлении корпорациями мистер Фиш говорит:

Мне нет нужды повторять, что страна процветает и, вероятно, будет процветать и дальше. Полностью осознавая эти факты, мы не можем закрывать глаза на проблемы, которые происходят в центре нашей финансовой системы.

Изучив этот вопрос в последнее время довольно внимательно, я со всей серьезностью заявляю вам, что не только в страховых компаниях, но и во многих других корпорациях существует потребность в совете и, вероятно, в скальпеле опытного хирурга. Не претендуя на какие-то исключительные знания в этой области, я считаю, что корень зла кроется в том, что слишком мало людей взялись управлять слишком большим количеством корпораций; что, делая это, они извратили полномочия, предоставленные корпоративными уставами, и в своей спешке вести огромный бизнес во многих случаях сделали все это.

Мы, которые — как кормильцы, налогоплательщики и акционеры — предоставляем средства, страдаем, потому что поставили других управлять нами, не требуя от них той строгой подотчетности за исполнение их доверия, которой требуют и общее право, и здравый смысл. Действительно, дело дошло до того, что в определенных кругах теперь считается неприличным и невоспитанным для нас, большинства, даже обсуждать, не говоря уже о том, чтобы исправлять недостатки избранного меньшинства. Такова была не теория и не практика, на которых наши предки строили экономику этой республики.

ДОБРЫЕ СЛОВА ОТ ПАСТОРА ВАГНЕРА.

Автор книги «Простая жизнь» излагает в дружелюбных выражениях свои впечатления об Америке.

Шарль Вагнер, автор книги «Простая жизнь», опубликовал том «Vers le Cœur de l'Amérique» («К сердцу Америки»), в котором записаны его впечатления о Соединенных Штатах, собранные во время его визита осенью 1904 года. Он не критик-путешественник и не собиратель статистики; он просто дает отчет о том, что видел.

О президенте Рузвельте знаменитый французский пастор высокого мнения, как показывает этот фрагмент признательности:

Человек, сочувствующий смиренным; готовый к любым чрезвычайным ситуациям; великий среди величайших; поистине человек, один из тех, кто делает наибольшую честь человеческому роду.

Чувствуется, что он готов к любой борьбе; при необходимости готов сам встать за ружье. Таким образом, в отношении предметов, касающихся общественного духа, ничто, что могло бы способствовать укреплению взаимопонимания между американскими гражданами, не оставляет его равнодушным. Он часто говорит, что для благополучия и могущества народа важно не столько наличие нескольких изолированных личностей с необычайными способностями, сколько хороший общий уровень общественного духа.

Усилие, индивидуальная энергия, чувство ответственности, изначальное решение идти прямо вперед и не сворачивать — все это, в сочетании с общительным нравом и готовностью не идти до конца в отстаивании своих прав из уважения к ближнему, — вот что он ценит больше всего.

Как пастора, Шарля Вагнера поразила глубина религиозного чувства в Соединенных Штатах. Огромное разнообразие вероисповеданий означало для него жизненную силу и свободу, а не утрату центральной веры. Он также был удивлен, обнаружив столь сердечные отношения между различными сектами.

В наших школах, говорит он, можно проследить универсальность идеалов демократического правления. Государственные школы — это мельницы, куда поступает зерно иммиграции, чтобы быть перемолотым в американских граждан.

В американском характере он признает преимущества молодости — искренность, прямоту, быструю инициативу; и вместе с ними более зрелые качества выносливости и терпеливой мудрости.

Сила страны, заключает этот самый добрый из наблюдателей, заключается в четырех оплотах. Первый — это религиозная вера. Американцы, говорит он, являются религиозной нацией как по наследству, так и по убеждению. Второй оплот — это вера в свободу:

Наша старая Европа показывает нам государства, вся политика которых состоит в том, чтобы препятствовать развитию людей и институтов. Там закон принимает форму систематического запрета, инициатива рассматривается как отсутствие дисциплины, независимость мышления — как акт или начало измены. Америка верит в свободу так же, как верит в Бога; и, поскольку она верит в Бога других, она также верит в свободу других. Индивидуальности оставлено неограниченное поле. С детства поощряется сила характера. От каждого ожидается, что он проявит себя во всей полноте своей оригинальности; все, что от него требуется взамен, — это уважать право своего ближнего.

Хотя пастор Вагнер признает оригинальность нашей страны в сомнительных финансовых схемах, он считает, что в целом наши отношения отмечены искренностью и добросовестностью. Поэтому он называет честность нашим третьим оплотом.

Четвертый — это уважение к женщинам. Обычай делает женщин рабынями во Франции, тогда как в Америке наше национальное уважение к ним дает им свободу и возможность развиваться.

«УГОЛОК ИОСИФА» ТЕПЕРЬ ЗАЩИЩЕН.

За и против старого вопроса, обсуждаемые Джоном Д. Рокфеллером-младшим и профессором К. П. Фаньяни.

Политика Иосифа по скупке видимых запасов зерна в Египте нашла свою защиту. Джон Д. Рокфеллер-младший поднял этот вопрос некоторое время назад в своем нью-йоркском библейском классе и, обсудив сделку в разных аспектах, сказал, что не видит, как Иосиф мог сделать что-то несправедливое. Дальновидность и способности Иосифа, сказал мистер Рокфеллер, спасли народ Египта от голодной смерти.

Беседа мистера Рокфеллера, по крайней мере по существу, выглядела следующим образом:

Один комментатор говорит, что Иосиф купил пятую часть урожая зерна в годы изобилия. Если это правда, мы не можем найти в нем ничего предосудительного, потому что он предоставил им рынок для их продукции. Если, как говорит другой комментатор, он взимал эту пятую часть в качестве налогов, мы не можем иметь никаких претензий, ибо он создал резервный запас на время нужды.

При распределении зерна во время голода поступил ли Иосиф правильно? Должен ли был он раздавать зерно бесплатно, вместо того чтобы продавать его? Они приносили деньги, чтобы купить его, а когда у них не было денег, они предлагали свой скот, а в конечном итоге свою землю и самих себя, ибо они не хотели умирать...

Иосиф позволил им получить зерно на их собственных условиях. Они тогда не стали рабами в том смысле, как мы понимаем рабов. Ситуация тогда заключалась в том, что они были арендаторами земли. Единственная разница заключалась в том, что люди не только платили налог, как они платили его до голода, но и платили арендную плату в точно таком же размере, поскольку земли принадлежали фараону. Они продали свою землю фараону за еду.

Через несколько дней после этого заявления профессор Чарльз П. Фаньяни из Объединенной теологической семинарии выступал перед Нью-Йоркским баптистским социальным союзом на тему «Христианство и демократия», и среди прочего он сказал:

Зерновой уголок Иосифа недавно был в центре внимания общественности. У этого молодого человека был хороший личный характер, но Иосиф, шакал царя, который воспользовался каждой возможностью, чтобы отобрать всю собственность у других, может быть выставлен только на позор. Сравните Иосифа, поработителя народа, с Моисеем, освободителем!

Что было не так с Иосифом? Он был, как и большинство людей, обращен лишь частично. Мы думаем, что обращения человека в его частной жизни достаточно; но он не был обращен как гражданин и как человек.

В заключение мы можем отметить замечание газеты «Richmond Times-Dispatch» о том, что «по сравнению с Рокфеллером, уголок Иосифа был просто уютным местечком».

ПОСЛЕДНИЙ МИЛЛИОНЕР-НОВООБРАЩЕННЫЙ В СОЦИАЛИЗМ.

Взгляды, высказанные Дж. М. Паттерсоном из Чикаго, который ушел в отставку из-за своих убеждений.

Одним из самых недавних новообращенных в социализм является Джозеф Медилл Паттерсон из Чикаго. Хотя ему сейчас всего двадцать семь лет, мистер Паттерсон получил сильный вкус к общественной жизни в качестве комиссара общественных работ в Чикаго. В местной кампании 1905 года он поддерживал судью (ныне мэра) Данна, который после выборов дал ему это важное назначение. Сейчас он ушел с поста комиссара. В своем письме об отставке он говорит:

Именно благодаря общей вере в дело муниципальной собственности на коммунальные услуги я впервые познакомился с вами, и в этом письме об отставке я хочу публично выразить, как изменились мои взгляды на этот предмет. Они не уменьшились. Они расширились.

Я раньше верил, что многие беды, от которых страдает нация и которыми она находится под угрозой, будут предотвращены или избегнуты путем всеобщего введения государственной собственности на коммунальные услуги. Но мой опыт в Департаменте общественных работ убедил меня, что эта политика не была бы достаточной даже на одну четверть.

Затем он продолжает говорить, что в Великобритании, где муниципальная торговля получила широкое развитие, проблема безработицы становится очень острой; в то время как в Германии, где муниципальная и государственная собственность на коммунальные услуги стала почти правилом, разрыв между имуществом богатых и бедных растет с каждым днем. Письмо заканчивается:

Всеобщее избирательное право дает каждому гражданину мужского пола равные политические возможности. Общая собственность на все средства производства и распределения дала бы каждому равный шанс на музыку, искусство, спорт, учебу, отдых, путешествия, самоуважение и уважение других. Я, например, не могу понять, почему эти вещи должны концентрироваться все больше и больше в руках немногих.

Двести лет назад предложение о равных политических возможностях показалось бы более абсурдным, чем сегодня кажется предложение о равных возможностях во всем на этой земле, к чему стремятся люди.

Я почти не читал книг о социализме, но то, что я только что изложил, я считаю в целом его теорией. Если это его теория, я социалист. Вы обнаружите, и другие передовые либералы и радикалы, которые верят так же, как я, также обнаружат, что вы просто занимаетесь поверхностными мерами, когда останавливаетесь на полпути к социализму.

В интервью по поводу своего обращения в социализм мистер Паттерсон добавляет:

Когда мы говорим, что вещи должны быть разделены поровну, мы имеем в виду, что каждый человек должен иметь шанс. Люди вроде Шваба и Карнеги поднялись от бедных молодых людей до богатства; но они — необычайные молодые люди. Обычный молодой человек не способен подняться выше своего рождения, а необычайный молодой человек — один на миллион.

Я не имею в виду, что все деньги в стране должны быть разрезаны на равные части. Я имею в виду, что люди должны владеть сообща всеми средствами производства, источниками богатства, и делить результаты. Разговоры об экономическом равенстве сейчас не более смешны, чем были разговоры о социальном равенстве годы назад.

Предположим, у Альфреда Г. Вандербильта пять миллионов долларов инвестировано в его железные дороги. Скажем, там двадцать пять тысяч сотрудников. От своих инвестиций он получает, скажем, пять процентов, что составляет двести пятьдесят тысяч долларов в год. Он не поворачивает колесо, он не двигает локомотив, он ничего не делает для железной дороги. Он просто владеет ею. Он не вносит вклад в обеспечение безопасности дороги. Эти люди зарабатывают для него столько денег. Предположим, он отдаст им то, что они заработали, вместо того чтобы забирать это себе?

Моя идея состоит в том, чтобы вещи были разделены поровну, чтобы, когда человек умирает, его дети не наследовали богатство.

Мистер Паттерсон — сын богатой семьи. Его отец, Роберт У. Паттерсон, владелец «Chicago Tribune», консерватор, выступающий против убеждений своего сына. Но он добавляет: «Я твердо верю в то, что каждый должен думать так, как ему нравится, включая моего сына». Он говорит, однако, что если молодой человек будет баллотироваться на пост от социалистической партии, «Tribune» его, конечно, не поддержит.

БОГАЧ ТЕПЕРЬ В РОЛИ «НИЖНЕЙ СОБАКИ».

Если миллионер не дает, он «скупой»; если он дает, его называют «взяткодателем».

Доктор Эмиль Г. Хирш, выдающийся чикагский раввин, говорит, что «благотворительность, как это слово понимают сегодня, — это лишь взятка денежных людей, чтобы заставить общество забыть о несправедливостях, обрушенных на него». Нью-йоркская газета «Globe» подхватывает этот текст и подчеркивает тот факт, что современные критики не оставляют богатым никакого убежища. Богач — общая мишень.

До сих пор бедняк пользовался симпатией мира как «нижняя собака» (проигравший). Теперь он становится «сверхсобакой», а богач — «подсобакой». Богач не дает? Он скупой. Он дает? Он взяткодатель — переходит от негативного к позитивному преступлению.

Если бы он хотел избавиться от излишков богатства, его единственный шанс — купить здания и сжечь их без страховки. Даже тогда его могли бы арестовать за поджог и обвинить в злонамеренном переутомлении бедных пожарных; или гигиенисты сказали бы, что он загрязняет воздух дымом, и тем самым убивает тех, кто вынужден им дышать.

Вместо поселений для обездоленных бедняков — таких учреждений, которые возникли в Ист-Лондоне после того, как сэр Вальтер Безант написал «Всякого рода люди» («All Sorts and Conditions of Men»), — должны быть поселения для обездоленных богачей.

При нынешнем положении дел у них нет шансов — их лучшее неизбежно является худшим. Жертвы общества, одинаково осуждаемые, делают они что-то или нет, кажется, нет иного выбора, кроме как отправиться на край пространства и прыгнуть в небытие.

Любимой доктриной кальвинистской Новой Англии было то, что человек не спасен, если он не готов полностью и абсолютно быть проклятым ради славы Божьей; с подобной неумолимой логикой наши новые моралисты установили доктрину неизбежного пятна — что если человек имеет и хранит, он погряз в беззаконии; что если он не хранит, добавляя к своим другим грехам потенциальное взяточничество, он распространяет свою собственную порчу среди невинных.

Перемалываемая между верхними и нижними жерновами, огороженная со всех сторон, жизнь богача неизбежно является этической трагедией. Что бы он ни делал или не делал, богач — предатель королевства, разрушитель храма.

Очевидно, что единственное, что возможно, — это упразднить богатство и вернуться к дням лазания по деревьям, к тому периоду примитивной обезьяньей жизни, когда каждый срывал свой собственный кокос и не имел мысли о собственности, запятнанной или незапятнанной.

ВЕЛИКИЕ УСЛУГИ И ВЕЛИКИЕ СОСТОЯНИЯ.

Томас Ф. Райан утверждает, что возможность накопления богатства необходима для стимулирования инициативы.

Являются ли сегодняшние состояния слишком огромными? Обязательно ли получение большого богатства отдельными лицами влечет за собой несправедливость по отношению к другим? Если это так, возможно ли помешать людям зарабатывать много денег, не разрушая при этом энергию и инициативу, которые возникают при наличии возможности?

Это знакомые вопросы. Томас Ф. Райан попытался ответить на них с точки зрения успешного финансиста, сказав в статье, написанной для журнала «Independent»:

Состояния, которые иногда кажутся чрезмерными, могут быть результатом оказания великих услуг обществу. Если человек благодаря интенсивному умственному приложению или природным способностям может внедрить важную экономию в управление железными дорогами, он достоин большой зарплаты. Зарплата в любом случае не поглотит всю экономию, полученную акционерами железной дороги и общественностью благодаря внедренным реформам.

В некоторых случаях эта претензия изобретателя компенсируется роялти, выплачиваемыми по патентному праву; и существует много услуг, оказанных в деле организации, которые не подлежат патентованию, но приносят столь же поразительные выгоды, как и патенты. Среди них, например, можно предложить снижение стоимости производства стали мистером Карнеги и теми, кто связан с ним в создании отраслей, ныне объединенных в Стальную корпорацию.

От таких услуг произошли многие из наших великих состояний. Если их владельцы получают то, что равносильно комиссии за оказанные ими услуги, это лишь малая часть той выгоды, которую они принесли обществу.

Отнимите возможность выигрывать деньги или отличие, оказывая такие услуги, и немногие люди, учитывая человеческую природу, стали бы их оказывать.

Правильно, что конкуренция между людьми должна быть введена в постоянно сужающиеся правила справедливости. Это возможно без лишения инициативы, которая заставляет людей делать вещи, и, как мне кажется, это направление, в котором, несмотря на препятствия, движется человечество.

Тесно связано с этими аргументами мнение газеты «New York Evening Post»:

Мы не верим, что существует столь грозная ревность и ненависть к богатству как таковому, как часто утверждается, и что она растет. Жало заключается в несправедливо нажитом богатстве. Именно нечестная нажива, выставляющая себя напоказ, является великим рассадником социализма.

ЗА РЕФОРМУ АНГЛИЙСКОЙ ОРФОГРАФИИ.

Многие видные деятели связаны с новым движением за упрощение орфографии.

Последняя деятельность Эндрю Карнеги — отстаивание движения за реформу английской орфографии. Он пообещал финансировать кампанию Совета по упрощенному правописанию. Большая часть фактической работы кампании будет выполнена следующим исполнительным комитетом совета: профессор Брандер Мэтьюз, председатель; доктор Чарльз П. Г. Скотт, секретарь; доктор Уильям Хейс Уорд, Генри Холт, доктор И. К. Фанк и полковник Х. Б. Спрэг. При поддержке мистера Карнеги, вероятно, будут достигнуты далеко идущие результаты.

Движения за реформированную орфографию — не новость, но это первое, которое было адекватно профинансировано.

Из Англии приходят вести, что поэт Суинберн осуждает план Карнеги как «чудовищную, варварскую нелепость». Но американская пресса, в целом, кажется благосклонной. Например, «New York Times» пишет:

Количество людей, которые яростно влюблены в трудности, абсурдности, несоответствия — и кристаллизованное невежество — нашего нынешнего правописания, очень мало, и ни их осуждение, ни их насмешки не будут иметь никакого веса для подавляющего большинства, которое рассматривает правописание как средство достижения цели, и цели, совершенно отличной от сохранения этимологической истории в самой неуклюжей, дорогой и обманчивой форме.

Можно было бы вообразить, судя по тому, как рассуждают враги этой реформы, что любые изменения, сделанные сейчас, были бы первыми, которым когда-либо подвергалось английское правописание — что это было бы созданием злого прецедента, а не просто небольшим ускорением, в интересах удобства и экономии, процесса, который неуклонно продолжается с того дня, когда английский язык стал письменным.

Один из наших корреспондентов сказал вчера, что, по его мнению, «прежде чем мы попытаемся дальше играть с таким хорошим инструментом, как английский язык, мы должны попытаться использовать его правильно».

Ну, не обязательно. С небольшим, или даже с большим количеством «игр» количество времени, почти неисчислимо большое, которое сейчас тратится на изучение таких совершенно бесполезных и идиотских вещей, как расположение гласных в словах «siege» и «seize», можно было бы использовать на задачу, которую наш корреспондент мудро назвал столь важной.

Личность Совета по упрощенному правописанию является гарантией того, что требование улучшенной орфографии не является порождением невежества или неуважения. Эти люди питают более чем небольшую привязанность к истории слов, и они совсем не склонны делать что-либо, что скроет или исказит ее. Они, однако, поставят и сохранят эту историю на ее надлежащем месте.

Как доктор Джонсон относится к этому.

Казалось бы, однако, что тени бывших лексикографов возмущены угрозой «фонетического правописания». Нью-йоркская газета «Globe» описывает прием новостей в стране за Стиксом:

В гостинице «Cheshire Cheese» в лондонском за-Стиксе, где посмертные энциклопедисты имеют свои «клубы», было принято посмеиваться над современными словесными реформаторами и «упростителями». Сразу стало ясно, однако, что добавление Эндрю в ряды реформаторов придало делу совсем другой оборот.

«Сэр, — сказал доктор Босуэллу в своей лучшей манере "bow-wow", — я никогда не спал ни на час меньше и не съел ни на унцию меньше мяса из-за этих негодяев, но теперь, когда шотландский варвар, этот тщетный горный чероки, снабдил их деньгами, они могут погубить язык за двенадцать месяцев».

«Я не вижу, сэр, — ответил Босуэлл, — почему мой соотечественник не ограничил свою благотворительность библиотеками и фондами героев».

«Потому что, сэр, — прогремел доктор, — он безумен в вопросе благотворительности; он не мог бы сделать худшего использования своих денег, чем таким образом угрожать целостности и чистоте великого средства выражения».

«Есть, однако, сэр, — ответил Босуэлл, — что сказать в их пользу; "thru" экономит три буквы по сравнению с "through", "catalog" экономит две, "becaws" одну; они занимают меньше чернил и меньше места на странице; подумайте о——»

«Ну, сэр, — сказал доктор, — предположим, они это делают; что с того? Человек без рук и ног занимал бы меньше места. Вы занимаете меньше места, чем я. Делает ли это вас более ценным для мира?»

«Я не вижу никаких логических возражений, сэр, — ответил Босуэлл, — против опускания немых букв. Они не приносят никакой пользы——»

«Никакой пользы, сэр!» — прорычал доктор. — «Есть некоторые буквы, сэр, как есть некоторые люди, которые делают себе больше чести, сэр, когда они молчат».

НАКАЗАНИЕ, СООТВЕТСТВУЮЩЕЕ ПРЕСТУПНИКУ.

Сэмюэл Дж. Барроуз приводит причины в пользу неопределенного срока заключения для осужденных преступников.

Времена и условия изменились с тех пор, как Диккенс и Чарльз Рид взбудоражили англоязычный мир, разоблачив бесчеловечные злоупотребления английской тюремной системы. Сегодня гуманное обращение воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Главная цель современного криминолога — не наказать преступника, а вылечить его; и в лечении его первым средством является справедливое обращение. Поэтому настаивают на необходимости сделать наказание более соответствующим преступлению.

По словам Сэмюэла Дж. Барроуза, президента Международного тюремного конгресса, «еще труднее сделать наказание соответствующим преступнику». В недавней статье в журнале «Outlook» он выступает с призывом защитить «неопределенный срок заключения» для осужденных преступников. Лучший уголовный кодекс, говорит он, является произвольным инструментом, и невозможно ни на каком принципе построить его так, чтобы наказание и преступление были соразмерны. Сделав это утверждение, он продолжает:

Ни один законодатель не может показать, почему кража двадцати пяти долларов должна наказываться одним годом тюремного заключения, а кража двадцати шести долларов — пятью годами тюремного заключения. Также трудность не устраняется наделением судьи правом использовать свое усмотрение при вынесении приговора в определенных пределах минимума и максимума. Судье было бы трудно сказать, почему он приговорил одного мальчика к пяти годам за кражу доллара, а другого мальчика к одному году за кражу двухсот долларов, или другому судье — почему он отправил одного мальчика в тюрьму на год, а другого, впервые совершившего преступление, на шестнадцать лет за то же самое преступление. Изучение кодексов с одной стороны и приговоров с другой выявляет поразительное количество противоречий и путаницы, если не сказать вопиющей несправедливости, в применении наказаний. Для этого неравенства и несправедливости неопределенный срок заключения обеспечивает необходимое облегчение. Вместо того чтобы заставлять составителя кодекса или судью решать, когда человек должен выйти из тюрьмы, он возлагает основную ответственность за решение этого вопроса на самого заключенного.

ДЕЛАЕТ ЛИ СОВМЕСТНОЕ ОБУЧЕНИЕ КОЛЛЕДЖ ЖЕНСТВЕННЫМ?

Тщательная подготовка, а не раздельная подготовка, — вот потребность времени, говорит президент Джордан.

Президент Дэвид Старр Джордан из Стэнфордского университета всегда был решительным сторонником совместного обучения. В настоящее время, когда система так сурово критикуется во многих кругах, его защита, которая появляется в мартовском номере «Munsey's Magazine», звучит обнадеживающе. Статья является ответом на атаку на совместное обучение — в февральском выпуске того же журнала — президента Г. Стэнли Холла из Университета Кларка.

На обвинения в том, что характер работы колледжа был снижен совместным обучением и что это создает трудности или неловкости в классе, доктор Джордан отвечает категорическими отрицаниями. Аргумент о том, что присутствие женщин имеет тенденцию «феминизировать» университеты, является, признает он, более серьезным. Но затем он переходит к следующим различиям:

Опасались, что допуск женщин в университет испортит мужественность его стандартов; что аккуратность техники ослабит смелость концепции; а деликатность вкуса заменит основательность результатов. Утверждается, что преобладание женщин с высшим образованием в обычном обществе демонстрирует некоторые подобные эффекты в вопросах текущего мнения.

Например, утверждается, что курс университетского расширения больше не носит университетского характера. Это лицейский курс, призванный радовать женщин, которые наслаждаются небольшой поэзией, пьесой и музыкой, которые читают романы дня, которые балуются теософией, христианской наукой или психологией, которые культивируют свои астральные тела и думают, что что-то есть в хиромантии, и которые назидаются сахарно-покрытой этикой самореализации. В этом нет ничего сурово правдивого, ничего мужского.

Современная литература и история затронуты теми же влияниями. Женщины платят умным актерам, чтобы те учили их не Шекспиру или Гете, а тому, что нужно чувствовать при чтении «Короля Лира» или «Фауста». Если женщины общества не читают книгу, ее едва ли будет выгодно публиковать.

Наука популяризируется таким же образом, переставая быть наукой и становясь просто сентиментальностью или приятной информацией. Это видно по количеству книг о том, как изучать птицу, цветок, дерево или звезду через оперный бинокль, не зная об этом ничего. Такие исследования могут быть хороши для чувств или даже для моральной природы, но в них нет элементов того «фанатизма правдивости», который является высшим атрибутом образованного человека.

Эти результаты образования многих женщин и немногих мужчин, благодаря которым полуобразованная женщина становится контролирующим социальным фактором, были недавно освещены доктором Мюнстербергом; но они используются им не как аргумент против совместного обучения, а с целью призыва к лучшему образованию большего числа мужчин. Они также формируют аргумент для лучшего образования большего числа женщин.

Средство от женского дилетантства находится в более строгой подготовке. Современная литература отражает вкус досужего класса. Женщины с досугом, которые читают и обсуждают пустые книги, не являются представителями высшего женского образования. Большинство из них никогда не были образованы вообще.

В любом случае, это не дает аргумента против совместного обучения. Именно тщательная подготовка, а не раздельная подготовка, указывается как потребность времени. Где эта подготовка получена — вопрос второстепенный, хотя я верю с полнотой уверенности, что лучшие результаты, умственные, моральные и физические, могут быть получены при совместном обучении, чем в любой монашеской форме обучения.

Вопрос о том, ведет ли совместное обучение к браку, кажется, представляет мало трудностей для доктора Джордана. «Любовь, брак и родительство, — говорит он, — будут идти нормально, какой бы ни была наша система образования».

ПРЕОБЛАДАНИЕ КОЛЛЕДЖСКОГО СПОРТА.

Спорт — это великий вторичный интерес в наших университетах, говорит профессор Оствальд, немецкий гость.

Профессор Вильгельм Оствальд из Лейпцигского университета — не только великий химик; он также философ, и его ум чуток к любому виду человеческого интереса. Курсы лекций, которые он прочитал недавно в Гарвардском и Колумбийском университетах, привлекли большое внимание. Среди прочего он предсказал, что вскоре ученые могут создавать живые существа.

После своего возвращения в Германию профессор Оствальд готовил для прусского правительства отчет о том, что он наблюдал в Америке. Тем временем он свободно беседует с интервьюерами немецкой прессы. Он говорит о нашем университетском спорте:

Личный интерес студентов, помимо их учебы, сосредоточен на спорте. Футбол прежде всего любят необычайно, и им занимаются в такой манере, что академические и государственные власти близки к тому, чтобы запретить его вовсе. В течение одного семестра девятнадцать студентов стали жертвами грубого обращения. В каждом американском университете есть своего рода открытый амфитеатр, в котором многие тысячи зрителей наблюдают за периодическими футбольными битвами.

Проблема, конечно, не в том, что великий вторичный интерес студенческой жизни — это спорт, а в том, что американская идея университетского спорта стала тренировкой нескольких спортсменов-чемпионов с целью победы, а не тренировкой всех молодых людей для отдыха. Г. Аптон Харви останавливается на этом пункте в статье, опубликованной в «Review of Reviews»:

На самом деле нечестно или невыгодно судить об атлетике в целом, или о любом конкретном спорте или игре, по выгодам, полученным немногими. Тестом должно быть благо, приносимое нации в целом. Атлетика должна строить нас как народ, поднимать стандарт среднего мужества и, таким образом, приносить пользу нам как нации, а не развивать избранных немногих, которые используют свою силу и навыки главным образом как средство зарабатывания денег.

В Америке мы любим наших игроков, а не наши игры. Результат в том, что только один человек из тысячи приобретает силу и мастерство, которые делают его приемлемым игроком. Наша атлетика развивает немногих и приносит нам мало пользы, если вообще приносит, как народу.

Конечно, мы выпускаем команды и отдельных спортсменов, не имеющих равных нигде в мире. Но какая от этого польза вам и мне, которые исключены из участия в играх, потому что мы не гиганты в плане силы или волшебники в плане мастерства?

Мы вынуждены быть просто наблюдателями на сегодняшней бейсбольной или футбольной игре, или легкоатлетических соревнованиях, наблюдать за игроками со смешанными чувствами благоговения и восхищения, подобно тому как римляне древности сидели вокруг амфитеатра и удивлялись подвигам гладиаторов.

«Спорт» римлян — отчаянные столкновения между человеком и человеком, или между человеком и диким зверем — несомненно, развивал людей непревзойденного мужества, мастерства и силы. Но принесло ли это пользу Риму?

Наши спортсмены лидируют в мире. Это факт. Но как была достигнута эта превосходство? Сделав атлетику бизнесом или профессией для избранных лиц, вместо спорта, времяпрепровождения и отдыха для всех. Атлетика, какой мы ее знаем, может быть спортом или времяпрепровождением для нас как зрителей, но наши игры — не отдых для тех, кто участвует в них.

Желание преуспеть, победить любой ценой — корень зла. Если мы не можем победить, мы выбываем из игры и присоединяемся к рядам зрителей. Выгоды от участия в дневном спорте, даже как проигравший, упускаются из виду. Мы не играем ради игры или ради улучшения нашего физического состояния — мы играем, чтобы победить, чтобы выйти первыми, чтобы превзойти наших соседей.

Что нам нужно научиться, так это быть веселыми проигравшими. Любой может быть любезным победителем, но немногие из нас — хорошие проигравшие. Пока мы не научимся тому, что в игре есть что-то помимо победы, мы не можем надеяться, что наша атлетика принесет общую пользу нации.

ШОУ БУШУЕТ ПРОТИВ ЛЮБИТЕЛЬСКОЙ СЦЕНЫ.

Автор «Кандиды» с акцентом заявляет, что благотворительные актеры делают себя смешными.

Бернард Шоу недавно внес в лондонскую «Tribune» характерный кусочек критики. Похоже, его сильно раздражают просьбы о разрешении давать любительские представления его пьес в пользу благотворительности. Мистер Шоу невысокого мнения о любительских актерах, что можно понять из следующего:

Почти все любители желают имитировать театр, а не играть пьесу.

Готовые платья, готовые декорации, готовое оборудование считаются достаточно хорошими для драматических шедевров — положительно предпочитаются приличным и красивым вещам, потому что они гораздо более театральны.

Что касается пьес, они тоже должны быть подержанными готовыми вещами. Ваши любители не хотят доводить пьесы до правильного и волнующего представления ради жизни, которую они представляют; они хотят играть роль Хоутри в этом или роль Эллен Терри в том, или роль Сирила Мода в другом.

Огромное и подавляющее преимущество, которым обладают любители — преимущество быть свободными от коммерческого давления и иметь неограниченное время для репетиций — последнее, что они думают использовать.

Коммерческие пьесы, которые являются отчаянием актеров, но которые они должны ставить или голодать, являются фаворитами наших любителей. Они делают из чистого безрассудства и вульгарности то, что наши настоящие драматические артисты делают по необходимости и придают некоторую спасительную грацию и шарм в процессе.

КАЙЗЕР СОЗДАЕТ НОВЫЕ ДЕСЯТЬ ЗАПОВЕДЕЙ.

Самый разносторонний из монархов составляет список правил, которым должны следовать владельцы лошадей.

Разнообразны и многочисленны его регулярные занятия, германский император часто добавляет новые к списку. Одно из последних проявлений его вездесущего интереса — следующие произведения, которые он разослал своим друзьям под названием «Десять заповедей для владельцев лошадей». Это стоит сохранить по двум причинам — во-первых, из-за здравости совета, который он предлагает; во-вторых, потому что это указывает на то, что самая важная фигура среди континентальных монархов не выше того, чтобы учитывать благополучие своих немых слуг.

Первое — не подвергайте своих лошадей сквозняку, в конюшне или вне ее.

Второе — не допускайте разбитых окон в вашей конюшне. В то же время следите, чтобы она была должным образом проветрена.

Третье — не держите своих лошадей слишком в тепле. Никогда не накрывайте их одеялами в конюшне.

Четвертое — упражняйте своих лошадей ежедневно как лучшее профилактическое средство против болезней.

Пятое — не кормите влажным кормом, а давайте сухой корм и свежую воду. Зимой дайте воде постоять некоторое время после того, как взяли ее из колодца или крана.

Шестое — предотвращайте аммиачные газы, которые вредны для глаз и связок.

Седьмое — каждые четыре или шесть недель снимайте подковы и следите за копытами. После этого подковы можно прибить снова.

Восьмое — когда дороги покрыты льдом, используйте шипованные подковы.

Девятое — не кладите ледяное холодное железо в рот лошади зимой, если не хотите, чтобы у нее заболели зубы и она заболела.

Десятое — будьте так же осторожны с кожей вашей лошади, как со своей собственной.

ПАРАДОКСАЛЬНЫЕ ПОСЛОВИЦЫ.

Эти избалованные дети мудрости и опыта находят столь трудным согласиться, что если бы у них были зубы и когти, они могли бы сразиться в манере кошек из Килкенни.

Пословица определяется в одном из более популярных словарей нашего языка как «краткое, емкое изречение, конденсирующее в остроумной или поразительной форме мудрость опыта».

Но опыт варьируется и часто приводит к разным результатам, так что о пословицах можно сказать, что «что для одного человека еда, для другого — яд». Столь же тщетно для человека жить своей жизнью в соответствии с пословицами, как и для двадцати поваров сотрудничать в приготовлении бульона, который угодит вкусам всех.

Правда в том, что пословицы столь же склонны не соглашаться, как и врачи. Вот несколько, которые согласились не соглашаться:

Пословица — это остроумие одного и мудрость всех.

Законченный глупец говорит только пословицами.

Образование формирует человека.

Многие были сбиты с пути образованием.

Все приходит к тому, кто умеет ждать.

Кто хочет найти, тот должен искать.

Лучше заплатка, чем дыра.

Настоящий джентльмен предпочтет ходить в рваной одежде, чем в заштопанной.

Терпение превосходит ученость.

Терпение — добродетель ослов.

Никакое зло не имеет под собой разумного основания.

Успех делает некоторые преступления почетными.

За двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь.

Всегда хорошо иметь два дела в работе.

Никогда не подгоняй ретивого коня.

И хорошему, и плохому коню нужны шпоры.

Золотая середина — самый безопасный путь.

Нейтрального сверху поливают, а снизу поджаривают.

У семи нянек дело спорится.

У семи нянек дитя без глазу.

Что посеешь, то и пожнешь.

Семена, что сеешь ты, пожнет другой.

Убедись, что ты прав, а затем действуй.

Кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Жизнью человека правит случай, а не мудрость.

Мудрость — победительница случая.

У мудреца язык короток.

Молчание — добродетель тех, кто не мудр.

Лицо — зеркало души.

Красивая внешность часто скрывает кривую душу.

Не доверяй внешности.

Приятная внешность — это молчаливая рекомендация.

Удача всегда сражается на стороне благоразумных.

Удача помогает смелым.

Под лежачий камень вода не течет.

Двигайся вперед, не останавливайся.

С глаз долой — из сердца вон.

Разлука усиливает любовь.

Плохое начало ведет к хорошему концу.

Хорошее начало ведет к хорошему концу.

Рыбак рыбака видит издалека.

Два хищника не уживаются вместе.

Не всякую правду стоит говорить.

Говори правду и посрами дьявола.

Нет ревности — нет любви.

В ревности больше себялюбия, чем любви.

Цель оправдывает средства.

Никогда не делай зла ради того, чтобы вышло добро.

Признанный грех наполовину прощен.

Скрытый грех наполовину помилован.

КОГДА ОПУСТИЛСЯ ПОСЛЕДНИЙ ЗАНАВЕС.

Несколько поразительных случаев того, как смерть выходила из-за кулис и забирала своих жертв на глазах у публики, принимавшей настоящую трагедию за игру.

«В руки Твои, о Господи! В руки Твои!»

Эти слова, написанные на карточке, прикрепленной к кресту из лилий, который королева Англии Александра прислала возложить на гроб с телом сэра Генри Ирвинга, были последними, произнесенными этим знаменитым актером на сцене. Это последние слова Беккета в одноименной драме Теннисона.

Хотя Ирвинг умер не на сцене, рука смерти коснулась его в конце того последнего выступления. Он едва успел выйти из театра в Брэдфорде, Англия, как у него случился сердечный приступ, и он скончался через несколько минут после того, как его доставили в отель.

Зафиксировано еще около двадцати случаев, когда смерть появлялась на театральной сцене, чтобы отметить своих жертв.

Роковой иронией стало то, что синьор Кастельмари был смертельно поражен на сцене Метрополитен-опера в Нью-Йорке посреди ярких и романтических сцен «Марты». Трагикомедия, если когда-либо такая была!

И все же это ошеломляющее смешение реального и нереального отнюдь не является необычным элементом театральной жизни. История знает много случаев смерти на сцене; некоторые из них стали результатом случайного насилия, но подавляющее большинство вызвано внезапным воздействием перенапряженных эмоций.

Иногда смерть приходит мгновенно; иногда наносится удар, после которого выздоровление невозможно, и актер продолжает влачить существование, не видя перед собой ничего, кроме страданий и смерти. И трагедия, и комедия становились сценами реальной смерти.

Напомним, что Пег Уоффингтон была поражена параличом во время исполнения роли Розалинды. Она отыграла весь спектакль с такой живостью и энергией, что не было никаких признаков слабеющих сил, которые были очевидны ее партнерам по сцене, и почти закончила эпилог:

«Если бы я была среди вас, я бы поцеловала стольких из вас, у кого есть бороды, которые мне нравятся...»

Ее последние слова на сцене были произнесены. Пошатываясь, она ушла со сцены, упала, казалось, бездыханной, и оправилась лишь для того, чтобы прожить три долгих года в одиночестве и вдали от работы, которую она любила.

Но самым удивительным был последний вечер Эдмунда Кина на сцене. Он играл Отелло, а его сын — Яго в Ковент-Гардене, и, изнуренный физическим и душевным переутомлением, едва сумел скрыть свою немощь и слабость от публики.

Когда они дошли до великих сцен третьего акта, они оказались слишком тяжелы для его угасающих сил, и, произнеся слова: «Отелло больше не при деле», он начал следующую строку, но не смог ее закончить и упал в объятия сына со слабым криком:

«Боже, я умираю! Поговори с ними, Чарльз».

Его отвезли домой, где он скончался семь недель спустя.

История смерти Джона Палмера во время игры в «Незнакомце» в Ливерпуле в 1798 году представляет собой случай, почти аналогичный смерти Кастельмари. Он доиграл свою роль до четвертого акта, когда, запнувшись на словах, упал ничком перед своим партнером по сцене и умер, пока его уносили за кулисы. История о том, что он умер, произнося слова из более раннего акта: «Есть другой и лучший мир», — это вымысел, который приходится опровергать почти так же часто, как повторяется история его смерти.

Другие встретили случайную смерть в мелодраматических сценах от рук своих слишком усердных коллег-актеров. Иногда актер сам причиняет себе реальный вред, и зафиксировано несколько случаев убийства актера актером во время спектакля.

Крозье, например, был случайно заколот коллегой-актером в спектакле «Грехи ночи» в театре «Новелти» в Лондоне 10 августа 1896 года. В 1820 году мадам Лински была смертельно ранена в мелодраме статистом-солдатом; а в 1891 году на школьной постановке «Ромео и Джульетты» в Манчестере, Англия, подросток, игравший Тибальта, убил Ромео в сцене ссоры.

В 1898 году мисс Этель Марлоу умерла от болезни сердца в театре «Никербокер» в Нью-Йорке во время спектакля «Христианин». Ее сестра, Вирджиния Марлоу, в 1896 году и ее отец, Оуэн Марлоу, в 1876 году также умерли на сцене на глазах у публики.

Создание богатства из отходов.

ЮДЖИН ВУД.

Количество свалок уменьшается, поскольку производители узнают, что побочные продукты часто ценнее, чем то, из чего они получены.

Оригинальная статья, написанная для журнала «The Scrap Book».

Истинный показатель промышленной цивилизации народа — это степень, в которой используются каждый клочок и крупица его ресурсов. Девиз процветающей нации: «Собирайте фрагменты, чтобы ничего не пропало».

Не стоит удивляться тому, что последние несколько лет ознаменовались таким ростом производства богатства, какого еще не знала история мира, если осознать, что в каждой отрасли промышленности то, что раньше выбрасывалось, стало источником дохода, а в некоторых случаях побочный продукт стал ценнее самого исходного продукта.

Извлечение богатства из отходов — отличительный знак эпохи, потому что это эпоха промышленной цивилизации. Если рост производства богатства больше и быстрее, чем когда-либо с тех пор, как человек впервые ступил на эту землю, не имея ни гроша, ни кармана, чтобы этот грош положить, то это объясняется всеобщим распространением методов, которые использовались с тех пор, как он начал пытаться добыть пропитание из сжатого кулака суровой старой матушки-природы.

Тонкие ароматы цветов, которые в противном случае исчезли бы за день, улавливаются салом, а затем снова извлекаются из сала с помощью спирта. Корка винного камня, скапливающаяся на стенках чанов, где бродит вино, используется для приготовления винного камня для нашего печенья.

Жестяные кастрюли для цвета лица.

Румянец здоровья, сияющий на щеках дам из хора, можно проследить до жестяных кастрюль и чашек, которые звенят на повозке старьевщика. Эти простые и прозаические сосуды сделаны из железных листов, покрытых, увы, слишком тонким слоем олова в наши выродившиеся времена.

Эти железные листы должны быть «протравлены», как говорят на профессиональном жаргоне. Вся ржавчина и другие вещества, кроме чистого железа, должны быть смыты кислотами и водой. Травильный раствор отнюдь не выливается как помои. В нем плавает мелкодисперсная железная ржавчина, и когда вода удаляется путем испарения, остаток представляет собой венецианскую красную краску и железный пигмент, из которого, если сделать румяна, можно имитировать румяную кровь, бегущую так близко к поверхности атласной кожи юности.

Для нас почти личный триумф знать, что битые куски камня из карьера, непригодные для использования в качестве строительного материала, превращаются в щебень, на который существует такой большой спрос благодаря растущей популярности бетона, и что доходы от него покрывают операционные расходы карьера, а цена, полученная за строительный камень, становится чистой прибылью.

Светильный газ в любом случае должен быть промыт и очищен, прежде чем его можно будет подать в наши дома. Бытовой аммиак, с помощью которого кухонная раковина содержится в такой чистоте, тысячами тонн извлекается из промывочной воды газового завода и печного газа металлургических заводов.

Пропадает только поросячий визг.

Мясопереработчики скажут вам, что в наши дни они сохраняют все, кроме последнего предсмертного визга поросенка. Естественно, шкуры и кожи забитых животных стоит сохранять. Кончики коровьих рогов используются для мундштуков трубок; сами рога расщепляются и прессуются в плоские пластины, из которых делают гребни, спинки щеток и крупные пуговицы. Те кусочки и щепки, которые слишком малы для обработки, идут на удобрения.

Копыта сортируют по цветам. Белые отправляются в Японию, где из них делают украшения художественной ценности. Мы сами до этого еще не дошли. Полосатые остаются здесь, чтобы их превратили в пуговицы. Черные используются в производстве цианистого калия, с помощью которого золото извлекается из низкосортных руд, которые раньше невыгодно было разрабатывать.

Кости ног крупного рогатого скота выдерживают большой вес, поэтому они твердые и хорошо полируются. Их можно использовать вместо слоновой кости, которая становится дефицитной. Ручки зубных щеток и ручки столовых приборов делают из этих костей. Остальные кости скелета состоят из извести, скрепленной клеем и сформированной под воздействием давления и натяжения мышц.

Мягкие кости головы, плеч, ребер и груди не должны быть такими жесткими, как кости ног; в них больше клея по отношению к извести, чем в костях ног. Животному нужен своего рода гибкий, атмосферостойкий лак, нанесенный на него, так сказать, для защиты тканей. Клей — это то, что составляет этот слой или шкуру. Поэтому из костей, обрезков и остатков шкур вываривается этот клей или желатин. Даже кости, на которых готовилось мясо, содержат немного желатина и жира, и их варят под давлением, пока в них не останется ничего от желатина, из которого теперь делают маленькие капсулы, в которые аптекарь кладет лекарство, чей вкус нам не очень нравится, и жиры, которые идут к мыловару за неимением лучшего применения.

Лекарства из мертвых коров.

Из тел коров получают сало, из которого делают олеомаргарин.

Преобладающий недуг американского народа — диспепсия, которая вызвана естественной нехваткой пепсина. Но было обнаружено, что свиной пепсин подойдет так же хорошо, как и наш собственный, поэтому его готовят для фармацевтической торговли и продают по цене значительно выше, чем цена фунта живого веса свиньи.

Существует множество неясных нервных расстройств, которым можно существенно помочь с помощью вещества, извлеченного из серого вещества мозга телят.

Растущий ребенок должен быстро вырабатывать красные кровяные тельца. Все процессы, которые строят его кости, плоть и различные органы, должны работать на полную мощность. Красный костный мозг ребер свежезабитых молодых животных содержит вещество, которое растворимо в химически чистом глицерине и может быть извлечено из этого красного костного мозга, и которое, если давать его ребенку, значительно увеличивает долю красных кровяных телец в крови и стимулирует все созидательные процессы организма. Это будет продаваться за гораздо большую сумму за фунт, чем телятина.

И поэтому существуют различные другие вещества, извлекаемые из собственно зобной железы, шейно-горловых зобных желез, щитовидной железы, околоушных желез и надпочечников, которые можно использовать в медицине и продавать с большой прибылью людям, воспитанным в убеждении, что «поедание части укрепляет часть».

Глицерин как побочный продукт.

И когда извлечено все, что, как вы думаете, можно извлечь, все кусочки, обрезки, соскобы и прочее помещают в бак и варят и варят, пока не растворится все, что может раствориться. Остаточный жир снимается, а последняя капля клея и нерастворимое вещество на дне бака идут на удобрения, и тогда на мясокомбинатах, которые не знают своего дела, воду из бака просто сливают. Но в этой воде много ценного азотистого вещества, которое первоклассные переработчики используют. И там есть глицерин.

В старые времена у свечных мастеров, использовавших пальмовое масло, были свои проблемы с глицерином. Если свечу задували, тлеющий фитиль оставлял неприятный запах. Это был глицерин, который вызывал его. Естественно, единственное, что оставалось делать, — это извлечь его из свечи, а затем избавиться от него, спустив в сточную канаву в ручей. Люди жаловались, как это свойственно людям; но что еще оставалось делать честному свечнику? В последнее время они начали подсчитывать, и некоторые из них пришли к выводу, что раньше они упускали глицерина на сумму до двух тысяч долларов каждую неделю.

За последние пять лет мыловары узнали, что могут выручить больше денег за глицерин, чем за мыло, которое они производят. Часть этого глицерина очищается, но большая часть сырца идет производителям динамита, который представляет собой нитроглицерин, смешанный с инфузорной землей, чтобы ослабить его.

Кислоты после превращения глицерина в нитроглицерин остается столько же, сколько было до этого. После того как ее вымывают, нитро остается, по-видимому, неизменным. Он не распадается, но находится на грани этого. Дайте ему толчок, и он весь разлетится на куски так внезапно, что взрыхлит больше земли за секунду, чем сотня землекопов с лопатами могли бы выкопать за неделю.

Богатство в кучах мусора.

За жестяной мастерской раньше была куча блестящих обрезков. Кучи обрезков там теперь нет. Если есть какие-то кусочки жести, слишком маленькие, чтобы сделать из них спинки пуговиц, их прессуют вместе, чтобы сделать грузы для оконных рам.

И той кучи опилок за лесопилкой тоже больше нет. Мясникам они нужны для полов, но это не самое экономичное их использование. Из дистилляции опилок можно получить уксусную кислоту, древесный спирт, нафту, древесный деготь (и все, что с этим связано) — не говоря уже о сахаре из березовых опилок. Причина, по которой в опилках не больше денег, чем в рамах, дверях и ставнях, которые выпускает фабрика, заключается в том, что мы больше верим в шестеренки, чем в пробирки.

В технике, большой или малой, американцы стоят во главе класса; в промышленной химии они в конце класса.

Мы платим немцам примерно в десять раз больше, чем должны, за фенацетин, потому что не можем вбить себе в голову, что в прикладной органической химии есть деньги. Каменноугольный деготь когда-то был обузой, но немцы теперь делают из него индиго настолько лучше и дешевле, что вытеснили индигоносное растение из бизнеса.

Красные брюки французских солдат окрашены немецким ализарином, также продуктом каменноугольного дегтя, потому что выращивать марену больше невыгодно. В каменноугольном дегте есть всевозможные ценные лекарства, красители и духи. Но мы этого не знаем — промышленно.

Постойте! Я поступаю несправедливо по отношению к своей стране. Мы можем делать нафталиновые шарики и карболовую кислоту. Но это все, на что мы способны. И именно поэтому мы не используем опилки и не делаем из них лучший бизнес, чем лесопилка.

А мусор! Интересно, сколько апельсиновой и лимонной корки выбрасывается в Нью-Йорке каждый день и сколько стоило бы нероли или эфирное масло, которое можно было бы из нее получить. Интересно, нельзя ли дистиллировать стебли и остатки овощей и сделать из них что-нибудь. Но предел нашей мудрости в отношении мусора — это: сжечь его и получить из него энергию. Кто-то собирается разбогатеть на этой проблеме с мусором в один из этих дней. Но деньги сделает пробирка, а не шестеренка. Это будет промышленный химик, а не механик.

Состояния скрыты в старой шерсти.

Посмотрите, какую разницу такие знания внесли в шерстяную промышленность. Овечья шерсть грязная и жирная, когда попадает на фабрики. Промойте ее сильной щелочью в проточной воде. Это то, что делалось всегда. Но один человек в Массачусетсе подумал, что было бы неплохо растворить жир каким-нибудь растворителем, например нафтой. Он сохранил нафту для повторного использования; он извлек жир, который является самым смягчающим и проникающим из всех жиров и наиболее ценен для мазей, и он извлек карбонат калия. Овцы, носящие тяжелую шерсть в жаркую погоду, сильно потеют, и этот пот содержит карбонат калия.

После того как шерсть уже соткана в ткань, мы можем отбросить мысли о какой-либо дальнейшей экономии. Когда костюм изношен до дыр, лохмотья все еще так же хороши, как новые, ибо шерсть снова расщепляется на волокна и ткется заново. Ее не перемалывают в макошь, как это было во времена Гражданской войны.

Шерсть разбирают до тех пор, пока в ней остается хоть какая-то основа, и она формирует часть самых дорогих и долговечных тканей. Ее могут смешивать с хлопком, но когда она снова становится тряпкой, хлопок выжигается либо кислотой, либо теплом, пыль удаляется, и снова перед нами абсолютно чистая шерсть, гораздо более безопасная для ношения, чем новая шерсть тропиков и субтропиков. Когда шерсти не хватает, чтобы держаться вместе, она идет в нашу одежду. С древесной золой и металлоломом она перестает быть тканью и становится красителем — берлинской лазурью.

Хлопчатобумажная тряпка не имеет такой долгой жизни. Все, на что она годится, — это сырье для бумаги. Бумажный бизнес — это, по сути, индустрия богатства из отходов. Долгое время льняные тряпки, хлопчатобумажные тряпки и старые веревки были единственными материалами, из которых делали бумагу. Дешевые книги, журналы и газеты должны были ждать, пока не было обнаружено, что смолы и камеди, в которые погружены волокна дерева, можно растворить, оставив древесную массу в том же состоянии, что и массу из тряпок.

Куда уходят старые журналы.

Если смолы не полностью растворены, бумага со временем коричневеет. Естественно, производители древесной массы позволяют раствору смол стекать и становиться обузой, но и они учатся тому, что из раствора растительного вещества можно получить глюкозу, пиролигниевые кислоты и всякого рода богатства, не говоря уже о возможностях своего рода камеди или клея, который размягчается как от тепла, так и от влаги.

И пара слов об экономии, которую сочли необходимой журналы и газеты, принимающие обратно экземпляры, которые не продал газетчик. От этих «возвратов» было трудно избавиться. Бумага — дрянной материал для сжигания в больших количествах. Что касается текстуры бумаги из древесной массы, ее можно было бы использовать для печати снова, но как удалить чернила? Пусть чернила останутся, а массу используйте снова для картонных коробок. И вот что становится с газетами и журналами, которые никто не покупает.

Если вы просмотрите журналы, посвященные бетону и его чудесам, вы увидите много интересного о бетоне, сделанном из шлака. И был сделан изящный маленький вывод, когда обнаружили, что около двух центов на фунт можно сэкономить в производстве железа, замораживая всю влагу из атмосферного воздуха перед тем, как нагреть его для дутья. Но лучшее еще впереди. В этой стране было заработано немало денег на производстве железа. Что вы скажете на предложение сделать само железо лишь побочным продуктом чего-то еще более ценного?

Ценный газ уходил в отходы.

С верхушки печи, в которой железная руда плавится в неистовом жаре, вырывается газ, в основном монооксид углерода, чей голод до кислорода был удовлетворен лишь наполовину. Если бы он мог получить тот другой атом кислорода, это был бы газ, который только задушил бы нас, если бы не заставлял шипеть газировку. Как есть, монооксид углерода — смертельный яд.

Его нужно использовать. Он не очень хорошо горит под котлом. Необходимо поддерживать слой углей, чтобы печной газ мог оставаться зажженным. Но было обнаружено, что даже когда он слишком беден, чтобы гореть, он взрывается в камере сгорания газового двигателя.

Также было обнаружено, что печь, выплавляющая семь тонн чугуна в час, будет производить достаточно печного газа, чтобы обеспечить девять тысяч лошадиных сил в час.

Вычитая газ и энергию, которые можно экономично использовать на месте, подсчитано, что будет избыток энергии для продажи в пять тысяч лошадиных сил в час. Теперь, когда мы можем дешево передавать энергию с помощью токов высокого напряжения, легко понять, что это значит. В Нью-Йорке продают электродвижущую силу по цене от четырех центов за лошадиную силу в час до двенадцати центов. Назовем это два цента, и пять тысяч лошадиных сил в час означают сто долларов, что больше денег, чем принесут семь тонн чугуна.

Многое было сделано с помощью шестеренок; многое делается с помощью проводов; но когда дело доходит до извлечения богатства из отходов, это сделает пробирка. А потому, изучай химию, юноша.

СТАРЫЕ ОБЫЧАИ ПЕРВОМАЯ.

Древние римляне и друиды частично ответственны за некоторые современные методы празднования фестиваля весенних божеств, которые теперь представлены юными королевами и королями.

Обычаи не устанавливаются без причины. Если в народном суеверии или ежегодном фестивале не видится никакого смысла, значимость или кажущееся отсутствие значимости заключается просто в том, что ритуал, как это часто бывает, давно пережил веру.

Во многих наших наследственных обычаях мы кланяемся, сами того не ведая, богам наших языческих предков. Таким образом, первомайские обряды, которые пришли к нам через римские и друидские каналы, являются остатками очень раннего поклонения.

Друиды 1 мая зажигали великие огни в честь Бела или Белена — Аполлона или Оруса других народов. В кельтских центрах Великобритании этот день до сих пор называется la Bealtine, Bealtine или Beltine, что означает «день огня Белена», поскольку в кельтском языке Корнуолла tan означает «огонь», а глагол tine означает «зажечь огонь».

В высокогорьях Шотландии еще в 1790 году Белтейн, или сельское жертвоприношение 1 мая, полностью соблюдалось. Пастухи каждой деревни зажигали огонь внутри квадрата, очерченного путем вырезания траншеи в дерне. Над огнем готовили кашу из яиц, молока, овсянки и масла. Часть выливали на землю в качестве возлияния.

Затем каждый брал овсяную лепешку, на которой было девять выступов, каждый из которых был посвящен какому-то божеству. Повернувшись лицом к огню, они отламывали выступы по одному, бросая их через плечо и говоря: «Это я даю тебе. Сохрани моих лошадей». «Это тебе; сохрани моих овец» и так далее. Затем съедали кашу.

Следы огненного жертвоприношения встречаются в Ирландии, особенно в обычае зажигать огни через короткие промежутки времени и прогонять между ними скот, а также в обычае отцов перепрыгивать или пробегать через огни с детьми на руках. Несомненно, эти своеобразные формы спорта являются модификациями того, что когда-то было настоящим жертвоприношением.

Наши самые обычные первомайские игры, однако, вероятно, происходят от Флоралий, или, скорее, от Майум римлян, которые, как говорят, лишь повторяли праздничные обычаи древнего Египта и Индии. Майумы были установлены при императоре Клавдии, чтобы заменить Флоралии, от которых они, по-видимому, мало чем отличались, за исключением, пожалуй, того, что они не были поводом для столь большой распущенности.

Майский фестиваль в своем глубочайшем значении — это признание обновленного плодородия земли с возвращением весны. Это один из старейших фестивалей. Дети, которые сейчас ходят встречать май, танцуют вокруг майского дерева или выбирают Майскую королеву, бессознательно подражают радостным церемониям, с которыми древние приветствовали новое рождение Природы. Плодородие было одной из самых ранних религиозных идей.

«Встреча мая» — очень древний обычай в Англии. Борн в своих «Antiquitates Vulgares» сказал:

В календы, или первое число мая, обычно называемое Первомаем, молодежь обоих полов имеет обыкновение вставать вскоре после полуночи и идти в какой-нибудь соседний лес, сопровождаемая музыкой и звуками рожков, где они ломают ветви деревьев и украшают себя букетами и цветочными венками. Когда это сделано, они возвращаются со своей добычей домой, около восхода солнца, и заставляют свои двери и окна торжествовать своими цветочными трофеями.

В «Смерти Артура» мы находим этот отрывок:

И случилось в месяце цветущего мая, что королева Гвиневра позвала к себе рыцарей Круглого стола и предупредила их, что рано утром она поедет встречать май в леса и поля возле Вестминстера.

Шекспир в «Сне в летнюю ночь» намекает на этот обычай:

Без сомнения, они встают рано, чтобы соблюсти майский обряд.

Майское дерево до сих пор распространено во многих странах. Раньше оно было обычным явлением по всей Англии, и рубка и украшение дерева были одной из многих причин для встречи мая. Часто дерево оставляли стоять почти до конца года, а иногда особенно прочные деревья оставались стоять на своих местах много сезонов и использовались в последующих фестивалях.

Последнее майское дерево, установленное в Лондоне, было сто футов высотой и стояло на Стрэнде. Снятое в 1717 году, оно было перевезено в Уонстед-парк в Эссексе, где стало частью опоры для большого телескопа, установленного сэром Исааком Ньютоном.

Майская королева традиционно представляет римскую богиню Флору.

НЕМНОГО ГЛУБОКОВОДНОГО ЮМОРА.

Первый день в пути: Стюард — Вы звонили, сэр? Путешественник — Да, стюард, я... я звонил. Стюард — Могу я что-нибудь принести вам, сэр? Путешественник — Д-да, ст-стюард. Пр-принесите мне континент, если есть, или остров — что угодно, стюард, лишь бы это было твердое. Если не можете, п-потопите корабль. — Harper's Bazar.

Ван Дайк — Когда лодка отошла от причала, я помахал платком, и тогда случилось нечто самое любопытное. Форни — Что же? Ван Дайк — Океан помахал в ответ. — Truth.

Беспокойный пассажир (на океанском пароходе) — Разве судно не кренится ужасно? Достойный стюард — Судно, мэм, пытается подать пример пассажирам. — Chicago Tribune.

Джинкс — Не могу понять, как потерпевшие кораблекрушение моряки вообще умирают от голода. Филкинс — Почему нет? Джинкс — Потому что я только что приехал из Ливерпуля и у меня никогда не возникало желания поесть. — Puck.

Дама (капитану корабля) — Как вам удается находить путь через океан? Капитан — С помощью компаса. Стрелка всегда указывает на север. Дама — Но предположим, вы хотите отправиться на юг? — London Tit-Bits.

Нервный пассажир — Почему вы идете с такой страшной скоростью через этот туман? Океанский капитан (успокаивающе) — Туманы опасны, мадам, и я всегда спешу выбраться из них. — New York Weekly.

«Это ваша шестая поездка через океан зимой, не так ли?» — сказал робкий пассажир. «Вас никогда не гнетет страх, что корабль наткнется на айсберг и утонет?» «Никогда, мадам», — ответил деловитый пассажир бодро; «Я никогда не вкладываю ни цента в корабли». — Chicago Tribune.

Два священника пересекали озеро во время шторма. Когда положение стало критическим, кто-то закричал: «Два священника должны молиться!» «Нет, нет», — сказал лодочник; «маленький может молиться, если хочет, но большой должен взяться за весло». — Century.

Судья, пересекая Ирландское море в одну штормовую ночь, наткнулся на известного остроумного адвоката, который ужасно страдал от морской болезни. «Могу я что-нибудь для вас сделать?» — сказал судья. «Да», — выдохнул страдающий от морской болезни адвокат; «Я хотел бы, чтобы ваша светлость отклонила это ходатайство!» — White Mountain Echo.

«Дорогая, посмотри вниз», — сказал мистер Грандиоз, стоя на палубе с женой и глядя на буксир, тянущий длинную вереницу барж. «Такова жизнь; буксир похож на мужчину, работающего и трудящегося, в то время как баржи, как женщины, — это...» «Я знаю», — язвительно перебила миссис Г., — «буксир берет на себя весь шум, а баржи несут все бремя». — Charleston News.

Епископ подумал, что этот небольшой порыв ветра — атлантический шторм, и изводил капитана, постоянно спрашивая, есть ли опасность. Капитан подвел его светлость к люку над баком. «Вы слышите, как ругается команда», — сказал он. «Вы думаете, эти люди использовали бы такие ругательства, если бы была опасность встретить смерть?» Солнце зашло в сердитом, разорванном штормом небе, ветер поднялся еще выше, и хороший пароход кидало, кренило, он стонал и скрипел. Была полночь, и дородная фигура прокралась вперед к люку бака. «Слава богу», — пробормотал епископ, — «эти люди все еще ругаются». — New York Mercury.

Как они преуспели в мире.

Краткие биографии успешных людей, которые прошли через горнило скромных начинаний и победили.

Составлено и отредактировано для журнала «The Scrap Book».

ТИЛУЛИРОВАННЫЙ ИЗОБРЕТАТЕЛЬ.

Англичанин потратил состояние за состоянием, экспериментируя с новыми идеями, но умер миллионером.

Сэмюэл Канлифф-Листер, лорд Мэшем, чей пневматический тормоз используется на многих британских железных дорогах и который изобрел первую успешную машину для чесания шерсти, начал в 1837 году в Мэннингэме, Йоркшир, Англия, вместе со своим старшим братом небольшое предприятие по прядению камвольной шерсти. Оба брата работали в этом ремесле с детства, и оба были способными людьми. Некоторое время бизнес процветал. Затем он начал приходить в упадок, и старший партнер обвинил Сэмюэла в том, что тот тратит свое время и энергию на эксперименты с игрушками, когда должен посвятить свои усилия исключительно развитию предприятия, которое они начали. Обсуждение почти закончилось разрывом между ними, но пара игрушек была запатентована, и как машины в бизнесе по прядению камвольной шерсти они принесли неплохую прибыль.

Но возникла еще одна причина для разногласий. Как только деньги поступали за ранние изобретения, они тратились на эксперименты с другими вещами. Несколько раз Канлифф-Листер тратил то, что тогда считалось довольно комфортным состоянием, пытаясь усовершенствовать свои идеи, и, несмотря на свой доход, он постоянно балансировал на грани банкротства.

Совершенствует свою чесальную машину.

Наконец, в 1865 году он усовершенствовал чесальную машину — устройство, которое берет сырье, тщательно очищает его и выпрямляет волокно, оставляя его готовым для того, чтобы чесальщик взял его в работу. Ее огромная полезность была мгновенно признана, и города и поселки Англии и Соединенных Штатов, занимающиеся переработкой шерсти, были снабжены новыми машинами. В последующие годы изобретатель получал каждый год только от этой машины доход, который редко опускался ниже двухсот тысяч фунтов.

Первая форма чесальной машины была гораздо совершеннее, чем первая форма большинства машин. Тем не менее Канлифф-Листер тратил огромные суммы денег на внесение в нее улучшений, и однажды, когда несколько сотен машин были готовы к отправке, он задержал их, чтобы в них можно было внести определенные улучшения, которые он только что сделал. Его партнеры протестовали, что машины воплощают все функции, за которые заплатили покупатели. Изобретатель был непреклонен, и в каждую из машин были внесены улучшения, и все изменения были сделаны исключительно за его счет.

Голова не вскружилась от удачи.

Огромное состояние, которое он сделал на этом и других изобретениях, ни на мгновение не отвлекло его от работы и экспериментов. Подобно Эдисону, он обладал способностью концентрировать свой ум на длительные периоды, работать долгие часы с небольшим отдыхом и распределять между своими помощниками эксперименты, которые он не мог выполнить лично. Он мог бы уйти на покой тридцать пять лет назад и быть уверенным в большом доходе на оставшуюся часть своей жизни, но он предпочел держаться своей работы до конца.

«У вас теперь есть состояние», — сказал один из его друзей; «почему вы не перестанете работать?»

«Я работал не просто ради приобретения богатства», — ответил он. «Я ценю деньги главным образом за то, что они позволят мне сделать».

Его вторым великим изобретением был пневматический тормоз, представленный им примерно в то же время, когда Вестингауз представил свой пневматический тормоз в Америке. Английский изобретатель, однако, испытал мало трудностей в принятии своего устройства, так как он уже сделал себе имя, и английские железнодорожные чиновники были готовы дать преимущество тщательных, практических испытаний тому, что он им принес. Испытания доказали эффективность тормоза, и его широкое внедрение значительно увеличило и без того большой доход изобретателя.

Он работал непрерывно, экспериментируя во всех областях науки, и его улучшения в фабричном оборудовании, железнодорожных устройствах и сталелитейном производстве имеют огромную ценность. В течение нескольких недель расходы на его эксперименты составляли в среднем тысячу фунтов в день. Несмотря на это, огромный доход, который он получал от своих патентов, более чем поспевал за его расходами, и когда он умер в начале февраля прошлого года, он был одним из самых богатых людей в Соединенном Королевстве.

РЕДАКТОР-БОЕЦ.

Основателя современной журналистики называли всеми неприятными именами, но он процветал.

Джеймс Гордон Беннет, основавший «Нью-Йорк Геральд», был уже далеко за тридцать пять, когда покинул офис старой «Нью-Йорк Курьер энд Энкуайрер». Он узнал, какой должна быть газета, как он полагал, и собирался воплотить это знание в жизнь. Он всю жизнь трудился с утра до ночи, и когда был готов начать самостоятельную деятельность, у него был номинальный капитал в пятьсот долларов и большая идея.

Он был единственным газетчиком в Нью-Йорке, который считал, что газета не должна быть скучной, чтобы быть хорошей. На самом деле он обнаружил, что если он вообще хочет быть редактором, то это должно быть в его собственной газете. Поэтому 6 мая 1835 года в подвале на Уолл-стрит он выпустил первый номер «Геральд».

Многие вещи, которые мы сегодня воспринимаем как должное в газетах, были придуманы Беннетом и его живым маленьким листком, рожденным в подвале. На втором месяце своего существования «Геральд» напечатала первые отчеты с Уолл-стрит, которые когда-либо появлялись в американской ежедневной газете. Позже, в том же году, Беннет представил современные репортерские методы своим графическим «рассказом» о великом пожаре, который опустошил центр Нью-Йорка в декабре 1835 года; и его введение изображения горящей фондовой биржи и карты выгоревшего района было еще одним эпохальным нововведением. Именно он также заказал для «Геральд» телеграфный отчет о первой речи, когда-либо полностью отправленной по проводам в газету, — речи Кэлхуна о мексиканской войне.

В «Геральд» не было теорий относительно новостей, никаких величественных, длинных, словоблудных объяснений того, что означают новости; только сами новости, поданные кратко и на максимально простом и ярком языке. Читателям было предоставлено самим делать выводы и высказывать свои комментарии.

Конкуренты пытались его раздавить.

Беннет был прав, доверяя интеллекту читателей, ибо его аудитория росла. Но хотя публика приходила к нему в немалом количестве, битва была отчаянной и тяжелой. Через пять лет после того, как он начал, все газеты города объединились, чтобы раздавить его. Записи той борьбы любопытны сейчас, главным образом из-за обилия эпитетов, которые были обрушены на него. Одна газета в одном коротком залпе умудрилась назвать его «непристойным мошенником», «распутным авантюристом», «ядовитой рептилией», «пагубным негодяем», «оскверненным мерзавцем», «закоренелым лжецом» и «старым мерзавцем».

Беннет выдержал бурю, редко утруждая себя ответными ударами, но все время стремясь сделать свою газету ярче и читабельнее. Его противники вскоре поняли, что теряют позиции, и постепенно отказались от борьбы.

Через двенадцать лет после того, как он основал «Геральд», Беннет вступил в спор с Горацием Грили относительно относительного тиража «Геральд» и «Трибьюн». Спор был урегулирован беспристрастным комитетом, и этот комитет обнаружил, что «Геральд» имела ежедневный тираж 16 711 экземпляров против 11 455 у «Трибьюн», в то время как «Уикли Геральд» имела тираж 11 455 против 15 780 у «Уикли Трибьюн». В целом результат был решительной победой Беннета.

Его объявление о свадьбе.

Вот объявление о его свадьбе, написанное им самим и опубликованное в «Геральд» 1 июня 1840 года:

Читателям «Герольда» — Признание в любви — Наконец-то пойман — Собираюсь жениться — Новое движение в цивилизации.

Я собираюсь жениться через несколько дней. Погода такая прекрасная, времена становятся такими хорошими, перспективы политических и моральных реформ такими многообещающими, что я больше не могу сопротивляться божественным инстинктам честной натуры; поэтому я собираюсь жениться на одной из самых великолепных женщин — по уму, сердцу, душе, состоянию, внешности и манерам, — которых я когда-либо встречал за время своего интересного паломничества по человеческой жизни.

Я не могу остановиться на своем пути. Я должен исполнить ту грозную судьбу, которую Всемогущий Отец начертал против моего имени широкими буквами жизни на стене Небес. Я должен дать миру образец счастливой супружеской жизни со всеми теми добродетелями, которые проистекают из брачной любви.

Через несколько дней я вступлю в брак согласно святым обрядам святейшей Католической Церкви с одной из самых замечательных, образованных и красивых молодых женщин нашего века. Она обладает состоянием. Я искал и нашел состояние — очень большое состояние.

У нее нет акций Стонингтона или Манхэттена, но по чистоте и порядочности она стоит полмиллиона чистой монеты. Может ли какой-нибудь мошеннический банк показать столько же? По здравому смыслу и элегантности — еще полмиллиона; по душе, уму и красоте — миллионы на миллионы, равные всей наличности всех гнилых банков во всем мире.

К счастью, поддержка публики, оказываемая «Герольду», составляет почти двадцать пять тысяч долларов в год — почти равно жалованью Президента. Но собственность на земные блага никогда не была моей целью. Слава, общественное благо, полезность в мое время и для моего поколения, религиозные спутники женского совершенства, прогресс истинной индустрии — вот были мои мечты по ночам и мои желания днем.

В новом и святом состоянии, в которое я собираюсь вступить, и вступить с такими же благоговейными чувствами, как если бы я входил на сами Небеса, я предвижу некоторые значительные перемены в своих чувствах, взглядах, целях и занятиях. Какими они будут, я не знаю; время покажет. Моим пламенным желанием всю жизнь было достичь высшего порядка человеческого совершенства кратчайшим путем. Связь день и ночь, в болезни и в здравии, в войне и в мире, с женщиной такого высочайшего порядка совершенства должна привести к некоторым любопытным результатам в моем сердце и чувствах, и эти результаты будущее проявит в свое время на столбцах «Герольда».

Тем временем я выражаю свою сердечную благодарность за восторженную поддержку публики как в Европе, так и в Америке. Святое состояние брака лишь усилит мое желание быть еще более полезным. Да благословит вас всех Господь Всемогущий.

ДЖЕЙМС ГОРДОН БЕННЕТ.

ПАРИКМАХЕР-ЛИНГВИСТ.

Премия короля Италии за лингвистические познания присуждена скромному труженику, который поражает Европу.

Альфредо Тромбетти, получивший премию короля Италии за языки, имеет замечательную историю. В 1903 году король Италии Виктор Эммануил, осуществляя свой план по поощрению образования, предложил премию в десять тысяч лир — две тысячи долларов — за лучший вклад в изучение языков. Сотни итальянских ученых соревновались. Но работа судей была облегчена тем фактом, что один человек настолько опередил остальных, что в присуждении награды могло быть достигнуто абсолютное единодушие. Успешный трактат состоял из пяти томов и представлял собой замечательное исследование и сравнение древних языков, в которые автор вложил запас знаний, поразивший ученых судей.

Автором был Тромбетти. Те, кто оценивал его работу, никогда раньше о нем не слышали. Они навели о нем справки, и их удивление его эрудицией усилилось, когда они обнаружили, что он был бедным учителем в маленькой академии в Кунео, городе с населением тридцать тысяч человек. Он, в свою очередь, был удивлен, что награда досталась ему, ибо он был так же скромен, как и беден. Его жалованье составляло менее двухсот пятидесяти долларов в год, и на эти деньги он содержал семью из семи человек. Премия составила две тысячи долларов — сумма, превышающая ту, что он мог заработать за восемь лет преподавания. Он владел пятьюдесятью языками и диалектами.

Учился у клиентов.

Они обнаружили, что он простой, увлеченный человек, без особого знания мира и его порядков. Он практически всю жизнь прожил среди книг, и они были для него всем, и ради них он пожертвовал практически всем. Но под наивностью скрывались основательность и доскональность ученого. Тромбетти развивал свою природную склонность к языкам путем самых исчерпывающих занятий и ценой, которую мало кто согласился бы заплатить. После скучной рутины и тяжелой работы учебного года он проводил свои отпуска, путешествуя из одной библиотеки в другую, чтобы консультироваться и изучать книги, которые не мог позволить себе купить. В этих поездках его пищей были черный хлеб, придорожная зелень и фрукты, которые ему давали в виноградниках и садах.

Ему удавалось покупать некоторые книги, мучительно экономя деньги цент за центом, и когда другие ученые открыли его, он уже собрал довольно хорошую библиотеку. В этой библиотеке главное место занимала потрепанная старая французская грамматика — книга, которую он купил за пять центов, будучи мальчиком, и по которой выучил свой первый иностранный язык.

«Как вам удалось приобрести такое количество знаний?» — спросил его один из судей.

«Я начал, когда был парикмахером», — сказал он.

«Парикмахером!»

«Да. Когда человек садился в мое кресло, я позволял ему говорить. От одного я получал новое слово, от другого — новую вариацию диалекта. Так что даже там я постоянно учился».

Способность, которую нелегко приобрести.

Способность к изучению языков, сказал он, приобретается нелегко. Ему потребовалось больше времени, чтобы научиться читать по-французски, несмотря на то, что французский и итальянский имеют огромное количество слов, происходящих из одного общего источника, чем на изучение русского и иврита — пятого и шестого языков, которые он начал изучать, — хотя оба последних гораздо сложнее французского.

«Я научил себя учиться, — сказал он, — систематизировать и делать так, чтобы все, что я узнал ранее, помогало мне во всем, за что я берусь. Я знаю на своем собственном примере, что любой может выучить язык, если он полон решимости и будет уделять этому немного времени каждый день».

Таким образом, следуя методу, который он усвоил, Тромбетти поставил себя, что касается количества понятных языков, в один ряд с кардиналом Меццофанти, который говорил на пятидесяти восьми.

Получение королевской премии, когда Тромбетти было тридцать семь лет, и после того, как он боролся среди самых ужасных лишений, изменило весь ход его жизни. Он был назначен профессором в Болонском университете. Лингвисты повсюду предоставили свои коллекции в его распоряжение, ибо они признавали, что работа, которую он уже проделал, облегчит исследования и изыскания всех будущих ученых. Ученые Соединенных Штатов были особенно оперативны, и Бюро этнологии, когда он объявил о своем намерении провести сравнительное изучение индейских языков, прислало ему большую и ценную коллекцию работ по этому предмету.

Азартные игры — это порок, НО...

Знаменитый спекулянт, который пытается ограничить свои инвестиции «верными ставками», совершил много падений.

Джеймс Р. Кин, известный как лидер «быков» Уолл-стрит — или иногда «медведей», — утверждает, что никогда не играет на бирже и что азартные игры — один из худших пороков.

«Я стараюсь не касаться того, что не стоит внимания, — сказал он. — Если акция хороша и продается ниже цены, законно взять эту акцию и подтолкнуть ее к реальной стоимости».

Несколько раз, пытаясь сделать это, Кин оставался ни с чем и таким же бедным, как когда начинал в Калифорнии в пятидесятых годах. Ему было двенадцать лет, когда он прибыл на Запад — болезненный, нервный, близорукий мальчик. Три года жизни на открытом воздухе укрепили его, и он начал как старатель на свой страх и риск. Дело не выгорело, и он на некоторое время стал фермером, оставил эту работу ради работы ковбоя, а затем год проработал газетным репортером.

Но рудники потянули его обратно, и ему удалось получить десять тысяч долларов с месторождения Комсток. С этими деньгами он отправился в Сан-Франциско, и, увидев, как идут дела на бирже, решил, что вступит в игру. Ему потребовалось три месяца, чтобы превратить свои десять тысяч долларов в сто пятьдесят тысяч, и его противникам потребовалось два дня, чтобы отобрать их у него и оставить не только без цента, но и в больших долгах.

Период бедности молодого Кина.

Последовавший период был для Кина временем бедности, и в течение двух лет он боролся с ней, работая там, где мог найти работу, но все время стремясь вернуться на биржу. Наконец, кредиторы позволили ему вступить на Горную биржу, и его знание горнодобывающей собственности вскоре поставило его во главе брокеров по горным акциям.

Кин добился успеха как брокер благодаря кропотливому изучению собственности, в которую инвестировал либо для себя, либо для других, и благодаря удивительной смелости, которую он проявлял, рискуя в отношении собственности, в которую верил.

«Кин слишком чертовски добросовестен, — сказал один из его коллег-брокеров. — Подумать только, он потратил неделю на осмотр какой-то собственности в Айдахо, а мог бы так же легко распорядиться инвестициями, даже если бы там не было ни следа металла. Он бы ничего не потерял».

Это был не метод Кина. Он был в игре не для того, чтобы заработать немного и ничем не рисковать. Он был готов рискнуть всем, чтобы сорвать большой куш, и обычно кампании, которые выглядели как дикие и безрассудные авантюры, были подкреплены хорошим, твердым знанием, полученным после проверки стоимости вовлеченной собственности.

Клиентам Кина нравились такие методы, и они приходили к нему в таком количестве, что за короткое время он пробился на лидирующую позицию среди брокеров Сан-Франциско, а как оператор на свой собственный счет он легко опередил всех остальных как в дерзости, так и в выигрышах.

Тридцать лет назад у него было состояние в шесть миллионов долларов, и он отправился в Европу, но остановился в Нью-Йорке, чтобы сыграть на понижение акций железных дорог, ибо то, что он увидел во время своей поездки на Восток, убедило его, что будет обвал. Его первая сделка принесла ему двести тысяч долларов, и он отбросил все мысли о поездке в Европу.

В то время ходила история, что Кин превратил все свое богатство в золото, и золото было упаковано в аккуратные маленькие свертки. С этим, как ему приписывали слова, он намеревался стереть Джея Гулда с финансовой карты. Эта история, однако, не соответствует действительности. Кин намеревался сделать небольшую ставку, получить немного денег на расходы и продолжить свой путь в Европу для отдыха.

Но Уолл-стрит очаровала его. Все там делалось в таком роскошном масштабе, что это как раз подходило ему. Поэтому вместо того, чтобы взять отпуск, он погрузился в рынок, и его выигрыши поначалу были огромными. В течение следующих двух лет он заработал девять миллионов долларов. Затем он ввязался в «угол» по пшенице, и прежде чем выбраться оттуда, был выжат досуха и остался должен полтора миллиона.

Превращение неудачи в успех.

Он снова начал старую борьбу в Сан-Франциско и проявил ту же старую смелость Сан-Франциско.

Они загнали его до такой точки, что он больше не мог позволить себе жить в Нью-Йорке, и он снял маленький домик в пригороде. Кэб был роскошью, о которой нечего было и думать, поэтому каждый день, в хорошую или плохую погоду, Кин ходил пешком от поездов до своего офиса. Его обед, а иногда и ужин, состоял из фруктов, купленных в корзине.

Вокруг него были десятки людей, доведенных до подобного состояния, и большинство из них теряли мужество и опускались на дно. Мужество было единственным, чего Кин не потерял. Он крепко держался, и его прежний опыт позволил ему медленно восстановить утраченную позицию. Мало-помалу он встал на ноги, и когда однажды погасил свои долги, он начал борьбу снова в большом масштабе и сумел стать одним из самых богатых людей в стране.

Гобеленовая комната.

Сэр ВАЛЬТЕР СКОТТ.

Этот рассказ сэра Вальтера Скотта по праву считается одним из самых впечатляющих когда-либо написанных рассказов о привидениях. Его искусство заключается в совершенной простоте, которая на мгновение убеждает читателя в его правдивости и поэтому делает ужас от него чрезвычайно реальным. У самого Скотта в характере была доля суеверия, отчасти унаследованная от шотландских предков и усиленная странными историями и жуткими легендами, которые рассказывали ему крестьяне, у чьих костров он сиживал по ночам, будучи еще мальчиком.

Его вера в сверхъестественное проявляется и вновь появляется во многих его самых известных романах, как, например, в эпизоде с Серым Призраком в «Уэверли», втором зрении Мэг Меррилис в «Гай Мэннеринге» и странной фигуре Норны из Фитфул-Хеда в «Пирате». Но лучшего примера мастерства Скотта в использовании таинственного как элемента художественной литературы, чем этот короткий рассказ «Гобеленовая комната», найти невозможно.

Следующее повествование изложено пером, насколько позволяет память, в том же характере, в котором оно было представлено слуху автора; и он не претендует на большую похвалу или на то, чтобы быть подвергнутым более суровому осуждению, чем в той мере, в какой это соответствует хорошему или плохому суждению, которое он применил при выборе своих материалов, поскольку он старательно избегал любой попытки украшательства, которая могла бы помешать простоте рассказа.

В то же время следует признать, что особый класс историй, основанных на чудесном, обладает более сильным влиянием, когда их рассказывают, чем когда их записывают. Том, взятый в руки в полдень, хотя и повторяет те же события, производит гораздо более слабое впечатление, чем то, которое достигается голосом рассказчика в кругу слушателей у камина, которые ловят каждое слово повествования, когда рассказчик детализирует мелкие подробности, служащие для придания ему достоверности, и понижает голос с притворством таинственности, приближаясь к страшной и удивительной части.

Именно с такими преимуществами нынешний автор услышал следующие события, рассказанные более двадцати лет назад знаменитой мисс Сьюард из Личфилда, которая к своим многочисленным достоинствам в значительной степени добавляла дар повествования в частной беседе.

В своем нынешнем виде рассказ неизбежно должен потерять весь интерес, который был придан ему гибким голосом и умными чертами лица одаренного рассказчика. И все же, прочитанный вслух недоверчивой аудитории при сомнительном свете уходящего вечера или в тишине при догорающей свече и среди одиночества полуосвещенной комнаты, он может вернуть себе репутацию хорошей истории о привидениях.

Мисс Сьюард всегда утверждала, что получила свою информацию из достоверного источника, хотя и скрыла имена двух главных действующих лиц. Я не буду пользоваться никакими подробностями, которые мог получить с тех пор относительно мест действия, но позволю им оставаться под тем же общим описанием, в котором они были впервые рассказаны мне; и по той же причине я не буду добавлять или убавлять от повествования никакие обстоятельства, более или менее существенные, а просто перескажу, как слышал, историю о сверхъестественном ужасе.

Примерно в конце Американской войны, когда офицеры армии лорда Корнуоллиса, капитулировавшей при Йорктауне, и другие, попавшие в плен во время неразумного и злополучного спора, возвращались в свою страну, чтобы рассказать о своих приключениях и отдохнуть после своих тягот, среди них был генерал, которому мисс С. дала имя Браун, но лишь, как я понял, чтобы избежать неудобства введения безымянного агента в повествование. Он был офицером, заслуживающим уважения, а также джентльменом, пользующимся высоким авторитетом благодаря своему происхождению и достижениям.

Некоторые дела привели генерала Брауна в поездку по западным графствам, когда по завершении утреннего этапа он оказался в окрестностях небольшого провинциального городка, который представлял собой сцену необычайной красоты и характера, свойственного Англии.

Маленький городок с величественной старой церковью, чья башня свидетельствовала о преданности давно минувших веков, лежал среди пастбищ и хлебных полей небольшого размера, но ограниченных и разделенных живыми изгородями из деревьев огромного возраста и размера. Было мало признаков современных улучшений. Окрестности места не намекали ни на одиночество упадка, ни на суету новизны; дома были старыми, но в хорошем состоянии; и красивая маленькая речка свободно журчала на своем пути к левой стороне города, не сдерживаемая плотиной и не окаймленная бечевником.

На пологом возвышении, почти в миле к югу от города, среди множества почтенных дубов и запутанных зарослей виднелись башни замка, такого же старого, как войны Йорков и Ланкастеров, но который, казалось, претерпел важные изменения во времена Елизаветы и ее преемника.

Он не был местом большого размера; но все удобства, которые он предоставлял ранее, должны были, как предполагалось, все еще быть доступны в его стенах; по крайней мере, такой вывод сделал генерал Браун, наблюдая, как дым весело поднимается из нескольких древних витых и резных дымовых труб.

Стена парка тянулась вдоль шоссе на две или три сотни ярдов; и через различные точки, через которые глаз находил проблески лесного пейзажа, казалось, что он хорошо зарыблен. Другие точки обзора открывались одна за другой; то полный вид на фасад старого замка, то боковой взгляд на его отдельные башни; первый был богат всей причудливостью елизаветинской школы, в то время как простая и твердая прочность других частей здания, казалось, показывала, что они были возведены скорее для защиты, чем для хвастовства.

Восхищенный частичными проблесками, которые он получил на замок через леса и поляны, которыми была окружена эта древняя феодальная крепость, наш военный путешественник решил поинтересоваться, не заслуживает ли она более близкого осмотра и содержит ли она семейные картины или другие объекты любопытства, достойные посещения незнакомца; когда, покинув окрестности парка, он проехал по чистой и хорошо вымощенной улице и остановился у дверей часто посещаемой гостиницы.

Прежде чем заказать лошадей, чтобы продолжить свое путешествие, генерал Браун навел справки о владельце замка, который так привлек его восхищение; и был одинаково удивлен и доволен, услышав в ответ имя дворянина, которого мы назовем лордом Вудвиллом. Какая удача!

Многие из ранних воспоминаний Брауна, как в школе, так и в колледже, были связаны с молодым Вудвиллом, которого, как он теперь выяснил с помощью нескольких вопросов, был тем самым владельцем этого прекрасного поместья. Он был возведен в звание пэра после кончины своего отца несколько месяцев назад, и, как узнал генерал от хозяина гостиницы, срок траура закончился, и теперь он вступал во владение своим наследственным поместьем в радостный сезон веселой осени, в сопровождении избранной группы друзей, чтобы насладиться спортом в стране, знаменитой дичью.

Это была восхитительная новость для нашего путешественника. Фрэнк Вудвилл был «фагом» Ричарда Брауна в Итоне и его избранным близким другом в Крайст-Черч; их удовольствия и их задачи были одними и теми же; и сердце честного солдата согрелось, узнав, что его старый друг владеет такой восхитительной резиденцией и поместьем, как заверил его хозяин с кивком и подмигиванием, вполне достаточным, чтобы поддерживать и приумножать его достоинство.

Ничто не было более естественным, чем то, что путешественник должен приостановить поездку, которую ничто не заставляло спешить, чтобы нанести визит старому другу при таких приятных обстоятельствах.

Свежие лошади, следовательно, имели лишь краткую задачу доставить дорожную карету генерала в замок Вудвилл. Портье впустил их у современного готического домика, построенного в стиле, соответствующем самому замку, и в то же время позвонил в колокольчик, чтобы предупредить о приближении посетителей.

По-видимому, звук колокольчика прервал расставание компании, настроенной на различные утренние развлечения; ибо, войдя во двор замка, несколько молодых людей слонялись в своих спортивных костюмах, рассматривая и критикуя собак, которых смотрители держали наготове, чтобы сопровождать их времяпрепровождение.

Когда генерал Браун вышел, молодой лорд подошел к воротам зала и на мгновение посмотрел, как на незнакомца, на лицо своего друга, на котором война с ее тяготами и ранами произвела большую перемену. Но неуверенность длилась не дольше, чем до тех пор, пока посетитель не заговорил, и сердечное приветствие, которое последовало, было таким, какое может быть обменено только между теми, кто вместе провел веселые дни беззаботного детства или ранней юности.

«Если бы я мог загадать желание, мой дорогой Браун, — сказал лорд Вудвилл, — это было бы видеть вас здесь, из всех людей, по этому случаю, который мои друзья любезно считают своего рода праздником. Не думайте, что вы оставались без присмотра в течение тех лет, что вы отсутствовали у нас. Я проследил за вами через ваши опасности, ваши триумфы, ваши несчастья и был рад видеть, что, будь то в победе или поражении, имя моего старого друга всегда отличалось аплодисментами».

Генерал дал подходящий ответ и поздравил своего друга с его новыми достоинствами и владением таким красивым местом и поместьем.

«Нет, вы еще ничего не видели, — сказал лорд Вудвилл, — и я надеюсь, вы не собираетесь покидать нас, пока не познакомитесь с ним лучше. Это правда, признаюсь, что моя нынешняя компания довольно большая, и старый дом, как и другие подобные места, не обладает таким количеством удобств, как кажется, обещает размер внешних стен. Но мы можем дать вам удобную старомодную комнату, и я рискну предположить, что ваши кампании научили вас радоваться и худшим условиям».

Генерал пожал плечами и рассмеялся.

«Полагаю, — сказал он, — худшая квартира в вашем замке значительно лучше старой бочки из-под табака, в которой я был вынужден ночевать, когда был в Буше, как называют его вирджинцы, с легким корпусом. Там я лежал, как сам Диоген, настолько довольный своим укрытием от стихий, что предпринял тщетную попытку заставить перекатить ее к моему следующему месту стоянки; но мой командир на то время не уступил такой роскошной провизии, и я попрощался со своей любимой бочкой со слезами на глазах».

«Ну что ж, раз вы не боитесь своих условий, — сказал лорд Вудвилл, — вы останетесь со мной по крайней мере на неделю. Ружей, собак, удочек, мушек и средств для спорта на море и на суше у нас достаточно и даже больше; вы не можете выбрать развлечение, для которого мы не найдем средств. Но если вы предпочитаете ружье и легавых, я сам пойду с вами и посмотрю, улучшили ли вы свою стрельбу с тех пор, как были среди индейцев в отдаленных поселениях».

Генерал с радостью принял предложение своего дружелюбного хозяина во всех пунктах. После утра мужских упражнений компания встретилась за обедом, где лорду Вудвиллу было приятно способствовать демонстрации высоких качеств своего вновь обретенного друга, чтобы рекомендовать его своим гостям, большинство из которых были выдающимися людьми.

Он побудил генерала Брауна рассказать о сценах, свидетелем которых он был; и поскольку каждое слово одинаково характеризовало храброго офицера и разумного человека, который сохранял обладание своим хладнокровием под самыми неминуемыми опасностями, компания смотрела на солдата с общим уважением, как на того, кто доказал, что обладает необычайной долей личного мужества; того атрибута, из всех других, которым каждый желает быть наделенным.

День в замке Вудвилл закончился, как обычно в таких особняках. Гостеприимство остановилось в пределах доброго порядка; музыка, в которой молодой лорд был мастером, сменила циркуляцию бутылки; карты и бильярд, для тех, кто предпочитал такие развлечения, были наготове: но утренние упражнения требовали ранних часов, и вскоре после одиннадцати часов гости начали расходиться по своим квартирам.

Молодой лорд сам проводил своего друга, генерала Брауна, в предназначенную для него комнату, которая отвечала описанию, которое он дал ей, будучи удобной, но старомодной. Кровать была массивной формы, использовавшейся в конце семнадцатого века, а шторы из выцветшего шелка, тяжело отделанные потускневшим золотом. Но тогда простыни, подушки и одеяла выглядели восхитительно для участника кампании, когда он думал о своем «особняке, бочке».

В гобеленовых драпировках, которые со своими изношенными украшениями занавешивали стены маленькой комнаты, было некое уныние, и они слегка колыхались, когда осенний ветерок проникал через древнее решетчатое окно, которое стучало и свистело, когда воздух проникал внутрь. Туалетный столик, тоже с зеркалом, в тюрбане, по манере начала века, с прической из шелка цвета муррей, и его сотней странных коробочек, обеспечивающих приготовления, которые были устаревшими более пятидесяти лет, имел антикварный и, в той мере, меланхоличный вид.

Но ничто не могло светить ярче и веселее, чем две большие восковые свечи; или если что-то могло соперничать с ними, то это были пылающие, потрескивающие поленья в камине, которые посылали одновременно свой блеск и свое тепло через уютную комнату; которая, несмотря на общую древность своего вида, не испытывала недостатка в малейшем удобстве, которое современные привычки делали либо необходимым, либо желательным.

«Это старомодная спальня, генерал, — сказал молодой лорд; — но я надеюсь, вы не находите ничего, что заставляет вас завидовать вашей старой бочке из-под табака».

«Я не привередлив в отношении своего жилья, — ответил генерал; — но если бы я должен был сделать какой-то выбор, я бы предпочел эту комнату во много раз более веселым и современным комнатам вашего семейного особняка. Поверьте мне, что когда я объединяю ее современный вид комфорта с ее почтенной древностью и вспоминаю, что это собственность вашего светлости, я буду чувствовать себя здесь в лучших условиях, чем если бы я был в лучшем отеле, который может предложить Лондон».

«Я верю — я не сомневаюсь, — что вы найдете себя таким же комфортным, как я желаю вам, мой дорогой генерал», — сказал молодой дворянин; и еще раз пожелав своему гостю спокойной ночи, он пожал ему руку и удалился.

Генерал еще раз огляделся вокруг и внутренне поздравляя себя с возвращением к мирной жизни, комфорт которой был дорог воспоминанием о трудностях и опасностях, которые он недавно перенес, разделся и приготовился к роскошному ночному отдыху.

Здесь, вопреки обычаю этого вида рассказа, мы оставляем генерала в его комнате до следующего утра.

Компания собралась к завтраку в ранний час, но без появления генерала Брауна, который казался гостем, которого лорд Вудвилл желал почтить выше всех, кого его гостеприимство собрало вокруг него.

Он не раз выражал удивление отсутствием генерала и, наконец, послал слугу навести о нем справки. Человек принес известие, что генерал Браун гулял с раннего утра, вопреки погоде, которая была туманной и неприятной.

«Обычай солдата, — сказал молодой дворянин своим друзьям; — многие из них приобретают привычную бдительность и не могут спать после раннего часа, в который их долг обычно приказывает им быть начеку».

И все же объяснение, которое лорд Вудвилл таким образом предложил компании, казалось едва ли удовлетворительным для его собственного ума, и именно в приступе молчания и рассеянности он ожидал возвращения генерала.

Это произошло почти через час после того, как прозвенел колокольчик к завтраку. Он выглядел уставшим и лихорадочным. Его волосы, пудрение и укладка которых были в то время одним из самых важных занятий всего дня человека и отмечали его моду так же, как в настоящее время завязывание галстука или его отсутствие, были взлохмачены, не завиты, лишены пудры и влажны от росы. Его одежда была наброшена с небрежностью, примечательной для военного человека, чьи реальные или предполагаемые обязанности обычно включают некоторое внимание к туалету, а его вид был изможденным и мертвенно-бледным.

«Так вы совершили марш-бросок по нам этим утром, мой дорогой генерал, — сказал лорд Вудвилл; — или вы не нашли свою кровать такой, как я надеялся и вы, казалось, ожидали. Как вы отдохнули прошлой ночью?»

«О, превосходно! замечательно! никогда лучше в моей жизни», — сказал генерал Браун быстро, и все же с видом смущения, который был очевиден для его друга. Затем он поспешно выпил чашку чая и, пренебрегая или отказываясь от всего остального, что предлагалось, казалось, впал в состояние рассеянности.

«Вы возьмете ружье сегодня, генерал?» — сказал его друг и хозяин, но должен был повторить вопрос дважды, прежде чем получил резкий ответ: «Нет, милорд; мне жаль, что я не могу иметь чести провести еще один день с вашей светлостью; мои почтовые лошади заказаны и будут здесь прямо сейчас».

Все присутствующие выразили удивление, и лорд Вудвилл немедленно ответил: «Почтовые лошади, мой добрый друг! Что вам может понадобиться с ними, когда вы обещали остаться со мной спокойно по крайней мере на неделю?»

«Я полагаю, — сказал генерал, явно очень смущенный, — что я мог, в удовольствии от моей первой встречи с вашей светлостью, сказать что-то о том, чтобы остановиться здесь на несколько дней; но с тех пор я нашел это совершенно невозможным».

«Это очень необычно, — ответил молодой дворянин. — Вы казались совершенно свободным вчера, и вы не могли получить вызов сегодня; ибо наша почта не пришла из города, и поэтому вы не могли получить никаких писем».

Генерал Браун, не давая никаких дальнейших объяснений, пробормотал что-то о неотложных делах и настаивал на абсолютной необходимости своего отъезда таким образом, который заглушил все возражения со стороны его хозяина, который видел, что его решение принято, и воздержался от дальнейших просьб.

«По крайней мере, однако, — сказал он, — позвольте мне, мой дорогой Браун, раз уж вы уезжаете или должны уехать, показать вам вид с террасы, который туман, который сейчас поднимается, скоро откроет».

Он распахнул створчатое окно и вышел на террасу, говоря это. Генерал последовал за ним механически, но, казалось, мало обращал внимания на то, что говорил его хозяин, когда, глядя через обширный и богатый пейзаж, он указывал на различные объекты, достойные наблюдения.

Так они двигались, пока лорд Вудвилл не достиг своей цели — отвести гостя полностью в сторону от остальной компании, когда, повернувшись к нему с видом большой торжественности, он обратился к нему так:

«Ричард Браун, мой старый и очень дорогой друг, мы теперь одни. Позвольте мне заклинать вас ответить мне словом друга и честью солдата. Как вы на самом деле отдохнули прошлой ночью?»

«Самым жалким образом, милорд, — ответил генерал в том же тоне торжественности; — настолько жалко, что я не рискнул бы на такую вторую ночь не только ради всех земель, принадлежащих этому замку, но и ради всей страны, которую я вижу с этой возвышенной точки обзора».

«Это самое необычное, — сказал молодой лорд, как будто говоря сам с собой; — тогда должно быть что-то в отчетах относительно этой комнаты». Снова повернувшись к генералу, он сказал: «Ради Бога, мой дорогой друг, будьте откровенны со мной и дайте мне знать неприятные подробности, которые случились с вами под крышей, где с согласия владельца вы должны были встретить только комфорт».

Генерал казался обеспокоенным этим призывом и помедлил мгновение, прежде чем ответить.

«Мой дорогой лорд, — наконец сказал он, — то, что случилось со мной прошлой ночью, носит характер настолько своеобразный и настолько неприятный, что я едва мог заставить себя детализировать это даже вашей светлости, если бы не то, что, независимо от моего желания удовлетворить любую вашу просьбу, я думаю, что искренность с моей стороны может привести к некоторому объяснению обстоятельства, одинаково болезненного и таинственного. Для других сообщение, которое я собираюсь сделать, могло бы выставить меня в свете слабоумного, суеверного дурака, который позволил своему собственному воображению обмануть и сбить его с толку; но вы знали меня в детстве и юности и не заподозрите меня в том, что я принял в зрелом возрасте чувства и слабости, от которых мои ранние годы были свободны».

Здесь он сделал паузу, и его друг ответил:

«Не сомневайтесь в моем полном доверии к правдивости вашего сообщения, как бы странно оно ни было, — ответил лорд Вудвилл, — я слишком хорошо знаю вашу твердость характера, чтобы подозревать, что вы могли стать объектом обмана, и осознаю, что ваша честь и ваша дружба в равной степени удержат вас от преувеличения того, чему вы могли быть свидетелем».

«Ну что ж, — сказал генерал, — я продолжу свой рассказ, насколько смогу, полагаясь на вашу откровенность; и все же отчетливо чувствуя, что я предпочел бы столкнуться с батареей, чем вспоминать отвратительные воспоминания прошлой ночи».

Он сделал паузу во второй раз, а затем, заметив, что лорд Вудвилл остался молчаливым и в позе внимания, он начал, хотя и не без явного нежелания, историю своих ночных приключений в Гобеленовой комнате.

«Я разделся и лег в постель, как только ваша светлость оставила меня вчера вечером; но дрова в камине, который почти выходил на мою кровать, пылали ярко и весело, и, подкрепленные сотней волнующих воспоминаний моего детства и юности, которые были вызваны неожиданным удовольствием от встречи с вашей светлостью, помешали мне немедленно заснуть.

«Я должен, однако, сказать, что эти размышления были все приятного и согласного рода, основанные на чувстве того, что на время обменял труд, тяготы и опасности моей профессии на наслаждения мирной жизни и воссоединение тех дружеских и привязанных связей, которые я разорвал по грубому призыву войны.

«В то время как такие приятные размышления прокрадывались в мой ум и постепенно убаюкивали меня в сон, я был внезапно разбужен звуком, похожим на шорох шелкового платья и постукивание пары туфель на высоких каблуках, как будто женщина ходила по комнате.

«Прежде чем я смог отдернуть занавеску, чтобы увидеть, в чем дело, фигура маленькой женщины прошла между кроватью и огнем. Спина этой формы была повернута ко мне, и я мог заметить, по плечам и шее, что это была старая женщина, чьим платьем было старомодное платье, которое, я думаю, дамы называют сак; то есть своего рода халат, совершенно свободный в теле, но собранный в широкие складки на шее и плечах, которые падают на землю и заканчиваются своего рода шлейфом.

«Я подумал, что вторжение достаточно странное, но ни на мгновение не питал мысли, что то, что я видел, было чем-то большим, чем смертная форма какой-то старой женщины из заведения, которая имела причуду одеваться как ее бабушка, и которая, возможно (поскольку ваша светлость упомянула, что вы были довольно стеснены в пространстве), была выселена из своей комнаты для моего размещения, забыла об этом обстоятельстве и вернулась к двенадцати часам в свое старое место.

«Под этим убеждением я пошевелился в постели и немного кашлянул, чтобы дать понять незваному гостю, что я нахожусь в помещении. Она медленно повернулась, но, милостивое небо! милорд, какое лицо она показала мне!

«Больше не было вопроса, чем она была, или какой-либо мысли о том, что она живое существо.

«На лице, которое носило застывшие черты трупа, были запечатлены следы самых гнусных и самых отвратительных страстей, которые оживляли ее, пока она жила. Тело какого-то жестокого преступника, казалось, было отдано из могилы, а душа возвращена из карательного огня, чтобы сформировать, на время, союз с древним сообщником своей вины.

«Я вскочил в постели и сел прямо, поддерживая себя на ладонях, когда смотрел на этого ужасного призрака.

«Ведьма сделала, как казалось, один быстрый шаг к кровати, где я лежал, и присела на нее в точно такой же позе, которую я принял в крайности ужаса, выдвигая свое дьявольское лицо в пределах полуярда от моего, с ухмылкой, которая, казалось, намекала на злобу и насмешку воплощенного дьявола».

Здесь генерал Браун остановился и вытер со лба холодный пот, которым воспоминание об этом ужасном видении покрыло его.

«Милорд, — сказал он, — я не трус. Я был во всех смертельных опасностях, присущих моей профессии, и я могу по праву хвастаться, что никто никогда не знал, чтобы Ричард Браун обесчестил меч, который он носит; но в этих ужасных обстоятельствах, под глазами и, как казалось, почти в хватке воплощения злого духа, вся твердость покинула меня, вся мужественность растаяла во мне, как воск в печи, и я почувствовал, как мои волосы индивидуально встали дыбом. Поток моей жизненной крови перестал течь, и я упал в обморок, будучи таким же жертвой панического ужаса, как когда-либо была деревенская девушка или ребенок десяти лет. Как долго я лежал в этом состоянии, я не могу претендовать на догадки.

«Но я был разбужен часами замка, пробившими час, так громко, что казалось, будто они были в самой комнате. Прошло некоторое время, прежде чем я осмелился открыть глаза, чтобы они снова не встретили ужасное зрелище. Когда, однако, я набрался смелости посмотреть вверх, она больше не была видна.

«Моей первой мыслью было позвонить в колокольчик, разбудить слуг и перебраться на чердак или в сеновал, чтобы быть застрахованным от второго посещения. Нет, я признаюсь в правде, что мое решение изменилось не из-за стыда разоблачения себя, а из-за страха, что, поскольку шнур колокольчика висел у камина, я мог, пробираясь к нему, снова быть встреченным дьявольской ведьмой, которая, как я представлял себе, могла все еще скрываться в каком-то углу комнаты.

«Я не буду пытаться описать, какие приступы жара и холода мучили меня остаток ночи, через прерывистый сон, утомительные бдения и то сомнительное состояние, которое образует нейтральную землю между ними. Сотня ужасных объектов, казалось, преследовала меня; но была большая разница между видением, которое я описал, и теми, которые последовали, что я знал, что последние были обманами моей собственной фантазии.

«День наконец настал, и я встал с постели, больной здоровьем и униженный духом. Я стыдился себя как человека и солдата, и еще больше от того, что чувствовал свое собственное крайнее желание сбежать из комнаты с привидениями, которое, однако, победило все другие соображения; так что, набрасывая одежду с самой небрежной поспешностью, я совершил свой побег из особняка вашей светлости, чтобы искать на открытом воздухе некоторое облегчение для своей нервной системы, потрясенной, как она была, этой ужасной встречей с посетителем, ибо такой я должен верить ей, из другого мира.

«Ваша светлость теперь услышала причину моего замешательства и моего внезапного желания покинуть ваш гостеприимный замок. В других местах я верю, мы можем часто встречаться; но Бог защити меня от того, чтобы когда-либо провести вторую ночь под этой крышей!»

Как ни странен был рассказ генерала, он говорил с таким глубоким чувством убежденности, что это прервало все обычные комментарии, которые делаются на такие истории. Лорд Вудвилл ни разу не спросил его, уверен ли он, что не видел привидение во сне, или не предложил никаких возможностей, которыми модно объяснять сверхъестественные явления — как дикие причуды фантазии или обманы зрительных нервов.

Напротив, он казался глубоко впечатленным правдой и реальностью того, что он услышал; и, после значительной паузы, сожалел, с большим видом искренности, что его старый друг должен был в его доме так сильно пострадать.

«Я тем более сожалею о вашей боли, мой дорогой Браун, — продолжил он, — что это несчастный, хотя и самый неожиданный результат моего собственного эксперимента. Вы должны знать, что, по крайней мере, во времена моего отца и деда, комната, которая была назначена вам прошлой ночью, была закрыта из-за сообщений о том, что она была потревожена сверхъестественными видениями и шумами.

«Когда я пришел, несколько недель назад, во владение поместьем, я подумал, что удобства, которые замок предоставлял для моих друзей, были недостаточно обширны, чтобы позволить обитателям невидимого мира сохранять владение удобной спальней.

«Поэтому я приказал открыть Гобеленовую комнату, как мы ее называем; и, не разрушая ее атмосферы древности, я велел поместить в нее такие новые предметы мебели, которые соответствовали современным временам. И все же, поскольку мнение, что комната была с привидениями, очень сильно преобладало среди домашних, и было также известно в окрестностях и многим моим друзьям, я боялся, что у первого обитателя Гобеленовой комнаты может возникнуть предубеждение, которое могло бы способствовать возрождению дурной славы, которой она страдала, и тем самым разочаровать мою цель сделать ее полезной частью дома.

«Я должен признаться, мой дорогой Браун, что ваше прибытие вчера, приятное для меня по тысяче причин, кроме того, казалось наиболее благоприятной возможностью устранить неприятные слухи, которые привязывались к комнате, поскольку ваша храбрость была несомненной, а ваш ум свободен от какой-либо предвзятости по этому вопросу. Я не мог, следовательно, выбрать более подходящего субъекта для моего эксперимента».

— Клянусь жизнью, — несколько поспешно произнес генерал Браун, — я бесконечно обязан вашей светлости, поистине весьма и весьма признателен. Боюсь, мне еще долго придется помнить о последствиях этого эксперимента, как изволила выразиться ваша светлость.

— Ну полно, мой дорогой друг, вы несправедливы, — сказал лорд Вудвиль. — Стоит вам задуматься хоть на мгновение, и вы убедитесь, что я никак не мог предвидеть тех страданий, которым вы были столь прискорбно подвергнуты.

— Еще вчера утром я был законченным скептиком в вопросах сверхъестественных явлений. Более того, уверен, что если бы я рассказал вам о том, что говорят об этой комнате, одни лишь эти слухи побудили бы вас по собственному желанию выбрать ее для ночлега. Это было моим несчастьем, возможно, моей ошибкой, но это никак нельзя назвать моей виной, что вы были столь странно встревожены.

— Странно, и впрямь странно! — сказал генерал, вновь обретая благодушие. — Признаю, у меня нет права обижаться на вашу светлость за то, что вы приняли меня за того, кем я сам себя считал — за человека, обладающего некоторой твердостью и мужеством. Но вижу, мои почтовые лошади прибыли, и я не должен задерживать вашу светлость, отвлекая от ваших развлечений.

— Нет, мой старый друг, — сказал лорд Вудвиль, — раз уж вы не можете остаться у нас еще на день — а настаивать я больше не смею, — уделите мне хотя бы еще полчаса. Вы любили живопись, а у меня есть галерея портретов, некоторые из них кисти Ван Дейка; на них изображены предки, которым некогда принадлежали это поместье и замок. Думаю, многие из них покажутся вам достойными внимания.

Генерал Браун принял приглашение, хотя и несколько неохотно. Было очевидно, что он не сможет вздохнуть свободно и успокоиться, пока не оставит замок Вудвиль далеко позади. Однако он не мог отказать другу, тем более что немного стыдился своей раздражительности, проявленной по отношению к доброжелательному хозяину.

Поэтому генерал последовал за лордом Вудвилем через несколько комнат в длинную галерею, увешанную картинами, которые тот показывал гостю, называя имена и рассказывая о людях, чьи портреты сменяли друг друга.

Генерала Брауна мало интересовали подробности этих рассказов. Впрочем, они были обычными для старой фамильной галереи. Вот кавалер, разоривший поместье ради дела короны; там — знатная дама, восстановившая его, вступив в брак с богатым круглоголовым. Вот висит галантный кавалер, подвергавшийся опасности за переписку с изгнанным двором в Сен-Жермене; здесь — тот, кто взял в руки оружие за Вильгельма во время Революции; а там — третий, попеременно склонявший чашу весов то в сторону вигов, то в сторону тори.

Пока лорд Вудвиль вкладывал эти слова в уши гостя, «против воли его чувств», они дошли до середины галереи, когда он увидел, что генерал Браун внезапно вздрогнул и принял позу крайнего изумления, не лишенного страха, так как его взгляд был пойман и внезапно прикован портретом пожилой дамы в саке — модном наряде конца XVII века.

— Вот она! — воскликнул он. — Вот она, в точности по форме и чертам лица, хотя и уступает в демоническом выражении той ведьме, что посетила меня прошлой ночью!

— Если это так, — сказал молодой дворянин, — то не может оставаться никаких сомнений в ужасающей реальности вашего видения. Это портрет моей несчастной прародительницы, чьи преступления записаны черным и страшным списком в семейной истории, хранящейся в моем сундуке с грамотами. Пересказ их был бы слишком ужасен; достаточно сказать, что в той роковой комнате были совершены кровосмешение и неестественное убийство. Я верну ее в то уединение, в которое ее отправили более рассудительные мои предшественники; и никто, пока я могу этому помешать, никогда не подвергнется повторению сверхъестественных ужасов, способных пошатнуть даже такое мужество, как ваше.

Так друзья, встретившиеся с такой радостью, расстались в совершенно ином настроении: лорд Вудвиль — чтобы приказать разобрать Гобеленовую комнату и заложить дверь, а генерал Браун — чтобы искать в какой-нибудь менее прекрасной местности и с менее знатным другом забвения от мучительной ночи, проведенной в замке Вудвиль.

ДНЕВНИК СТАРОЙ ДЕВЫ.

Следующая правдивая и трогательная история старой девы, датируемая примерно 1843 годом, является одной из самых кратких, но в то же время наиболее полных записей человеческого опыта, когда-либо напечатанных. Те, кто умеет читать между строк, проникнутся полным сочувствием к ее автору, которая, по-видимому, обнаружила, что, хотя брак может оказаться неудачей, отказ от супружества не приносит счастья:

Пятнадцать лет, с нетерпением жду выхода в свет.

Шестнадцать, начала иметь некоторое представление о нежных чувствах.

Семнадцать, рассуждала о любви в коттедже и бескорыстной привязанности.

Восемнадцать, вообразила, что влюблена в красивого мужчину, который мне льстил.

Девятнадцать, стала немного привередливее из-за того, что на меня стали обращать внимание.

Двадцать, начала вести модную и светскую жизнь.

Двадцать один, еще больше уверенности в собственной привлекательности, ожидала блестящей партии.

Двадцать два, отказала хорошему жениху, потому что он не был светским человеком.

Двадцать три, флиртовала с каждым встречным молодым человеком.

Двадцать четыре, удивлялась, почему еще не замужем.

Двадцать пять, стала осмотрительнее в поведении.

Двадцать шесть, начала думать, что большое состояние не так уж необходимо.

Двадцать семь, предпочитала общество разумных мужчин.

Двадцать восемь, хотела выйти замуж тихо, иметь уютный дом и детей.

Двадцать девять, почти отчаялась вступить в брак.

Тридцать, стала опасаться, что меня назовут старой девой.

Тридцать один, возросшая любовь к украшению себя.

Тридцать два, заявила, что не люблю балы, так как трудно найти хороших партнеров.

Тридцать три, удивлялась, как мужчины могут оставлять общество разумных женщин ради флирта с девчонками.

Тридцать четыре, притворялась добродушной в разговорах с мужчинами.

Тридцать пять, ревновала к похвалам в адрес других женщин.

Тридцать шесть, поссорилась с подругой, которая недавно вышла замуж.

Тридцать семь, считала, что меня игнорируют в обществе.

Тридцать восемь, любила говорить о своих знакомых, которые несчастны в браке, и находила бесконечное утешение в их несчастьях.

Тридцать девять, скверный характер усилился.

Сорок, стала закоренелой брюзгой.

И так далее до пятидесяти, когда дама заводит комнатных собачек и много рассуждает о филантропии. После этого возраста на висках пробивается седина, и в моде становится «пожилая дама» — уже не старая дева.

СЕРЬЕЗНОЕ, ВЕСЕЛОЕ И ЭПИГРАММАТИЧЕСКОЕ.

КОМПЕНСАЦИЯ.

"Too late!" he shrieked—with bulging eyes

He watched the train pull out—

And, overcome, gave vent to rage

In one tremendous shout.

"We'd caught the thing in plenty time!"

He turned around and said:

"But for the hour you took to put

That hat upon your head!"

"I know it!" happily smiled his wife;

"But did you notice, sweet,

How everybody rubbered 'round

When we came down the street?"

New York World.

ПАСХАЛЬНЫЕ СПЛЕТНИ.

Dey's done had chicken at her house,

It's easy tellin' dat

By de contentment in her face

An' de feathers in her hat.

Washington Star.

ДАЛЕКО ОТ РЫНКА.

Вскоре после Гражданской войны генерал Ингэллс из армии США гостил у друга на Юге. Однажды утром, прогуливаясь, он встретил мальчика, который поднимался от реки с отличной связкой рыбы.

— Что ты возьмешь за свою рыбу? — спросил генерал.

— Тридцать центов, — был ответ.

— Тридцать центов! — повторил генерал в изумлении. — Да ведь в Нью-Йорке ты мог бы получить за нее три доллара.

Мальчик критически посмотрел на офицера, а затем с презрением сказал:

— Да, сэр; и я полагаю, если бы у меня было ведро воды в аду, я мог бы получить за него миллион долларов. — Saturday Evening Post.

ВОЕННЫЙ МАРШ МОЦАРТА.

Кардинал Гиббонс пошутил, когда его посетил ирландский женский хор из Дублина. Внезапно повернувшись, он спросил:

— Кто из вас самая старшая?

Никто не претендовал на эту честь, и все покраснели. Разговор перешел на Гилмора и его оркестр, и кардинал Гиббонс рассказал, как Гилмор на Кони-Айленде, услышав, что кардинал находится в зале, сыграл «Мэриленд, мой Мэриленд», и как это ему понравилось.

— Гилмор, — сказал кардинал, — был знаменит исполнением «Двенадцатой мессы» Моцарта. Однажды он сыграл ее в городке в Северной Каролине, и на следующий день местная газета объявила, что он с большим эффектом исполнил «Двенадцатую массачусетскую» Моцарта.

Pittsburgh Dispatch.

БОСС.

Who is it, when the people rise

And make the welkin ring with cries

For freedom, sits with upturned eyes?

The Boss.

Who is it makes a little slate

And nominates the candidate—

But lets the people pay the freight?

The Boss.

Who is it, after all the noise

Against the methods he employs

Is meekly followed by the boys?

The Boss.

Who, when he gets alone where we

That boast about the liberty

We have can neither hear nor see

Says: "Oh, what fools these mortals be!"

The Boss.

Chicago Times-Herald.

ПЕРЕМЕНЫ.

One hundred years ago to-day,

With wildernesses here,

With powder in his gun, the man

Went out and got the deer.

But now the thing is somewhat changed,

And on another plan;

With powder on her cheeks the dear

Goes out and gets the man.

Indianapolis Sun.

УГРОЗА СУЛТАНА.

Султан Сулу — человек, который ничего не боится. Не так давно он выписал из Парижа мундир за восемнадцать тысяч долларов для приема Тафта, а когда костюм прибыл, отказался платить за него пошлину. Таможенные власти подняли шум и пригрозили оставить мундир у себя.

— Очень хорошо, — сказал мистер Султан, — оставьте свой старый мундир, но знайте, что я надену на прием либо его, либо ничего. Ужаснувшиеся офицеры поняли, что он не шутит, и костюм был молча передан ему. — Minneapolis Tribune.

ФРАГМЕНТ.

Only a woman's hair,

Long, delicate, and slender;

Light as the spider's silken lair,

Soft as a moonbeam tender.

One that some hapless swain

Might carry as a token

Of her he loves, yet loves in vain,

With constancy unbroken.

For such as this, I ween,

Knights dead and gone have battled;

When lance met lance in tourney keen,

And sword on buckler rattled.

And yet it makes me swear

At our confounded slavy;

For I'll be hanged if I can bear

Such relics in the gravy!

Pick-Me-Up.

СПОСОБ РИДА ВЫКРУТИТЬСЯ.

Соседи, знавшие Томаса Б. Рида в детстве, рассказывают историю о том, как однажды, когда его послали в бакалею с кувшином за уксусом, он забыл, что ему велели купить, и, когда бакалейщик спросил, что ему нужно, ответил:

— Понюхайте кувшин и дайте мне кварту.

Boston Herald.

ПОВОД ДЛЯ БЕСПОКОЙСТВА.

Покойный доктор Бордман из Филадельфии любил рассказывать это о себе: «Однажды я читал надгробную проповедь и говорил о воскресении. Уверен, я говорил дольше, чем обычно.

Гробовщик был человеком нервным, и, поскольку день клонился к вечеру, он начал беспокоиться, что пора отправляться на кладбище. Наконец он прошептал одному из моих прихожан: «Ваш священник всегда так долго проповедует на похоронах?»

— Ну, — сказал прихожанин, — это хорошая проповедь.

— Да, — сказал гробовщик, — проповедь хорошая, и я верю в воскресение, но боюсь, если он не закончит довольно скоро, я не успею похоронить этого человека вовремя». — Philadelphia Ledger.

ИСПРАВЛЕНИЕ.

'Twas not for want of breath he died,

But rather that he misapplied

The ample breath he had, I wot.

Before he went to bed that night

He witlessly blew out the light.

The gas escaped; the man did not.

New York World.

КОГДА «БОЛЬШАЯ ДУБИНКА» НЕ ПОМОГЛА.

В Англии рассказывают следующий анекдот о юности президента Рузвельта:

Когда Рузвельт был студентом Гарварда, ему нужно было прочитать стихотворение в публичной декламации. Он дошел до строки, которая гласила:

«Когда Греция преклонила колени в мольбе»,

и тут запнулся.

Он снова повторил:

«Когда Греция преклонила колени...», но не смог продолжить.

Учитель терпеливо ждал, наконец заметив:

— Смажь ей колени снова, Рузвельт, тогда, может, пойдет.

Woman's Home Companion.

ЗАСЛУЖИЛ ЖИТЬ.

Недавно в сельском мировом суде в Джорджии старый негр, чьи показания были поставлены под сомнение, сказал в свою защиту:

— Судья, я хороший человек. Я живу здесь десять лет. Меня никогда не линчевали; а единственная лошадь, которую я украл, сбросила меня и сломала мне обе ноги! — Chicago Daily News.

СЕНАТОРСКАЯ ВЕЖЛИВОСТЬ.

— Полагаю, вы склонитесь перед волей народа, — сказал друг.

— Конечно, склонюсь, — ответил сенатор Соргум; — я буду кланяться и снимать шляпу столько, сколько они захотят. Пока нет шансов, что они добьются своего, быть вежливым — это самое малое, что я могу сделать. — Washington Evening Star.

Фонд совести нации.

В течение девяноста пяти лет люди, которым удалось обмануть правительство, превращали угрызения совести в золото и отправляли его дяде Сэму, который получил таким образом 400 000 долларов.

Оригинальная статья, написанная для «The Scrap Book».

В течение девяноста пяти лет взносы от раскаявшихся людей со всей Америки поступали в правительственный Фонд совести в Вашингтоне. Первый взнос такого рода был получен в 1811 году, во время администрации Мэдисона. К началу этого года суммы, полученные от тысяч мужчин и женщин, признавшихся в том, что они обманули правительство, составили четыреста тысяч долларов.

Существует большое разнообразие в характере правонарушений, а также в суммах денег, перечисляемых в Фонд совести. Одна женщина несколько лет назад отправила одну одноцентовую марку министру финансов, объяснив, что обманула правительство на эту сумму почтовых расходов. В разительном контрасте с этим взносом был чек на четырнадцать тысяч долларов, отправленный в Фонд совести американцем, живущим в Англии.

Одной из особенностей, раскрываемых письмами раскаявшихся граждан, является попытка скрыть личность авторов. Они часто пишут сжатым, неестественным почерком или «печатными» буквами, как дети, или намеренно делают ошибки в словах, что очевидно, когда жалкая орфография сочетается с почерком, свидетельствующим о культуре.

Все эти усилия излишни, ибо правительство Соединенных Штатов не разглашает имена, даже если они иногда откровенно подписаны мучимыми совестью людьми. Чтобы отправитель знал, что его взнос достиг Фонда совести, объявление о присланной сумме и характере признания делается в газетах города, откуда было отправлено письмо. Но никаких попыток установить личность жертвователя не предпринимается.

Многие из авторов — женщины, но они не присылают в Фонд совести так много денег, как мужчины. Их правонарушения, как правило, связаны с небольшими сделками. Крупнейшие взносы поступают от контрабандистов. Остальное поступает от лиц, которые использовали погашенные марки, или отправляли почту первого класса по тарифам третьего класса, или от лиц, которые фактически крали вещи из правительственных зданий, фортов или резерваций.

Пробуждение веры в ближнего.

Любопытный факт в отношении действий многих из этих кающихся заключается в том, что, пробудившись к чувству высокой этики, их недоверие к другим исчезает. Это не универсальная черта среди жертвователей в Фонд совести, но было много ярких примеров этого.

Министерство финансов ежедневно получает около десяти тысяч писем. Однажды утром в 1905 году в почте этого ведомства был получен пакет из манильской бумаги, сложенный так, чтобы напоминать обычный конверт официального размера. На нем было несколько двухцентовых марок, но не более того, что требовалось для пересылки, и ничего, что указывало бы на содержимое. Это был тот тип пакета, в котором можно было ожидать документы какого-нибудь заявителя или младшего чиновника.

Когда содержимое вытряхнули, на столе изумленного клерка лежали двенадцать тысяч долларов бумажными деньгами. Письмо, сопровождавшее этот взнос в Фонд совести, гласило:

Достопочтенному Л. М. Шоу, министру финансов, дорогой сэр:

Направляю вам двенадцать тысяч долларов, которые должны пойти на нужды правительства Соединенных Штатов. Много лет назад я обманул правительство на деньги, но вернул их все, а теперь плачу вчетверо, в соответствии с учением Священного Писания. Путь преступившего тяжел, но никто, кроме Бога, не знает, как я страдал от последствий, и я стремлюсь к щедрому возмещению. Да простит Бог, пока правительство Соединенных Штатов получает пользу.

Это письмо было просто подписано «Грешник», что является обычной подписью к этим интересным признаниям.

Совершенно иного склада ума был кающийся несколько лет назад, который прислал восемь тысяч долларов в Фонд совести. Он разорвал купюры, составлявшие эту сумму, ровно пополам и отправил первую часть хранителю Фонда совести, сказав, что если правительство подтвердит получение, он вышлет вторую половину. Верный своему слову, после получения федерального подтверждения он отправил по почте необходимые фрагменты купюр. Сложенные вместе, они, конечно, были так же хороши, как золото, и Фонд совести был существенно увеличен.

Его Величеству Президенту.

Хотя взносы и интересные письма, связанные с ними, являются источником некоторого веселья, весь этот обычай и учреждение — очень серьезное дело для большинства, если не для всех кающихся. Многие письма раскрывают состояние мучительного раскаяния. Некоторые из них трогательны в своей искренности и простоте раскрытых страданий.

Одно письмо, которое глубоко впечатлило чиновников Министерства финансов, было от маленькой девочки пятнадцати лет. Это было во время администрации президента Кливленда. Письмо ребенка обнаружило ум и острое сожаление об использовании двух погашенных почтовых марок. Послание гласило:

      
Его Величеству президенту Кливленду, дорогой президент:

Я в ужасном состоянии духа и подумала, что напишу и расскажу вам все. Около двух лет назад — насколько я помню, это было два года — я использовала две почтовые марки, которые уже были использованы на письмах, может быть, больше двух марок, но я помню только, что делала это дважды. Я не осознавала, что сделала, до недавнего времени. Мой ум постоянно занят этим предметом, и я думаю об этом день и ночь. Теперь, дорогой президент, пожалуйста, простите меня, и я обещаю вам, что никогда больше так не сделаю. Прилагаю стоимость трех марок. Пожалуйста, простите меня, ведь мне тогда было всего тринадцать лет, и я от всего сердца сожалею о том, что сделала.

От одного из ваших подданных.

Это было от ребенка. А вот письмо от женщины, очевидно, образованной. Оно было датировано Роаноком, 12 октября 1905 года, и отправлено президенту Соединенных Штатов. Оно гласит:

      
Достопочтенному Теодору Рузвельту, президенту,

Прилагаю два доллара, которые, пожалуйста, поместите в Национальный казначейство, так как они должны быть там по праву. Некоторое время назад я совершила покупку товара и уклонилась от уплаты пошлины, когда приходил таможенный чиновник. Моя совесть сильно мучила меня, и я желаю заплатить правительству, и не знаю лучшего способа, чем отправить их вам. Мне очень жаль беспокоить вас, но, пожалуйста, помогите мне избавиться от моей беды, передав деньги дяде Сэму, и вы получите благодарность от той, кто раскаивается.

Процветание пробуждает совесть.

Искренность, проявленная во всех письмах, несомненна. Несколько лет назад многие сообщения раскрывали сильное религиозное чувство. В нынешний период процветания взносы увеличиваются, и теперь некоторые чиновники полагают, что многие из этих кающихся давно стремились «воздать кесарю кесарево», но ждали, пока будут лучше способны это сделать.

Несколько недель назад человек написал из Канзаса, заявив, что тридцать шесть лет назад он купил лошадь у армейских дезертиров, которые украли ее из Форт-Ливенворта. Он заплатил им сорок долларов за животное, а вскоре после этого продал его за ту же сумму. Таким образом, он ничего не заработал на сделке, но тот факт, что он имел дело с контрабандной лошадью, постоянно, по его словам, терзал его совесть, и спустя поколение он отправил сорок долларов в Фонд совести.

То, сколько контрабанды провозится, является предметом интересных предположений. В прошлом году наш зарегистрированный импорт составил по стоимости более одного миллиарда долларов. Облагаемые пошлиной товары составили значительно больше половины этой суммы, а собранные пошлины составили не менее двухсот семидесяти семи миллионов долларов.

Во второй половине 1905 года фермер из Мичигана прислал тридцать долларов в качестве пошлины, которую он должен был заплатить за лошадь, перегнанную через канадскую границу из Манитобы несколько лет назад. Это было должным образом зачислено в Фонд совести, а почти месяц спустя от того же раскаявшегося фермера было получено второе письмо, в котором говорилось, что он решил также заплатить пошлину за упряжь (оцененную в семь долларов), которая была на лошади, и повозку (оцененную в десять долларов), которую она везла во время своего путешествия через границу из Манитобы. Во втором письме он приложил шесть долларов шестьдесят пять центов для Фонда совести.

Когда Джон Г. Карлайл был министром финансов, он получил следующее письмо с вложенными сорока долларами:

Дорогой сэр:

Хотя я так же искренне, как и вы, не одобряю недавние таможенные законы, я считаю долгом каждого честного человека полностью декларировать стоимость товаров, подлежащих им, так как он может избежать этого, только совершив лжесвидетельство. Я сделал это, когда вернулся из Европы, за исключением нескольких мелочей, которые, если бы их осматривали, потребовали бы перетряхивания содержимого моего сундука, что нанесло бы ущерб моему имуществу. Надеюсь, что вы используете свое влияние, чтобы нынешние таможенные законы были изменены. Надеюсь на это меньше из-за экономического невежества, которое они демонстрируют, чем из-за ужасной деморализации, которой они сильно способствовали.

Тень великого будущего.

Из Плезант-Лейк, Северная Дакота, пришло заказное письмо, содержащее десять долларов. Сопроводительная записка была явно написана почерком очень старого человека. Он добавил трогательную приписку:

«В ближайшем будущем предстоит еще много чего. Все мы становимся честными, когда приближаемся к Великому Будущему. Мне нужно только подписаться как «Совесть».

Таможенные сборщики по всей территории Соединенных Штатов, и особенно вдоль канадской границы, часто получают суммы денег, присланные им анонимно, с просьбой переслать их в Фонд совести в Вашингтоне. Некоторые из этих чиновников заявляют, что пассажиры, включая модно одетых женщин, поспешно входят в офис сборщика, нервно передают суммы денег, чтобы облегчить свою совесть, и уходят без каких-либо объяснений, кроме того, что когда-то они ввозили контрабанду в страну.

Крупнейшая сумма, кратко упомянутая выше, составила четырнадцать тысяч двести двадцать пять долларов пятнадцать центов. Она была отправлена в Фонд совести преподобным пребендарием Бариффом, викарием церкви Св. Джайлса в Крипплгейте, Лондон, который объяснил, что сумма была доверена ему лицом, которое отказалось раскрыть свою личность, но сказало, что завладело этой суммой, обманув правительство Соединенных Штатов.

Некоторые кающиеся признаются в странных правонарушениях. Житель Чикаго прислал один доллар в Фонд совести с заявлением, что много лет назад он взял маленькую яблоню из правительственного сада в Форт-Шеридане и теперь хочет компенсировать это. Несколько недель назад министр Шоу получил письмо с Запада, в котором говорилось, что много лет назад автор украл две простыни и наволочку из индейской школы. Этот кающийся также прислал один доллар, чтобы покрыть стоимость украденных вещей.

Пять центов из Канзаса.

Во время администрации покойного президента Мак-Кинли житель Канзаса прислал пять центов в Казначейство Соединенных Штатов, чтобы их добавили в Фонд совести. В его записке говорилось:

Прилагаю пять центов, которые я хочу вернуть, так как я использовал погашенную марку, когда для отправки письма требовалось три цента. Тот, кто желает вести христианскую жизнь.

Независимо от того, большие или маленькие, суммы, отправленные в Фонд совести, несомненно, снимают большой груз с души раскаявшихся. Следующее письмо, полученное президентом Соединенных Штатов, типично для многих. Оно было написано женщиной и гласит:

Прилагаю три доллара, на сумму которых я не обманула правительство, а только несколько мелких монет, но я пришлю еще, чтобы дать покой моей истерзанной совести. Акт был совершен в детстве. Раскаяние овладело мной, и я не могу успокоиться. Кто, кроме Бога, моего Небесного Отца, заставил меня сделать это? О, если бы я могла почувствовать, что прощена, ибо Бог, мой Небесный Отец, знает, что я не сделала бы такого сейчас. Простите меня за то, что я скрываю свое имя. Если бы я была лицом к лицу с вами, я бы не колебалась сказать вам, но у меня есть другие причины. Молитесь и за меня. Да благословит Бог вас и ваших. Пожалуйста, не публикуйте это. Но все же, как мне узнать, что вы получили это? Я верю, что Господь позаботится об этом.

Несчастная кающаяся.

P.S. — Иезекииль, 23-я глава, 15-й стих.

Фонд совести возглавляет Э. Б. Даскам, начальник Отдела государственных денежных средств. Все эти причудливые и трагические записи об оживлении совести в Америке тщательно подшиваются.

Хотя ведется отдельный учет Фонда совести, деньги, составляющие его, помещаются в большие хранилища правительства и становятся частью финансов нации. Было предложено, чтобы Конгресс принял закон, выделяющий этот конкретный фонд на какую-либо национальную благотворительность.

ХОК, ГУБЕРНАТОР КАНЗАСА.

Призванный к ответу строптивым законодательным органом за то, что сказал «угощай», он рассуждает о вещах, которые могут произойти в утро Воскресения.

Губернатор Эдвард Уоллис Хок из Канзаса — крупный человек с медлительными манерами и острым чувством юмора. Родился пятьдесят семь лет назад в Кентукки, и, как только окончил провинциальный колледж, переехал на запад. В двадцать пять лет он стал редактором и владельцем сельской еженедельной газеты в Канзасе; и шаг от журналистики к политике оказался легким.

Когда Хок говорит о законодательстве по «борьбе с трестами», он говорит тихо и серьезно, с проницательностью и умом. В другое время он способен оживить скучную рутину официальной работы ноткой нетрадиционной шутливости. Во время недавнего законодательного извержения в Топике один из более импульсивных представителей внес законопроект, который уже был принят. Губернатор наложил вето, заметив, что представителю пора «угощать».

Один из членов оппозиции, посчитав, что это опасное выражение для губернатора штата с сухим законом, добился принятия резолюции с требованием к губернатору дать объяснения. Губернатор Хок был чрезвычайно занят, но он высвободил свою подписывающую руку из стопки законопроектов перед ним достаточно надолго, чтобы набросать следующий ответ:

Сенату — Я получил Резолюцию Сената № 40, внесенную сенатором от округа Атчисон, с просьбой объяснить, что имелось в виду под термином «угощай», использованным в моем послании о вето на законопроект Сената № 341. Это выражение, использованное в шутливой форме и не имеющее какого-либо особого значения, и, возможно, едва ли соответствующее достоинству вашего органа, по-видимому, возымело, если не хороший, то, по крайней мере, неожиданный эффект, в том, что оно заставило иссохший труп Канзасской демократии обрести подобие жизни, сесть и обратить внимание.

Вера в чудеса здесь подкрепляется абсолютным доказательством, показывающим, что правильный призыв вернет к жизни мертвых. Если бы ангел Гавриил, стоя одной ногой на суше, а другой на море, протрубил в свою трубу так, что горы содрогнулись бы до основания, Демократическая партия Канзаса, вероятно, продолжала бы спать, но если бы он даже прошептал волшебные слова «угощай», могила этой умирающей организации отдала бы своих мертвецов, и от всей совокупности, возглавляемой талантливым и красивым сенатором от Атчисона, последовал бы ответ в нарастающем хоре: «Мы возьмем то же самое».

Э. У. Хок, губернатор.

ВСЯКАЯ ВСЯЧИНА.

Любопытные письма, оживляющие прозаические записи Почтового департамента Соединенных Штатов — Человеческий нос как вывеска характера — Происхождение суда Линча — Забавные выдержки из старых газет — Первый американец, сделавший себя сам — Сравнительное долголетие различных профессий — С другими интересными материалами из многих источников.

ЮМОРИСТИЧЕСКАЯ СТОРОНА ПОЧТОВОЙ СЛУЖБЫ.

НЕГРАМОТНОСТЬ СЕЛЬСКИХ ЧИНОВНИКОВ.

Почтмейстеры четвертого класса иногда пишут странные письма, рассказывая о своих бедах департаменту.

Стремление, с которым добиваются должностей почтмейстеров четвертого класса, кажется странным, если вспомнить, что зарплаты невелики, а обязанности часто обременительны. Ни один почтмейстер четвертого класса не получает более тысячи долларов в год. Более половины из них получают менее ста долларов в год; четырнадцать тысяч получают менее пятидесяти долларов в год; а сотни из них получают десять или двенадцать долларов в год.

Генри А. Касл, бывший аудитор Почтового департамента, недавно предоставил Sunday Magazine статью, наполненную любопытной информацией о почтмейстере четвертого класса и его странностях. Вот, например, шутливое письмо от почтмейстера из Иллинойса, который некоторое время тщетно пытался уволиться:

Но в любом случае, на этот раз я окончательно покончил с этой возней, и эта моя одиннадцатая и последняя отставка должна быть принята, пусть будет что будет. Около четырех часов сегодня днем кучка наших лучших граждан сообщила мне в недвусмысленных тонах, что если я не уберусь к полуночи, они собираются вывалять меня в дегте и перьях и вывезти из нашего законопослушного городка на шесте за мелкое дело, в подробности которого мне сейчас нет нужды вдаваться; а некоторое время назад друг дал мне знать, что они передумали и решили сделать это в девять часов вместо полуночи, и уже начали кипятить деготь.

Так что вы сами видите, что мне самое время уходить. Больше пока нечего добавить от

Искренне ваш, Т. Дж. Вакербек.

P.S. — Сейчас восемь сорок две, и я ушел.

Почтмейстер из Арканзаса выразил свой восторг по поводу назначения следующим образом:

Я польщен, как и обязан по долгу службы, своим назначением и рад узнать, что зарплата будет такой же, как и прежде, а именно — ничего в год; ибо я бы чертовски не хотел платить что-либо.

Неграмотность среди почтмейстеров не является редкостью. Мистер Касл цитирует письмо от бывшего почтмейстера с Юга, предположительно негра:

Почтмейстеру генералу, сэр, у меня жалоба на город Гилеад, полиция покалечила меня. В 1901 году не совершал никакого преступления, а городские отцы там обманули меня и выгнали из города вопреки законам Христа, Моисея и пророков, и всех народов, племен и кланов.

Поэтому я молю вас поднять палец и сделать что-нибудь с этим, я хочу получить оплату за свою собственность. Я был в Теннесси, чтобы выпросить цену на костюм одежды, но я вернулся сейчас и хочу, чтобы они урегулировали этот иск со мной.

P.S. — я пытался попасть перед последним Конгрессом и попал в работный дом.

И еще, вот письмо от местного чиновника, который боится вторжения сельской бесплатной доставки:

Почтмейстеру генералу, сэр, так как эта болтовня о сельской бесплатной доставке дошла сюда и многие недовольны, это причина того, что петиция была отправлена вам, и если вы заметите, вы увидите, что несколько имен появляются на обеих петициях, и около девяти из каждых десяти, кто подписался за сельскую бесплатную почтовую службу, недовольны и не хотят ее и говорят, что они были дураками и их обманом заставили подписать петицию за сельскую бесплатную доставку.

Невежество и неграмотность этих почтмейстеров не являются типичными. Эти случаи действительно исключительны. Тем не менее, существует много официальных эксцентричностей. Есть, например, старая история о почтмейстерах, которые настойчиво просматривают частные почтовые открытки — и эта склонность настолько распространена, или считается настолько распространенной, что она даже была воспета в стихах:

In a village post-office Miss Peek

Had a job at six dollars a week;

But she near had a fit

And threatened to quit

When a postal came written in Greek.

ХАРАКТЕР ЧЕЛОВЕКА ТАКОВ, КАКОВ ЕГО НОС.

РАЗМЕР И ФОРМА ЗНАЧИМЫ.

Тот, кто знает свой нос, может быстро определить, являются ли его черты чертами величия или посредственности.

Нос, согласно физиогномистам, является одной из самых важных черт. Он рассказывает свою историю характера, как глаз и рот. Его размер и форма имеют свое значение. Изучая лица мужчин и женщин, выдающихся в прошлой истории, была сделана следующая интерпретация языка носов:

Римский нос указывает на склонность к приключениям.

Широкий нос с открытыми ноздрями — признак большой чувственности.

Раздвоенный нос показывает доброжелательность; это был нос Св. Викентия де Поля.

Прямой нос указывает на справедливый, серьезный, тонкий, рассудительный и энергичный ум.

Изогнутый, мясистый нос — признак господства и жестокости; Екатерина Медичи и Елизавета Английская имели носы такого типа.

Изогнутый, тонкий нос — признак блестящего ума, но тщеславного и склонного к иронии; это нос мечтателя, поэта или критика.

Желательно, чтобы нос был как можно длиннее, это знак силы и гениальности; например, Наполеон и Цезарь имели длинные носы.

Если линия носа вогнутая — то есть если нос вздернут, — это указывает на то, что его владелец обладает слабым умом, иногда грубым, и в целом игривым, приятным или озорным.

ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ АМЕРИКАНСКОГО СУДА ЛИНЧА.

ГРУБОЕ ПРАВОСУДИЕ В СТАРОЙ ВИРДЖИНИИ.

Фраза, вероятно, возникла из отправления скорых судов колониального плантатора.

Применение суммарного наказания без законных полномочий известно в нашей стране как суд Линча. Происхождение термина несколько неясно. Вот одно объяснение:

Суд Линча получил свое название от сурового и скорого акта некоего Джеймса Линча Фиц-Стивена, купца из ирландского города Голуэй, и в 1526 году его мэра или смотрителя. Сын этого Линча Фиц-Стивена совершил гнусное убийство, и его отец, осуществляя свою власть смотрителя, приказал арестовать его и доставить для суда перед самим собой.

Отец, после вынесения приговора, подобно Бруту, приговорил сына к смерти и, опасаясь освобождения из тюрьмы, приказал привезти его домой и повесить перед собственной дверью.

Эта история из Ирландии более или менее апокрифична. Наиболее общепринятое объяснение относит этот термин к плантатору, жившему в том, что сейчас известно как район Пидмонт в Вирджинии.

В то время его округ был западной границей, и, не имея собственного закона и находясь в семи милях от ближайшего суда уголовной юрисдикции, споры постоянно передавались людям здравого суждения и беспристрастности, чьи решения считались окончательными.

Видным среди них был Чарльз Линч. Его решения демонстрировали столько справедливости, суждения и беспристрастности, что он был известен по всей стране как судья Линч.

Со временем преступников стали приводить перед ним, и он назначал такое наказание, которое считал справедливым и правильным.

Были и другие лица в разных округах, которые выступали в качестве арбитров и назначали наказания; но судья Линч был самым заметным, и, следовательно, система взяла его имя и была названа судом Линча. Это было комплиментом его честности и высокому характеру.

В Англии суд Линча раньше называли законом Лидфорда. В Шотландии он был известен как закон Каупера.

ТОТ РОД НОВОСТЕЙ, КОТОРЫЕ ЧИТАЛИ НАШИ ПРЕДКИ.

ВЫДЕРЖКИ ИЗ СТАРЫХ ЖУРНАЛОВ.

Беглые рабы радовали сердца рекламных менеджеров, а выходки ополчения вызывали аплодисменты.

Старые газеты — хорошее чтение, если они достаточно старые. Подобно расшифровке покрытых мхом эпитафий, чтение журналов других дней вызывает размышления, в которых сладкое смешивается с печальным. Это ясно показывает, что время не меняет человеческую природу, как бы ни менялись обычаи.

The American Weekly Mercury раньше издавалась в Филадельфии. Изучение выпуска от 29 ноября 1722 года выявляет это интересное объявление:

Сбежал от Иезекииля Болдинга из Хемпстеда на Лонг-Айленде один раб-индеец по имени Дик, среднего роста, с улыбающимся лицом. Он говорит по-английски довольно хорошо и ни на каком другом языке. Он умеет читать. У него большой нос, белые царапины на руке и синее пятно на внутренней стороне одного из запястий, чуть выше манжет рубашки. Он сбежал около начала сентября, был в рубашке из домотканого полотна и темно-коричневом камзоле из драпа. Нам сообщили, что он намеревался переодеться в индейскую одежду. Другие говорят, что он сказал, что направится в сторону Нью-Лондона и Род-Айленда, а оттуда в море.

Тот, кто сможет поймать упомянутого индейца, и обезопасить его, и дать знать его хозяину, чтобы его можно было получить обратно, получит три фунта награды, помимо разумных расходов.

Был ли Дик когда-либо пойман, возможно, никогда не будет известно, ибо он, кажется, не произвел глубокого впечатления на историю, хотя его «улыбающееся лицо» здесь увековечено.

Другой индеец упоминается по другой причине в выпуске от 2 сентября 1723 года, новость пришла из Бостона:

В прошлый понедельник вечером у судьи Сьюолла, а на следующую ночь у судьи Дадли, гостил один из старейших индейцев Новой Англии; Джон Квиттамог, живущий в стране Нипмаг, недалеко от Вудстока. Считается, что ему более ста двенадцати лет. Английские жители Вудстока помнят его как очень старого человека уже почти сорок лет, и что он все это время утверждал и до сих пор утверждает, что был в Бостоне, когда англичане впервые прибыли; и когда в этом месте был только один погреб, и тот возле Общего поля, и тогда он принес на спине полтора бушеля кукурузы. Он говорит, что индейцы Массачусетса послали весть индейцам Нипмаг, что если у них есть лишняя кукуруза, англичане нуждаются в ней, и им стоит принести ее. Он сейчас в добром здравии, и его понимание и память очень целы, учитывая его преклонный возраст, и он способен проходить пешком десять миль в день.

1723 год кажется нам почти таким же далеким, как год, когда англичане впервые поселились в Бостонской гавани. Но судья Сьюолл, судья Дадли и их друзья считали Джона Квиттамога таким же интересным, как мы считали бы человека, все еще живущего, который был свидетелем дуэли между Александром Гамильтоном и Аароном Берром.

Дружелюбный стиль журналистики «соседских заметок» проявляется в этой заметке из Бостона в выпуске от 20 ноября 1721 года:

Мы слышим из Эймсбери, что щедрый и милосердный капитан этого места недавно предупредил свою роту явиться на место парада, хорошо вооруженными топорами вместо ружей; после чего он повел их в лес, где (с непобедимым мужеством) они срубили столько деревьев, что получилось 30 кордов дров, и отвезли их к воде, чтобы доставить сюда для помощи бедным этого места.

Человек, который разместил следующее объявление, явно говорил серьезно:

Поскольку Мэтью Берн из округа Честер прослужил Джону Кэмму два года (то есть десять или двенадцать месяцев) на чулочном производстве и других работах, в течение которых чулки Джона Кэмма подвергались многим нареканиям, а теперь вышеупомянутый Мэтью Берн ходит и продает чулки от имени Джона Кэмма, как будто они сделаны им, что является ложью и неправдой.

По своей бессвязности английский язык мистера Кэмма не уступает печатной просьбе, которая несколько лет назад была прикреплена к дверям отеля в Лексингтоне, штат Кентукки:

«Гостей почтительно просят, если кто-либо из них покидает номер раньше другого, немедленно запирать и задвигать дверь на засов сразу после своего ухода».

ПЕРВЫЙ САМОСДЕЛАННЫЙ ЧЕЛОВЕК В ЭТОЙ СТРАНЕ.

БЫЛ ИЗОБРЕТАТЕЛЕМ СЕКСТАНТА.

Томас Годфри получил ценную идею, заметив отражение солнца в ведре с водой.

Томас Годфри был, вероятно, первым «самосделанным» человеком в Америке. Родился в 1704 году, умер в 1749 году. По профессии он был стекольщиком, но от природы интересовался математикой и выучил латынь, чтобы читать определенные научные трактаты.

Его репутация основана на усовершенствовании, которое он внес в квадрант Джона Дэвиса. На самом деле Годфри изобрел секстант. Джон Хэдли также изобрел секстант, очевидно, реализовав предложение Ньютона, которое было найдено в оригинальном черновике сэра Исаака среди бумаг Хэдли после его смерти. Годфри опередил Хэдли примерно на один год, но долгое время его права не признавались, и вся слава досталась Хэдли.

История о том, как скромный стекольщик получил свое первое вдохновение для создания инструмента, столь полезного для моряков, весьма интересна. Однажды, заменяя оконное стекло в доме на северной стороне Арч-стрит в Филадельфии, напротив насоса, девушка, наполнив свое ведро, поставила его на тротуар. Годфри, повернувшись к нему, увидел, как солнце отражается от окна, над которым он работал, в ведро с водой, и его философский ум, ухватившись за этот случай, пришел к мысли объединить план инструмента, с помощью которого он мог бы «притянуть» солнце к горизонту, с помощью приспособления, несравненно превосходящего все, что когда-либо использовалось ранее для целей угловых измерений.

ЕВРОПЕЙСКИЕ МОНАРХИ, КОТОРЫЕ КУРЯТ ТАБАК.

ТРУБКА КОРОЛЯ ЭДУАРДА ИЗ КОРНЯ ВЕРЕСКА.

Почти все европейские монархи балуются сигарами, трубками или сигаретами, за исключением короля Швеции Оскара.

Король Англии Яков I, этот «мудрейший дурак в христианском мире», был монархом, который тщетно выступал против «вирджинского зелья». Его «Контрудар против табака» был знаменитой книгой в свое время. И все же сегодня в Европе вряд ли найдется король, который не курит. Парижская газета Figaro собрала статистику курения среди особ королевской крови, а Literary Digest переводит эту заметку:

Король Англии почти всегда держит сигару во рту, но в кругу близких друзей покуривает короткую трубку из корня вереска. Императору Германии врачи запретили прикасаться к табаку, но иногда он закуривает сигарету и выбрасывает ее, выкурив наполовину. Король Карлуш курит превосходные сигары, золотисто-коричневые и ароматные, португальского производства.

Альфонсо XIII предпочитает сигареты сигарам, а Николай II ежедневно выкуривает около тридцати сигарет русского сорта. Император Франц Иосиф, несмотря на свой преклонный возраст, курит трубку с утра до ночи, а король Леопольд выкуривает около двенадцати сигар в день.

Виктор Эммануил III курит очень мало и довольствуется несколькими сигаретами в день, а король Швеции Оскар вообще не употребляет табак.

ВЛИЯНИЕ ПРОФЕССИИ НА ЖИЗНЬ ЧЕЛОВЕКА.

НЕКОТОРЫЕ ПРОФЕССИИ-ДОЛГОЖИТЕЛИ.

Композиторы и литераторы, как показывают данные, имеют больше всего шансов дожить до глубокой старости в добром здравии.

Псалмические «семьдесят лет» — это не средняя продолжительность жизни человека, а предел, называемый для тех, кто дожил до нормальной старости. Средняя продолжительность жизни людей различных профессий приведена в прилагаемой таблице:

Years.
Rural laborers45.32
Carpenters45.28
Domestics42.03
Bakers41.92
Weavers41.92
Shoemakers40.8
Tailors39.40
Hatters38.91
Stonemasons38.19
Plumbers38.18
Mill operatives38.09
Blacksmiths37.96
Bricklayers37.70
Printers36.66
Clerks34.99
Av. population39.88

Приведенные цифры охватывают большинство классов непрофессиональной деятельности. Однако считается, что композиторы живут дольше, чем люди, занятые в других профессиях, в доказательство чего был составлен этот выдающийся список:

Auber89
Monsigny87
Verdi87
Cherubini81
Rameau81
Haydn77
Spontini76
Rossini76
Gounod75
Paisiello75
Salieri74
Handel74
Lesueur74
Gluck73
Gade73
Piccinni72
Grétry72
Meyerbeer72
Saint-Saëns (living)71

РЕДКОЕ МАСТЕРСТВО В СТАРЫХ ЧАСАХ.

ЧАСЫ-ЧЕРЕП ЗЛОПОЛУЧНОЙ МАРИИ.

Изделие в форме книги, изготовленное для герцога Померании, является прекрасным триумфом гравировки по металлу и дизайна.

Двое из самых сложных часов, когда-либо созданных, принадлежали: одни — королеве Елизавете, другие — Марии, королеве Шотландии. Часы королевы Елизаветы были выполнены в форме утки с красиво чеканными перьями. Нижняя часть открывалась, показывая серебряный циферблат с изысканным позолоченным узором, и все это хранилось в латунном футляре, обтянутом черной кожей с серебряными заклепками.

Часы шотландской королевы были в форме черепа, циферблат был вставлен там, где должно было быть нёбо, а механизм находился в имитации полости мозга. Маленький колокольчик отбивал часы.

Одной из самых ценных редкостей коллекции Бернала были часы в форме книги. Этот любопытный прибор для измерения времени был изготовлен по приказу Богуслава XIV, герцога Померании, во времена Густава Адольфа. На обложке книги, где установлен циферблат часов, есть выгравированная надпись герцога, его титулы и герб, а также дата — 1627 год.

На обороте гравировки также выполнены очень тонко и искусно, среди них портреты двух джентльменов XVII века. Циферблат выполнен из серебра с рельефной чеканкой, а внутренние части красиво украшены чеканными фигурками птиц и листвой. Часы имеют два отдельных механизма и большой колокольчик с приятным звуком. Сзади, над колокольчиком, металл декоративно прорезан по кругу, с изображением дракона и другими узорами, а боковые стороны прорезаны и украшены сложным дизайном из красивых завитков.

ДЕНЕЖНЫЕ КОРОЛИ ДРЕВНЕГО РИМА.

ИХ ЗАПИСИ О РАСТОЧИТЕЛЬСТВЕ.

Антоний и Калигула, по-видимому, были лидерами в бессмысленной трате огромных состояний.

То, что накопление огромных состояний было возможно в Древнем Риме, который не знал ни железных дорог, ни Standard Oil, так же, как и в Соединенных Штатах сегодня, показано в следующей таблице, составленной на основе авторитетных исторических записей.

Хотя может быть правдой, что богатство царя России и Джона Д. Рокфеллера может превышать почти все эти старинные накопления, не может быть сомнений в том, что как транжиры огромных состояний Антоний и Калигула никогда не были превзойдены.

Crassus's landed estate was valued at$8,333,330
His house was valued at400,000
Cæcilius Isidorus, after having lost much, right5,235,800
Demetrius, a freedman of Pompey, was worth3,875,000
Lentulus, the augur, no less than16,666,666
Clodius, who was slain by Milo, paid for his house700,000
He once swallowed a pearl worth40,000
Apicius was worth more than5,000,000
He poisoned himself after he had spent in his kitchen and otherwise squandered immense sums to the amount of4,160,000
The establishment belonging to M. Scaurus, at Tusculum, was valued at4,150,000
Curio contracted debts to the amount of2,500,000
Milo contracted one debt of2,915,000
Antony owed at the Ides of March, which he paid before the Calends of April1,666,666
Seneca had a fortune of17,500,000
Tiberius left at his death, and Caligula spent in less than twelve months118,120,000
Gifts and bribes may be considered signs of great riches:
Cæsar presented Servilia, the mother of Brutus, with a pearl worth200,000
Paulus, the consul, was bribed by Cæsar with the sum of292,000

МАШИНЫ ЗАНИМАЮТ РАБОЧИЕ МЕСТА СТРАХОВЫХ АГЕНТОВ.

ОНИ ВЫДАЮТ ПОЛИСЫ В АНГЛИИ.

Заявитель опускает монету в прорезь, пишет свое имя через отверстие, а затем получает документ.

Не делать человеческим трудом то, что может быть сделано машинами — таков бизнес-девиз двадцатого века.

Ни один человек не может быть уверен в своей работе, как только изобретатель берется за него.

Двадцать лет назад говорили, что ничто на свете, обладающее меньшим интеллектом, чем человек, не сможет набирать текст, играть на пианино, складывать цифры или завязывать узел на шпагате.

Изобретатели сказали: «Мы можем сделать машины из дерева и стали — машины, у которых нет мозгов и чувств, которые могут делать эти вещи и делать их лучше, чем человек».

Мир посмеялся над глупыми изобретателями, но изобретатели добились своего. В Англии сегодня нам показывают машину, которая может выдать страховой полис, должным образом проштампованный и подписанный.

Машина, которая исключает мошенничество, выглядит как часы. Когда заявитель опускает монету в прорезь, он тянет вперед ручку, после чего выпадает уже заточенный карандаш и открывается отверстие, через которое ставится подпись. Затем клиент толкает ручку назад, и одновременно пространство закрывается, а страховой полис выдается через другую прорезь.

Напротив подписи внутри машины печатается точная дата и время с точностью до минуты, когда был выдан полис. Если застрахованный попадает в аварию в течение семи дней, он обращается в страховую компанию за еженедельным пособием, и если его имя есть в реестре, который ведет машина, полис оплачивается.

ЗНАЧЕНИЕ АРИФМЕТИЧЕСКИХ ЗНАКОВ.

КАК ОНИ ВПЕРВЫЕ СТАЛИ ИСПОЛЬЗОВАТЬСЯ.

Склонный к сокращениям и аббревиатурам, человек превратил слова в линии и крестики.

Маленький значок или символ, используемый в повседневной жизни так часто, что пользователи заботятся только о его необходимом значении, может иметь очень сложную историю — может хранить много традиций. Возьмем английский знак фунта — £. Сколько людей остановились, чтобы спросить о его значении? £ означает латинское libra, как «d», используемое для обозначения пенсов, означает латинское denarius, а «s», используемое для обозначения шиллинга, означает латинское solidus.

Происхождение арифметических знаков объясняется следующим образом:

1. Знак сложения (+) происходит от начальной буквы слова plus. При написании заглавной буквы ее делали все более небрежно, пока верхняя часть P не оказалась около центра; и, следовательно, в конечном итоге был получен знак плюс.

2. Знак вычитания (-) произошел от слова minus. Слово сначала сократили до m n s с горизонтальной чертой сверху для обозначения сокращения; затем буквы были опущены, что оставило короткую черту -.

3. Знак умножения (×) был получен путем замены знака плюс на букву X. Это было сделано потому, что умножение — это короткий метод сложения.

4. Деление (÷) ранее обозначалось путем размещения делимого над горизонтальной чертой, а делителя — под ней. Чтобы сэкономить место при печати, делимое поместили слева, а делитель — справа, и на месте каждой из них поставили точку.

5. Знак радикала (√) произошел от начальной буквы слова radix.

6. Знак равенства (=) впервые был использован, чтобы избежать повторения слов «равно» или «равняется».

ДОМАШНИЕ БОГИ В ПУТИ.

Два стихотворения, описывающие некоторые превратностей тех, кто ищет новое жилье и дает работу мебельным фургонам.

ДАЛЬШЕ В ЦЕНТР!

Tired to death, but walking fast,

Along Broadway, one night, there passed

A youth, who bore a pretty nice

Umbrella, with this strange device,

"Furtheruptown!"

His anxious eyes and weary feet

Hunted the houses in each street;

And like a New Year's fish-horn rung

The accents of that unknown tongue

"Furtheruptown!"

In happy homes he saw the light

Of household fires gleam warm and bright;

Beyond, the spectral street-lamp shone,

And from his lips escaped a groan,

"Furtheruptown!"

"Try not that street," the old man said;

"A tenement-house is just ahead—

A public school is by its side";

Then loud that clarion voice replied,

"Furtheruptown!"

"Oh, stay," the broker said, "and rest;

This brown-stone house will suit you best."

A tear stood in his bright blue eye,

Sadly he said, "The rent's too high";

"Furtheruptown!"

"Beware of the livery-stable's smell,

Beware the engine-house as well!"

This was the agent's last good night—

A voice replied, far out of sight,

"Furtheruptown!"

At break of day, as heavenward

The Central Park policeman stared,

Watching the gathering sunbeams there,

A voice rang through the startled air,

"Furtheruptown!"

By following up the unusual sound,

A dying traveler they found,

Still grasping his no longer nice

Umbrella, with the strange device,

"Furtheruptown!"

There, in the Reservoir, they say,

"Drownded" but beautiful he lay,

While somewhere over Bloomingdale

A voice fell like a rocket's tail,

"Furtheruptown!"

1877. New York Evening Post.

БАЛЛАДА О ПЕРЕЕЗДЕ.

You must wake and call me early, call me early, husband dear,

To-morrow'll be the maddest time of all the round New Year;

Of all the circle of the year the maddest, muddiest day,

For to-morrow's the first of May, my love, to-morrow's the first of May.

Be sure and take the hammer round—we shall have need of that;

Save all the paper you can find—and don't forget the cat.

Don't mix the pickles and preserves, nor throw th' old brooms away,

For to-morrow's the first of May, my love, to-morrow's the first of May.

And oh! tell Bridget, husband, to be careful how she moves

The earthenware and crockery and other things she loves;

And if upon the sidewalk you should hear a dreadful crash,

You'll know our china dinner-set has gone to eternal smash.

Of course, some common things will break, some costly ones perhaps;

But you can't expect to move, you know, without a few mishaps.

And when we've got the moving done, you'll have some bills to pay,

For to-morrow's the first of May, my love, to-morrow's the first of May.

The night winds come and go, my dear, along the vacant street,

And the happy stars above them do not seem to mean to cheat;

But to-morrow it will be sure to rain the whole of the livelong day,

For to-morrow's the first of May, my love, to-morrow's the first of May.

So you must wake and call me early, call me early, husband dear,

To-morrow'll be the maddest time of all the round New Year;

To-morrow'll be of all the year the maddest, muddiest day,

For to-morrow's the first of May, my love, to-morrow's the first of May.

БРАТЬЯ — СЕСТРАМ.

ТРИ ПОСВЯЩЕНИЯ, В КОТОРЫХ ЗНАМЕНИТЫЕ АВТОРЫ КРАСНОРЕЧИВО ВЫРАЖАЮТ ПРИВЯЗАННОСТЬ, ВДОХНОВЛЕННУЮ БЛАГОРОДНЫМИ ЖЕНЩИНАМИ.

Люди, написавшие три приведенных здесь отрывка, представляют три ярко контрастирующих типа. Эрнест Ренан был выдающимся французом, глубоким знатоком иврита, и в то же время остроумным, циничным и красноречивым. Джон Гринлиф Уиттьер был квакером из Массачусетса с деревенскими манерами и большой простотой жизни, который смотрел на природу глазами прирожденного поэта, но всегда серьезного, простого и искреннего. Юджин Филд был чикагским журналистом, полным непочтительного американского юмора, веселым и иногда шумным, хотя в его натуре тоже была жилка нежности и сочувствие к более тонким вещам жизни. И все же эти трое мужчин были единодушны в своей привязанности к своим сестрам. Ренан писал о своей сестре Генриетте, что «именно она оказала самое сильное влияние на мою жизнь», и после своей смерти он оставил небольшой том, содержащий его воспоминания о ней.

Из посвящений Уиттьера и Филда очевидно, что каждый из них чувствовал почти равный долг благодарности сестрам, с которыми прошли их ранние годы и чью привязанность они так прекрасно увековечили.

ПОСВЯЩЕНИЕ РЕНАНА.

(Из «Жизни Иисуса» Эрнеста Ренана. Перевод К.Э. Уилбура. Авторское право Джорджа У. Карлтона, 1863 г.) ЧИСТОМУ ДУХУ МОЕЙ СЕСТРЫ ГЕНРИЕТТЫ, УМЕРШЕЙ В БИБЛЕ 24 СЕНТЯБРЯ 1861 ГОДА.

Помнишь ли ты, из своего покоя в лоне Божьем, те долгие дни в Газире, где, наедине с тобой, я писал эти страницы, вдохновленный сценами, которые мы только что прошли? Молча, рядом со мной, ты читала каждый лист и копировала его, как только он был написан, в то время как море, деревни, овраги, горы расстилались у наших ног.

Когда ослепительный свет солнца уступил место бесчисленной армии звезд, твои тонкие и деликатные вопросы, твои осторожные сомнения возвращали меня к возвышенному объекту наших общих мыслей.

Однажды ты сказала мне, что полюбишь эту книгу, во-первых, потому, что она была написана вместе с тобой, а также потому, что она тебе понравилась. Если иногда ты опасалась за нее узких суждений легкомысленных людей, ты всегда была убеждена, что истинно религиозным духам она понравится.

Посреди этих сладких раздумий Смерть ударила нас обоих своим крылом; сон лихорадки охватил нас обоих в один и тот же час. Я проснулся один!.. Ты спишь теперь в земле Адониса, близ священного Библа и священных вод, куда женщины древних мистерий приходили смешивать свои слезы.

Открой мне, о мой добрый гений, мне, кого ты любила, те истины, которые побеждают Смерть, мешают нам бояться ее и заставляют нас почти полюбить ее.

ДАНЬ УИТТЬЕРА.

(Со страницы посвящения его «Домашних баллад».)

I call the old time back; I bring these lays

To thee in memory of the summer days,

When, by our native streams and forestways,

We dream them over; while the rivulets made

Songs of their own, and the great pine trees laid

On warm noon-lights the masses of their shade.

And she was with us, living o'er again

Her life in ours, despite of years and pain—

The Autumn's brightness after latter rain.

Beautiful in her holy peace, as one

Who stands at evening, when the work is done,

Glorified in the setting of the sun!

Her memory makes our common landscape seem

Fairer than any of which painters dream—

Lights the brown hills and sings in every stream.

For she whose speech was always truth's pure gold

Heard, not unpleased, its simple legends told,

And loved with us the beautiful and old.

ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬ ФИЛДА.

(Посвящение его сестре, Мэри Филд Френч, из его «Маленькой книги западных стихов». Авторское право 1889 г., Юджин Филд, издательство Charles Scribner's Sons.)

A dying mother gave to you

Her child a many years ago;

How in your gracious love he grew,

You know, dear, patient heart, you know.

The mother's child you fostered then

Salutes you now and bids you take

These little children of his pen

And love them for the author's sake.

To you I dedicate this book,

And, as you read it line by line,

Upon its faults as kindly look

As you have always looked on mine.

Tardy the offering is and weak;

Yet were I happy if I knew

These children had the power to speak

My love and gratitude to you.

Личный характер царя.

ФРАНК МАРШАЛЛ УАЙТ.

Опытные наблюдатели людей описывают впечатления, произведенные на них правителем русского народа, но нет двух мнений, совпадающих в оценке человека за маской.

Составлено и отредактировано для журнала «The Scrap Book».

В нынешнем кризисе в России реальный характер царя представляет необычайный интерес для мира в целом, поскольку он является одним из факторов, которые необходимо учитывать при прогнозировании исхода величайшего социального и политического потрясения нашего времени.

Достаточно трудно человеку, чье знакомство с правителями земли ограничивается прессой, получить представление об индивидуальности любого из правящих монархов, хотя мы оцениваем многих из них с уверенностью — если не с точностью.

Например, популярное представление об Эдуарде Английском — это образ любезного джентльмена, склонного к пышности и зрелищам, с вкусами, которые ведут его скорее на ипподром, чем в библиотеку. Большинство из нас считает Вильгельма Германского хвастливым маленьким парнем с неутомимой энергией, который делает все знания своей вотчиной в перерывах между фотографированием и сменой мундиров, и который уделяет личное внимание фейерверкам, неизменно освещающим его путь.

Мы считаем Оскара Шведского человеком с учеными вкусами, который предпочел бы писать книги, чем править, и слишком современным в своих идеях, чтобы выглядеть царственно на троне. Мы думаем о престарелом императоре Австрии как о жалкой фигуре, человеке с естественно добрым нравом, после долгой жизни, в которую вошел почти каждый элемент трагедии и несчастья, заканчивающем свою карьеру объектом поношения для многих своих подданных.

Жалкая фигура, по нашему мнению, и молодой Альфонсо Испанский, на которого перешли грехи его отцов, который родился буквально на заседании кабинета министров и за все двадцать лет своей жизни едва ли был вне поля зрения своей матери или одного из своих опекунов, и который тщетно просил хотя бы об одном дне для себя, инкогнито, во время своего недавнего визита в Париж, как о величайшем возможном благе.

Мы знаем о личных качествах нескольких других монархов — что Карлуш Португальский с такой же вероятностью, как и любой из его современников, встретит судьбу Генриха I Английского; что Леопольда Бельгийского не следует упоминать в приличном обществе; что Виктор Эммануил Итальянский — серьезный молодой человек, который считает, что его первый долг — перед своей страной, а не перед самим собой.

Тайна окутывает царя и султана.

В отношении вышеупомянутых суверенов мы находим доказательства их привычек и характера в одном направлении. О царе же, как и об Абдул-Хамиде Турецком — которого одни биографы описывают как высокодуховного и ученого отшельника, а другие как опустившегося и охваченного страхом сластолюбца, — у нас есть две картины, противоречащие друг другу почти во всем. Поэтому может оказаться интересным в существующих условиях сравнить некоторые записанные впечатления о Николае II, произведенные им на различных лиц, которые вступали с ним в контакт.

В журнале World of To-Day за январь Уильям Т. Стед, редактор лондонского Review of Reviews, один из самых способных и известных журналистов своего времени, который недавно имел личное интервью с царем, пишет о нем так:

Вопрос о его разумном понимании фактов ситуации, с которой ему приходится иметь дело, — это вопрос, о котором те, кто допущен к близости его советов, могут говорить авторитетно. Однако это вопрос, о котором те, кто никогда не слышал, как он говорит, часто наиболее уверены.

Я могу говорить с некоторой уверенностью по этому вопросу, хотя это вопрос, о котором не следовало бы говорить вовсе. Но я видел много людей, коронованных и некоронованных, в течение довольно долгой и разнообразной журналистской карьеры. У меня было четыре возможности поговорить с Николаем II. В общей сложности я провел много часов наедине с ним. Наш разговор никогда не угасал. Он касался не погоды, а серьезных тем как дома, так и за рубежом, в которых я был близко заинтересован и глубоко вовлечен.

Следовательно, у меня, по крайней мере, было достаточно материалов для формирования суждения, и мало у кого было больше опыта общения с современниками, необходимого для сравнения моих впечатлений. Я без колебаний скажу, что редко в течение тридцати лет встречал человека столь быстрого в восприятии, столь яркого в своем умственном понимании, столь сочувствующего в своем понимании или обладающего более широким спектром интеллектуальных интересов.

Также я никогда не встречал ни одного мужчину или женщину, которые произвели бы на меня большее впечатление кристальной искренностью своей души. О его личном обаянии, о его быстром чувстве юмора, о добродушном чувстве товарищества, с помощью которого он сразу располагает вас к себе, мне не нужно говорить.

Впечатление бывшего наставника.

Взгляд мистера Стеда частично подтверждает мнение коллеги-журналиста Брейли Ходжеттса, который в Англии считается авторитетом по русским делам, получив свое начальное образование в этой стране и прожив там много лет. Мистер Ходжеттс писал о царе в Pall Mall Gazette как раз перед войной с Японией следующее:

Один мой очень близкий друг был одним из его наставников, и, обсуждая в моменты доверия характер своего императорского ученика, я ни разу не слышал, чтобы он говорил о нем иначе, чем языком искренней привязанности. Ссылаясь на него, он всегда использовал русское выражение «умница», что означало, что он был мудрым и прилежным.

Кажется, он всегда проявлял большое усердие, а также императорскую способность к приобретению знаний; но, прежде всего, что больше всего поразило моего друга, так это его высокое и благородное чувство долга. «Я видел, как этот молодой человек с его трогательно серьезным лицом рос», — сказал он. «Когда пришло время, он стал членом Государственного совета, своего рода бюрократического парламента, в котором министры империи и различные высшие чиновники и тайные советники обсуждают меры, которые предлагается ввести. В этом собрании молодой наследник престола рано проявил спокойный такт и мудрость, которые показали его прирожденным правителем людей».

«Ничто не смущает его».

Доктор Диллон, корреспондент лондонской Daily Telegraph в Санкт-Петербурге, который прошлым летом посетил Соединенные Штаты, чтобы освещать ход Портсмутской мирной конференции, телеграфировал в свою газету сразу после «Кровавого воскресенья» в январе прошлого года:

Если император в последнее время несколько раз менял место своего жительства, он действовал исключительно из соображений заботы о других, а не из чувства личной небезопасности. Справедливо будет сказать, что он абсолютно спокоен и невозмутим, как и после того, как пришло известие о том, что девяносто тысяч человек были ранены или убиты на реке Ша.

Ничто не смущает его величество. Человек, который несколько раз говорил с ним в течение знаменательных дней этой недели, уверяет меня, что он был менее обеспокоен, менее озабочен в воскресенье и понедельник, чем генерал Грант или фон Мольтке перед одним из своих критических сражений.

Как раз перед подписанием сегодняшнего указа об упразднении гражданских властей и администрации и назначении Трепова генерал-губернатором, его величество насвистывал оживленную мелодию в своих покоях во дворце.

Как видят его два американских деловых человека.

Один из ведущих нью-йоркских деловых людей, Чарльз Р. Флинт, который посетил Россию прошлой весной с целью изучения промышленных возможностей страны, был процитирован в Herald по возвращении в июне прошлого года:

Император произвел на меня впечатление человека необычайно быстрого восприятия и широкого интеллекта. Его память также удивительна, что, я полагаю, является характеристикой Романовых. Это было как раз после того, как в Санкт-Петербурге стало общеизвестно, что царь занял непреклонную позицию по вопросу о контрибуции, и в то время, когда вопрос о мире или продолжении войны висел на волоске, мне было предоставлено интервью с ним. Я могу сказать, что его императорская выдержка, его царственное достоинство в этом огромном кризисе в делах его империи — это то, что поразило меня больше всего.

Льюис Никсон, который недавно был в России, строя миноносцы, и который разговаривал с царем в Царском Селе так недавно, как в прошлом декабре, говорит о нем, согласно Sun:

Его величество, вопреки сообщениям, был в полном здравии и совсем не сломлен под бременем недавних событий в России. На его голове нет ни одного седого волоса.

На вопрос репортера: «Произвел ли царь на вас впечатление человека большой силы характера?» Мистер Никсон ответил:

Ну, человек его ранга и власти естественно производит большое впечатление. Царь — человек замечательного интеллекта.

Мрачная картина Эндрю Д. Уайта.

Однако не каждый, кто вступал в личный контакт с царем, называет его иначе как с похвалой. В статье, которая появилась в Century Magazine сразу после начала войны с Японией, Эндрю Д. Уайт, который в качестве посланника в России во время администрации Гаррисона видел царя до того, как он вступил на престол, говорит о нем:

Мне сказал человек, который знал его близко с детства, что, хотя он и вежлив, его главной характеристикой было абсолютное безразличие ко всем людям и вещам вокруг него, и что он никогда не проявлял никакого прилежания к делам или искры амбиций любого рода. Это было подтверждено тем, что я впоследствии видел при дворе.

Он, казалось, стоял безразлично, добродушно разговаривая с тем или иным человеком, когда это было легче, чем не делать этого, но, в целом, был безразличен ко всему, что происходило вокруг него. После его восшествия на престол один из самых способных судей в Европе, у которого была всякая возможность наблюдать за ним пристально, сказал мне:

«Он ничего не знает о своей империи или о своем народе; он никогда не выходит из своего дома, если может этого избежать».

Ссылаясь на денационализацию Финляндии, в той же статье мистер Уайт говорит:

Это самое печальное зрелище нашего времени. Прежние императоры, как бы они ни хотели этого сделать, не осмеливались нарушить свои клятвы Финляндии, но нынешний слабый суверен, в своем безразличии, небрежности и абсолютной непригодности к правлению, позволил доминирующей реакционной клике вокруг него вершить свою волю.

Едкое осуждение от Толстого.

И мистер Уайт не одинок в выражении нелестного мнения о царе. В статье, опубликованной в английском Free Age Press в августе прошлого года, граф Толстой, оправдывая своего императора от обвинения в развязывании войны, заявляет:

О Николае II я знаю, что он самый заурядный человек, стоящий ниже среднего уровня, грубо суеверный и невежественный, и поэтому он никак не мог сам по себе быть причиной тех событий, огромных по своему размаху и последствиям, которые сейчас происходят на Дальнем Востоке. Может ли быть возможно, чтобы деятельность миллионов людей была направлена против их воли и интересов только потому, что этого желает человек, во всех отношениях стоящий ниже интеллектуального и морального уровня всех тех, кто гибнет, как кажется, по его воле?

Два других русских, оба анонимные — Толстой единственный человек в России, который осмеливается открыто высказывать свое мнение о троне и его обитателе, — но чье положение гарантировано публикациями, в которых появляются их статьи, писали о своем наследственном правителе в том же духе.

Первая из этих статей была опубликована в лондонском Quarterly Review после начала войны, автором ее, по словам редактора обзора, является «русский чиновник высокого ранга». Этот автор посвящает несколько страниц горькому осуждению царя и его окружения. О Николае он говорит:

Неустойчивый и самодовольный.

Неустойчивый, нерешительный, самодовольный и переменчивый, он меняет своих фаворитов в зависимости от своих причудливых настроений, позволяя группе случайных, безвестных и опасных людей узурпировать функции своих ответственных министров, чьи рекомендации игнорируются, чьи предупреждения не принимаются во внимание, а чьи меры по защите государства не только срываются, но и вызывают возмущение как симптомы неповиновения.

Другая анонимная статья появилась в лондонском National Review в мае прошлого года. Автор ее говорит:

Лидер нации во время этого ужасного кризиса — болезненный юноша с задержкой развития и болезненной волей, чья неспособность управлять могла бы остаться незамеченной, если бы он позволил хоть кому-то из интеллектуалов или людей с сильной волей бороться с враждующими элементами. Этого, однако, он не позволяет, в то же время распределяя между безвестными солдатами и моряками, мошенниками и стяжателями долю верховной власти, в ущерб нации.

Умственное и моральное бессилие этого благонамеренного вредителя, о котором нельзя сказать, что он имел даже опыт, если только десять лет сплошных неудач не могли его дать, является одной из общих тем для разговоров в городе и деревне. Даже грубые и простые извозчики говорят о нем, что он был втиснут среди правителей, как пестик среди ложек.

И все же, будучи извещен о своем бессилии «будуарным советом», он желает проявлять волю, и принимает волеизъявление за дело. Никакое происшествие, никакое событие не оставляет неизгладимого впечатления в его уме. За границей наши армии могут быть рассеяны, наши корабли потоплены, наш кредит разрушен; он безмятежен, несмотря ни на что. Дома вся структура общества может разваливаться; Николай сидит спокойно и с любовью аннотирует государственные бумаги, настоящий Нарцисс чернильницы.

Всего за короткое время до появления этой статьи Times опубликовала интервью, полученное ее парижским корреспондентом с «видным европейским дипломатом, только что прибывшим из Санкт-Петербурга», который описал царя как «маленького, заурядного, семейного человека, который никогда не был счастливее, чем когда играл со своими детьми в их детской, и совершенно неспособного к задаче управления».

Дипломат добавил, что самодержец всея Руси так боялся нынешнего графа Витте (который тогда был просто месье), что дрожал, когда министр входил в его присутствие.

Пытаясь прийти к выводу о реальном характере царя из массы приведенных противоречивых доказательств, необходимо рассмотреть отношение свидетелей к предмету нашего исследования, чтобы установить, не является ли их свидетельство предвзятым, сознательно или иначе, за или против него.

Следует иметь в виду, во-первых, что настолько эффективны искусственные дополнения, придающие величие обитателю трона, что иногда случается, что посетитель, не привыкший к такой обстановке, не в состоянии сохранить полное использование своих обычных способностей.

Величие, которое окружает короля.

То есть часто трудно тому, кто до сих пор вел обычную рутину жизни, после завершения длительных и трудных переговоров, необходимых для получения доступа во дворец, будучи затем представленным с помпой и церемонией в королевские покои и сопровождаемым через один величественный зал за другим придворными сановниками, самими по себе высокого ранга и знатного имени, осознать, будучи благоговейно введенным в царственное присутствие, что он лицом к лицу с простым человеком, таким же, как он сам — более того, что в девяти случаях из десяти он превосходит королевскую особу во всем, что составляет реальную ценность.

Можно вспомнить, что высокомерный Сэмюэл Джонсон в присутствии Георга III, своего низшего во всем, что не было поверхностным, был должным образом усмирен; и что, согласно Босуэллу, инцидент его визита к королевской особе был тем, что он «любил рассказывать со всеми обстоятельствами, когда его просили друзья».

Человеческое тщеславие также может рассматриваться как фактор в ценности свидетельства того, кто выходит из мест сильных мира сего, чтобы рассказать о своем опыте. Если он не говорит плохо о великом человеке, который дал ему аудиенцию, вывод слушателя заключается в том, что посетитель нашел что-то в манере обращения с ним, чтобы обидеться; тогда как тот, кто поет дифирамбы монарху, считается получившим радушный прием. Однако ни одно из этих обобщений не обязательно применимо к джентльменам, чьи взгляды на Николая II были процитированы.

Возможности Уильяма Т. Стеда.

В пятьдесят пять лет, несмотря на многие горькие переживания, мистер Стед все еще человек многих энтузиазм. Он всегда имел мужество своих убеждений и знал, что значит страдать за них. Он, вероятно, никогда, в течение долгой и почетной журналистской карьеры, не искал популярной стороны спора; действительно, во время англо-бурской войны он был одним из немногих англичан, выступивших против всей нации.

Как он сам показывает, у него была обильная возможность сформировать мнение о Николае и достаточный опыт общения с людьми, чтобы сделать это мнение ценным. Можно вспомнить, однако, что после того, как он провел час или два с Ричардом Крокером во время путешествия через Атлантику, когда этот выдающийся политик был на пике своей власти, мистер Стед описал босса Таммани-холла как благодетеля своих соотечественников.

Никто не подумал бы обвинять мистера Стеда в умышленном искажении фактов, но можно упомянуть, что, хотя мистер Стед сообщает нам, что процитированное интервью — четвертое, которое он имел с русским сувереном, вероятно, что если бы он рискнул опубликовать что-либо пагубное о нем в любом из них, то оно было бы последним. А доступ к правящему монарху — ценный актив для любого журналиста.

Мистер Ходжеттс — другой тип журналиста, чем мистер Стед. Он принадлежит к той школе, которая, как вопрос государственной политики, неизменно относится с внешним почтением к людям высокого положения. Более того, статья, подобная статье мистера Ходжеттса, появившаяся в журнале такого уровня, как Pall Mall Gazette, могла бы обеспечить ее автору любую степень внимания во время визита в Россию.

Мистер Ходжеттс, однако, не претендует на то, чтобы получить свои идеи о Николае II из первых рук, но называет наставника молодого императора своим авторитетом; а кто когда-либо слышал, чтобы у наставника были мнения, отличные от комплиментарных, о королевском ученике, даже если мы спустимся до учителей принцев островов каннибалов?

Довольно запутанная депеша доктора Диллона в Daily Telegraph, процитированная выше, несет внутренние доказательства того, что она была подготовлена под некоторым давлением. На самом деле, это был его первый вклад в свою газету после освобождения из-под ареста, которому он был подвергнут по причине своей связи с Максимом Горьким и другими либералами, с которыми, как знали российские чиновники, он симпатизировал. Если в этих обстоятельствах доктор Диллон позволил прикрепить свое имя к телеграмме, продиктованной Треповым, его не следует строго винить.

И мистер Флинт, и мистер Никсон придерживаются восхищенного взгляда на царя и соглашаются, что он человек необычайного интеллекта, причем первый приписывает ему «императорскую выдержку и царственное достоинство». Можно заметить, однако, что оба этих джентльмена попадают в категорию свидетелей, которые, как считает доктор Джонсон, могут из благодарности преувеличивать похвалы королям.

Кстати, ненужное использование слова «императорский» обоими мистерами Флинтом и Ходжеттсом кажется явной лестью, хотя любой из джентльменов мог использовать его просто в риторических целях.

Мистер Уайт в своей оценке характера Николая, кажется, подошел очень близко к фактам. Мистер Уайт — не только беспристрастный свидетель, но и обученный наблюдатель и мыслитель. Он американец, который провел значительную часть своей жизни при европейских дворах и, таким образом, вышел из этого испытания более истинным демократом, чем когда-либо, и он, прежде всего, искатель истины и правдолюбец.

Его свидетельство тем более ценно, что он нарушает один из неписаных законов, которые помогают сделать дипломатию смешной в наше время, рискуя сделать достоянием общественности информацию, полученную в дипломатическом качестве в благоговейных пределах двора.

То, что картина Николая, нарисованная мистером Уайтом, верна жизни, подтверждается нынешним бедственным положением России, а также тем фактом, что взгляды американского дипломата подтверждаются не только тремя русскими свидетелями, которые могут рассматриваться как свидетельствующие против него, но и господами Флинтом, Никсоном и Стедом, которые говорят в его пользу. Мистер Стед заявляет, что во время его недавнего интервью с царем «его дух был так же высок, его мужество так же спокойно, а его взгляд так же весел, как всегда». Только слабый суверен, небрежный и непригодный к правлению, мог оставаться безмятежным, безразличным и пассивным — независимо от того, характеризуется ли его поведение как царственное достоинство или самодовольство умственного и морального бессилия — в условиях, которые существуют в России сегодня.

АНЕКДОТЫ ОБ АВТОРАХ.

А.Т. Квиллер-Куч рассказал на днях хорошую корнуоллскую историю, вручая сертификаты членам класса скорой помощи в своем родном городе Трое.

«Много лет назад», — сказал он, — «старого корнуоллского рыбака на подобном занятии спросили, как бы он лечил утопленника.

«Ну», — ответил он, — «первое, что мы всегда делали, — это опустошали карманы человека»». — Westminster Gazette.

Когда Арчибальд Клаверинг Гантер начал серию романов, которая должна была сделать его знаменитым, он тщетно пытался найти издателя. Поскольку никто из них не хотел иметь ничего общего с его книгами, он был вынужден выпускать их сам.

Вскоре после появления «Мистера Барнса из Нью-Йорка» он встретил главу одного из крупных издательских домов, который поинтересовался, как продается его последняя книга.

«Отлично», — ответил жизнерадостный коммерсант; «я уже продал две тонны».

Теккерей обедал в своем клубе, когда напыщенный офицер гвардии остановился возле стола и сказал:

«Ха, Теккерей, старина, я слышал, Лоуренс писал твой портрет!»

«Так и есть», — был ответ.

«В полный рост?»

«Нет; портреты в полный рост — для солдат, чтобы мы могли видеть их шпоры. Но другой конец человека — главное для авторов», — сказал Теккерей. — London Tit-Bits.

Мистер Гладстон однажды был виновен в преднамеренном уклонении от международного правила на франко-итальянской границе. Он вез для своего освежения корзину прекрасного винограда, который строгие правила в то время запрещали перевозить из одной страны в другую из-за филлоксеры, насекомого, которое атакует корни и листья виноградных лоз.

Великий мозг мистера Гладстона оценил ситуацию; он должен был подчиниться закону, но он был полон решимости съесть виноград, поэтому он сел тут же на скамейку железнодорожной станции и — съел его.

Ирвинг Бачеллер, автор «Эбена Холдена», прошлым летом во время отпуска отправился немного дальше на север, чем обычно, и проник в Ньюфаундленд. Он поймал много рыбы, но это не помешало ему присматривать за местными жителями. Он был особенно впечатлен мужчинами, которые проводили день, слоняясь по деревенским магазинам.

«Что вы, ребята, делаете, когда сидите так вокруг магазина?» — спросил он толпу, расположившуюся в кругу наклоненных стульев и пустых ящиков и хранящую глубокое молчание.

«Ну», — протянул один из старейших, — «иногда мы сидим и думаем, а иногда мы просто сидим»». — Woman's Home Companion.

Домашний покой Мари Корелли в Стратфорде-на-Эйвоне, казалось, был разрушен не так давно открытием школы для девочек в доме, непосредственно примыкающем к ее собственному. Знаменитая писательница обнаружила, что декламации учениц сильно мешают ее литературной работе. Она терпела это, однако, сколько могла, но в конце концов написала письмо протеста владелице школы. Ответ, который она получила от пожилой учительницы, был быстрым и гласил следующее:

«Дорогая мисс Корелли: Судя по вашим литературным произведениям, которые мне довелось видеть, я бы сказала, что было бы так же хорошо, если бы вас прерывали еще чаще»». — New York Times.

Эмерсон Хоу в свое время написал рассказ под названием «Косоглазая лошадь Хазенберга», который он усердно, но безуспешно пытался продать большинству известных периодических изданий мира. Наконец, рассказ нашел место упокоения в столе мистера Хоу. Три года назад, чувствуя себя немного физически подавленным, он последовал совету выдающегося нью-йоркского издателя и доверился остеопату.

Некоторые сомнения относительно благотворных результатов существовали, но никаких сомнений относительно размера счета. Мистер Хоу долго и серьезно размышлял над вопросом, как расквитаться со своим врачом. В конце концов, он вспомнил свой старый рассказ о косоглазой лошади.

«Я заставлю остеопата лечить косоглазие лошади», — сказал автор сам себе. После чего он переписал рассказ, быстро продал его за хорошую цену и сделал его главой своего последнего романа «Сердечное желание», где он известен как «Наука в Сердечном желании»». — Bookman.

КОГДА МУЗА РЕЖЕТ ПРИМАНКУ.

Рыба не всегда клюет, но все идет на мельницу поэта, так что вот несколько стихов, которые рыболовы могут обдумать, когда отлив и лодка высоко и сухо на илистой отмели.

ЧЕЛОВЕК ХОЛОДНОЙ ВОДЫ.

Джон Г. Сакс.

It was an honest fisherman,

I knew him passing well;

And he lived by a little pond,

Within a little dell.

A grave and quiet man was he,

Who loved his hook and rod;

So even ran his line of life,

His neighbors thought it odd.

For science and for books he said

He never had a wish;

No school to him was worth a fig

Except a school of fish.

In short, this honest fisherman

All other toils forsook;

And, though no vagrant man was he,

He lived by hook and crook.

He ne'er aspired to rank or wealth,

Nor cared about a name;

For, though much famed for fish was he,

He never fished for fame.

To charm the fish he never spoke,

Although his voice was fine;

He found the most convenient way

Was just to drop a line!

And many a gudgeon of the pond,

If made to speak to-day,

Would own, with grief, the angler had

A mighty taking way!

One day, while fishing on a log,

He mourned his want of luck—

When, suddenly, he felt a bite,

And, jerking—caught a duck!

Alas! that day this fisherman

Had taken too much grog;

And, being but a landsman, too,

He couldn't keep the log!

'Twas all in vain, with might and main,

He strove to reach the shore;

Down, down he went to feed the fish

He'd baited oft before!

The jury gave their verdict that

'Twas nothing else but gin

That caused the fisherman to be

So sadly taken in.

Though one stood out upon a whim,

And said the angler's slaughter—

To be exact about the fact—

Was clearly gin-and-water!

The moral of this mournful tale

To all is plain and clear—

That drinking habits bring a man

Too often to his bier.

And he who scorns to "take the pledge,"

And keep the promise fast,

May be, in spite of fate, a stiff

Cold-water man at last!

ПЕСНЯ РЫБОЛОВА.

Айзек М'Леллан.

Oh, the shriek of the reel, the trout-fisher's-reel!

No sound is so sweet to the ear;

The hum of the line, the buzz of the wheel!

Where the crystalline brook runs so clear.

Here's a shade on the stream, where the willows bend down,

Where the waters sleep drowsy and dim,

And there where the ripples whirl amber and brown,

The lords of the rivulet swim.

Then fling the light tackle with delicate cast,

Let your fly like a cobweb alight,

A dash and a splash and the victim's fast,

While your reel sings a song of delight.

See, yonder a green-moss'd boulder enchecks

The stress of the turbulent tides,

And there amid bubbles and foam-bell flecks

The gold-spotted brook-trout hides.

The sweet breezes blow, the morning sun shines,

The white clouds drift slow down the sky;

'Tis a day that is perfect for sport with the lines,

For artistic cast of the fly.

Ah, haste to the shore, brother angler, to-day,

On the weedy, gray rock take your place,

Where the surf, at its base, makes glorious race,

And, like rainbows, glitters the spray.

Cast your eye o'er the blue expanses of sea;

How lovely, how grand is the scene!

The great rolling waves, now dusky, now green,

Forever rejoicing and free.

See the flash of the bluefish over the main,

The gleam of the bright striped bass!

Then the braided line fling, let the reel hum its strain,

And so the gay moments shall pass.

РЫБОЛОВНЫЕ ЛЕСЫ.

Джессика Г. Лоуэлл.

A fish sat him down with a blink to think,

And dipped his fin thoughtfully into the ink;

Then finned this short note:

"Dear Tommy," he wrote,

"In response to your line of the other day

I hasten to thank you without delay.

But had not that squirming, delicious young worm

Shown a set in his curves too suspiciously firm,

I might not be here

To write you, my dear

(What you may not believe, 'tis so monstrously queer),

That the wriggler you sent

With most kindly intent

Had swallowed a pin that was frightfully bent!

"You see—if I'd greedily taken a bite,

The pain and the shock would have finished me quite;

So, the next time you send,

My juvenile friend,

Just mark if the worm has a natural bend

Ere you dangle him temptingly down here to be

The death of some innocent young thing like me."

And he grinned as he used some dry sand for a blotter

(Ink dries rather slowly, you know, under water),

Then signed it in haste

And sealed it with paste.

It was growing quite dark and he's no time to waste,

So he posted it slyly, without wasting more,

On the crest of a ripple that ran toward shore;

Then, shaking his scales in a satisfied glow,

All shining and shimmering, sank down below,

Where he soon fell asleep

In an oyster bed deep,

With the green sheets of water his slumber to keep.

St. Nicholas.

ТРИ РЫБАКА.

Three fishers went strolling away to the stream,

To the babbling brook where the fishes swim.

Of speckled beauties they all did dream,

And each felt certain they'd bite for him.

For men will tramp from morning till night,

And suffer the fierce mosquito's bite,

And drink to stop their groaning.

Three fishers strolled into the market-place,

'Twas some two hours after the sun went down,

And a look of gloom was on each man's face,

For at empty baskets they each did frown,

For men may fish, but may get no bite,

And tired and hungry go home at night,

And vent their wrath in groaning.

Three fishers strolled into the beer saloon,

Where the crowd sat round and the gas was bright,

And each gaily whistled a merry tune,

And showed his fish with assumed delight,

For men will fish, yea, and men will lie,

And boast of catching the fish they buy,

While inwardly they're groaning.

«БЫКИ» В ПАРЛАМЕНТЕ.

Некоторые из смешанных метафор, допущенных в английской Палате общин, стали предметом насмешек для всего мира.

Многие годы бытовало мнение, что лингвистический «бык» — это сугубо ирландское животное. Слава Пэдди Булла гремит по всему миру, но факт в том, что ему часто приходится отвечать за грехи своего соседа, Джонни Булла, который как мастер смешанных метафор не имеет себе равных.

Ни в одном совещательном органе мира смешанная метафора не чувствует себя так вольготно, как в британской Палате общин. В качестве примеров ее активности в этом учреждении лондонский журнал «Tit-Bits» приводит следующий список:

«Сэр, нам говорят, что этим законом сердце страны было потрясено до самых основ».

«Среди многих диссонирующих нот, звучащих в этой Палате по военным вопросам, данная тема, по крайней мере, должна рассматриваться как оазис».

«Интересы работодателей и наемных работников совпадают в девяти случаях из десяти — я даже скажу, в девяноста девяти из десяти».

«Наши языки связаны, наши руки скованы, и мы, по сути, попусту бьем воздух».

«Теперь я повторю то, что собирался сказать, когда достопочтенный член Палаты прервал меня».

«У Вест-Индии теперь будет будущее, которого у нее никогда не было в прошлом».

«Щекотливая тема, которая долгое время была яблоком раздора среди нас».

«Дремлющий вулкан, который в любой момент может воспламенить искра».

«Достопочтенный член Палаты хочет лишить нас последнего лоскута принципов, которые мы провозглашали с крыш домов».

«А! Достопочтенный член Палаты напротив качает головой в ответ на это. Но мою он не сможет покачать!»

Один известный член парламента сообщил Палате, что «устное соглашение не стоит бумаги, на которой оно написано».

Адвокатам обычно приписывают точность речи, но некоторые выражения, о которых стало известно недавно, указывают на то, что они способны на нелепое использование слов. Один адвокат в своей вступительной речи в защиту сказал:

«Господа присяжные, дело обвинения — это лишь скелет, ибо, как я сейчас покажу вам, в нем нет ни плоти, ни крови, ни костей».

Но один адвокат из Лидса превзошел своих конкурентов, когда пылко заявил:

«Господа присяжные, вам предстоит решить, позволено ли этому подсудимому войти в суд с бесстыдной поступью, с плащом лицемерия во рту и безнаказанно вытащить трех бычков из кармана моего клиента».

В своей книге «Тысяча и один анекдот» Альфред Г. Майлз приводит несколько исключительно забавных «быков». Среди них следующие:

Сэр Бойл Рош однажды описал себя как «лежащего ниц у ног королевской особы»; а во времена угрозы восстания написал другу: «Ты можешь судить о нашем положении, когда я скажу тебе, что пишу это, держа меч в одной руке, а пистолет в другой».

Еще хуже, чем вышесказанное, была кульминация речи достопочтенного члена Палаты общин: «Я чую крысу; я вижу, как она плавает в воздухе; и, клянусь небом, я придушу ее в зародыше!»

Одна шотландка сказала, что мясник в ее городе убивает только половину скотины за раз.

Британский магистрат, услышав от бродяги, что тот не женат, ответил: «Это хорошо для твоей жены».

Португальский мэр перечислил среди примет, по которым можно опознать тело утопленника, «заметный дефект речи».

Француз, с довольным видом положив голову на большой каменный кувшин вместо подушки, сказал, что она вовсе не твердая, потому что он предварительно набил ее сеном.

Один американский лектор однажды вечером торжественно произнес: «Родители, у вас могут быть дети; или, если нет, они могут быть у ваших дочерей».

Двое шотландцев обсуждали относительные достоинства церковных дворов и кладбищ, когда один из них смело выразил свое отвращение к последним, заметив: «Я бы лучше вообще не помирал, чем быть похороненным в таком месте»; на что его спутник парировал: «Ну, если я буду жив и здоров, я никуда больше не пойду».

Роль случая в прогрессе.

Счастливые случайности часто открывали путь к обнаружению важных истин еще до того, как в дело вступали прожекторы науки и изобретательства.

У природы есть свои способы рассказывать человеку свои секреты, и самый обычный из этих способов — это то, что человек предпочитает называть шансом или случайностью. Эти слова — удобные названия, и это почти все, что мы знаем о явлениях, для описания которых они используются.

Ниже приведены истории ряда важных открытий, сделанных случайно. Возможно, читателю придет в голову, что ни одно из этих открытий не было по-настоящему случайным, поскольку в каждом случае именно наблюдение за случайностью разумным человеком пробуждало в его уме ход мыслей, ведущий к открытию. Австралийский абориген мог бы десять лет смотреть на раскачивающуюся люстру, но никогда не открыл бы маятник. Как правило, для совершения «случайных открытий» требуются специальные знания.

Но очевидное действие случая в описанных здесь инцидентах очевидно:

Сила линз, примененная в телескопе, была открыта учеником часовщика. Держа очки между большим и указательным пальцами, он был поражен внезапно увеличившимся видом соседнего церковного шпиля.

Искусство травления на стекле было открыто нюрнбергским стеклорезом. Случайно несколько капель азотной кислоты попали на его очки. Он заметил, что стекло стало разъеденным и размягченным там, где его коснулась кислота. Этого намека было достаточно. Он нарисовал фигуры на стекле лаком, нанес разъедающую жидкость, а затем вырезал стекло вокруг рисунка. Когда лак был удален, фигуры оказались рельефными на темном фоне.

Раскачивание люстры в соборе в Пизе подсказало Галилею применение маятника.

Искусство литографии было усовершенствовано благодаря случайным подсказкам. Бедный музыкант хотел узнать, нельзя ли гравировать музыку на камне так же, как на меди.

После того как он подготовил плиту, мать попросила его сделать памятку о вещах, которые она собиралась отправить в стирку. Не имея под рукой пера, чернил и бумаги, он написал список на камне травильным составом, намереваясь сделать копию на досуге.

Несколько дней спустя, собираясь очистить камень, он задался вопросом, какое действие окажет на него азотная кислота. Он нанес кислоту и через несколько минут увидел, что надпись стала рельефной. Следующим необходимым шагом было просто нанести на камень краску и сделать оттиск.

Состав, из которого делают печатные валики, был открыт сельским печатником в Англии. Существовал устоявшийся обычай наносить краску на шрифт в печатном станке с помощью кожаного тампона — пропитанного краской рулона овчины. Потеряв свой тампон, изобретательный англичанин нанес краску на шрифт куском мягкого клея, который выпал из клееварки. Это был такой отличный заменитель, что после смешивания патоки с клеем для придания массе нужной консистенции старый кожаный тампон был полностью отброшен.

Магазин лондонского табачника по фамилии Ландифут был уничтожен пожаром. Глядя с тоской на тлеющие руины, он заметил, что его более бедные соседи собирают нюхательный табак из канистр. Он сам попробовал табак и обнаружил, что огонь значительно улучшил его остроту и аромат.

Это был намек, которым стоило воспользоваться. Он приобрел другой магазин, построил много печей, подвергая табак процессу нагревания, дал бренду необычное название и через несколько лет разбогател.

Происхождение цветной бумаги.

Появление бумаги синего оттенка произошло из-за простой оплошности.

Жена Уильяма Иста, английского бумажника, случайно уронила мешочек с синькой в один из чанов с бумажной массой. Рабочие были поражены, увидев необычный цвет бумаги, в то время как мистер Ист был крайне разгневан тем, что счел серьезным денежным убытком. Его жена была так напугана, что не призналась в своем участии в этом деле.

Продержав испорченную бумагу четыре года, мистер Ист отправил ее своему агенту в Лондон с инструкцией продать ее за любую цену. Бумагу приняли как привлекательную новинку и реализовали по цене значительно выше рыночной.

Мистер Ист был удивлен, получив заказ на еще одну крупную партию такой бумаги. Он не знал секрета и оказался в затруднительном положении. Упомянув об этом жене, он узнал от нее о том случае. Он сохранил секрет, и спрос на необычный оттенок намного превысил его возможности по поставке товара.

Брайтонскому продавцу канцелярских товаров пришла в голову идея украсить свою витрину стопками писчей бумаги, постепенно увеличивающимися от самого большого до самого маленького размера; и чтобы красиво завершить свои пирамиды, он нарезал карточки, чтобы придать им остроконечную форму.

Принимая эти карточки за миниатюрную бумагу для записок, покупательницы постоянно хотели приобрести немного «той прелестной маленькой бумаги», и продавец счел выгодным нарезать бумагу по желаемому образцу.

Поскольку после складывания записок места для адреса не оставалось, он, после долгих раздумий, изобрел конверт, который вырезал с помощью изготовленных для этой цели металлических пластин.

Продажи росли так быстро, что он не успевал производить конверты, поэтому он поручил дюжине фирм делать их для него и таким образом положил начало важной отрасли производства канцелярских товаров.

Асфальт как дорожное покрытие.

Все виды битумных покрытий, будь то изготовленные из природного или искусственного асфальта, на самом деле являются покрытиями из искусственного камня. Отрасль началась с использования природного скального асфальта из шахт в Валь-де-Травер, кантон Невшатель, Швейцария.

Шахты были открыты в 1721 году, но только в 1849 году была впервые замечена полезность их продукта как дорожного покрытия. Породу тогда добывали с целью извлечения содержащегося в ней битума для использования в медицине и искусстве. Это известняк, пропитанный битумом, который при анализе дает от восьми до четырнадцати процентов.

Было замечено, что куски породы, падавшие с повозки, раздавливались колесами, и под комбинированным воздействием движения транспорта и тепла солнца получалась хорошая дорожная поверхность.

Затем была построена макадамовая дорога из асфальтовой породы, которая дала очень хорошие результаты, и, наконец, в 1854 году часть улицы Бержер в Париже была вымощена сжатым асфальтом на бетонном основании. Из Парижа это распространилось на Лондон, где в 1869 году была вымощена Треднидл-стрит, а в 1870 году — Чипсайд.

НЕНАВИСТЬ К НАПОЛЕОНУ СМЕНИЛАСЬ ЛЮБОВЬЮ.

Любопытный эффект, произведенный на французские газеты чередой успехов, сопровождавших продвижение Императора от Эльбы до Парижа.

Существуют примеры случаев, когда расстояние не «придавало очарования виду». Из этих примеров продвижение Наполеона к Парижу после его побега с Эльбы является ярким примером.

В 1815 году французские газеты сообщали об отъезде Бонапарта с Эльбы, его продвижении через Францию и вступлении в Париж следующим образом:

9 марта. Антропофаг покинул свое логово. — 10 марта. Корсиканское чудовище высадилось на мысе Жуан. — 11 марта. Тигр прибыл в Гап. — 12 марта. Монстр ночевал в Гренобле. — 13 марта. Тиран прошел через Лион. — 14 марта. Узурпатор направляет свои шаги к Дижону, но храбрые и верные бургундцы поднялись все как один и окружили его со всех сторон. — 18 марта. Бонапарт всего в шестидесяти лье от столицы; ему посчастливилось ускользнуть из рук преследователей. — 19 марта. Бонапарт продвигается быстрыми шагами, но он никогда не войдет в Париж. — 20 марта. Наполеон завтра будет под нашими валами. — 21 марта. Император в Фонтенбло. — 22 марта. Его Императорское и Королевское Величество вчера вечером прибыл в Тюильри среди радостных возгласов своих преданных и верных подданных.

История сноу «Элинора».

Правдивая история из Южных морей, рассказывающая о замечательном приключении американского торгового судна и ужасной мести его шкипера более века назад.

В то время, когда эскадра коммодора Дьюи обрушила свои ливни свинца и стали на обреченные корабли испанского адмирала в Манильской бухте, множество поэтов-однодневок обнажили свои лиры и описали ощущения эха, которому выпала честь нести «впервые в истории мира» звуки янки-пушек среди встревоженных островов Тихого океана. Но поэты ошибались. Эхо выполнило эту задачу еще во время первой администрации Джорджа Вашингтона на посту президента Соединенных Штатов.

Этот инцидент, по-видимому, ускользнул от внимания историков, иначе о нем вспомнили бы незадолго до конца прошлого года, когда политические круги Франции были несколько взбудоражены слухом о том, что в результате серии секретных переговоров французское правительство выразило готовность продать Соединенным Штатам остров Таити.

Слух вскоре был официально опровергнут, но тем временем тысячи американцев сняли с полок свои атласы, посмотрели расположение острова и задались вопросом, зачем он вообще понадобился Соединенным Штатам.

Но была одна маленькая история об острове Таити, ранее известном как Отаити, которую атласы и справочники им не рассказали — история мести шкипера-янки. Она повествует о том, как пушки американцев внушили уважение к флагу в Южных морях в 1790 году.

Шкипером-янки был капитан Меткалф, который тогда командовал вооруженным торговым судном под названием «Элинора». «Элинора» была сноу — что, возможно, стоит пояснить, было старомодной разновидностью брига. Ее экипаж состоял из американцев, португальцев и нескольких туземцев, набранных в Маниле. Отчет об этом замечательном приключении напечатан в журнале «The Gentleman's Magazine», изданном в Лондоне в апреле 1791 года. Автор, который в то время был одним из офицеров «Элиноры», рассказывает свою историю с жестокой откровенностью, и его повествование вызвало за границей массу комментариев, которые были несколько неприятны для граждан новорожденной республики Соединенных Штатов.

Отчет, опубликованный в «The Gentleman's Magazine», выглядит следующим образом:

История, рассказанная офицером.

Моби, 19° с.ш., 168° в.д.

Примерно 30 января 1790 года мы бросили якорь под горой Ладрон и начали торговлю с туземцами: свиньями, фруктами, лаймами, рыбой и т. д.; но, не будучи довольны местоположением, мы снялись с якоря, прошли две мили дальше в бухту и встали на якорь около 4 часов дня.

В одиннадцать или двенадцать часов ночи несколько туземцев подплыли вплавь и отрезали катер с кормы. В час дня мы обнаружили, что он пропал, и немедленно вызвали всех на квартердек, обнаружив, что никто не пропал, кроме человека, который был в нем как сторож. Мы спустили шлюпку, чтобы отправиться на поиски, но при спуске на воду обнаружили, что она течет, что вынудило нас поднять ее обратно, что сделало невозможным поиск в ту ночь.

Накануне вечером старик попросил разрешения переночевать на борту, что было разрешено; но после пропажи лодки мы заковали его в кандалы. Когда забрезжил рассвет, каноэ, как обычно, не появились, что подтвердило наши подозрения, что они отвязали лодку.

Женщины на борту хотели сойти на берег. Капитан Меткалф сказал им, что они могут идти, когда сочтут нужным. Они все немедленно прыгнули в воду и поплыли к берегу, на расстояние не менее трех миль. Старик также просил разрешения уйти, но ему не разрешили.

Днем два или три каноэ подошли к борту с подарками от вождя, состоящими из свиней и фруктов; но они не были приняты. Последнее, которое подошло, мы приказали немедленно убраться; но они мало обратили на это внимания, пока мы не открыли по ним мушкетный огонь, убив и ранив трех или четырех человек.

Пытался потопить корабль ножом.

Ближе к ночи человек приплыл с берега к якорному канату с ножом в руке, а затем подплыл под корму корабля, где мы увидели его с ножом; он один или два раза нырял под воду и оторвал кусок меди с днища корабля, воображая, что если он сможет оторвать медь, корабль утонет. Капитан Меткалф выстрелил в него из пистолета из окна каюты, но промахнулся. Трое или четверо людей прыгнули в лодку и поймали его. После того как его доставили на борт, капитан Меткалф твердо решил повесить его, приказав закрепить веревку на ноке фока-рея и смазать ее. Но по настоянию мистера Чемберса и меня он решил сохранить ему жизнь и оставить в качестве пленника.

На следующий день мы заметили, что четыре или пять тысяч человек спустились напротив корабля, все вооруженные пращами, копьями и стрелами. В десять часов мы подтянули корабль на расстояние четверти мили от берега и открыли по ним огонь ядрами и картечью, выбив их из деревни.

В двенадцать часов я сошел на берег с лодкой и шестью людьми, поджег деревню и мораи (место поклонения). Некоторые из них были замечены совсем близко, но из-за постоянного огня с корабля они не пытались атаковать нас.

Я вернулся на борт и взял несколько небольших бочонков, чтобы наполнить их водой. Но после высадки (когда внимание к стрельбе было не таким, как раньше) туземцы спустились — в огромном количестве, бросая копья и камни, что вынудило нас вернуться на борт, не выполнив нашу задачу.

Затем они все поднялись на вершину холма, думая, что выстрелы с корабля не могут достать их там. Но мы произвели два выстрела с таким хорошим прицелом, что они вскоре убедились в своей ошибке и немедленно бежали в горы и низкие канавы, где наши снаряды не могли их достать. Мы прекратили стрельбу, подняли якоря и ушли дальше в бухту в надежде пополнить запасы воды.

Вождь принял выкуп.

К вечеру мы снова встали на якорь, а на следующее утро подошли два или три каноэ, с которыми хорошо обошлись, так что подошло еще больше, и они обязались принести нам воды, а капитан купил маленького мальчика и девочку за два топора и несколько бус.

Пробыв здесь три или четыре дня, мы снялись с якоря и отошли от острова.

Мы были в пути около полутора часов при легком бризе, когда туземцы подошли на каноэ к борту и сообщили нам, что вождь людей, укравших лодку, живет за мысом к северу. Мы легли в дрейф, обогнули мыс и встали на якорь.

На следующий день к борту подошло каноэ с одним из их вождей. Когда он поднялся на борт, мы начали увещевать его, чтобы вернуть нашу лодку и человека. Он сказал, что за вознаграждение принесет и то, и другое. Капитан Меткалф предложил ему мушкет, восемь патронов, один железный прут и кусок бенгальской ткани за человека, и столько же за лодку, на что он согласился.

На следующее утро он снова пришел на борт и сказал, что если мы отправим лодку на берег или близко к берегу, он принесет человека. Немедленно по приказу капитана Меткалфа я вооружил лодку и подошел близко к берегу; но прождав час, наблюдая за их действиями, и так как они не привели человека, я вернулся на борт.

Вождь тогда подошел во второй раз и сказал, что если лодка пойдет снова, мы можем рассчитывать на получение человека. Я вооружил лодку и снова направился к берегу, где, прождав полчаса, они прислали человека, который доплыл до лодки с бедренными костями того, кто был сторожем, когда они украли лодку.

Я принял их и вернулся на борт, показал капитану Меткалфу и выбросил их в море. Через несколько минут тот же вождь поднялся на борт за вознаграждением. Оно было выдано, и ему также сказали, что если он принесет лодку, вознаграждение будет выдано и за нее, ибо он настаивал, что она не повреждена.

Принесли моряка в жертву богам.

Затем он рассказал нам, как они убили сторожа: после того как они отрезали катер и он отдрейфовал на расстояние от корабля, они забрались в него и обнаружили человека спящим; но он немедленно проснулся и, увидев их, выхватил нож. Однако они одолели его, отобрали нож, отрезали ему голову, увезли на берег, а на следующую ночь сожгли его в качестве жертвы своим богам.

Мы предположили, что в ту ночь, когда они украли лодку, они убили человека, а на следующий день сожгли его (так как горы казались одним сплошным пламенем), что является их обычаем в таких случаях, но тогда не были уверены в вышесказанном.

Рассказав эту историю, он попросил капитана разрешить туземцам приходить и торговать, как обычно. Получив разрешение, он сошел на берег, а на закате снова подошел на большом двойном каноэ с двадцатью пятью женщинами. Но капитан, подозревая, что у них есть какой-то умысел захватить судно ночью, не позволил им подняться на борт.

На следующий день каноэ, как обычно на других островах, подошли к борту со свиньями, фруктами, лаймами и т. д. Вождь сказал им, что они могут приходить и торговать без помех.

В 10 часов утра вождь подошел к борту с двумя другими, и в их каноэ был киль лодки, которую они украли. После того как он поднялся, он позвал и потребовал вознаграждение, которое было обещано. Капитану Меткалфу сообщили о его прибытии и о том, что у него киль лодки. Он вышел на палубу, увидел его и, будучи теперь полностью убежден в том, что человек убит, а лодка сломана, произнес: «Теперь я дам вознаграждение, которого они мало ожидают».

Капитан был беспощаден.

Мистер Чемберс и я пытались убедить капитана заманить трех вождей на борт, а затем повесить их на фока-рее на виду у всего острова; что, возможно, было бы достаточным предупреждением для них в будущем никогда не пытаться причинять вред кораблям, которые могут заходить на их острова.

Но наши уговоры не возымели действия. Он был твердо намерен применить следующие средства наказания: во-первых, заманить те каноэ, которые были с левого борта, на правый, затем поставить по одному человеку к каждому фалиню, а других спустить к пушкам между палубами, в то время как другие на квартердеке были расставлены у вертлюжных пушек и четырех медных орудий, и, когда все будет готово, немедленно открыть огонь по каноэ по одной команде.

В пушках, которые были внизу, было по сто мушкетных пуль и пятьдесят гвоздей для картечи в каждой. Таких пушек было семь, каждая содержала такое же количество. В четырех пушках на квартердеке было по пятьдесят пуль; некоторые вертлюжные пушки имели по десять пуль.

Мистер Чемберс и я решительно настаивали, что это наказание слишком сурово и является лишь убийством множества невинных женщин и детей. Но он ответил, что мы собираемся попытаться отобрать у него командование кораблем, и что приказы должны быть выполнены, и немедленно приказал каждому человеку занять свой пост.

Люди хотели стрелять по каноэ, так как человек, которого они убили, был манильцем, а экипаж состоял из португальцев или манильцев.

После того как все люди заняли свои места, он отдал приказ стрелять — и весь бортовой залп был направлен прямо на каноэ. Пытаться описать ужасную сцену, которая последовала, слишком тяжело для моего пера. Вода вдоль борта оставалась багровой не менее десяти минут; некоторые тонули, другие лежали наполовину вывалившись из своих каноэ, без рук или ног; в то время как другие лежали в своих каноэ, истекая кровью.

Хотя зрелище было ужасным, наши люди хотели сесть в лодки и использовать абордажные пики, чтобы добить тех, кто был в воде; но, сурово наказав двоих или троих, они отказались от своего ужасного намерения.

Жатва смерти.

Некоторые люди на борту сказали, что пересчитали каноэ перед тем, как мы открыли огонь, их число было двести двенадцать; но я не думаю, что их было больше ста семидесяти или восьмидесяти. Число убитых, как мы тогда предполагали, превышало сто, и столько же было ранено; но несколько недель спустя они сказали нам, что пропавших без вести на острове было восемьдесят, а сто пятнадцать были ранены, большая часть из них умерла или умирала.

Эту информацию они дали нам на острове Овайхи, примерно в пятнадцати лье против ветра; и мы сочли ее правдивой, так как каноэ ежедневно курсируют с острова на остров. После того как наша стрельба прекратилась, мы подняли якорь и взяли курс на остров Овайхи.

Я отправил этот отчет, так как те, кто знаком с обстоятельствами, считают капитана Меткалфа виновным; и что если какие-либо суда отправятся на эти острова из Америки, им следует быть особенно осторожными и не уделять слишком много внимания дружбе, которую им выражают эти островитяне.

P.S. — Примерно через шесть недель они захватили шхуну, принадлежавшую капитану Меткалфу, и убили всех людей.

1868 — ДЕНЬ УКРАШЕНИЯ МОГИЛ — 1906.

Среди праздников, которые обычно отмечаются в Соединенных Штатах, ни один не вызывает большего благоговения в груди американца или большего уважения в сознании иностранца, чем День украшения могил (или День поминовения).

День украшения могил впервые отмечался в 1866 году солдатами и матросами Союза в Вашингтоне. Весной 1868 года генерал Джон А. Логан, главнокомандующий Великой армии республики, издал приказ, в котором назначил 30 мая днем, когда все члены ВАР должны были отправиться на кладбища в городах, где они жили, и там возложить цветы на могилы своих павших товарищей.

Среди многих даней уважения, отданных нашим павшим солдатам, ни одна не произвела более глубокого впечатления на два поколения американского народа, чем речь, произнесенная Авраамом Линкольном в Геттисберге 19 ноября 1863 года по случаю освящения части знаменитого поля битвы как солдатского кладбища. Она приводится здесь полностью, по рукописи, написанной рукой самого Линкольна.

РЕЧЬ ЛИНКОЛЬНА В ГЕТТИСБЕРГЕ.

Восемьдесят семь лет назад наши отцы создали на этом континенте новую нацию, зачатую в свободе и посвященную положению о том, что все люди созданы равными.

Сейчас мы ведем великую гражданскую войну, проверяющую, может ли эта нация или любая нация, так зачатая и так посвященная, долго существовать. Мы встретились на великом поле битвы той войны. Мы пришли освятить часть этого поля как последнее место упокоения для тех, кто отдал здесь свои жизни, чтобы эта нация могла жить. Это совершенно уместно и правильно, что мы должны сделать это.

Но в более широком смысле мы не можем освятить, мы не можем посвятить, мы не можем сделать священной эту землю. Храбрые люди, живые и мертвые, которые сражались здесь, освятили ее гораздо выше нашей слабой способности что-либо добавить или убавить. Мир едва ли заметит и недолго будет помнить то, что мы здесь говорим, но он никогда не сможет забыть то, что они здесь сделали. Это нам, живым, скорее, следует посвятить себя здесь незаконченной работе, которую так благородно продвигали те, кто сражался здесь. Это нам скорее следует быть здесь посвященными великой задаче, остающейся перед нами — чтобы мы приняли от этих почитаемых мертвых возросшую преданность тому делу, за которое они отдали последнюю полную меру преданности; чтобы мы здесь торжественно решили, что эти мертвые не умерли напрасно, что эта нация под Богом обретет новое рождение свободы, и что правительство народа, из народа, для народа не исчезнет с лица земли.

«Синие законы» в старой Новой Англии.

Как пуритане, искавшие и нашедшие веротерпимость для себя, сами стали нетерпимыми — Соблюдение воскресенья с фанатизмом — Смертная казнь для непослушных детей.

Составлено и отредактировано для журнала «The Scrap Book».

Люди, которые возражают против современных законов, регулирующих поведение, могут, в конце концов, считать себя счастливчиками. Иногда законы против курения сигарет воспринимаются как посягательство на личную свободу. Но что мы скажем о законе, согласно которому в определенной колонии простое владение игральными костями или картами каралось штрафом?

Старые «синие законы» Коннектикута, или, строго говоря, колонии Нью-Хейвен, в их часто цитируемой форме не являются подлинными «синими законами». Внимание к этому сборнику было впервые привлечено публикацией «Всеобщей истории Коннектикута» в Англии в 1781 году. Автором был священник-тори, преподобный С. А. Питерс, который был вынужден бежать из колонии. В этих обстоятельствах неудивительно, что его том содержит много признаков злобного преувеличения.

Преподобный мистер Питерс, однако, не изобретал «синие законы», хотя его часто обвиняли в этом. Все, кроме двух или трех из сорока пяти, можно найти в работах более ранних авторов или, в слегка измененном виде, в сводах законов различных колоний Новой Англии. Многие из них отсутствуют в сводах законов Нью-Хейвена. Те, которые мы цитируем, были тщательно отобраны из лучших доступных источников.

Пуритане приехали в Америку, чтобы найти место, где они могли бы исповедовать свою религию без вмешательства. Вот некоторые из «синих законов», которые указывают на пуританскую нетерпимость к религии других:

Если какой-либо человек после надлежащего осуждения будет иметь или поклоняться любому другому Богу, кроме Господа Бога, он будет предан смерти. — Лев. xxiv:15-16.

Если какой-либо человек станет квакером, он будет изгнан и ему не будет позволено вернуться под страхом смерти.

Ни один священник не должен пребывать в этом Доминионе; он будет изгнан и претерпит смерть по возвращении. Священники могут быть схвачены любым лицом без ордера. (Действовало до 1656 г.)

Ни один человек не должен занимать какую-либо должность, если он не тверд в вере и верен своему Доминиону; и всякий, кто отдаст голос за такое лицо, должен заплатить штраф в один фунт; за второе нарушение он будет лишен избирательных прав.

Ни одному квакеру или диссиденту от установленного богослужения этого Доминиона не будет позволено отдать голос на выборах магистратов или любого должностного лица.

Никакая еда или ночлег не должны быть предоставлены квакеру, адамиту или другому еретику.

Насколько строго поведение индивида приводилось в соответствие с религиозными правилами, можно судить по следующим законам о соблюдении воскресенья, причем названия авторитетных источников в некоторых случаях приведены в скобках:

Каждое лицо в этой юрисдикции, согласно воле Божьей, должно должным образом посещать богослужения по крайней мере в дни Господни, а также в дни общественного поста или благодарения, и если какое-либо лицо без уважительной причины отсутствует или уклоняется от этого, оно за каждый такой греховный проступок должно уплатить штраф в пять шиллингов. (1656 г.)

Никто не должен бегать в день субботний или гулять в своем саду или где-либо еще, кроме как благоговейно к месту собрания и обратно. (Барбер.)

Никто не должен путешествовать, готовить еду, застилать постели, подметать дом, стричь волосы или бриться в день субботний или день поста. (Барбер.)

Ни одна женщина не должна целовать своего ребенка в день субботний или день поста. (Барбер.)

Всякий, кто осквернит день Господень или любую его часть работой или спортом, будет наказан штрафом или телесно. Но если суд по ясным доказательствам установит, что грех был совершен гордо, самонадеянно и дерзко против повеления и власти благословенного Бога, такое лицо, презирающее и поносящее Господа, должно быть предано смерти. (1656 г.)

Если какой-либо мужчина поцелует свою жену или жена поцелует своего мужа в день Господень, виновная сторона будет наказана по усмотрению Суда магистратов.

Предание гласит, что один житель Нью-Хейвена вернулся домой в воскресенье после отсутствия в несколько месяцев и, встретив жену у двери, поцеловал ее. За такое нарушение закона он был привлечен к суду и оштрафован.

Детям давали отличные причины слушаться своих родителей, как свидетельствуют следующие законы:

Если какой-либо ребенок старше шестнадцати лет будет проклинать или бить своих родителей, такой ребенок или дети должны быть преданы смерти (Исх. xxi:17; Лев. xx:9; Исх. xxi:15), если только не будет доказано, что родители были очень нехристиански небрежны в воспитании такого ребенка и т. д. (Итон.)

Если у какого-либо человека есть упрямый, мятежный сын шестнадцати лет, который не хочет повиноваться голосу своего отца или матери и, будучи наказан, не хочет слушать их, тогда его отец и мать должны схватить его и привести к магистратам, собравшимся в суде, и засвидетельствовать им, что их сын упрям и мятежен и не хочет повиноваться их голосу, но живет в различных преступлениях: такой сын должен быть предан смерти. (Принято в 1656 г.)

Пуританские представления о приличиях, закрепленные законами, кажутся странными современному уму. Так, мы узнаем из авторитета Барбера, а также от Питерса, что «каждый мужчина должен иметь волосы, подстриженные кругом по шапке». Иногда вместо шапки использовали половину тыквы, чтобы направлять стрижку волос этих «круглоголовых». Далее следуют другие уникальные законы:

Ни один священник не должен содержать школу. (Барбер.)

Должник в тюрьме, клянущийся, что у него нет имущества, должен быть выведен и продан для удовлетворения требований. (Изменено в 1656 г.)

Всякий, кто принесет карты или кости в этот Доминион, должен заплатить штраф в пять фунтов. (Барбер.)

Никто не должен читать общую молитву, праздновать Рождество или дни Святых, печь пироги с начинкой, танцевать, играть в карты или играть на любом музыкальном инструменте, кроме барабана, трубы и варгана. (Барбер.)

Всякий, кто носит одежду, отделанную золотым, серебряным или костяным кружевом дороже двух шиллингов за ярд, должен быть представлен присяжными заседателями, а выборные должностные лица должны обложить правонарушителя налогом в триста фунтов имущества. (Несколько актов, регулирующих одежду подданных.)

В Массачусетсе существовал древний закон, согласно которому женские платья должны были быть достаточно длинными, чтобы скрывать пряжки на туфлях. В 1660 году акт Генерального суда запретил короткие рукава и потребовал удлинить одежду так, чтобы она закрывала руки до запястий, а платья — до пряжек на туфлях; «чрезмерно широкие бриджи, узлы из лент, широкие плечевые ремни, шелковые розы, двойные воротники и манжеты» были запрещены. В той же колонии в 1653 году И. Фэрбенкс был судим за ношение больших сапог, но был оправдан.

Законы, регулирующие брак и брачные отношения, были строгими.

Когда родители отказывают своим детям в удобных браках, магистрат должен решить этот вопрос. (Принято повторно с изменениями.)

Выборные должностные лица, обнаружив детей невежественными, могут забрать их у родителей и поместить в лучшие руки за счет их родителей. (Запись.)

Жена должна считаться хорошим свидетелем против своего мужа.

Супруги должны жить вместе или быть заключены в тюрьму.

Ни один мужчина не должен ухаживать за девушкой лично или письменно, не получив предварительно согласия ее родителей; пять фунтов штрафа за первое нарушение; десять фунтов за второе; и за третье — тюремное заключение по усмотрению суда.

Мужчина, который ударит свою жену, должен быть оштрафован на десять фунтов. Женщина, которая ударит своего мужа, должна быть наказана по усмотрению суда.

Пуританская Новая Англия была не единственной среди колоний, принявшей суровые законы. Вирджиния дошла до крайностей, как видно из следующей выдержки из «Законов Вирджинии, принятых на Великом собрании в Джеймс-Сити, 23 марта 1662 года»:

В каждом округе суд должен распорядиться установить позорный столб, колодки и столб для порки возле здания суда, а также стул для окунания; и суд, не распорядившийся установить указанные позорный столб, столб для порки, колодки и стул для окунания, должен быть оштрафован на пять тысяч фунтов табака в пользу общества.

Среди коммерческих ограничений мы находим постановление, запрещающее посадку табака после 10 июля, что было сделано для «улучшения нашего единственного товара, табака, что никаким образом не может быть достигнуто, кроме как уменьшением количества и улучшением качества».

Другой целью, которую преследовало правительство, было принуждение людей стать шелководами против их воли. «Посему постановлено, — говорит Законодательное собрание, — что каждый владелец земли в колонии Вирджиния должен на каждые сто акров земли, находящейся в собственности, посадить на указанной земле десять тутовых деревьев на расстоянии двенадцати футов друг от друга и обезопасить их прополкой и достаточным ограждением от скота и лошадей».

Штрафы табаком, как обычно, были введены в случае, если посадка и прополка не были должным образом выполнены в соответствии со статутом; и далее:

В общественном сборе должно быть разрешено любому за каждый фунт произведенного им крученого шелка выплачивать пятьдесят фунтов табака, которые должны быть собраны в общественный сбор и выплачены в округе или округах, где проживают те, кто его производит.

Этот акт был принят в 1662 году и, вероятно, долгое время оставался в силе; но Вирджиния от этого не стала страной шелководства, да и до сих пор не стала, хотя многие ее части хорошо приспособлены для выращивания этого товара. Люди, полагаем, до сих пор находили другие вещи более прибыльными.

Следующее постановление представляет собой смесь варварства и нелепости:

Поскольку многие болтливые женщины клевещут и порочат своих соседей, из-за чего их бедные мужья часто оказываются вовлеченными в обременительные и досадные судебные процессы и несут большие убытки; посему постановлено, что в исках о клевете, вызванных женой, после вынесения решения о возмещении убытков женщина должна быть наказана окунанием; и если клевета настолько огромна, что оценивается в убытки свыше пятисот фунтов табака, то женщина должна подвергаться окунанию за каждые пятьсот фунтов табака, присужденных к взысканию с мужа, если он отказывается платить табаком.

ФИЛОСОФИЯ ПОИСКА НЕПРИЯТНОСТЕЙ.

У невзгод так много приятных применений, что большинство жителей мира, по-видимому, не в состоянии дождаться, пока они придут к ним сами.

Очень большая часть жителей земли, по-видимому, не верит в то бодрое заверение, данное в Книге Иова, что «человек рождается на страдание, как искры, чтобы устремляться вверх». Они верят, что человек не может иметь неприятностей, если только он их не ищет.

«Ищите, и обрящете» — их девиз, и они ищут неприятностей, потому что они философы. По-видимому, Шекспир был из их числа, ибо он сказал:

Sweet are the uses of adversity,

Which like the toad, ugly and venomous,

Wears yet a precious jewel in his head;

And this our life, exempt from public haunt,

Finds tongues in trees, books in the running brooks,

Sermons in stones, and good in everything.

Вот некоторые преимущества невзгод, на которые указывает журнал «Punch»:

Вы изнашиваете свою одежду.

Вас не беспокоят посетители.

Вы освобождены от нанесения визитов.

Зануды не докучают вам.

Сборщики налогов спешат мимо вашей двери.

Бродячие музыканты не играют под вашими окнами.

Вы избегаете неприятной обязанности быть присяжным.

Никому и в голову не придет вручать вам благодарственный адрес.

Ни один торговец не раздражает вопросом: «Не желаете ли вы сегодня приобрести что-нибудь еще, сэр?»

Мошенники знают, что выманивать у вас деньги бесполезно.

Вы практикуете умеренность.

Вы поглощаете бесконечно меньше яда, чем другие.

Льстецы не вываливают свой мусор вам в уши.

Вы избавлены от многих долгов, многих обманов, многих головных болей.

И, наконец, если у вас есть настоящий друг на этом свете, вы непременно узнаете об этом в очень короткий срок.

БИВАК МЕРТВЫХ.

Автор: ТЕОДОР О'ХАРА.

Считается, что Теодор О'Хара (1820–1867) создал единственную совершенную и универсальную воинскую элегию, известную миру. «Бивак мертвых» был переведен почти на все европейские языки, и с тех пор, как он был написан более полувека назад, он пользуется почти такой же популярностью в Англии, как и в Соединенных Штатах.

На поле, где произошло одно из самых упорных сражений Крымской войны, стоит большой памятник, на котором высечены последние четыре строки первой строфы стихотворения О'Хары, а над воротами Национального кладбища в Арлингтоне начертана вся первая строфа; кроме того, там, как и в Антитеме и на других национальных кладбищах, все стихотворение воспроизведено строфа за строфой на плитах вдоль подъездных дорожек.

О'Хара был уроженцем Кентукки и служил в армии во время войны с Мексикой. Он написал «Бивак мертвых» по случаю перезахоронения тел солдат из Кентукки с поля битвы при Буэна-Виста в их родной штат.

С началом Гражданской войны О'Хара вступил в армию Конфедерации в звании полковника. Он умер в Алабаме в 1867 году, и его тело было перевезено в Кентукки и погребено рядом с солдатами, память которых он увековечил.

The muffled drum's sad roll has beat

The soldier's last tattoo!

No more on life's parade shall meet

That brave and fallen few.

On fame's eternal camping ground

Their silent tents are spread,

And glory guards, with solemn round,

The bivouac of the dead.

No rumor of the foe's advance

Now swells upon the wind;

No troubled thought at midnight haunts

Of loved ones left behind;

No vision of the morrow's strife

The warrior's dream alarms;

No braying horn nor screaming fife

At dawn shall call to arms.

Their shivered swords are red with rust,

Their plumed heads are bowed,

Their haughty banner, trailed in dust,

Is now their martial shroud,

And plenteous funeral tears have washed

The red stains from each brow,

And the proud forms, by battle gashed,

Are free from anguish now.

The neighing troop, the flashing blade,

The bugle's stirring blast,

The charge, the dreadful cannonade,

The din and shout are passed;

Nor war's wild note nor glory's peal

Shall thrill with fierce delight

Those breasts that never more may feel

The rapture of the fight.

Like the fierce northern hurricane

That sweeps this great plateau,

Flushed with the triumph yet to gain,

Came down the serried foe,

Who heard the thunder of the fray

Break o'er the field beneath,

Knew well the watchword of that day

Was "Victory or death!"

Full many a norther's breath has swept

O'er Angostura's plain,

And long the pitying sky has wept

Above the moldering slain.

The raven's scream or eagle's flight

Or shepherd's pensive lay

Alone now wakes each sullen height

That frowned o'er that dread fray.

Sons of the Dark and Bloody Ground,

Ye must not slumber there,

Where stranger steps and tongues resound

Along the heedless air;

Your own proud land's heroic soil

Shall be your fitter grave;

She claims from war its richest spoil,

The ashes of her brave.

So 'neath their parent turf they rest,

Far from the gory field,

Borne to a Spartan mother's breast

On many a bloody shield;

The sunshine of their native sky

Smiles sadly on them here,

And kindred eyes and hearts watch by

The hero's sepulcher.

Rest on, embalmed and sainted dead!

Dear as the blood ye gave,

No impious footsteps here shall tread

The herbage of your grave.

Nor shall your glory be forgot

While fame her record keeps

Or honor points the hallowed spot

Where valor proudly sleeps.

Yon marble minstrel's voiceless stone

In deathless songs shall tell,

When many a vanished age hath flown,

The story how ye fell;

Nor wreck nor change nor winter's flight

Nor Time's remorseless doom

Can dim one ray of holy light

That gilds your glorious tomb.

Краткие очерки XIX века.

Великие события в истории последних ста лет, собранные для представления в сжатом виде.

[Продолжение со страницы 163.]

ТРЕТЬЕ ДЕСЯТИЛЕТИЕ.

1821

Конгресс европейских держав, состоявшийся в Лайбахе (Австрия), постановил подавить либеральное движение в Италии и восстановить абсолютную власть в Неаполе. Король Неаполя Фердинанд согласился, хотя незадолго до этого поклялся соблюдать конституцию. Австрийские армии вторглись в Пьемонт и Неаполь, быстро подавили революционное движение, а лидеры народной партии были расстреляны или заключены в тюрьму.

Как в Старом, так и в Новом Свете этот год был годом политических волнений. Бразилия восстала против португальского правления, а Мексика, Перу и Эквадор — против испанского господства. Греция и христианские племена Балкан восстали против Турции. В отместку греки в Константинополе были задушены; греческие поселения на Босфоре были уничтожены; а Патриарх Константинопольский, глава Греческой церкви, был повешен турками. Россия, готовая объявить войну Турции, была удержана Англией и Меттернихом. И греки, и турки вели войну беспорядочной резни.

Наполеон умер на острове Святой Елены 5 мая после почти шести лет плена. Любопытной особенностью его завещания было завещание десяти тысяч франков Кантийону, который пытался совершить покушение на Веллингтона. Королева Англии Каролина, жена Георга IV, скончалась; на ее похоронах произошли серьезные беспорядки. Умер английский поэт Джон Китс.

В Соединенных Штатах Джеймс Монро начал свой второй срок на посту президента. Миссури был принят в состав Союза. Были приняты меры по открытию территории Либерии на западном побережье Африки в качестве колонии для освобожденных рабов. Были основаны Амхерстский колледж и Массачусетская больница общего профиля.

НАСЕЛЕНИЕ — Вашингтон, округ Колумбия, 13 247; Нью-Йорк (включая районы, ныне образующие Большой Нью-Йорк), 152 056; Нью-Йорк (Манхэттен), 123 706; Лондон (столичный округ), 1 225 694; Лондон (старый город), 125 434; Соединенные Штаты (1820 г.), 9 633 822; Великобритания и Ирландия (1821 г.), 20 893 584.

ПРАВИТЕЛИ — Соединенные Штаты, Джеймс Монро; Великобритания, Георг IV; Франция, Людовик XVIII; Испания, Фердинанд VII; Пруссия, Фридрих Вильгельм III; Россия, Александр I; Австрия, Франциск I; Папа Пий VII.

1822

Турки вырезали около двадцати пяти тысяч греков на острове Хиос и продали выживших женщин и детей в рабство. Константин Канарис в одиночку сжег флагман турецкого флота. Турецкая армия под командованием Драмалиса вторглась на материковую часть Греции и достигла Коринфа, но не добилась решительного успеха. Другие страны, откликаясь на народные симпатии к грекам, вмешались, чтобы положить конец войне. Испания была встревожена гражданской войной; король Фердинанд VII был заключен в своем собственном дворце. Попытки Испании отвоевать восставшие колонии в Южной Америке закончились катастрофически в битве при Аякучо, в которой генерал Сукре, лейтенант великого освободителя Боливара, решительно разгромил испанцев. Бразилия стала независимой от Португалии в результате мирной революции, которая возвела дона Педру, сына португальского короля, на бразильский трон с титулом императора. Генерал Итурбиде провозгласил себя императором Мексики.

Изобретены капсюли. В Лондоне появились кэбы, и их использование быстро распространилось. Алеппо (Сирия) разрушен землетрясением; погибло двадцать тысяч человек. Умерли английский поэт Перси Биши Шелли, астроном сэр Уильям Гершель и итальянский скульптор Антонио Канова. Британский государственный деятель виконт Каслри покончил с собой.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году.

1823

Людовик XVIII Французский решил вторгнуться в Испанию, чтобы сохранить власть Бурбонов, которой угрожало испанское либеральное движение; кортесы отступили в Кадис, который был осажден и захвачен французами. Фердинанд VII, будучи восстановлен в абсолютной власти, распустил кортесы, вопреки всем уговорам аннулировал конституцию и беспощадно наказал смертью, изгнанием или тюремным заключением всех, кто выступал против него. Борьба между греками и турками продолжалась с ожесточенными боями, но без решительного результата. Примечательным эпизодом войны стала героическая оборона Миссолонги Маркосом Боцарисом. Центральная Америка объявила себя свободной от испанского правления.

В Соединенных Штатах 1823 год исторически памятен тем, что президент Монро в своем ежегодном послании Конгрессу провозгласил так называемую доктрину Монро, которая с тех пор стала ключевым элементом внешней политики Америки. В Нью-Йорке заработал первый паровой печатный станок; более ранняя попытка лондонской «Таймс» была лишь частично успешной. В Нью-Йорке появилось газовое освещение. Первая лодка прошла по каналу Эри из Рочестера в Нью-Йорк.

Умерли Ричард Дженнер, первооткрыватель вакцинации, и Дэвид Рикардо, политический экономист.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году, за исключением того, что 20 августа скончался Папа Пий VII, и его сменил кардинал делла Дженга, принявший имя Льва XII.

1824

Египетская армия, помогавшая султану Турции — которому Египет был и номинально остается вассальным государством, — высадилась на Крите и почти полностью истребила греческое население. Она также захватила остров Касос, вырезав большинство жителей, но при попытке нападения на Самос была отбита и отброшена обратно на Крит. Турки также захватили Псару и вырезали или обратили в рабство все население. Новые независимые государства Южной Америки — Венесуэла, Новая Гранада (Колумбия), Чили, Перу и Буэнос-Айрес (Аргентина) — были официально признаны правительством Соединенных Штатов. В Мексике самопровозглашенный император Итурбиде был расстрелян, а Санта-Анна установил республиканское правительство. Первая англо-бирманская война была спровоцирована Бандулой, который вторгся в Бенгалию. Он был отбит, и британцы захватили Рангун.

Лафайет вновь посетил Соединенные Штаты и получил памятный прием. Роберт Оуэн, английский фурьерист, основал колонию в Нью-Хармони, штат Индиана. В Англии основано первое общество по предотвращению жестокого обращения с животными. Портлендский цемент изобретен Джозефом Аспдином из Лидса, Англия. Лорд Байрон, английский поэт, умер в Миссолонги (Греция), где служил добровольцем в деле греческой свободы.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году, за исключением того, что скончался Людовик XVIII Французский, и его сменил его брат Карл X.

1825

Турки превратили большую часть греческой территории в пустыню и перебили тысячи ее жителей, после того как патриотические силы были разбиты и рассеяны. Всеобщее европейское возмущение было вызвано бесчеловечной жестокостью турок. Британские войска решительно разгромили бирманцев и значительно расширили британскую территорию на восточной границе Индии.

Первая общественная паровая железная дорога была открыта в Англии между Стоктоном и Дарлингтоном, причем Джордж Стефенсон сам управлял паровозом. Это было первое полное и практическое испытание локомотива, хотя в 1813 году Уильям Хедли частично преуспел на угольной шахте Уайленд, а в 1814 году Стефенсон построил паровоз, развивавший шесть миль в час, но он оказался дефектным. После того как успех новой дороги стал неоспоримым, было трудно убедить парламент санкционировать ее.

В Соединенных Штатах Конгресс решил спорные президентские выборы в пользу Джона Куинси Адамса, а Джон Кэлхун стал вице-президентом. Джон Рэндольф и Генри Клей провели безрезультатную дуэль. Реорганизация политических партий Соединенных Штатов: виги выстроились как сторонники президента Адамса, а демократы, чья основная сила заключалась в Юге, стали их противниками.

Первая лодка прошла по всей длине канала Эри, от Буффало до Нью-Йорка. Начато строительство монумента Банкер-Хилл; присутствовал Лафайет; Вебстер был оратором дня. Конгресс выделил Лафайету двести тысяч долларов и участок под поселение.

Мятеж русских войск при коронации Николая I подавлен после большого кровопролития. Первое паровое плавание из Англии в Индию по маршруту вокруг мыса Доброй Надежды, занявшее восемьдесят пять дней. Умерли Огюстен Френель, французский ученый; Жак Луи Давид, французский историк-живописец; и Жан Поль Рихтер, немецкий писатель.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году, за исключением того, что Николай I сменил Александра I на посту царя России, а Джон Куинси Адамс сменил Джеймса Монро на посту президента Соединенных Штатов.

1826

Восстание в Португалии против малолетней королевы Марии да Глории. Повстанцы были разбиты и бежали в Испанию; Англия направила помощь Португалии. Русский царь Николай начал свое правление с того, что вешал или ссылал в Сибирь тех, кто выступал за либеральное правительство и народное образование. Русские продвинулись в направлении Персии, разгромив персидские войска и аннексировав спорную территорию. Николай потребовал от Турции автономии Сербии, Молдавии и Валахии; Турция, все еще занятая своими греческими проблемами, уступила. В Греции турки захватили Миссолонги и Афины, хотя Акрополь последнего города все еще держался.

В Англии царила финансовая и промышленная депрессия; продолжалось разрушение машин; Джоном Уокером усовершенствованы фрикционные спички; Томасом Драммондом открыт известковый свет; государственные лотереи в Англии запрещены.

4 июля, пока народ Соединенных Штатов праздновал пятидесятилетие Декларации независимости, скончались два подписанта этого бессмертного документа, оба бывшие президенты — Томас Джефферсон и Джон Адамс. Бурное антимасонское движение еще больше осложнило политическую ситуацию в Америке. В Нью-Йорке основана больница Бельвью.

Фребель опубликовал «Воспитание человека». Знаменитые люди, умершие в 1826 году: Линдли Мюррей, грамматик; Джон Флаксман, скульптор; Реджинальд Хебер, епископ Калькутты и автор гимнов; и князь Ростопчин, по приказу которого в 1812 году была сожжена Москва.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году.

1827

Восстание в Португалии окончательно подавлено при содействии британского армейского корпуса. Акрополь в Афинах захвачен турками. Многие иностранные добровольцы присоединились к греческим силам, и Англия, Россия и Франция потребовали, чтобы Турция согласилась на перемирие. Поскольку турки отказались и продолжали свои зверства над беспомощными греками, адмирал Кодрингтон, командуя двадцатью девятью английскими, русскими и французскими судами, атаковал турецкий и египетский флоты при Наварине — состоявшие из семидесяти военных кораблей, сорока транспортов и четырех брандеров — и полностью уничтожил их. Султан, однако, остался непреклонен, отвергая все требования и настаивая на возмещении ущерба за свои корабли.

Народное недовольство и антиклерикальные беспорядки во Франции; Карл X распустил Национальную гвардию и предпринял безрезультатные попытки заткнуть рот прессе.

Джозеф Смит в Пальмире, штат Нью-Йорк, начал видеть видения, которые позже переросли в мормонизм. Велер, немецкий химик, открыл металл алюминий; Ом сделал важные открытия, касающиеся электрических токов. Знаменитые люди, умершие в этом году: Джордж Каннинг, английский государственный деятель; Лаплас, французский астроном; Людвиг ван Бетховен, немецкий музыкант; Уильям Блейк, английский поэт и художник; и Алессандро Вольта, итальянский физик.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году.

1828

Россия заключила мир с Персией, потребовав контрибуцию в двадцать миллионов рублей и аннексировав две провинции. Теперь она двинулась против Турции, где султан Махмуд подстрекал свой народ к священной войне. Русские одержали несколько ранних успехов, но были стеснены плохим снабжением и транспортным обслуживанием и не смогли пройти турецкие крепости в Силистрии, Варне и Шумле. Тем временем французские войска высадились в Греции; Морея была эвакуирована турками, и Греция стала независимой с графом Иоанном Каподистрией, греком, который был министром иностранных дел в Санкт-Петербурге, в качестве президента.

В Соединенных Штатах Конгресс принял закон об установлении протекционистских тарифов. Север, ранее сельскохозяйственный и выступавший за свободную торговлю, перешел к производству и под руководством Вебстера решительно отстаивал протекционизм против южных лидеров, некогда его сторонников, а теперь врагов. Дискуссии о правах штатов усилились. Первая американская паровая железная дорога построена в Балтиморе. Опубликован словарь Вебстера.

Внутренние войны в Латинской Америке. Император Китая стремился удержать англичан от ведения торговли опиумом. Дэниел О'Коннелл избран в парламент, но не допущен к заседанию, будучи католиком. Однако в результате этого в Англии развились общие настроения в пользу католической эмансипации. Британские войска выведены из Португалии. Дом Мигель провозглашен королем Португалии; абсолютизм торжествует.

Знаменитые люди, умершие в 1828 году: Франц Шуберт, венский музыкант; леди Кэролайн Лэм, английская писательница; Дугалд Стюарт, шотландский философ; и Томас Бьюик, гравер.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году.

1829

На Балканах русские войска возобновили кампанию против Турции, нанесли туркам тяжелое поражение при Кулевче и захватили Силистрию и Адрианополь. Другие европейские державы потребовали мира, и 14 апреля был подписан договор, предоставляющий России протекторат над недавно освобожденными дунайскими княжествами, при этом Турция уступила все укрепленные пункты на левом берегу Дуная.

В Соединенных Штатах президент Джексон начал свой срок с заявления, что «победителям достаются трофеи», и немедленно сместил сто шестьдесят семь назначенцев Джона Куинси Адамса. Адамс отсутствовал на церемонии инаугурации. Джорджия и Южная Каролина в ходе своего противостояния тарифу отстаивали право штатов аннулировать акты Конгресса. Джексон оказался втянут в ссоры со своим кабинетом. Открыта железная дорога Балтимор — Огайо.

Народная оппозиция королю Франции Карлу усилилась. Британский парламент принял Акт о католической эмансипации. В Англии отменена смертная казнь за кражу со взломом. В Индии запрещено сожжение вдов. Сэр Чарльз Герни изобрел паровой омнибус, предшественник автомобиля. Сэр Джон Росс, британский исследователь, совершил первое арктическое плавание на пароходе. Умерли Жан Батист де Ламарк, французский ученый; Карл фон Шлегель, немецкий ученый; а также Томас Юнг и сэр Гемфри Дэви, английские ученые.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году, за исключением того, что Эндрю Джексон стал президентом Соединенных Штатов, а 10 февраля скончался Папа Лев XII. Кардинал Кастильони, его преемник, принял имя Пия VIII.

1830

Франция захватила Алжир, несмотря на протесты англичан, тем самым заложив фундамент своей обширной колониальной империи в Африке. Либералы получили большинство во французской палате, и после обращения к народу правительство потерпело сокрушительное поражение. 24 июля Карл X распустил законодательное собрание и назначил маршала Мармона комендантом Парижа. На следующий день на улицах были воздвигнуты баррикады, торговцы, рабочие, студенты и солдаты объединились в оппозиции правительству. Париж был объявлен на осадном положении, но Лувр и Тюильри были захвачены революционерами. После тщетных попыток успокоить страну уступками Карл отрекся от престола и бежал в Англию. Его кузен, Луи Филипп, герцог Орлеанский, сын так называемого Филиппа Эгалите, был коронован как король.

В Брюсселе началось восстание, и Голландия и Бельгия, объединенные в одно государство со времен падения Наполеона, сформировали отдельные правительства. Восстание в Испании против Фердинанда VII, поскольку он отменил салический закон, не имея наследников мужского пола и желая, чтобы его жена наследовала ему. Польша также восстала против российского господства и создала временное правительство. Султан Турции официально признал независимость Греции.

В Конгрессе Соединенных Штатов аннулирование продолжало оставаться главной темой; Вебстер, выступая по этому вопросу, произнес свою знаменитую речь в ответ Хейну из Южной Каролины (26, 27 января). Мормонская церковь организована в Манчестере, штат Нью-Йорк. Первый локомотив американской постройки начал работать в Балтиморе. Часть Техаса была заявлена как территория Соединенных Штатов поселенцами, живущими на техасской границе; Конгресс отказался предпринимать какие-либо действия по этому вопросу.

В Англии министерство герцога Веллингтона ушло в отставку, и его сменило министерство графа Грея. В британской колонии Земля Ван-Димена — с тех пор переименованной в Тасманию — белые жители начали войну на истребление против коренного населения. Через остров был протянут кордон, но он не выполнил свою задачу. В Германии продолжались политические волнения; герцог Карл Фридрих Брауншвейгский был изгнан из своих владений в результате народного восстания, а народ Саксонии заставил своего короля Антония пообещать им конституцию.

Бартелеми Тимонье, французский портной, представил практичную швейную машину цепного стежка. Джозеф Листер внес большой вклад в полезность микроскопа. Умерли Симон Боливар, освободитель Южной Америки, и сэр Томас Лоуренс, английский художник.

ПРАВИТЕЛИ — Соединенные Штаты, Эндрю Джексон; Великобритания, Георг IV, умер 26 июня, сменил его Вильгельм IV; Франция, Карл X, низложен, сменил его Луи Филипп; Испания, Фердинанд VII; Пруссия, Фридрих Вильгельм III; Россия, Николай I; Австрия, Франциск I; Папа, Пий VIII, умер 31 марта. Папский престол оставался вакантным до следующего года.

ИЗ СЕЛЬСКОЙ ПРЕССЫ.

Крохи остроумия, мудрости и истории, оброненные сельскими писаками, в чьих руках перья сильнее мечей.

КАНАДСКИЙ ВЗГЛЯД НА «ПАНЧ».

В нашу редакцию поступил экземпляр альманаха «Панча». Это ведущий английский представитель юмора. Сотрудник этого великого журнала внимательно прочитал его и изучил каждый рисунок. Затем он вышел на улицу и пнул чужую собаку. Английский сорт юмора — степенный и величественный. Он не предназначен для того, чтобы над ним смеялись. Смех — то есть громкий смех — это чрезмерно грубо, вы же понимаете. Альманах «Панча» на 1906 год — это шесть пенсов глубокого юмора. Человек, который смеялся бы над «Панчем», впал бы в истерику на похоронах. Представление «Панча» о юморе слишком возвышенно для любого места за пределами английской гостиной. — «Бобкейджон (Онтарио) Индепендент».

КАСАТЕЛЬНО МИССИС ТЕЙЛОР.

Миссис Герберт Тейлор, приятная и достойная женщина, которая умеет печь лучший торт из всех когда-либо сделанных — прислав нам немного, она сделала нас судьями, — у которой семья милых, чистых, вежливых детей, которая прекрасно играет на пианино и дает уроки нескольким удачливым ученикам в нашем маленьком городке, в пятницу вырвала зуб. — «Уэйтсбург (Миссури) Рекорд».

МНОГОЗНАЧИТЕЛЬНОЕ ПРОЩАНИЕ.

Редактор сельской газеты так юмористически прощается со своими читателями: «Шериф ждет нас в соседней комнате, так что у нас нет возможности быть патетичными. Майор Наббем говорит, что нас разыскивают и мы должны идти. Должники-подписчики, вам есть за что отвечать. Небеса, может, вас и простят, но мы — никогда». — «Вестерн Эксчейндж».

ТИХАЯ НОЧЬ В ПЛАШЕ.

Около недели назад на ранчо 7T была устроена очень приятная вечеринка-сюрприз, на которой все отлично провели время. Джефф Пэриш получил все лавры как лучший танцор. Еще одна вечеринка была устроена в Плаше в прошлую пятницу вечером; пришло много народу, и все хорошо провели время, без каких-либо драк. Было несколько попыток запугивания, но ни одного серьезного удара не было нанесено. — Корреспонденция из Плаша в «Лейквью Экземинер».

МОДНЫЕ ЗАМЕТКИ В АРИЗОНЕ.

Каждый симптом указывает на тенденцию к распространению стиля в Томбстоуне. Среди прочих примеров в этом направлении, ребята купили пару красивых подтяжек в полоску, как у парикмахерской, и подарили их любезному бармену, который разливает янтарный экстракт бодрости над красным деревом в «Парлор Салун». Он немедленно надел новинку, но заявил, что чувствует себя так, будто у него на каждом плече по забору. Затем, когда они становились слишком обременительными, он расстегивал их и позволял им болтаться спереди, но в конце концов он приноровился к ним настолько, что стал ходить в них в церковь. Несколько старожилов, особенно судебные приставы с другого конца округа, привыкли носить накрахмаленные рубашки, и похоже, что небесно-голубые комбинезоны могут быть отброшены как парадный костюм. В городе нынче становится «чертовски модно». — «Томбстоун (Аризона) Проспектор».

МУЛ В ЗАЛОГ ЗА ЛИЦЕНЗИЮ.

Джеймс Ричардсон из округа Роджер-Миллс сегодня предложил мула в качестве движимого имущества ростовщику из Шайенна, чтобы получить средства на брачную лицензию и оплату священнику. Он приехал на муле — восемнадцать миль — и рассчитывал вернуться домой пешком к свадьбе. — «Гатри (Оклахома) Газетт».

ПРИЧИНА.

Наш толстый друг Генри Боулз в воскресенье упал со своего крыльца, но не пострадал. Он приземлился на живот. — «Лидсвилл (Колорадо) Лайт».

ЭТОГО БОЛЬШЕ НЕ ПОВТОРИТСЯ.

Мисс Миллс, школьная учительница, в прошлую пятницу вечером потребовала свою зарплату. Конечно, это вызвало большое удивление, но так как это был ее первый проступок, совет решил дать ей еще один шанс. — «Графтон (Северная Дакота) Рекорд».

СОБИРАЙТЕ РОЗОВЫЕ БУТОНЫ.

Знаменитая английская лирика XVII века.

Автор: РОБЕРТ ГЕРРИК.

Роберт Геррик (1591–1674) давно известен как автор одних из самых изящных лирических стихотворений на английском языке. В «Веселой Англии» было немало любящих посмеяться священников, которые, заглядывая в свой Молитвенник, не могли устоять перед искушением пофлиртовать с музами, чувствовавшими себя скорее в бальных залах, студиях и старинных тавернах, чем в атмосфере сельского прихода, но эта чернорясая компания никогда не порождала певца с таким свободным напевом или таким легким сердцем, как у Роберта Геррика.

О жизни Геррика известно сравнительно мало. Он получил степень в Кембридже в 1620 году, а в 1629 году Карл I сделал его викарием Дина Прайора в Девоншире. С этой должности он был смещен примерно в начале режима Кромвеля. Затем он отправился в Лондон и опубликовал «Геспериды», книгу стихов. Там, как полагают, он вел богемный образ жизни, пока Карл II не вернул его на приход в Дин Прайор. Он оставался там до самой смерти в возрасте восьмидесяти четырех лет.

Этот старинный девонширский викарий был великим поклонником женской красоты, а также страстным любителем своего сада и кружки эля. Подобно Омару Хайяму, он верил в то, что нужно ловить момент, пока светит солнце, и именно этот дух пронизывает изысканные стихи, которые публикуются здесь.

Gather ye rosebuds while ye may,

Old time is still a-flying;

And this same flower that smiles to-day,

To-morrow will be dying.

The glorious lamp of heaven, the sun,

The higher he's a-getting.

The sooner will his race be run,

And nearer he's to setting.

That age is best which is the first,

When youth and blood are warmer:

But being spent the worse and worst

Times still succeed the former.

Then be not coy, but use your time,

And while ye may go marry;

For having lost but once your prime,

You may forever tarry.

Начало сценической карьеры.

Автор: МЭТЬЮ УАЙТ-младший.

Серия статей, которая будет продолжаться из месяца в месяц и будет включать всех известных актеров.

ЛАКЕ ЧУТЬ НЕ СТАЛ СВЯЩЕННИКОМ.

По пути в Рим, чтобы подготовиться к принятию духовного сана, он был поражен «сценической лихорадкой».

Интересное совпадение, что Эбен Плимптон, ныне играющий епископа в «Дуэли», стал невольной причиной того, что молодой человек не ушел в священники. Это было еще в ранние дни театра «Мэдисон-сквер», когда «Эсмеральда» шла с большим успехом в этом маленьком театре, а Плимптон в роли героя был любимцем публики на дневных спектаклях.

Однажды в зрительном зале сидел юноша с большими серыми глазами, которые были прикованы с очарованным вниманием к каждому движению Плимптона. Молодой человек был с отцом и направлялся из своего дома в Вашингтоне в Рим, чтобы посещать там школу для аколитов, которая должна была проложить ему путь к священству. Его келья, похожая на гробницу, уже была выбрана для него, а пока, до отплытия парохода в Гавр, мальчик каждый вечер ходил в театр в Нью-Йорке с отцом. Он ходил и днем, всякий раз, когда был дневной спектакль.

«Жаль, что театры не открыты по утрам», — сказал он однажды отцу, который начал задаваться вопросом, не ошибся ли его сын с призванием.

После этого они пошли смотреть «Эсмеральду», и тогда шестнадцатилетний юноша провозгласил следующее:

«У меня есть призвание, но оно к сцене».

«Твое призвание — мягкая обивка в палате», — отрезал отец.

Поездка в Рим отменена.

Но они не поплыли в Рим через Гавр или каким-либо другим путем, а вернулись в Вашингтон, и здесь Уилтон Лакей — ибо это был он — в качестве компромисса начал изучать право. Он удовлетворял свои театральные пристрастия, вступив в любительский драматический клуб, президентом которого был вскоре избран и который был известен как Общество Лоуренса Барретта.

Сам Барретт однажды был убежден посетить одно из представлений и спросил молодого президента, не хочет ли тот выйти на сцену. Это было как огонь для пороха, и мистер Барретт нанял его на вспомогательные работы за двадцать долларов в неделю.

Сезон длился тридцать недель, так что за этот период он получил шестьсот долларов. Поскольку он был обязан покупать собственные костюмы, а они обошлись ему в семьсот двадцать долларов в общей сложности, он обнаружил, что единственный способ заработать деньги в этой труппе — это быть уволенным из нее. Однако мать помогла ему. Отец не разговаривал с сыном с тех пор, как тот вышел на сцену.

После ухода из труппы Барретта он отправился в Нью-Йорк, чтобы найти другую работу. В качестве предлога, чтобы посещать офисы агентов несколько раз в день, он писал письма самому себе на их адрес. Выходя с письмами, он останавливался у двери и спрашивал через плечо, как будто спохватившись:

«О, кстати, у вас нет ничего для меня сегодня?»

Он продолжал это до тех пор, пока обычный ответ «Ничего» однажды не сменился на:

«Кажется, есть».

Эта «находка» привела его в репертуарную труппу в Дейтоне, штат Огайо, и после этого он переходил из одной труппы в другую, пока наконец не обрел твердую почву под ногами с Фанни Дэвенпорт в роли Клавдио в «Много шума из ничего». Его первый большой успех был в заглавной роли в «Поле Кауваре» с Роуз Коглан.

Комплимент для Брэди.

Его первой ролью у Лоуренса Барретта был один из друзей Паоло в «Франческе да Римини», поставленной в театре «Стар» в Нью-Йорке — ныне снесенном — в 1883 году. Он родился в Вирджинии.

Когда этой весной он будет играть в «Отверженных» и ему придется так много взаимодействовать со священником в этой истории, я задаюсь вопросом, будет ли он часто думать о том, какой могла бы быть его карьера, если бы он не ходил в театр так часто, ожидая отплытия того корабля, там, в свои подростковые годы!

Кстати, о постановке «Отверженных», Лаке несколько лет назад спросили, нашел ли он уже менеджера, который взялся бы за нее.

«Взялся бы?» — повторил он. — «Мне еще предстоит найти того, кто сможет это произнести».

Что теперь, в продолжении, является косвенным комплиментом Уильяму А. Брэди.

На одном из этапов его карьеры главным поводом для отличия Лаке был его отказ, будучи членом труппы Дэйли, принять роль, которую назначил ему мистер Дэйли. Это была роль Оливера в «Как вам это понравится», предложенная ему после того, как он имел успех в роли О'Доннелла Дона в «Великом неизвестном».

Тогда ходила шутка, что на Оливера, предложенного ему мистером Дэйли, Лаке ответил Роландом в виде своего заявления об увольнении.

РОЙЛ ПЕРЕНЕС МНОГО УДАРОВ СУДЬБЫ.

Автор «Скво» должен благодарить череду неудач за свой успех в качестве драматурга.

Эдвин Милтон Ройл, автор «Скво», — еще один из той бесчисленной армии, которую готовили к юридической карьере и которая свернула на сцену. Он провел свою юность в месте, которое, кажется, так легко плодит актеров — в Солт-Лейк-Сити, — где посещал ту же пресвитерианскую школу, что и Мод Адамс. Сейчас он на солнечной стороне пятидесяти, окончив Принстон в 1883 году.

Любительские спектакли в колледже ответственны за то искушение, которое привело его к профессиональной рампе. После Принстона он отправился продолжать обучение в Эдинбург, где принял видное участие в грандиозном представлении студентов, среди зрителей которого были некоторые из самых выдающихся людей Великобритании.

По возвращении в Америку он принялся изучать право в Нью-Йорке, но по-настоящему не погрузился в него. Склонность к сцене к этому времени стала слишком сильной, чтобы ей сопротивляться. Он начал совершать тур по офисам менеджеров в поисках вакансии.

В этом ему не повезло больше, чем обычно выпадает на долю неизвестных. Влиятельные люди на Риальто не знали, на что он способен, и нельзя было ожидать, что многие из них найдут время, чтобы позволить ему доказать свои способности. Наконец, однако, он получил через Юджина У. Пресбри интервью с покойным А. М. Палмером, который дал ему маленькую роль мальчика в «Юной миссис Уинтроп» в театре «Мэдисон-сквер». Оттуда он перешел к другим маленьким ролям в труппе Эдвина Бута, пока тот был в театре «Пятая авеню», а в следующем сезоне он был с Бутом и Барреттом во время их ангажемента на Бродвее.

Мало слов.

«Вы можете представить характер моих ролей, — сказал мистер Ройл, рассказывая мне эту часть своей карьеры, — по следующему случаю: в конце сезона было решено выпустить сувенир об ангажементе с подписями всех людей в труппе. Каждая подпись должна была сопровождаться строкой из его или ее роли. Когда пришла моя очередь писать, моя роль была настолько короткой, что все, что мне нужно было сказать в пьесе, пошло как мой вклад в виде —

«О, Цезарь! Нет, ни в коем случае!»»

И здесь начались явные удары невезения, которые в конечном итоге оказались благословением в маскировке. Первым из них был отказ миссис Поттер приехать в эту страну для гастролей в тот раз, когда Ройл был нанят ей в поддержку. Он не знал, что свободен, до сентября, когда было уже слишком поздно искать другие позиции.

Оставшись без работы, он обратил свое внимание на драматургию, однажды серьезно подумав о том, чтобы сделать литературу своей профессией. Он написал «Друзей» и поставил их в Нью-Йорке следующим летом на капитал, предоставленный западным дядей.

Пьеса имела успех после довольно медленного старта, и он играл ее на гастролях несколько сезонов, последовав за ней другой, «Капитан Импуденс», а позже фарсом «Мужья моей жены». Последний имел решительный успех, но мистер Ройл не смог получить гастрольные бронирования для него из-за переизбытка аттракционов, удерживаемых вне Нью-Йорка из-за незавершенного состояния двух театров, которые должны были быть готовы для них. Шоу, забронированные для них, со всеми нанятыми труппами, должны были быть размещены где-то в ожидании завершения «Лицея» и «Гудзона», так что даты были все заполнены к тому времени, когда стало известно, что «Мужья моей жены» пришлись по вкусу. В этом кризисе Нэт Гудвин, который только что потерпел неудачу с новым предложением, встал и купил права на пьесу, но сам не смог преуспеть в роли и отложил ее после двух недель испытаний.

Тем временем, однажды ночью, когда он не мог уснуть, Ройл начал думать об индейцах, которых он видел в детстве в индейской резервации недалеко от Солт-Лейка. И тогда в его уме сформировалась идея «Скво» — англичанин, связанный с индейской женой, когда у него был путь, чтобы вернуться домой иначе.

На следующее утро он рассказал своей жене — Селене Феттер — о схеме, добавив, что думает сделать из этого пьесу.

«О, не надо, — умоляла она его. — Ты не можешь придумать что-нибудь поприятнее? Ты же знаешь, «Друзья» получили весь свой успех благодаря комедии, которая в них была».

Поэтому он ничего не предпринял в этом деле тогда, но позже, когда его попросили написать скетч для «Лэмбс Гэмбол», он использовал эту идею для короткой пьесы, которая пошла так хорошо, что ее использовали впоследствии на ежегодном публичном гамболе, где она повторила свой успех.

Ройл теперь был в водевиле, сократив «Капитана Импуденса» до требуемых временных рамок. Он решил последовать за этим «Скво», и вот где еще раз его удача в обличье плохой вступила на сцену.

Удачный отказ.

Менеджеры водевилей отказались категорически рассматривать скетч, содержащий более четырех человек; Ройл не мог сократить «Скво» до менее чем десяти. Если бы кто-то из них уступил, четырехчастная пьеса, которая оказалась одним из больших нью-йоркских хитов сезона, могла бы остаться скетчем и провести свою жизнь на гастролях, вместо того чтобы задержаться на шесть месяцев на Бродвее.

В этом тупике Ройлу пришло в голову, что он расширит пьесу и попробует ее в новой области, но даже после того, как это было сделано, он не смог найти покупателя. Нэт Гудвин, которому он отправил ее первым, отказался, а Чарльз Фроман не смог прочитать ее в установленный срок.

Но у Ройла были активные агенты в лице его коллег-актеров, которые видели вещь в ее исполнении в клубе «Лэмбс» и которые все жаждали сыграть главную роль. Всякий раз, когда у них появлялась возможность, они говорили о пьесе своим соответствующим менеджерам, и таким образом Ройл наконец заставил четырех из этих джентльменов согласиться прослушать чтение пьесы. Результатом стала покупка прав мистером Тайлером из компании «Либлер» на условиях, которые принесли мистеру Ройлу роялти в размере около тысячи долларов в неделю.

ХОППЕР БЫЛ «АНГЕЛОМ».

Высокий комик обменял свое наследство на миску феспианской похлебки, но не жалеет об этом.

Отец Де Вольфа Хоппера был филадельфийским юристом, и предполагалось, что Уилл (его настоящее имя) пойдет по отцовским стопам в том, что касается его карьеры. И, кстати, больше людей отвернулось от диплома к рампе, чем от любого другого призвания. Подсчитайте их, и у вас будет достаточно ведущих актеров, чтобы укомплектовать пьесы для каждого театра в Нью-Йорке, при том что этот город ими перенасыщен.

Но вернемся к Хопперу.

В решающий период старший Хоппер умер, и сын унаследовал немного денег. Поскольку в те дни не было автомобилей, чтобы он мог их просадить, он вложил их в гораздо более глупую и бесконечно более опасную роскошь — свою собственную драматическую труппу. У него был зуд играть, и, будучи не в состоянии попасть на сцены, контролируемые другими, он решил, что теперь его шанс управлять собственной сценой.

И как вы думаете, в чем он отправил себя? Ни в чем ином, как в «Касте» Робертсона, с «маленьким Вилли» в роли Экклса! Конечно, труппа пошла ко дну, но молодой Хоппер вкусил этой жизни, и теперь его было не удержать, даже квакерской крови в его жилах. На самом деле, пропасть, вырытая между ним и его семьей в те дни, так и не была преодолена, редкое исключение в наши дни, когда даже самые суровые готовы простить театральную связь — при условии, что блудный сын посеял успех вместе со своими дикими овсами.

Мальчик — ему едва исполнилось двадцать — умудрился получить работу в роли Питтакуса Грина в «Хейзел Кирк», и песня, которую он спел за сценой, вдохновила Энни Луизу Кэри верой в то, что он может преуспеть в опере. Он действительно некоторое время учился с прицелом на Метрополитен, а затем пошел на компромисс, взяв баритоновую партию у Макколла в опере Сузы «Дезире». Марк Смит заболел в критический момент, и, поскольку легче заменить певца, чем комика, Хоппер был поставлен на его место и с тех пор работает ногами и своими выходками больше, чем своим певческим голосом.

Он начал свою карьеру как звезда в «Замках в воздухе», не очень успешных, но последовал за ними «Вангом», который поставил его на ноги хорошо и крепко.

«Ванга» хватило ему на два сезона, и он последовал за ним «Панджандрумами», на мой взгляд, гораздо более занимательной мешаниной музыки и бессмыслицы. В этом взгляде публика со мной не согласилась, ибо Хоппер потерял несколько тысяч долларов, продвигая эту вещь к долгому прокату в Нью-Йорке. После этого он стал доктором Синтаксисом в музыкальной версии «Золушки в школе», которую вскоре обменял на самый большой хит в своей карьере — «Эль Капитан».

МИСС АЛЛЕН НАЧАЛА С ВЕРШИНЫ.

Исполнила роль ведущей актрисы в шестнадцать лет в пьесе, в которой ее настоящий и сценический отец были одним лицом.

В одном смысле этого термина Виола Аллен никогда не начинала. Она погрузилась прямо в середину своей карьеры. Иначе говоря, она была ведущей актрисой с того самого момента, как впервые ступила на сцену.

Ее отец и мать были оба в профессии. Ее отец, К. Лесли Аллен, играет до сих пор, будучи со своей дочерью в «Тосте города». Он играл отца — его специализация — в «Эсмеральде» в театре «Мэдисон-сквер», когда Энни Рассел, ведущая актриса, заболела.

Виоле Аллен в то время было едва шестнадцать — как раз возраст персонажа. Она много бывала в театре со своим отцом, и в этой внезапной чрезвычайной ситуации было предложено, чтобы она сыграла эту роль.

«Они пришли ко мне с этим предложением, — рассказывала мисс Аллен, описывая тот случай, — и я была настолько поглощена историей, что с величайшим рвением принялась изучать роль, не осознавая до конца, что значит ее играть. Я никогда не забуду своих ощущений в тот первый вечер, когда вышла на сцену по сигналу, который, как вышло, подал мне мой собственный отец».

«На репетициях, конечно, зрительный зал был темным и пустым. Теперь же он сиял огнями и был полон лиц. Этого мне следовало ожидать, но почему-то я не была к этому готова, и теперь, столкнувшись с этим лицом к лицу, я словно лишилась рассудка».

«Слова вылетели у меня из головы, но, к счастью, мне не нужно было их произносить, пока я не подошла к отцу. Он, поняв, что у меня, должно быть, сценический страх, прошептал мне реплику, и, как только я ее услышала, ко мне снова вернулось самообладание. Я вновь погрузилась в историю, которую помогала воплощать на сцене, и доиграла до конца без всяких затруднений».

С «Джо» Джефферсоном.

После работы в спектакле «Эсмеральда» мисс Аллен исполняла главные шекспировские роли с Джоном Маккалоу и старшим Сальвини, а затем стала первой помощницей Джозефа Джефферсона в пьесах «Соперники» и «Наследник по закону». После этого она перешла под управление Чарльза Фромана и вместе с Генри Миллером помогла заложить основы его состояния в постановке «Шенандоа». Со второго сезона и в течение многих последующих лет эти двое были неразрывно связаны с видным положением, которое завоевала труппа театра «Эмпайр», где Розамунда в исполнении мисс Аллен в пьесе «Сея ветер» произвела фурор.

В этой связи любопытно, что роль, которую мисс Аллен больше всего нравилось играть из всего репертуара «Эмпайра», была роль Одри Лисден в пьесе Генри Артура Джонса «Майкл и его падший ангел» — спектакле, который продержался в Нью-Йорке всего двенадцать вечеров и имел не больший успех в Лондоне.

Мисс Аллен подала в отставку из труппы после постановки «Завоевателей», пьесы, которую она полностью не одобряла. Затем братья Либлер сделали ее звездой в спектакле «Христианин», инсценировку которого она сама предложила и на котором многие заработали целые состояния. Когда три года назад она сознательно порвала с драмами в духе Холла Кейна, чтобы следовать своим личным склонностям и обратиться к Шекспиру, на нее смотрели почти как на мученицу во имя искусства.

Монотонность — проклятие рампы.

И все же результат, по-видимому, доказывает, что она была всего лишь проницательной женщиной со здравым смыслом. Ее менеджеры после «Вечного города» поставили «Блудного сына» Холла Кейна и потеряли на этом огромные суммы.

Интересно вспомнить, что прежде чем мисс Аллен окончательно остановилась на «Христианине», чтобы начать свою звездную карьеру, она подумывала использовать версию поэмы Лонгфелло «Сватовство Майлза Стендиша». Она очень склонна к книгам и говорила, что есть две вещи, которые она предпочитает актерской игре: стать писательницей или работать профессиональной медсестрой.

Девять лет назад, когда она была на пике своего успеха в «Эмпайре», одна газета попросила ее высказаться о том, что, по ее мнению, является главным препятствием для полноценного наслаждения жизнью на сцене, и ее быстрым ответом было: «Монотонность, смертельная рутина, порождаемая долгим прокатом спектакля».

УИЛСОН ПРИШЕЛ С КЛОГАМИ.

Комик мог бы уйти в трагедию, если бы ветер не унес его рекомендательное письмо в реку.

Согласно истории, ходившей несколько лет назад — которая может быть, а может и не быть газетной уткой, — единственная причина, по которой Фрэнсис Уилсон не стал трагиком, заключается в том, что порыв ветра унес в реку Скулкилл его рекомендательное письмо к покойному Э. Л. Давенпорту. Как и Хоппер, Уилсон — уроженец Филадельфии, где он родился в 1854 году. Ловкость ног привела его на сцену, где он начал как исполнитель танцев в деревянных башмаках (клог-дэнсер) в составе менестрель-труппы в фарсе «Вирджинская мумия».

Именно во время этого ангажемента он загорелся амбицией играть в серьезном театре и получил от своего менеджера письмо к Давенпорту, которое вырвало из рук ветром, когда он читал его на мосту в Фэрмаунт-парке. Он утверждает, что у него не хватило смелости попросить другое, но позже он направился к лучшим перспективам в другом направлении. Но это было уже после того, как он создал партнерство с Джеймсом Макином, с которым гастролировал по стране в составе песенно-танцевального дуэта. Они долго выступали в Нью-Йорке с «Сан-Францисскими менестрелями» в их «оперном театре», ныне театре «Принцесс».

Инструктор по фехтованию.

Примерно в год Столетней выставки он вернулся в Филадельфию и принялся за реализацию своих стремлений, получив ангажемент на очень маленькие роли в театре «Арч-стрит» у миссис Джон Дрю. Это приносило ему всего десять долларов в неделю против пятидесяти, которые он получал за танцы. Но он стал популярен среди членов труппы и подрабатывал, давая им уроки фехтования и бокса — искусств, в которых он был особенно искусен. Действительно, он только что выиграл на соревнованиях в нынешнем «Мэдисон-сквер-гарден» титул чемпиона-любителя по фехтованию Америки.

Эти друзья из труппы Дрю помогли ему получить роли получше, и на следующий год он был нанят как актер на все руки в театр «Честнат-стрит», где тогда была постоянная труппа. Год с Энни Пикли и еще один в роли Барона в «Наших гоблинах» привели его к ангажементу комиком у Макколла для труппы «Казино», где он имел заметный успех в роли Кадо, одного из двух воров в «Эрминии».

Было вполне естественно, что его ошеломляющий успех навел Уилсона на мысль начать самостоятельную карьеру. Он скопил много денег, и через год после того, как Хоппер стал звездой, Уилсон дебютировал в том же театре — «Бродвее» — в спектакле «Ула».

Вырвал победу из поражения.

Занавес опустился на то, что даже актеры были вынуждены признать провалом. Мрак, густой, как ночь, воцарился за кулисами. Некоторое время Уилсон сидел, обхватив голову руками; затем его несгибаемое мужество взяло верх, и он вскочил с восклицанием:

«Мы должны сделать так, чтобы это имело успех. Давайте работать».

Его труппа благородно поддержала его. Его ведущая актриса, Мари Янсен, и другие исполнители главных ролей умоляли его не считаться с ними при внесении изменений, а дать публике больше самого себя. После многочисленных сокращений текста и бесчисленных репетиций спектакль был приведен в порядок и стал одним из успехов сезона. За ним последовал «Веселый монарх», который прочно утвердил Уилсона на троне, который он продолжал занимать до прошлого года, когда решил сойти с него — или, скорее, подняться, как он, несомненно, предпочел бы выразиться, от музыкальной комедии к классической.

Кстати о начале карьеры Уилсона: один известный театральный обозреватель некоторое время назад «предавался воспоминаниям» и припомнил нагоняй, который получил в свои ранние годы — где-то в 72-м или 73-м, — когда был совсем молодым городским редактором «Буффало Ивнинг Пост». Он сходил в театр «Террас» Дэна Шелби и на следующий день посвятил немало места восхвалению работы двух людей, участвовавших в шедшем там варьете, и именно за эту хвалебную статью его отчитал начальник. Одним из них был Денман Томпсон, который показывал «Дядюшку Джоша» в его грубой одноактной форме; другим был Фрэнсис Уилсон, который совмещал пение и танцы с Джимми Макином.

ДВА БЕССМЕРТНЫХ ГИМНА.

Интересные истории о происхождении всемирно известных духовных текстов, которые поют в каждой стране земного шара.

Два любимых гимна, «Веди, о кроткий свет» и «Пребудь со мной», были написаны в обстоятельствах, придающих им особое значение. В 1833 году Джон Генри Ньюмен, впоследствии кардинал Ньюмен, покинул Англию в крайне болезненном состоянии. «Мой слуга думал, что я умираю, — рассказывает он, — и умолял дать последние распоряжения. Я дал их, как он просил; но сказал: "Я не умру, ибо я не согрешил против света, я не согрешил против света!" Я так и не смог понять, что имел в виду». Это было как раз перед тем, как он отправился в путь. Он все еще был в очень слабом состоянии, страдая от физической немощи и душевной депрессии, когда однажды июньским вечером его судно, перевозившее апельсины, застряло в штиль в Средиземном море, в виду дома Гарибальди на острове Капрера. Лежа там, он сочинил прекрасный гимн «Веди, о кроткий свет».

Всплыли ли в его лихорадочном сознании слова, когда он увидел огни берега Капреры? Огни благополучно привели судно в гавань, и он вернулся в Англию. Душевная тьма, с которой он боролся, также рассеялась, ибо именно после его возвращения началось Оксфордское движение. Он был лидером этого движения, пока не перешел в Римско-католическую церковь в 1845 году.

Генри Фрэнсис Лайт, викарий Бриксхема в Девоншире, Англия, с 1823 года до своей смерти в 1847 году, написал много «гимнов для своих малышей, гимнов для своих суровых рыбаков и гимнов для таких же страдальцев, как он сам». Его здоровье ухудшалось с годами, и стало ясно, что климат побережья Девона слишком суров для его хрупкого телосложения. Но он не хотел покидать своих прихожан и, задерживаясь на своем посту, не мог быть убежден уехать в Италию, пока не стало слишком поздно, чтобы перемена климата могла его спасти.

Он провел последнюю службу причастия и произнес свои торжественные, патетические прощальные слова. Затем, устало добравшись до своей комнаты, он написал гимн «Пребудь со мной» — самое трогательное выражение веры умирающего человека. Вскоре после этого он скончался в Ницце, во Франции. Из всех его гимнов «Пребудь со мной» помнят лучше всего. Как и «Веди, о кроткий свет», это гимн утешения и помощи. Всегда самые полезные слова исходили от тех, кто сам больше всего чувствовал нужду в помощи.

ВЕДИ, О КРОТКИЙ СВЕТ.

КАРДИНАЛА НЬЮМЕНА.

Lead, kindly light, amid the encircling gloom;

Lead thou me on!

The night is dark and I am far from home;

Lead thou me on!

Keep thou my feet! I do not ask to see

The distant scene—one step's enough for me.

I was not ever thus, nor prayed that thou

Shouldst lead me on.

I loved to choose and see my path, but now

Lead thou me on!

I loved the garish day, and, spite of fears,

Pride ruled my will. Remember not past years.

So long thy power has blest me, sure it still

Will lead me on

O'er moor and fen, o'er crag and torrent, till

The night is gone.

And with the morn those angel faces smile

Which I have loved long since and lost awhile.

ПРЕБУДЬ СО МНОЙ.

ГЕНРИ ФРЭНСИСА ЛАЙТА.

Abide with me! Fast falls the eventide;

The darkness deepens: Lord, with me abide!

When other helpers fail, and comforts flee,

Help of the helpless, oh, abide with me!

Swift to its close ebbs out life's little day;

Earth's joys grow dim, its glories pass away;

Change and decay in all around I see:

O thou, who changest not, abide with me!

Not a brief glance I beg, a passing word,

But as thou dwell'st with thy disciples, Lord,

Familiar, condescending, patient, free—

Come, not to sojourn, but abide, with me!

Come not in terrors, as the King of kings;

But kind and good, with healing in thy wings,

Tears for all woes, a heart for every plea:

Come, Friend of sinners, and thus bide with me!

Thou on my head in early youth didst smile;

And, though rebellious and perverse meanwhile,

Thou hast not left me, oft as I left thee:

On to the close, O Lord, abide with me!

I need thy presence every passing hour.

What but thy grace can foil the Tempter's power?

Who like thyself my guide and stay can be?

Through cloud and sunshine, oh, abide with me!

I fear no foe with thee at hand to bless:

Ills have no weight, and tears no bitterness.

Where is death's sting? where, grave, thy victory?

I triumph still, if thou abide with me.

Hold thou thy cross before my closing eyes;

Shine through the gloom, and point me to the skies.

Heaven's morning breaks, and earth's vain shadows flee:

In life and death, O Lord, abide with me!

ИЗ УСТ АНАНИИ.

Сборник историй, в которые почтительно просят поверить, но которые искушенные читатели, вероятно, приведут как доказательство того, что Истина утратила большую часть своего юношеского очарования и многих поклонников.

К РАЗГОВОРУ О НАВОДНЕНИЯХ.

Старый солдат, чье заветное имя было таким же, как у двух наших президентов, недавно скончался здесь, в Вашингтоне, и его уход напоминает мне историю, которую я однажды слышал из его уст. Будучи ветераном 61-го года, он терпеливо выслушал очень длинную историю, которую рассказывал молодой ветеран Испанской войны. Рассказ о лишениях оставил его равнодушным.

«Сразу после Джонстаунского наводнения, сынок, — сказал он, — на том свете был человек, который ходил и рассказывал всем, как это джонстаунское происшествие отправило его туда, где он оказался».

«Слушатели ловили каждое его слово — все, кроме одного тихого маленького человечка, который казался настолько не впечатленным, что каждый раз, когда джонстаунец заканчивал, он лишь выглядел скучающим и говорил: "Ой, чепуха!"»

«Джонстаунцу это в конце концов надоело. Его нервировало, что кто-то ведет себя так, будто то, что случилось в Джонстауне, не имеет никакого значения. Как бы он ни рассказывал свою историю, тихий маленький человечек лишь говорил: "Ой, чепуха"».

«Наконец джонстаунец заговорил об этом с парнем, который был там уже давно».

«"Слушай, — сказал он, — кто этот маленький человек, который все время говорит "чепуха"?"»

«"Кто? — сказал человек, который был там давно. — Ты имеешь в виду того парня вон там? Так его зовут Ной"». — «Вашингтон Пост».

КРЕПКАЯ ВОДА.

Мистера Эдисона однажды попросили прислать фонографический цилиндр на ярмарку. Он отправил такой ответ:

«Вы просите меня прислать фонографический цилиндр и сказать несколько слов аудитории. Я не думаю, что аудитория заинтересуется сухими научными темами, но, возможно, их заинтересует небольшая история, которую человек прислал мне на фонографическом цилиндре на днях из Сан-Франциско. В 1873 году человек из Массачусетса приехал в Калифорнию с хронической болезнью печени. Он искал по всему побережью минеральный источник, чтобы вылечить болезнь, и наконец нашел в долине Сан-Хоакин источник, воды которого почти мгновенно исцелили его. Поэтому он открыл санаторий, и люди со всего мира приезжали и быстро излечивались. В прошлом году этот человек умер, и действие вод было настолько мощным, что им пришлось вынуть его печень и убить ее дубиной». — Эдисон. — «Woman's Home Companion».

ПОСЕРЕБРЕННАЯ КОШКА.

Некоторое время назад недалеко от небольшой деревни Нью-Сейлем, штат Вермонт, произошел удивительный случай с молнией. Арент С. Вандайк занимает старинный особняк, в гостиной которого висела коллекция мечей времен Революции, один из которых был густо покрыт серебром. В ту ночь разразилась ужасная гроза, и один особенно сильный удар грома оглушил всех в доме.

Быстро придя в себя, семья поспешила посмотреть, какой ущерб был нанесен. Внезапно младший Вандайк указал на старомодный диван. Там лежало то, что казалось серебряной кошкой, свернувшейся так удобно, как только можно. Каждый сверкающий волосок был отдельным и отчетливым, и каждый серебристый волосок усов описывал такой же изящный изгиб, как при жизни.

Повернувшись к мечу на стене прямо над диваном, отец и сын заметили, что с посеребренного меча было содрано все серебро, ножны представляли собой полоску почерневшей стали, а эфес исчез вовсе.

Семейная кошка была подвергнута гальванизации молнией. Круглое отверстие в оконном стекле размером с полкроны показывало, где вошел электрический разряд. Остался обугленный след, показывающий путь молнии к мечу, по которому она прошла к дивану, неся с собой расплавленное серебро, которое она научно осадила на это магнитное животное — кошку.

Конечно, кошка была мгновенно убита и поэтому осталась в том положении, в котором молния застала ее мирно спящей. Считается, что покрытие поверхности кошки предотвратит разложение и что она может быть навсегда сохранена среди семейных диковинок. Местные ученые, как говорят бостонцы, весьма озадачены этим случаем, и гальванизированная кошка исследуется членом Олбанского института. — «Ньютаун Календар».

СВЕРХЧУВСТВИТЕЛЬНАЯ КУРИЦА.

«Да, — заявил на днях своим товарищам новый присяжный сельского суда, — я утверждаю, что у кур есть души, точно так же, как у людей. Может, не у всех, но время от времени натыкаешься на птицу, у которой есть способности к рассуждению, чувства и эмоции, точно так же, как у вас и у меня. У них есть свои радости и свои печали. Поэтому, говорю я, у них есть души. А вот и доказательство».

«У меня была отличная плимутрок, которая была мастером по яйцам. Когда другие куры отдыхали, она занималась делом и несла яйца. Ну, однажды она вышла кудахча, и я пошел за яйцом».

«Похоже, пока она рассказывала мне об этом, мой мальчик, Виллум, взял яйцо и положил вместо него крутое. Сделал это, чтобы подшутить надо мной, знаете ли. Я заметил, что яйцо выглядит как-то странно, и разбил его. Ну, если вы когда-нибудь видели, как курица выглядит ошарашенной! Она-то думала, что снесла его».

«Я не придал этому значения, пока не посмотрел вниз, и будь я проклят, если она не плакала. Крупные слезы катились по ее бороздчатым щекам, и я пытался сказать ей, что с ней все в порядке, что это была одна из выходок Виллума, но она лишь вздохнула по-человечески и медленно побрела прочь. На следующий день она не неслась, а хандрила по двору, грустная и тоскующая. Ну, так продолжалось неделю, и все ни одного яйца».

«Потом я заметил, что она перестала есть корм, который я ей давал, и пыталась прокормиться сама. У нее была совесть, видите ли, и она не хотела есть покупной корм, если не могла отплатить мне правильными яйцами».

«Она знала, что от нее не ждут крутых яиц, как она думала, что сделала. "Отец, — говорит Виллум однажды, — я думаю, мы потеряем ту курицу. Она замышляет что-то отчаянное. Я только что застал ее за осмотром косы за сараем"».

«Ну, мы изо всех сил пытались ее развеселить, но толку не было. Однажды я нашел ее в сарае для инструментов мертвой. Она протащила шею через косу, перерезав себе горло».

«В углу лежало яйцо, оставленное просто чтобы показать мне, что она намеревалась поступить правильно. Но если я когда-либо видел ясный случай самоубийства, то ее смерть была именно таким. Поэтому, говорю я, у некоторых кур есть чувства, как у человека, и поэтому я полагаю, что у них есть души». — «Рочестер Пост-Экспресс».

ПРОМЫШЛЕННЫЕ ЖУКИ ПЬЮТЕРА.

Сайлас Пьютер из тауншипа Хендрикс, округ Чотоква, который открыл адамантового жука, быстро богатеет на своем открытии. Это было в августе, когда он обнаружил жуков, и прошло несколько недель, прежде чем он смог привести все в порядок, чтобы правильно их «колонизировать».

Сейчас у него не менее дюжины различных «стад» этих жуков. Некоторые из них очищают поля фермеров от камней, превращая их в песок, который возвращается в почву при вспашке. Пьютер берет за это два доллара за акр.

Одно стадо работает на дороге в тауншипе Харрисон, выгрызая скальную породу из холмов. Несколько стад работают на фабрике наждачной бумаги между Элгином и Хьюинсом.

Мистер Пьютер говорит, что его фабрика наждачной бумаги приносит хороший доход, но думает закрыть ее на весенние месяцы, потому что так много дорожных надзирателей хотят получить жуков для весенних дорожных работ.

Он говорит, что собирается заключить контракт с железной дорогой Санта-Фе на пережевывание больших валунов вдоль путей к западу от Элгина. Это, по его словам, обеспечит жуков работой на весь сезон. — «Канзас-Сити Джорнал».

ВОЛОСЫ ДЫБОМ.

«"Косметолог" рассказала хорошую историю о своем средстве для восстановления волос, — сказал в понедельник известный деловой человек из Акрона, — но я знаю историю получше. Несколько лет назад я был связан с несколькими другими людьми в производстве восстановителя. У нас был шарлатан, который продавал это средство, и вот одна из его баек:»

«"На днях ко мне пришла женщина за восьмым флаконом. Она сказала, что ей очень нравится его вкус. Я испугался, отвел ее в отдельный кабинет и велел показать язык. Она высунула его, а на нем полдюйма волос. Чтобы не вредить бизнесу, нам пришлось все лето кормить ее камфорными шариками, чтобы моль не завелась у нее в желудке"». — «Акрон (Огайо) Таймс-Демократ».

Украденное письмо.

УИЛКИ КОЛЛИНЗА.

Уильям Уилки Коллинз (1824–1889) был сыном английского портретиста. В молодости он занимался коммерцией, но позже изучал право и был принят в адвокатуру. Однако его собственные вкусы склоняли его к литературе; и даже будучи в деловой жизни, он написал исторический роман «Антонина».

Познакомившись с Диккенсом, он получил от последнего поощрение оставить свою профессию и полностью посвятить себя написанию романов. Диккенс в то время был редактором журнала под названием «Домашнее чтение»; и на его страницах были опубликованы короткие рассказы Коллинза, впоследствии собранные в том под названием «После наступления темноты», из которого взята прилагаемая подборка.

В другом журнале, также редактируемом Диккенсом — «Круглый год», — Коллинз добился своего первого большого успеха с сериальным романом «Женщина в белом», который читался с живейшим интересом десятками тысяч людей. В нем Коллинз показал себя великим мастером построения сюжета. Сюжет был настолько запутанным, что держал читателя в напряжении до самого конца; в то время как тайна и ужас некоторых его частей были мастерски исполнены. Коллинз, по сути, стоит в английской литературе в одном ряду с Габорио во французской по изобретательности, с которой он разрабатывает сюжет; и этот особый дар виден также в «Армадейле», «Лунном камне» и «Без имени».

Долгое время его рассказы читались почти так же широко, как и рассказы самого Диккенса; и в 1873 году, подобно Диккенсу, он посетил Соединенные Штаты, где читал свои собственные короткие рассказы. Напечатанное здесь повествование — отличный пример мастерства, с которым Коллинз разжигает и поддерживает интерес читателя даже на пространстве нескольких коротких страниц.

Я отслужил свой срок — неважно в чьей конторе — и начал собственное дело в одном из наших английских провинциальных городков, я отказываюсь называть каком. У меня не было ни фартинга капитала, а мои друзья в округе были бедны и бесполезны, за одним исключением. Этим исключением был мистер Фрэнк Гэтлифф, сын мистера Гэтлиффа, члена парламента от графства, самого богатого и самого гордого человека на многие мили вокруг наших мест.

Погоди-ка, мистер Художник, тебе не нужно встрепенуться и делать знающий вид. Ты не выследишь никаких подробностей по фамилии Гэтлифф. Я не обязан компрометировать себя или кого-либо еще, упоминая имена. Я назвал первое, что пришло мне в голову.

Так вот, мистер Фрэнк был моим верным другом и всегда готов был рекомендовать меня, когда представлялась возможность. Мне удалось оказать ему небольшую своевременную помощь — за вознаграждение, конечно — в получении денег взаймы под разумный процент; по сути, я спас его от евреев.

Деньги были взяты в долг, когда мистер Фрэнк учился в колледже. Он вернулся из колледжа, немного погостил дома, а затем по всей нашей округе распространился слух, что он влюбился, как говорится, в гувернантку своей младшей сестры и что он твердо решил на ней жениться.

Что! Ты опять за свое, мистер Художник! Ты хочешь знать ее имя, не так ли? Что ты скажешь насчет Смит?

Выступая как юрист, я считаю слухи, в общем и целом, глупыми и лживыми. Но в этом случае слухи оказались чем-то совсем иным. Мистер Фрэнк сказал мне, что действительно влюблен, и заявил честным словом (абсурдное выражение, которое молодые ребята его возраста постоянно используют), что полон решимости жениться на Смит, гувернантке — милой, дорогой девушке, как он ее называл; но я не сентиментален и называю ее Смит, гувернантка.

Так вот, отец мистера Фрэнка, гордый, как Люцифер, сказал «нет» на предложение жениться на гувернантке, когда мистер Фрэнк хотел, чтобы он сказал «да». Старый Гэтлифф был деловым человеком и действовал соответствующим образом. Он отправил гувернантку прочь с первоклассной характеристикой и щедрым подарком, а затем стал подыскивать, чем бы занять мистера Фрэнка.

Пока он подыскивал, мистер Фрэнк сбежал в Лондон вслед за гувернанткой, у которой из родных никого не осталось, кроме тетки — сестры ее отца. Тетка отказывается впустить мистера Фрэнка без разрешения сквайра. Мистер Фрэнк пишет отцу и говорит, что женится на девушке, как только станет совершеннолетним, или застрелится.

В город приезжают сквайр с женой и дочерью, и среди них происходит масса сентиментальностей, ни в малейшей степени не относящихся к данному заявлению; и в конечном итоге старого Гэтлиффа вынуждают взять назад слово «нет» и заменить его словом «да».

Я не верю, однако, что он когда-либо сделал бы это, если бы не одна счастливая особенность дела. Отец гувернантки был человеком из хорошей семьи — почти такой же хорошей, как у самого Гэтлиффа. Он был в армии; продал патент; открыл дело как торговец вином — разорился — умер; то же самое и его жена, в части умирания. Родственников, по сути, не осталось, чтобы сквайр мог наводить справки, кроме сестры отца — которая повела себя, как сказал старый Гэтлифф, как истинная леди, закрыв дверь перед мистером Фрэнком в первый раз.

Итак, короче говоря, в конце концов все уладилось довольно приятно. Было назначено время свадьбы, и объявление об этом — «Брак в высшем свете» и все такое — поместили в газету графства. Была там и целая биография отца гувернантки, чтобы люди перестали болтать — много пафоса по поводу его родословной и длинный отчет о его службе в армии; но ни слова, заметьте, о том, что он впоследствии стал торговцем вином. О нет — ни слова об этом!

Я-то знал, однако, потому что мистер Фрэнк рассказал мне. В нем не было ни капли гордости. Он представил меня своей будущей жене однажды, когда я встретил его на прогулке, и спросил, не считаю ли я его счастливчиком. Я не прочь признаться, что считал, и что сказал ему об этом.

Ах! Но она была в моем вкусе, эта гувернантка. Ростом, насколько помню, пять футов четыре дюйма. Хорошая гибкая фигура, которая выглядела так, будто никогда не была закована в корсет. Глаза, которые заставляли меня чувствовать, будто я нахожусь под довольно жестким перекрестным допросом, как только она смотрела на меня. Прекрасные красные губы, так и просящие поцелуя. Щеки и цвет лица——

Нет, мистер Художник, ты не узнал бы ее по щекам и цвету лица, если бы я нарисовал тебе их прямо сейчас. У нее была куча детей с того времени, о котором я говорю; и ее щеки немного полнее, а цвет лица на оттенок или два краснее сейчас, чем когда я впервые встретил ее на прогулке с мистером Фрэнком.

Свадьба должна была состояться в среду. Я отказываюсь называть год или месяц. Я начал работать адвокатом на свой страх и риск — скажем, недель шесть, плюс-минус, и сидел один в своем офисе в понедельник утром перед днем свадьбы, пытаясь разобраться в своих делах и не особенно преуспевая, когда мистер Фрэнк внезапно врывается, белый как любой призрак, который когда-либо был нарисован, и говорит, что у него есть ужаснейшее дело, по которому я должен дать совет, и нельзя терять ни часа в исполнении моего совета.

«Это по делу, мистер Фрэнк?» — говорю я, останавливая его как раз тогда, когда он начинал становиться сентиментальным. «Да или нет, мистер Фрэнк?» — постукивая своим новым канцелярским ножом по столу, чтобы поскорее его приструнить.

«Мой дорогой друг» — он всегда был со мной на короткой ноге — «это, конечно, по делу; но дружба——»

Я был вынужден снова его приструнить и допросить как следует, как будто он был на свидетельской трибуне, иначе он заставил бы меня болтать впустую полдня.

«Теперь, мистер Фрэнк, — говорю я, — я не потерплю никакой сентиментальности в деловых вопросах. Пожалуйста, перестаньте говорить и позвольте мне задавать вопросы. Отвечайте как можно короче. Кивайте, когда кивка достаточно вместо слов».

Я буравил его взглядом около трех секунд, пока он сидел, стоная и ерзая на стуле. Когда я закончил буравить, я снова постучал ножом по столу, чтобы немного его встряхнуть. Затем я продолжил.

«Из того, что вы изложили до настоящего момента, — говорю я, — я делаю вывод, что вы попали в переделку, которая может серьезно помешать вашей свадьбе в среду?»

Он кивнул, и я перебил его, прежде чем он успел вымолвить слово:

«Переделка затрагивает вашу молодую леди и уходит корнями в период сделки, в которой участвовал ее покойный отец, не так ли?»

Он кивает, и я снова перебиваю:

«Есть некая сторона, которая объявилась после того, как увидела объявление о вашей свадьбе в газете, которая осведомлена о том, о чем не должна знать, и которая готова использовать свои знания во вред молодой леди и вашей свадьбе, если не получит сумму денег, чтобы заставить ее замолчать? Очень хорошо. Теперь, прежде всего, мистер Фрэнк, изложите, что вам рассказала сама молодая леди об этой сделке ее покойного отца. Как вы впервые узнали об этом?»

«Она говорила со мной о своем отце однажды так нежно и мило, что она совершенно возбудила мой интерес к нему, — начинает мистер Фрэнк, — и я спросил ее, среди прочего, что послужило причиной его смерти. Она сказала, что полагает, это было душевное расстройство в первую очередь; и добавила, что это расстройство было связано с шокирующей тайной, которую она и ее мать хранили от всех, но которую она не могла скрыть от меня, потому что была полна решимости начать свою супружескую жизнь, не имея секретов от мужа».

Здесь мистер Фрэнк снова начал становиться сентиментальным, и я снова приструнил его канцелярским ножом.

«Она сказала мне, — продолжал мистер Фрэнк, — что величайшей ошибкой в жизни её отца было то, что он уволился из армии и занялся торговлей вином. У него не было деловой хватки; с самого начала у него всё пошло не так. Было серьёзное подозрение, что его клерк обворовывал его...»

— Погодите-ка, — говорю я. — Как звали этого подозрительного клерка?

— Дэваджер, — отвечает он.

— Дэваджер, — говорю я, делая пометку. — Продолжайте, мистер Фрэнк.

— Его дела всё больше запутывались, — говорит мистер Фрэнк, — он был стеснён в средствах со всех сторон; банкротство и последовавший за ним позор (как он это расценивал) смотрели ему в лицо. Его рассудок был настолько потрясён неприятностями, что и жена, и дочь под конец считали, что он едва ли отдавал отчёт в своих действиях. В этом состоянии отчаяния и горя он... — Тут мистер Фрэнк начал запинаться.

В юриспруденции есть два способа вытянуть ясные и чёткие показания из несговорчивого клиента или свидетеля. Мы либо пугаем его, либо шутим с ним. Я решил пошутить с мистером Фрэнком.

— А! — говорю я. — Я знаю, что он сделал. Ему нужно было поставить подпись, и по самой естественной ошибке в мире он написал имя другого джентльмена вместо своего — э?

— Это был вексель, — говорит мистер Фрэнк, выглядя очень расстроенным, вместо того чтобы оценить шутку. — Его главный кредитор не хотел ждать, пока он сможет собрать деньги или хотя бы большую их часть. Но он был полон решимости, даже если придётся продать всё до последнего, собрать нужную сумму и вернуть...

— Разумеется, — говорю я, — отбросьте это. Подделка была обнаружена. Когда?

— Ещё до того, как была предпринята первая попытка пустить вексель в оборот. Он проделал всё это самым нелепым и наивным образом. Человек, чьим именем он воспользовался, был его верным другом и родственником его жены — человек добрый, а также богатый. Он имел влияние на главного кредитора и воспользовался им благородно. Он питал искреннюю привязанность к жене несчастного и доказал это великодушно.

— К делу, — говорю я. — Что он сделал? С деловой точки зрения, что он сделал?

— Он бросил фальшивый вексель в огонь, выписал собственный вексель взамен, и только тогда — только тогда — рассказал моей дорогой девушке и её матери обо всём, что произошло. Можете ли вы представить что-то более благородное? — спрашивает мистер Фрэнк.

— Выступая в своём профессиональном качестве, я не могу представить ничего более глупого, — говорю я. — Где был отец? Сбежал, полагаю?

— Болен, в постели, — говорит мистер Фрэнк, краснея. — Но он нашёл в себе силы написать в тот же день полное раскаяния и благодарности письмо, обещая доказать, что достоин проявленных к нему благородной умеренности и прощения, продав всё, чем владел, чтобы погасить свой денежный долг. Он действительно продал всё, вплоть до старинных семейных картин, которые были фамильными реликвиями; вплоть до немногочисленного серебра, что у него было; вплоть до самых столов и стульев, обставлявших его гостиную. Каждый фартинг долга был выплачен; и он остался ни с чем, чтобы начать жизнь заново, получив самые добрые обещания помощи от великодушного человека, который его простил. Было слишком поздно. Его преступление одного опрометчивого момента — пусть и искупленное — терзало его разум. Он стал одержим мыслью, что навсегда уронил себя в глазах жены и дочери, и...

— Он умер, — перебил я. — Да, да, мы это знаем. Давайте вернёмся на минуту к тому полному раскаяния и благодарности письму, которое он написал. Мой опыт в юриспруденции, мистер Фрэнк, убедил меня, что если бы все сжигали письма друг друга, половина судов в этой стране могла бы закрыться. Не знаете ли вы случайно, содержало ли письмо, о котором мы сейчас говорим, что-либо похожее на признание в подделке?

— Конечно, содержало, — говорит он. — Разве мог автор выразить своё раскаяние, не сделав подобного признания?

— Вполне мог, если бы был юристом, — говорю я. — Но неважно; я собираюсь сделать предположение — отчаянное предположение, заметьте. Буду ли я совсем неправ, если подумаю, что это письмо было украдено и что пальцы мистера Дэваджера, сомнительной коммерческой знаменитости, могли быть теми самыми пальцами, которые его взяли?

— Это именно то, что я хотел дать вам понять, — воскликнул мистер Фрэнк.

— Как он сообщил вам этот интересный факт кражи?

— Он не осмелился появиться в моём присутствии. У этого негодяя хватило наглости...

— Ага! — говорю я. — Сама молодая леди! Ловкий делец, этот мистер Дэваджер.

— Сегодня рано утром, когда она гуляла одна в кустарнике, — продолжает мистер Фрэнк, — у него хватило дерзости подойти к ней и сказать, что он уже несколько дней выжидает случая для частной беседы. Затем он показал ей — буквально показал ей — письмо её несчастного отца; вложил ей в руки другое письмо, адресованное мне; поклонился и ушёл, оставив её полуживой от изумления и ужаса. Если бы я только оказался там в это время! — говорит мистер Фрэнк, угрожающе потрясая кулаком в воздухе в качестве завершения.

— Величайшая удача в мире, что вас там не было, — говорю я. — У вас есть то другое письмо?

Он передал его мне. Оно было настолько примечательно юмористическим и коротким, что я помню каждое его слово спустя столько времени. Оно начиналось так:

Фрэнсису Гэтлиффу-младшему, эсквайру.

Сэр, у меня есть чрезвычайно любопытное автографное письмо на продажу. Цена — банкнота в пятьсот фунтов. Молодая леди, на которой вы женитесь в среду, сообщит вам о характере письма и подлинности автографа. Если вы откажетесь от сделки, я отправлю копию в местную газету и явлюсь к вашему глубокоуважаемому отцу с оригиналом этого курьёза во второй половине дня в следующий вторник. Приехав сюда по семейным делам, я остановился в семейном отеле — меня можно найти в «Гэтлифф Армс». Ваш покорный слуга,

Альфред Дэваджер.

— Ловкий малый, — говорю я, убирая письмо в свой личный ящик стола.

— Ловкий! — кричит мистер Фрэнк. — Его нужно выпороть до полусмерти. Я бы сам это сделал, но она заставила меня пообещать, прежде чем рассказала хоть слово об этом деле, что я приду прямо к вам.

— Это было одно из самых мудрых обещаний, которые вы когда-либо давали, — говорю я. — Мы не можем позволить себе запугивать этого парня, что бы мы с ним ни делали. Как вы думаете, я говорю что-то клеветническое в адрес вашего превосходного отца, когда утверждаю, что, если бы он увидел это письмо, он бы наверняка настоял на том, чтобы ваша свадьба была отложена, по меньшей мере?

— Чувствуя то, что чувствует мой отец по поводу моей свадьбы, он настоял бы на её полной отмене, если бы увидел это письмо, — говорит мистер Фрэнк со стоном. — Но даже это не самое худшее. Сама эта великодушная, благородная девушка говорит, что если письмо появится в газете со всеми неопровержимыми комментариями, которые этот негодяй наверняка добавит к нему, она предпочла бы умереть, чем удерживать меня от помолвки, даже если бы отец позволил мне её сохранить.

Когда он это сказал, у него на глазах выступили слёзы. Он был слабохарактерным молодым человеком и до смешного сильно её любил. Я вернул его к делу ещё одним стуком ножа для бумаги.

— Держитесь, мистер Фрэнк, — говорю я. — У меня есть ещё пара вопросов. Вы подумали спросить молодую леди, является ли, насколько ей известно, это проклятое письмо единственным письменным доказательством подделки, существующим на данный момент?

— Да, я сразу подумал спросить её об этом, — говорит он; — и она сказала мне, что совершенно уверена в том, что никаких письменных доказательств подделки, кроме этого письма, не существует.

— Вы дадите мистеру Дэваджеру его цену за него? — говорю я.

— Да, — говорит мистер Фрэнк, довольно раздражённо на меня за то, что я задал ему такой вопрос. Он был легкомысленным молодым человеком в денежных делах и говорил о сотнях так, как большинство людей говорят о шестипенсовиках.

— Мистер Фрэнк, — говорю я, — вы пришли сюда, чтобы получить мою помощь и совет в этом крайне щекотливом деле, и вы готовы, как я знаю без расспросов, вознаградить меня за все и любые мои услуги по обычной профессиональной ставке. Теперь я решил действовать смело — отчаянно, если хотите — по принципу «пан или пропал», «всё или ничего» в решении этого вопроса.

Вот моё предложение. Я собираюсь попробовать, не смогу ли я выудить у мистера Дэваджера его письмо. Если мне не удастся сделать это до завтрашнего полудня, вы передадите ему деньги, а я не возьму с вас ничего за профессиональные услуги. Если мне удастся, я передам вам письмо вместо мистера Дэваджера, а вы отдадите деньги мне, вместо того чтобы отдавать их ему. Это огромный риск для меня, но я готов на него пойти. Вы в любом случае должны заплатить свои пятьсот. Что вы скажете на мой план? Да, мистер Фрэнк, или нет?

— К чёрту ваши вопросы! — кричит мистер Фрэнк, вскакивая; — вы же знаете, что это «да» десять тысяч раз. Только заработайте деньги и...

— И вы будете слишком рады отдать их мне. Очень хорошо. А теперь идите домой. Утешьте молодую леди — не позволяйте мистеру Дэваджеру даже мельком увидеть вас — ведите себя тихо — оставьте всё мне — и будьте уверены, насколько хотите, что никакие письма в мире не помешают вам пожениться в среду.

С этими словами я выпроводил его из офиса, потому что хотел остаться один, чтобы принять решение о том, что мне делать.

Первым делом, конечно, нужно было взглянуть на врага. Я написал мистеру Дэваджеру, сообщив ему, что я был в частном порядке назначен для урегулирования небольшого делового вопроса между ним и «другой стороной» (никаких имён!) на дружеских условиях; и попросил его зайти ко мне при первой возможности.

В самом начале дела мистер Дэваджер доставил мне хлопот. Его ответ был таков, что ему будет неудобно зайти до времени между шестью и семью часами вечера. Таким образом, видите ли, ему удалось заставить меня потерять несколько драгоценных часов в то время, когда важны были почти минуты. Мне ничего не оставалось, как набраться терпения и дать определённые инструкции моему мальчику Тому до прихода мистера Дэваджера.

Никогда не было такого смышлёного четырнадцатилетнего мальчика, как мой Том, и никогда больше не будет. Шпион, чтобы следить за мистером Дэваджером, был, конечно, первым требованием в деле такого рода; а Том был самым маленьким, быстрым, тихим, острым, скрытным маленьким змеёнышем, который когда-либо выслеживал шаги джентльмена и ловко держался вне поля зрения джентльмена.

Я договорился с мальчиком, что он не должен показываться вообще, когда придёт мистер Дэваджер; и что он должен ждать, пока услышит, как я позвоню в колокольчик, когда мистер Дэваджер уйдёт. Если я позвоню дважды, он должен проводить джентльмена. Если я позвоню один раз, он должен держаться в стороне и следовать за джентльменом, куда бы тот ни пошёл, пока тот не вернётся в гостиницу. Это были единственные приготовления, которые я мог сделать для начала; будучи вынужден ждать и позволить себе руководствоваться тем, что произойдёт.

Около без четверти семь мой джентльмен пришёл.

В юридической профессии мы каким-то образом довольно примечательно смешиваемся с неприятными людьми, негодяями и грязными людьми. Но самым неприятным и грязным негодяем, которого я когда-либо видел в своей жизни, был мистер Альфред Дэваджер. У него были сальные белые волосы и пятнистое лицо. Он был низколобым, толстопузым, хриплым в голосе и слабым в ногах. Оба его глаза были налиты кровью, а один был неподвижен. Он пах спиртным и носил зубочистку во рту.

— Как поживаете? Я только что пообедал, — говорит он; и закуривает сигару, садится, скрестив ноги, и подмигивает мне.

Я сначала попытался оценить его в вкрадчивой, доверительной манере; но это было бесполезно. Я спросил его в шутливой, улыбающейся манере, как он заполучил письмо. Он лишь ответил мне, что был на доверенной службе у автора письма и что с самого детства славился острым взглядом на свои собственные интересы.

Я сделал ему несколько комплиментов; но его было не подкупить лестью. Я пытался вывести его из себя; но он сохранял спокойствие вопреки мне. Это закончилось тем, что он довёл меня до моего последнего средства — я предпринял попытку напугать его.

— Прежде чем мы скажем хоть слово о деньгах, — начал я, — позвольте мне привести пример, мистер Дэваджер. Ваш козырь против мистера Фрэнсиса Гэтлиффа заключается в том, что вы можете помешать его свадьбе в среду. Теперь, предположим, у меня в кармане есть ордер магистрата на ваш арест? Предположим, у меня в соседней комнате есть констебль, чтобы исполнить его? Предположим, я доставлю вас завтра — за день до свадьбы — обвиню вас лишь в общем виде в попытке вымогательства денег и подам ходатайство об однодневном задержании для завершения дела? Предположим, как подозрительный незнакомец, вы не сможете получить залог в этом городе? Предположим...

— Погодите-ка, — говорит мистер Дэваджер. — Предположим, я не самый наивный дурак, который когда-либо носил ботинки? Предположим, я не ношу письмо при себе? Предположим, я отдал определённый конверт определённому моему другу в определённом месте в этом городе? Предположим, письмо находится внутри этого конверта, адресованного старому Гэтлиффу, бок о бок с копией письма, адресованного редактору местной газеты? Предположим, моему другу поручено вскрыть конверт и отнести письма по их правильным адресам, если я не появлюсь, чтобы потребовать их у него сегодня вечером? Короче говоря, мой дорогой сэр, предположим, вы родились вчера, а я нет? — говорит мистер Дэваджер и снова подмигивает мне.

Он не застал меня врасплох, потому что я никогда не ожидал, что письмо при нём. Я сделал вид, что очень ошеломлён и вполне готов сдаться. Мы уладили наши дела о доставке письма и передаче денег в кратчайшие сроки.

Я должен был составить документ, который он должен был подписать. Он знал, что документ — это чепуха, так же хорошо, как и я, и сказал мне, что я предлагаю его только для того, чтобы раздуть счёт моего клиента. Как он ни был ловок, он был неправ. Документ должен был быть составлен не для того, чтобы получить деньги с мистера Фрэнка, а для того, чтобы выиграть время у мистера Дэваджера. Это послужило мне оправданием, чтобы отложить выплату пятисот фунтов до трёх часов дня во вторник. Утро вторника, сказал мистер Дэваджер, он посвятит своему развлечению, и спросил меня, какие достопримечательности можно посмотреть в окрестностях города. Когда я сказал ему, он бросил свою зубочистку в мой камин, зевнул и вышел.

Я позвонил в колокольчик один раз — подождал, пока он пройдёт мимо окна, — а затем посмотрел на Тома. Мой мальчик-сокровище был на противоположной стороне улицы, как раз запуская свой волчок самым игривым образом. Мистер Дэваджер пошёл вверх по улице в сторону рыночной площади. Том тоже погнал свой волчок вверх по улице в сторону рыночной площади.

Через четверть часа он вернулся со всеми собранными доказательствами в прекрасно ясном и компактном виде. Мистер Дэваджер дошёл до трактира прямо за городом, в переулке, ведущем к большой дороге.

На скамейке снаружи трактира сидел курящий человек. Он сказал: «Всё в порядке?» и передал письмо мистеру Дэваджеру, который ответил: «Всё в порядке!» и пошёл обратно в гостиницу. В холле он заказал горячий ром с водой, сигары, тапочки и велел разжечь огонь в своей комнате. После этого он поднялся наверх, и Том ушёл.

Теперь я видел свой путь ясным перед собой — не очень далеко, но всё же ясным. Я, по всей вероятности, пристроил письмо на ту ночь в «Гэтлифф Армс». Дав Тому на чай, я дал ему указания играть у дверей гостиницы и подкрепляться, когда устанет, в кондитерской напротив, съедая столько, сколько ему угодно, с условием, что он всё время будет жевать, не спуская глаз с окна. Если мистер Дэваджер выйдет или друг мистера Дэваджера навестит его, Том должен был дать мне знать. Он также должен был отнести короткую записку от меня старшей горничной — моей старой знакомой — с просьбой зайти в мой офис по частному делу, как только её работа на ту ночь будет закончена.

Уладив эти маленькие дела, имея полчаса в запасе, я занялся тем, что поджарил себе копчёную сельдь на офисном огне, выпил горячего джина с водой и почувствовал себя относительно счастливым.

Когда пришла старшая горничная, оказалось, по счастливой случайности, что мистер Дэваджер привлёк её внимание к своей уродливости несколько слишком близко, предложив ей свидетельство своего расположения в виде поцелуя.

Как только я упомянул его, она пришла в ярость; а когда я добавил, чтобы закрепить дело, что я нанят для защиты интересов очень красивой и достойной молодой леди (имя, конечно, не упоминалось) против самого жестокого закулисного предательства со стороны мистера Дэваджера, старшая горничная была готова пойти на любые меры, которые она могла безопасно предпринять, чтобы послужить моему делу.

В нескольких словах я выяснил, что посыльный должен разбудить мистера Дэваджера в восемь утра следующего дня и забрать его одежду вниз, чтобы почистить, как обычно. Если мистер Д. не опустошил свои карманы на ночь, мы договорились, что посыльный забудет опустошить их за него и принесёт одежду вниз точно в таком виде, в каком найдёт. Если карманы мистера Д. будут пусты, тогда, конечно, необходимо будет перенести процесс поиска в комнату мистера Д. При любых обстоятельствах я был уверен в старшей горничной; и при любых обстоятельствах, также, старшая горничная была уверена в посыльном.

Я ждал, пока Том вернётся домой, выглядя очень опухшим и желчным в лице; но что касается его интеллекта, то, если что, он был ещё острее, чем когда-либо. Его отчёт был необычайно коротким и приятным. Гостиница закрывалась; мистер Дэваджер ложился спать в довольно пьяном состоянии; друг мистера Дэваджера так и не появился.

Я отправил Тома (должным образом проинструктированного о том, чтобы держать нашего человека в поле зрения всё следующее утро) на его лежанку за конторским столом, где я слышал, как он икал полночи, как это бывает даже с лучшими мальчиками, когда они перевозбуждены и переели пирожных.

В половине восьмого следующего утра я тихо проскользнул в кладовую посыльного.

Спустили одежду. В брюках карманов нет. Карманы жилета пусты. В карманах пальто что-то есть. Во-первых, носовой платок; во-вторых, связка ключей; в-третьих, портсигар; в-четвёртых, бумажник. Конечно, я не был таким дураком, чтобы ожидать найти там письмо, но, тем не менее, открыл бумажник с некоторым любопытством.

В двух карманах книги ничего, кроме нескольких старых рекламных объявлений, вырезанных из газет, пряди волос, перевязанной грязным кусочком ленты, циркулярного письма о ссудном обществе и нескольких копий стихов, вряд ли подходящих для любой компании, которая не была крайне свободных нравов. На страницах бумажника — адреса людей, нацарапанные карандашом, и ставки, записанные красными чернилами. На одной странице, отдельно, эта странная надпись:

«Зап. 5 вдоль. 4 поперёк».

Я понял всё, кроме этих слов и цифр, поэтому, конечно, переписал их в свою собственную книгу.

Затем я ждал в кладовой, пока посыльный почистит одежду и отнесёт её наверх. Его отчёт, когда он спустился, был таков, что мистер Д. спросил, хорошее ли утро. Получив ответ, что хорошее, он заказал завтрак на девять и верховую лошадь к дверям на десять, чтобы отвезти его в Гримвитское аббатство — одну из достопримечательностей в наших окрестностях, о которой я рассказал ему накануне вечером.

— Я буду здесь, зайду с чёрного хода, в половине одиннадцатого, — говорю я старшей горничной.

— Зачем? — говорит она.

— Чтобы взять ответственность за уборку постели мистера Дэваджера на себя, только на это утро, — говорю я.

— Ещё приказы будут? — говорит она.

— Ещё один, — говорю я. — Я хочу нанять Сэма на утро. Запишите в книге заказов, чтобы его привели в мой офис к десяти.

На случай, если вы подумаете, что Сэм — это человек, мне, пожалуй, лучше сказать вам, что это был пони. Я решил, что для здоровья Тома, после пирожных, будет полезно, если он совершит прогулку на хорошем жёстком седле в направлении Гримвитского аббатства.

— Что-нибудь ещё? — сказала старшая горничная.

— Только одна просьба, — говорю я. — Будет ли мой мальчик Том сильно мешать, если он придёт с этого момента до десяти, чтобы помочь с ботинками и туфлями, и будет стоять за своей работой прямо у этого окна, которое выходит на лестницу?

— Ни капельки, — говорит старшая горничная.

— Спасибо, — говорю я; и сразу же вернулся в свой офис.

Когда я отправил Тома помогать с ботинками и туфлями, я просмотрел всё дело в том виде, в каком оно было.

Было три вещи, которые мистер Дэваджер мог сделать с письмом. Он мог отдать его своему другу снова до десяти — в этом случае Том, скорее всего, увидит этого друга на лестнице. Он мог отнести его своему другу или какому-то другому другу после десяти — в этом случае Том был готов последовать за ним на пони Сэме. И, наконец, он мог оставить его спрятанным где-нибудь в своей комнате в гостинице — в этом случае я был полностью готов к нему с ордером на обыск, выданным мною самим, при любезном содействии моей подруги, старшей горничной.

Пока что я собрал все свои деловые приготовления в своих руках, аккуратно и компактно. Только две вещи беспокоили меня — ужасная нехватка времени в моём распоряжении, на случай, если я потерплю неудачу в своих первых экспериментах по получению письма, и та странная надпись, которую я переписал из бумажника:

«Зап. 5 вдоль. 4 поперёк».

Это, скорее всего, было измерение чего-то, и он боялся забыть его; следовательно, это было что-то важное. Вопрос — что-то о нём самом? Скажем, «5» (дюймов) «вдоль» — он не носит парик. Скажем, «5» (футов) «вдоль» — это не может быть пальто, жилет, брюки или нижнее бельё. Скажем, «5» (ярдов) «вдоль» — это не может быть что-то о нём самом, если только он не носит вокруг своего тела верёвку, на которой его наверняка повесят в один из этих дней. Значит, это не что-то о нём самом.

Что я знаю такого, что важно для него, кроме этого? Я не знаю ничего, кроме Письма. Может ли меморандум быть связан с этим? Скажем, да. Что тогда означают «5 вдоль» и «4 поперёк»? Измерение чего-то, что он носит с собой? Или измерение чего-то в его комнате? Я мог бы довольно удовлетворительно для себя дойти до этого; но дальше я не мог продвинуться.

Том вернулся в офис и доложил, что он сел на лошадь для своей поездки. Его друг так и не появился. Я отправил мальчика с его надлежащими инструкциями на спине Сэма — написал ободряющее письмо мистеру Фрэнку, чтобы он вёл себя тихо, — затем проскользнул в гостиницу с чёрного хода немного раньше половины одиннадцатого. Старшая горничная подала мне сигнал, когда лестничная площадка была свободна. Я вошёл в его комнату, и никто, кроме неё, не видел меня, и сразу же запер дверь.

Дело было до некоторой степени упрощено теперь. Либо мистер Дэваджер уехал верхом с письмом при себе, либо он оставил его в каком-то надёжном тайнике в своей комнате. Я подозревал, что оно в его комнате, по причине, которая вас немного удивит — его сундук, его несессер и все ящики и шкафы были оставлены открытыми. Я знал своего клиента и считал эту необычайную беспечность с его стороны довольно подозрительной.

Мистер Дэваджер занял одну из лучших спален в «Гэтлифф Армс». Пол полностью застелен ковром, стены красиво оклеены обоями, кровать с четырьмя столбиками и общая мебель первоклассная. Я начал обыск по обычному плану, изучая всё всеми возможными способами, и потратил на это больше часа. Никаких открытий.

Затем я вытащил плотницкую линейку, которую принёс с собой. Было ли в комнате что-то, что — в дюймах, футах или ярдах — соответствовало «5 вдоль» и «4 поперёк»? Ничего. Я убрал линейку обратно в карман — измерение было бесполезно, очевидно. Было ли в комнате что-то, что можно было бы сосчитать как 5 в одну сторону и 4 в другую, учитывая, что ничего не поддавалось измерению?

К этому времени я упрямо убедился, что письмо должно быть в комнате — главным образом из-за тех хлопот, которые я имел, выслеживая его. И, убедив себя в этом, я затем, столь же упрямо, взял себе в голову, что «5 вдоль» и «4 поперёк» должны быть правильной подсказкой, чтобы найти письмо — главным образом потому, что я не оставил себе, после всех моих поисков и размышлений, даже тени другого ориентира, на который можно было бы опереться.

«Пять вдоль» — где я мог отсчитать пять вдоль комнаты, в какой-либо её части?

Не на обоях. Узор там был из столбиков решётки и цветов, обрамляющих простой зелёный фон — только четыре столбика вдоль стены и только два поперёк. Мебель? В комнате вообще не было пяти стульев или пяти отдельных предметов какой-либо мебели. Бахрома, свисающая с карниза кровати? Её там было предостаточно, во всяком случае.

Я запрыгнул на покрывало с перочинным ножом в руке. Все способы, которыми «5 вдоль» и «4 поперёк» могли быть рассчитаны на этой злосчастной бахроме, я рассчитал — прощупал перочинным ножом — поцарапал ногтями — помял пальцами. Бесполезно; ни намёка на письмо; а время шло — о, Господи! как же время шло в комнате мистера Дэваджера тем утром.

Я спрыгнул с кровати, настолько отчаявшись из-за своей неудачи, что мне было почти всё равно, слышит ли меня кто-нибудь или нет. Довольно большое облако пыли поднялось у моих ног, когда они ударились о ковёр.

«Алло!» — подумал я, — «моя подруга, старшая горничная, не утруждает себя здесь. Хорошенькое состояние для ковра в одной из лучших спален в «Гэтлифф Армс». Ковёр! Я прыгал на кровать и пялился на стены, но я даже не взглянул вниз на ковёр. Подумать только, я притворяюсь юристом и не знаю, как смотреть достаточно низко!

Ковёр! В своё время это была добротная вещь; очевидно, он начал жизнь в гостиной; затем перекочевал в кофейню; затем поднялся наверх, в спальню. Фон был коричневым, а узор состоял из пучков листьев и роз, разбросанных по фону на равных расстояниях. Я пересчитал пучки. Десять вдоль комнаты — восемь поперёк. Когда я отсчитал пять в одну сторону и четыре в другую и опустился на колени на центральный пучок, клянусь, я слышал, как моё сердце бьётся так громко, что это меня напугало.

Я внимательно осмотрел весь пучок и ощупал его кончиками пальцев, и ничего из этого не вышло. Затем я медленно и осторожно поскрёб его ногтями. Мой ноготь на втором пальце немного зацепился в одном месте. Я раздвинул ворс ковра над этим местом и увидел тонкую щель, которая была скрыта разглаженным над ней ворсом — щель длиной около полудюйма, с маленьким кончиком коричневой нитки, точно цвета фона ковра, торчащим примерно на четверть дюйма из середины неё.

Как только я осторожно ухватился за нитку, я услышал шаги за дверью.

Это была всего лишь старшая горничная. «Вы ещё не закончили?» — шепчет она.

— Дайте мне две минуты, — говорю я, — и не подпускайте никого к двери — что бы вы ни делали, не позволяйте никому снова напугать меня, подойдя к двери.

Я слегка потянул за нитку и услышал, как что-то зашуршало. Я потянул сильнее, и наружу показался кусок бумаги, туго свёрнутый, как те бумажные палочки для свечей, которые делают дамы. Я развернул его — и, чёрт возьми, там было письмо!

Оригинальное письмо! Я узнал его по цвету чернил. Письмо, которое стоило для меня пятьсот фунтов! Мне стоило огромных усилий удержаться, чтобы не подбросить шляпу в воздух и не закричать от восторга. Мне пришлось сесть на стул и посидеть спокойно минуту или две, прежде чем я смог охладить себя до своего обычного делового уровня. Я понял, что снова в безопасности, когда поймал себя на размышлениях о том, как дать знать мистеру Дэваджеру, что его, в конце концов, провёл наивный деревенский адвокат.

Вскоре мне пришёл в голову приятный маленький раздражающий план. Я вырвал чистый лист из своего бумажника, написал на нём карандашом: «Сдача с банкноты в пятьсот фунтов», сложил бумагу, привязал нитку к ней, засунул обратно в тайник, разгладил ворс ковра, а затем помчался к мистеру Фрэнку.

Он, в свою очередь, помчался показать письмо молодой леди, которая сначала подтвердила его подлинность, затем бросила его в огонь, а затем впервые с момента помолвки проявила инициативу, обвив его шею руками, целуя его изо всех сил и впав в истерику в его объятиях.

Так, по крайней мере, сказал мне мистер Фрэнк.

Однако доказательством является то, что я видел их свадьбу собственными глазами в среду; и что, пока они уезжали в карете четвёркой, чтобы провести медовый месяц, я отправился пешком, чтобы открыть кредит в Городском и окружном банке с банкнотой в пятьсот фунтов в кармане.

Что касается мистера Дэваджера, я не могу сказать вам ничего больше о нём, кроме того, что получено из слухов, которые всегда являются неудовлетворительными доказательствами.

Мой бесценный мальчик Том, хотя его дважды сбрасывал пони Сэм, никогда не выпускал поводья и держал своего человека в поле зрения от начала до конца. Ему нечего было сообщить, кроме того, что по пути к аббатству мистер Дэваджер остановился у трактира, сказал пару слов своему другу с прошлой ночи и передал ему то, что выглядело как кусочек бумаги. Это, несомненно, была подсказка к нитке, удерживающей письмо, которую следовало использовать в случае непредвиденных обстоятельств.

Во всём остальном мистер Д. ездил туда и обратно, как обычный турист. Том доложил мне, что он спешился у гостиницы около двух часов. В половине третьего я запер дверь своего офиса, прибил карточку под дверным молотком с надписью «не принимаю до завтра» и удалился в дом друга в миле или около того от города на остаток дня.

Мистер Дэваджер, как мне дали понять позже, покинул «Гэтлифф Армс» в ту же ночь в своей лучшей одежде и со всем ценным содержимым своего несессера в карманах. Я не в состоянии утверждать, проходил ли он когда-нибудь через формальность запроса своего счёта или нет; но я могу положительно засвидетельствовать, что он никогда не оплачивал его и что вещи, оставленные в его спальне, не покрыли его тоже.

Когда я добавляю к этим фрагментам доказательств, что он и я никогда не встречались (к счастью для меня, скажете вы) с тех пор, как я выманил у него банкноту, я примерно выполнил свой подразумеваемый контракт как составитель заявления с вами, сэр, как слушателем заявления. Обратите внимание на выражение, хорошо? Я сказал, что это Заявление, прежде чем начал; и я говорю, что это Заявление теперь, когда я закончил. Я бросаю вам вызов доказать, что это История! Как у вас продвигается мой портрет? Вы мне очень нравитесь, мистер Художник; но если вы воспользовались тем, что я говорю, чтобы отлынивать от работы, клянусь жизнью, я донесу на вас в Городской совет!

Книги.

Они восхитительны, когда процветание счастливо улыбается; когда угрожает невзгода, они — неразлучные утешители. Искусства и науки, пользу которых не может вычислить ни один ум, зависят от книг.

— Ричард Онгевиль (Ричард де Бери, наставник Эдуарда III, 1281-1345).

ГОРОСКОП МЕСЯЦЕВ.

Автор: МАРИОН Й. БАННЕР.

ТРЕТИЙ ВЫПУСК.

Судьба тех, кто родился под знаком «Тельца», представляющим период между 20 апреля и 19 мая.

Составлено и отредактировано для журнала «The Scrap Book».

ТЕЛЕЦ: БЫК. 20 АПРЕЛЯ — 19 МАЯ. КУСПИД: 19 АПРЕЛЯ — 25 АПРЕЛЯ.

Созвездие Тельца, второй знак зодиака, является положительным полюсом Земной трипличности, управляющим шеей и горлом. Высшие атрибуты — скрытность и воля. Это фиксированный, женский, весенний, земной знак.

Человек, рождённый в период куспида, когда солнце находится на краю знака, не получает полных преимуществ индивидуальности ни одного из знаков, но разделяет характеристики Тельца и Овна, знака, предшествующего ему.

Это очень трудный знак для преодоления. Он наделяет рождённых под ним упрямым характером. Он делает их непокорными советам, ненормально гордыми, труднодоступными и склонными к оппозиции вплоть до начала спора с единственной целью выйти победителем.

Медленные на гнев и медленные в успокоении, субъекты Тельца будут затаивать обиду и их будет трудно примирить. Они бесстрашны, добры и великодушны.

Этот знак даёт своим субъектам ум прямой, справедливый, пытливый и проницательный. Он делает их трудными для понимания и наделяет их существенными качествами дипломата. Их страсти пылкие, но не постоянные.

Они, как правило, очень привязаны к своим собственным чувствам и мнениям; они молчаливы и упорны; их воля устойчива, настойчива и решительна в достижении своей цели. Они пригодны к командованию и обладают большой силой концентрации.

Эти люди обычно широкоплечие и мощного телосложения. Лицо полное, цвет лица румяный, нос и рот широкие. Физический темперамент будет желчно-сангвиническим в южной широте и лимфатически-нервным на севере. Своих лучших друзей они найдут среди тех, кто родился под знаками Козерога и Весов.

Их доминирующие недостатки — гнев, жестокость и упрямство. Когда они возбуждены, они совершенно неуправляемы. Люди Тельца требовательны, властны и эгоистичны в своих запросах.

Союз тех, кто родился под знаками Тельца и Козерога, наиболее благоприятен; следующий лучший — Телец и Весы. Дети первого союза будут физически сильными и крепкими, в то время как дети второго будут очень яркими интеллектуально.

Большинство детей, рождённых под этим знаком, упрямы и своенравны. Они обладают большими силами выносливости и являются природными завоевателями. Они быстро следуют примеру своих старших, и их следует тщательно оберегать в этом отношении.

Управляющая планета месяца — Венера, а камни — моховой агат и изумруд. Астральные цвета — красный и жёлтый; цветок — нарцисс.

Пятница — один из счастливых дней для субъекта Тельца. Май и июль — его самые удачные месяцы. Древнееврейское племя, к которому он был бы отнесён, было племенем Асира, а правящий ангел знака — Асмодел.

Май, пятый месяц нашего современного года, был третьим в старом римском календаре. Название имеет сомнительное происхождение. У римлян считалось неудачным заключать брак в течение этого месяца — суеверие, которое сохранилось до сих пор. В Римско-католической церкви май известен как «месяц Марии».

В Англии первый день месяца называется Первомаем, когда, согласно древнему обычаю, люди всех сословий вставали на рассвете и отправлялись «встречать май», чтобы приветствовать приход весны.

В Соединённых Штатах 30 мая (День поминовения) является официальным праздником в большинстве штатов.

Генерал Грант и герцог Веллингтон — хорошие примеры решительности и выносливости натуры Тельца.