АЛЬМАНАХ.

Vol. I.АПРЕЛЬ, 1906.
No. 2.

ПОТРЯСАЮЩИЙ ПРИЕМ.

Ничто не считается успехом, пока оно не доказано как успех. Идеи, которые кажутся наилучшими, зачастую оказываются наихудшими. Если бы не этот факт — факт, с которым мы прекрасно знакомы, — мы бы решили, что «Альманах» стал хитом столетия. В самом деле, даже сейчас трудно удержаться и не начать говорить об этом новом творении в журнальном деле так, что это прозвучало бы как преувеличенная беллетристика.

Шесть недель назад «Альманах» был лишь идеей. Ей было уделено немало размышлений в общем плане, но ничто не обретает четких очертаний, пока не начинается реальная работа. Туманные, отрывочные мысли, витающие в облаках, мало чего стоят.

На раннем этапе замысла «Альманах» был так же не похож на этот журнал, как семя горчицы не похоже на взрослое дерево. Восстав, как я это делал тогда и делаю до сих пор, против ограничений традиционного журнала и осознавая дополнительную силу, которую можно почерпнуть из редких старых вещей и лучших современных материалов — тех отрывков, что полны сока, сладости, нежности, пафоса и юмора, — осознавая все это, я взялся включить в «Мансис Мэгэзин» отдел, который намеревался назвать «Альманах».

Я заказал специальные заголовки и рамки для этого отдела, чтобы выделить его на фоне остальных частей журнала. Я подготовил пробные страницы и проделал некоторую работу над этим разделом. Но он не вписался в «Мансис Мэгэзин», да и сам журнал не давал простора для такой рубрики. Она была атмосферно чужда журналу, который состоял исключительно из оригинальных материалов. Это было начало «Альманаха» — мысленная туманность.

Была уже середина января, когда однажды утром я пришел в редакцию и ошеломил наших сотрудников заявлением, что «Альманах» выйдет 10 февраля. До этого момента никакой решительной работы над ним не велось. Как я уже упоминал в своем предисловии в прошлом месяце, мы некоторое время собирали сборники цитат со всего мира и имели немало материала, классифицированного и готового к использованию. В редакции было общепризнанным фактом, что «Альманах» рано или поздно выйдет. Действительно, рисунок для обложки был сделан более года назад. Но никто из сотрудников, даже я сам, не знал точно, каким будет «Альманах» и когда он появится.

Однако, когда была установлена точная дата выхода, до которой оставалось всего около трех недель, потребовались напряженная работа и напряженные размышления, и именно из них эволюционировал «Альманах» в том виде, в каком мы имеем его сейчас. С первой же минуты, как он начал обретать форму, он стал продуктом эволюции. Было подготовлено, набрано и уничтожено столько материала, что его хватило бы на три выпуска «Альманаха», а выставочные заголовки менялись и переделывались — и так дюжину раз, — чтобы добиться желаемого эффекта.

Поскольку это было нечто отличное от всех других журналов, у нас не было прецедентов, которым можно было бы следовать, и примеров для подражания — ни в самих материалах, ни в методах их обработки, ни в стиле подачи. Нашим вдохновением при создании «Альманаха» было главным образом, и почти целиком, наше представление о том, что сильнее всего отзовется в человеческом сердце и человеческом разуме — у всех людей всех классов повсюду. Это, дополненное нашим опытом в издательском деле, стало нашим путеводителем в развитии этого журнала.

Я рассказал вам так много о начале и развитии «Альманаха» потому, что подобная информация о зарождении чего-либо значимого интересна мне лично, и я думаю, что она вообще интересна всем читателям. Поэтому, если «Альманаху» суждено занять важное место в издательском мире, что в настоящее время кажется вполне вероятным, возможно, стоит рассказать историю его возникновения и эволюции.

Хотя я создал «Альманах» как журнал для публики, в соответствии с тем, как я понимаю общественный вкус — а это всегда моя цель во всем, что я издаю, — я обнаружил, что в «Альманахе» я бессознательно создал журнал для самого себя. Я имею в виду именно то, что для моего собственного чтения «Альманах» в его нынешнем виде и «Альманах» в его потенциальных возможностях превосходит все другие журналы, любую фазу и вид журналов во всем мире.

И почему? Просто потому, что «Альманах» по своему охвату так же широк, как мир. У него нет ограничений, кроме границ приличия и хорошего вкуса. Он обладает таким же широким размахом в публикации оригинальных статей, оригинальной художественной литературы и оригинального всего остального, как любой журнал где бы то ни было. Кроме того, в своих обзорных разделах он прибегает к лучшим текущим материалам со всего мира — ежедневной прессе, еженедельникам, журналам, церковным проповедям и выступлениям. И самое лучшее — у него есть огромные хранилища веков, из которых можно черпать: накопление лучших мыслей и лучших произведений мира.

ФРЭНК А. МАНСИ.

Последние взгляды выдающихся людей.

Ректоры Гарварда, Колумбийского и Корнеллского университетов обсуждают вопросы, касающиеся практического обучения молодых людей Америки; Метерлинк называет Нью-Йорк городом денег, суеты и шума; Джон Морли предлагает несколько ценных советов по чтению книг; Эдвард С. Мартин хвалит городскую жизнь; экс-президент Кливленд говорит об отношениях врача и пациента; и другие известные люди высказываются по вопросам, представляющим текущий интерес.

Составлено и отредактировано для «Альманаха».

ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ БОГАТЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК ОБДЕЛЕННЫМ?

Президент Гарварда Элиот рассказывает о благословениях бедности и наказаниях за огромное богатство.

Является ли богатство помехой для молодого человека, начинающего жизнь? Люди, которые сами создали свое состояние, почти единодушно отвечают «да». Иметь ничего для начала, говорят они, означает безграничные возможности, а возможность — это великий развивающий фактор; бедность означает стимул реальной нужды, который побуждает людей пользоваться возможностями. Процитируем нынешнего лорд-мэра Лондона, олдермена Уолтера В. Моргана:

Лучшее, что может случиться с молодым человеком, — это быть бедным. Крайняя бедность иногда может затруднить прогресс юноши, но, по моему мнению, он гораздо скорее пробьет себе дорогу в жизни, если начнет с пресловутыми полкроны в кармане, чем с банкнотой в тысячу фунтов.

Богатство несет свое собственное наказание. Президент Элиот в недавнем обращении к студентам Гарварда сказал:

Очень богатые люди отнюдь не являются самыми здоровыми членами общества, и чтобы избежать опасностей роскошной жизни, требуется необычайная сила воли и благоразумие.

Огромный капитал, находящийся в распоряжении одного человека, дает его владельцу большую власть над ходом промышленного развития, над его ближними и иногда над ходом великих общественных событий, таких как мир или война между народами. Это позволяет человеку творить добро или зло, причинять радость или боль и ставит его в положение, когда его либо боятся, либо уважают.

Есть удовольствие в удовлетворении от управления такой властью, и чем выше характер, тем больше может быть это удовлетворение. Направляя это, крупный капиталист может найти приятное и напряженное занятие. Для добросовестного, ответственного человека эта власть сопровождается огромным чувством ответственности. Она может стать настолько мощной, что вытеснит само удовольствие.

Самым серьезным недостатком, с которым сталкиваются очень богатые люди, является воспитание детей. Очень богатому человеку почти невозможно развить у своих детей привычки, отличные от безразличия и лени. Эти дети находятся в таком положении, что у них нет возможности заниматься производительным трудом, и они ничего не делают ни для себя, ни для родителей, братьев или сестер, никто не приобретает привычку к труду. В разительном контрасте находятся дети фермеров, которые с ранних лет участвуют в работе по хозяйству.

Среди слушателей президента Элиота было много молодых людей, которым благословения бедности были неведомы.

ОБУЧЕНИЕ РЕМЕСЛАМ МОЛОДЫХ РАБОЧИХ.

Декан Баллиет подчеркивает важность ремесленных училищ в решении наших экономических проблем.

Ящик с инструментами, а не связка книг станет бременем многих школьников, если система ремесленных училищ прочно утвердится. В Германии государственные ремесленные училища доказали свою высокую эффективность. В Соединенных Штатах в Спрингфилде, штат Массачусетс, проводится обнадеживающий семилетний эксперимент, а в Нью-Йорке недавно были открыты два таких училища.

Ремесленное училище отличается от школы ручного труда. Ручной труд носит образовательный характер. «Он развивает моторную и исполнительскую стороны натуры ребенка», — цитируя декана Т. М. Баллиета из Педагогической школы Нью-Йоркского университета. Также он готовит молодых людей к более высокому техническому обучению. Ремесленное училище, с другой стороны, учит молодых людей работать по реальным оплачиваемым профессиям — как быть сантехниками, электромонтажниками, плотниками, каменщиками, рабочими по металлу.

Декан Баллиет, проведя исчерпывающее исследование системы, недавно дал следующий ответ интервьюеру из «Нью-Йорк Трибюн», который спросил, что означает ремесленное училище:

Цель должна быть полностью практической, но не узкой. Студенты должны быть обучены выполнению специфических видов квалифицированного труда, имеющего коммерческую ценность. Но изучение ремесла должно включать научные принципы, лежащие в его основе, и не должно ограничиваться лишь тренировкой рук. В случае с механическими профессиями необходимо включить обучение черчению, физике и математике, применимым к данной профессии.

Профессии часто меняются, и изобретение новой машины может внезапно сделать профессию устаревшей. Поэтому обучение должно быть достаточно широким, чтобы сделать рабочих универсальными и позволить им приспосабливаться к этим изменениям. Система ученичества ушла в прошлое. В мастерской человек может в лучшем случае выучить лишь малую часть своего ремесла, и то только механическую часть. Обучение в мастерской, даже там, где оно еще возможно, слишком узко, чтобы сделать человека универсалом. Если единственная машина, на которой он научился работать, устареет, он окажется в тупике. Нам нужны ремесленные училища именно для таких людей, чтобы дать им возможность изучить ремесло целиком и получить инструкции по принципам, лежащим в его основе.

Много лет назад люди изучали медицину в кабинетах врачей; теперь они идут в медицинскую школу. Юристы изучали право только в конторах; теперь они посещают юридические школы. Точно так же изучение ремесла в мастерской быстро становится устаревшим, и ремесленные училища должны занять место мастерской. Тот факт, что некоторые вещи можно выучить только в мастерской, не является аргументом против школы. Есть вещи в подготовке юриста, которые можно выучить только в конторе.

КОЛЛЕДЖ — СТОИТ ЛИ ОН ТОГО?

Президент Колумбийского университета Батлер отмечает, что люди, сделавшие себя сами, хотят, чтобы их сыновья учились в колледже.

Деловые люди иногда с презрением относятся к самоуверенности и отсутствию практических знаний у молодых выпускников колледжей. Педагоги, с другой стороны, приводят веский аргумент, подкрепленный статистикой и подтверждающими деталями, чтобы доказать, что образование в колледже является лучшим фундаментом для всей жизненной деятельности. Этот вопрос обсуждался, вероятно, с тех пор, как образованные люди впервые покинули монастыри и вышли в мир.

Президент Колумбийского университета Николас Мюррей Батлер представляет этот довод в пользу выпускника колледжа:

Без сомнения, есть много тех, кто считает, что образование в колледже является помехой для необходимой деловой мудрости века. Есть купцы в деловом центре, которые расскажут вам, как они начинали в десять или четырнадцать лет подметать офис и поднялись, благодаря добродетелям и трудолюбию, до членов фирмы. Это правда. Но если вы проследите карьеру офисного мальчика, который начал свое утилитарное обучение с метлы, и парня из колледжа, который начал с книг, вы обнаружите, что когда офисному мальчику исполняется тридцать, он все еще наемный работник, тогда как выпускник колледжа в этом возрасте, вероятно, является его работодателем.

Статистика показывает, что из десяти тысяч успешных людей в мире, взятых из всех слоев общества, восемь тысяч — выпускники колледжей. Посмотрите на колоссальный рост образовательных усилий по всей территории Соединенных Штатов за последние несколько лет. Да ко мне приходят родители со слезами на глазах и просят подсказать, как они могут дать своим сыновьям образование в колледже, имея лишь ту небольшую сумму денег, которую могут себе позволить. Даже ваш человек, сделавший себя сам, не удовлетворен, если его сын не может пойти в колледж.

АФИНСКАЯ КУЛЬТУРА — ПОТРЕБНОСТЬ АМЕРИКИ.

Президент Шурман хотел бы видеть здесь немного больше «той славы, что была Грецией».

Джейкоб Гулд Шурман, президент Корнеллского университета, принял близко к сердцу контраст между американской культурой сегодняшнего дня и культурой древних греков. В своем выступлении перед ассоциацией учителей в феврале прошлого года он заявил, что, хотя наш народ «знает что-то обо всем», его знания «поверхностны, неточны, хаотичны и плохо переварены». Кроме того, он говорит, что мы равнодушны к эстетической культуре и подозрительны к теории, принципам и разуму.

Это серьезные, фундаментальные обвинения. Но давайте выслушаем более полное изложение позиции президента Шурмана:

Если американский разум должен быть поднят до своей наивысшей потенции, необходимо найти лекарство от этих зол. Первым условием любого улучшения является восприятие и признание самих недостатков.

Повторяю, тогда, что, хотя как народ мы удивительно энергичны, трудолюбивы, изобретательны и хорошо информированы, мы, по сравнению с древними афинянами, развиты лишь наполовину в плане наших высших рациональных и художественных способностей.

Проблема заключается в том, чтобы развить эти потенции в среде, которая до сих пор была малоблагоприятной, — и развить их в американском народе, а не только в изолированном мыслителе, ученом и художнике.

Если ни один американский город не является Афинами, если ни один американский поэт не является Гомером или Софоклом, если ни один американский мыслитель не является Платоном или Аристотелем, то это не просто потому, что американцы обладают лишь рудиментарным разумом, воображением и чувствительностью, а потому, что из-за причин, которые являются частью нашего национального бытия — причин, связанных с нашей задачей покорения континента, — способности, которыми природа щедро наделила нас, не были развиты и упражнены до полноты их силы и потенции.

Наша работа в девятнадцатом веке была по большей части утилитарного порядка; в двадцатом веке мы призваны завоевать и сделать своими идеальные сферы истины, красоты и совершенства, которые гораздо больше, чем материальные победы, составляют истинное величие наций.

Педагогические методы могли бы быть использованы для стимулирования американской культуры. Президент Шурман предлагает уделять больше внимания искусству и литературе в общеобразовательных школах. Однако остается, как он отмечает, нечто большее, чем интеллектуальность греков, и это этическое сознание евреев.

Благородны, возвышенны и бесценны разум и культура, но есть еще более высокая цель жизни как для отдельных людей, так и для наций. Эта цель, действительно, была очень неадекватно понята греками. В творческой игре разума и воображения, в их изумительных произведениях спекулятивной мысли, науки и искусства, в их возвышении ума над чувствами и духа над материей, в их концепции гармоничного развития всех богатых и разнообразных сил человека — во всем этом греки оставили человечеству наследие, столь же бесценное, сколь оно сегодня жизненно важно и вечно неистребимо.

Но греки, даже греческие философы, даже «божественный Платон», не дали нам достаточно того, чем можно жить. Именно евреи, отверженные, угнетенные и многострадальные евреи, первыми прозвучали в глубинах человеческой жизни, обнаружили, что сущность человека заключается в его моральной личности, и поднялись до концепции справедливого и милосердного Провидения, которое правит в праведности делами наций и сердцами и волями людей.

Если даже наши литераторы теперь говорят нам, что поведение — это три четверти жизни, то это потому, что гебраизм и христианство, вышедшее из гебраизма, неизгладимо запечатлели эту идею в совести человечества. Эгоизм и чувственность в нас могут восставать против Десяти заповедей и Золотого правила, но тихий голос совести в нас признает их авторитет и признает, что если бы они имели такую же силу, как право, они бы абсолютно управляли миром. Большее, лучшее величие — это доброта. Величайший человек на земле — это человек с чистым сердцем и чистыми руками.

ЗАМЕТНОЕ ПРЕНЕБРЕЖЕНИЕ ПРОМЫШЛЕННЫМИ ИСКУССТВАМИ.

Призыв к искусствам и ремеслам как логической основе национального развития изящных искусств.

В русле критики американской культуры президентом Шурманом находится призыв нью-йоркского художественного критика Чарльза де Кея уделять больше внимания промышленным искусствам. Его аргумент заключается в том, что из искусств и ремесел естественно развиваются изящные искусства; что из художника-ремесленника выходит художник высшего класса, как, например, Огастес Сент-Годенс, который начинал как резчик по камеям. Игнорировать промышленные искусства — это, так сказать, не принимать в расчет тот солидный средний класс, на котором одном может безопасно покоиться аристократия искусства. Пиша в «Нью-Йорк Таймс», г-н де Кей говорит:

Совершенно очевидно, что в области искусств и ремесел есть поле, которое почти не пахано. Эти искусства в Средние века, а позже в Японии и Индии, поглощали и поглощают энергию самых умелых рук и самых ярких умов; но в Америке и Англии сегодня ими пренебрегают ради изящных искусств, потому что редкие призы в последних, будь то слава или богатство, ослепляют воображение.

Мода, а не вкус, поставила станковую живопись так абсолютно на передний план, что для большинства людей это представляет искусство в целом, и хотя признание малых искусств Японии открыло глаза и заручилось симпатиями тысяч, этот односторонний взгляд на искусство сохраняется; поэтому поощрение национальных искусств и ремесел вялое и неуверенное.

И все же демократия, подобная нашей, хотя ее труднее всего из всех сообществ пробудить к живой симпатии к промышленным искусствам из-за дешевых процессов и влияния традиций, зародившихся в аристократических странах, является тем самым сообществом, где они нужны больше всего.

Огромная машина государственных школ вечно перемалывает сырой материал Союза, обучая детей коренных жителей, ассимилируя в общество молодых людей из иммигрантских семей. Высшее образование вкуса и утонченности должно идти рука об руку, но оно прискорбно недостаточно.

Никто не должен ожидать, что система государственных школ сможет добавить это к задаче, уже пугающей своими размерами и сложностью. С этим можно справиться только организациями вне существующих школ, которые могли бы попытаться сделать для юного ремесленника то, что художественные школы пытаются сделать для подготовки архитекторов, скульпторов и живописцев.

Судьба демократий — тратить энергию и подходить к каждой проблеме не с той стороны. Поручите демократии ставить телегу впереди лошади каждый раз! В искусстве мы проделывали этот глупый трюк постоянно, настойчиво, в течение ста лет, пытаясь поощрять изящные искусства, в то время как наши малые искусства и ремесла слишком презренны для критики.

Не пора ли показать, что даже демократия может чему-то научиться? Конечно, если мы сможем убедить это сообщество, что самая насущная потребность — это полная регенерация промышленных искусств, цель будет достигнута. Ибо хотя демократии часто неуклюжи, когда они однажды встают на правильный путь, они устремляются вперед к высочайшим местам со скоростью и непреодолимой силой, которых не достигают другие сообщества.

БЕЛЬГИЙСКИЙ ДРАМАТУРГ КРИТИКУЕТ НЬЮ-ЙОРК.

Деньги, суета и шум — главные вещи, названные характерными для нашей молодой нации.

Морис Метерлинк, бельгийский драматург и философ-мистик, отнюдь не лишен понимания практических условий. Люди, которые знают его, говорят, что он ничуть не вял и не духовно далек, а прост, откровенен и полон интереса к повседневным событиям. Некоторое время назад его попросили высказать свое мнение об Америке. Он ответил — цитируя «Тиэтр Мэгэзин»:

Я бы побоялся жить в таком городе, как Нью-Йорк. Я понимаю, что деньги, суета и шум — его главные характеристики. Деньги полезны, конечно, но это не все. Суета и шум также являются необходимыми дополнениями человеческой индустрии. Но они не добавляют человеку комфорта и не удовлетворяют стремления его души.

Америка — слишком молодая нация, чтобы искать прекрасное. Это может прийти, когда вы, американцы, устанете быть богатыми. Тогда вы, как нация, будете культивировать искусство и литературу, и — кто знает? — однажды вы превзойдете Старый Свет в великолепии своих зданий, в гениальности своих авторов. Вы великий народ, но ваши высшие силы все еще дремлют.

В настоящее время вы слишком заняты ассимиляцией иностранцев, слишком заняты делами чисто материальными, чтобы оставить время или вкус для прекрасного или оккультного. Когда Америка действительно возьмется за украшение своего собственного дома, она удивит мир.

ЧТО «ПАНЧ» ЗНАЧИЛ ДЛЯ АНГЛИИ.

Знаменитая лондонская юмористическая газета действительно смешна для тех, кто знает, как ценить ее шутки.

Сэр Фрэнсис К. Бернанд ушел с поста редактора лондонского «Панча» после двадцатитрехлетней службы. Трудно думать о нем как о старом, но, будучи на семидесятом году жизни, он, несомненно, начал находить заботы своей должности несколько утомительными.

При всей его выдающейся пригодности для редакторской работы, которую он занимал так долго, он начинал жизнь без мысли стать юмористом. Любительские драматические представления отнимали много времени в Кембридже. После окончания университета он стал барристером. Обратившись в римскую церковь, он учился на священника, но оставил это перспективное будущее, чтобы посвятить себя сцене. Хотя он не стал актером, он написал много сценических произведений — пьес, либретто и т. д.; в то же время он писал шутки для юмористических газет, а в двадцать пять лет стал постоянным автором «Панча». Говорит «Нью-Йорк Ивнинг Пост»:

Отставка сэра Фрэнсиса К. Бернанда, двадцать пять лет бывшего редактором лондонского «Панча», напоминает о том, как мало он был подвержен превратностям журналистики. Словно по предопределению, замечательный пародист Оуэн Симан занимает место во главе исторического стола, и «Панч» будет, если что, еще более «Панчем», чем когда-либо. Другие могут меняться, но «Панч» сохраняет своего рода олимпийское единообразие. С первого номера, шестьдесят пять лет назад, до последнего, его внешний вид и внутренний вкус практически идентичны. Англия была в заговоре, чтобы обеспечить его талантами.

За время пребывания редактора в должности газета потеряла таких художников, как Чарльз Кин, Дю Морье и сэр Джон Тенниел; но она также увидела восход мощной карикатуры г-на Линли Самбурна, восхитительных сельских зарисовок г-на Рэйвен-Хилла, нервного и самого выразительного искусства оплакиваемого Фила Мэя. На самом деле, если не считать склонности к злоупотреблению довольно банальными стишками, «Панч» редко был более вкусным, чем в последнюю четверть века. Его единственным серьезным соперником в комическом поле были «Флигенде Блеттер».

Существует, конечно, преобладающий американский взгляд, что «Панч» скучен. Скучен он в том смысле, что лучшая забава самой шутливой семьи может быть просто дразнящей для постороннего. Толчка посвященному может быть достаточно, чтобы вспомнить шутки, доказанные тысячей смешков; непосвященному нужен ключ. Теперь, семья «Панча» — это Лондон, семья, знакомство с которой довольно стоит того, — и, вероятно, никто, кто не сделал себя мысленно знакомым с настроением Лондона, вообще не имеет дела с «Панчем». Именно тоска по Лондону расширяет список подписчиков до границ империи; именно желание знать, что Лондон думает о себе, о провинциях, о мире, создает читателей для «Панча» в каждой стране. Он представляет Лондон в настроении интеллектуальной праздности так же полно, как «Флигенде Блеттер» представляет непрусскую Германию. Это репрезентативное качество придает этим двум комическим газетам нечто от торжественности институтов.

СТАРАЯ ЖУРНАЛИСТИКА, ОКРАШЕННАЯ НОВОЙ.

Норман Хэпгуд заявляет, что желтые газеты выбили газеты из их старой колеи.

«Желтизна» в газетном смысле означает сенсационность; сенсационность означает преувеличение; преувеличение означает неверную пропорцию и искажение истины. С другой стороны, отмечается, что желтизна означает интерес; интерес означает более пристальное внимание со стороны большей аудитории; большая аудитория означает более широкое редакционное влияние.

Помимо основных аргументов за и против желтизны, есть заметные эффекты, которые новая журналистика оказала косвенно на старую. Выступая недавно перед Лигой политического образования в Нью-Йорке, Норман Хэпгуд, редактор «Кольерс Уикли», приписал возросшую смелость и популярный тон консервативных газет влиянию желтой прессы:

У желтой журналистики есть свои недостатки, но она первой выбила газеты из старой колеи и придала им новую энергию. До появления этого класса газет в консервативной прессе не было органа, который говорил бы с народом. Это было следствием растущей демократии и имело своей целью создание прессы, в которой рабочий класс имел бы выражение.

КАК УСВОИТЬ ЛУЧШЕЕ В КНИГАХ.

Джон Морли, английский государственный деятель и ученый, раскрывает секрет того, как сделать чтение полезным.

Когда человек знает книги так же основательно, как Джон Морли, его мнения о том, что и как читать, стоят того, чтобы к ним прислушаться. Г-н Морли пересмотрел и собрал в виде статьи для «Критик» несколько своих экспромтных выступлений о книгах и чтении. Из этой статьи были тщательно отобраны и сокращены следующие абзацы, чтобы выбрать те отрывки, которые содержат практические советы для людей, желающих, чтобы их чтение имело какой-то смысл:

Цель чтения не в том, чтобы окунуться во все, что когда-либо писали даже мудрые люди. По словам одного из самых привлекательных писателей на английском языке, когда-либо существовавших, — кардинала Ньюмена, — цель литературы в образовании состоит в том, чтобы открыть разум, исправить его, утончить его, позволить ему постичь и переварить свои знания, дать ему власть над собственными способностями, применением, гибкостью, методом, критической точностью, проницательностью, умением и выражением.

Литература состоит из всех книг — а их не так много, — где моральная истина и человеческая страсть затронуты с определенной широтой, здравием и привлекательностью формы. Поэты, драматурги, юмористы, сатирики, мастера художественной прозы, великие проповедники, авторы характеров, авторы максим, великие политические ораторы — все они являются литературой в той мере, в какой они учат нас познавать человека и познавать человеческую природу.

То, на чем я осмеливаюсь настаивать, — это то, что не требуется сверхчеловеческой силы воли от любого молодого человека или женщины — если только домашние обстоятельства не являются более чем обычно досадными и неблагоприятными — чтобы выкроить хотя бы полчаса из напряженного рабочего дня для хорошего и бескорыстного чтения. Некоторые скажут, что это слишком много, чтобы ожидать, и первыми, кто это скажет, я берусь предсказать, будут те, кто больше всего тратит свое время впустую. Во всяком случае, если я не могу получить полчаса, я буду довольствоваться четвертью.

Умножьте полчаса на триста шестьдесят пять и подумайте, какие сокровища вы могли бы накопить к концу года и какое счастье, стойкость и мудрость они дали бы вам в течение всех дней вашей жизни.

Вы, возможно, часто слышали от других или сами обнаружили, как хорошо иметь на своих полках, как бы скудно они ни были обставлены, три или четыре из тех книг, которым полезно уделять десять минут каждое утро, прежде чем спуститься в битву и удушающую пыль дня. Возможно, не имеет значения, что это может быть, лишь бы у вашего писателя была веселая серьезность, возвышенность, спокойствие и, прежде всего, чувство размера и силы, которые откроют день перед вами и даруют дары стойкости и мастерства.

Если человек подавлен своей работой, лучшее лекарство, которое я могу ему прописать, — это обратиться к хорошей биографии; там он обнаружит, что другие люди до него знали унылую реакцию, которая следует за долго поддерживаемым усилием, и он обнаружит, что одно из различий между первоклассным человеком и пятиклассным заключается в силе, с которой первоклассный человек оправляется от этой реакции, подавляет ее и снова бросается в пролом.

Вкус к поэзии дан не каждому, но любой, кто не наслаждается поэзией, кто не освежен, не воодушевлен, не взволнован ею, ведет лишь искалеченное существование. Я бы посоветовал, что в поисках поэтов — конечно, после Шекспира — вы должны следовать правилу допущения предпочтений, но без исключений.

Различные механические приспособления и вспомогательные средства для успешного обучения не должны презираться теми, кто хочет извлечь максимум из книг. Мудрый студент будет делать большую часть своего чтения с ручкой или карандашом в руке. Он не будет уклоняться от полезного труда составления рефератов и резюме того, что он читает.

Опять же, некоторые великие люди — Гиббон был одним из них, Дэниел Уэбстер — другим, а великий лорд Стаффорд — третьим — всегда перед чтением книги делали краткий, грубый анализ вопросов, на которые они ожидали получить ответы в ней, дополнений, которые должны быть сделаны к их знаниям, и куда она их приведет.

Другая практика — это ведение записной книжки и переписывание в нее того, что является поразительным, интересным и наводящим на размышления. И если вы ведете ее мудро, как учил нас Локк, вы будете помещать каждую запись под заголовком, разделом или подразделом. Это отличная практика для концентрации вашего внимания на отрывке и делающая вас живыми к его реальному смыслу и значению.

ПРЕСЫЩЕНЫ ЛИ МЫ ОСТРОУМИЕМ И ЮМОРОМ?

Джером К. Джером говорит, что американское чувство юмора было перекормлено блестящими юмористами.

Больше великих юмористов появилось в Соединенных Штатах за последние семьдесят пять лет, чем в любой другой стране. Среди профессионалов есть или были Артемус Уорд, Джош Биллингс, Петролеум В. Нэсби, Марк Твен и Джордж Эйд. Кто из них был и кто все еще есть, нет нужды говорить. Но, безусловно, созвездие блестит одними этими именами, хотя меньших звезд было много.

Получили ли мы слишком много юмора? Пресыщены ли мы? Джером К. Джером, после нескольких месяцев личных наблюдений, отвечает «да». Ближе к концу своего недавнего турне по стране он сказал:

Мне кажется, что американский народ пресыщен юмором. Так много блестящих людей так долго писали свои шутки, что они стали измотанными. Я сначала думал, что американское чувство юмора радикально менее тонкое, чем наше в Англии, но теперь я знаю лучше. Оно просто перекормлено.

Марк Твен, я думаю, единственный живущий юморист старой американской школы, и он, как Фальстаф, стареет. Но тонкий штрих, который Англия любит до сих пор, а Америка любила когда-то, все еще его. Вы смеетесь с ним сейчас, я думаю, больше из чувства долга, чем из чувства смешного. Вы устали и нуждаетесь в более грубой пище, чтобы стимулировать свой аппетит. И я тоже обнаружил причину этого. Это комическое приложение к воскресным газетам.

Нью-йоркский «Уорлд» не согласен с замечаниями г-на Джерома и отвечает ему следующим образом:

Во имя Панча и Пророка, фиги! История американского юмора — это хроника развития до нынешней степени утонченности и тонкости, с которой работа ранних юмористов проигрывает при сравнении. Это история эволюции каламбура в остроту.

Мог бы Петролеум В. Нэсби получить слушателей сегодня? Или Дэнбери Ньюс Мэн, или «Плохой мальчик Пека»? Не нашел бы Бердетт, пишущий для более требовательного восприятия двадцатого века, что его занятие ушло? Даже Артемус Уорд и Джош Биллингс, обращаясь к читателям позднего времени, осознали бы существенную необходимость очищения и уточнения метода, если бы они хотели удержать свою аудиторию под чем-то вроде старого заклинания.

Прогресс от широких линий, приближающихся к шутовству, к деликатности, от очевидного и явного к неуловимому, наблюдается у всех юмористов, которые удерживают свою публику. Это было видно у Юджина Филда. Это заметно у Марка Твена, которого г-н Джером цитирует как пережиток «старой американской школы». Между «Простаками за границей» и «Пуддингом Вильсоном» и «Человеком, который совратил Гедлиберг» — весь контраст изменившегося вкуса нового поколения. Фальстаф сейчас не в моде.

НАСТОЯЩЕЕ МЕСТО ЖЕНЩИНЫ В ЛИТЕРАТУРНОЙ РАБОТЕ.

Недобрый француз говорит, что ее ограничения всегда должны держать ее во второстепенной роли.

Нам часто говорила миссис Шарлотта Перкинс Гилман, что женщина как тип стоит выше почти во всех отношениях, чем мужчина; и есть много людей обоих полов, которые согласны с ней. Тем не менее, поборникам женского превосходства может быть трудно перекричать прославителей мужских достижений.

Вот француз, Жорж Пеллисье, литературный критик, который утверждает, что женщина не может писать великую литературу, потому что она интеллектуально, так же как и физически, уступает мужчине. Он отводит ей второстепенную литературную роль хозяйки литературного салона — позицию, которая, по его мнению, оказывает ценное влияние. Он выражает свои взгляды следующим образом в «Ла Ревю» (Париж), перевод которой принадлежит «Литерари Дайджест»:

Философия, критика и история находятся за пределами ее умственного охвата, и я не знаю ни одной, кто произвел бы неизгладимое впечатление в этих областях. Философия требует силы абстракции и способности к применению, редко присущих женщинам, сила рефлексии является у них, как признала одна из величайших из них, «скорее счастливой случайностью, чем специфическим или постоянным атрибутом». Естественно импульсивные, они не могут следовать логике своих идей... В области критики женщина слишком сильно является рабой первых впечатлений или предвзятых мнений, которые, однако, следует признать, как правило, очень яркими и часто очень справедливыми.

Ее личные предпочтения, тем не менее, затуманивают ее взгляды и вводят в заблуждение ее мнения, в то время как ей почти полностью не хватает способности взвешивать свои суждения... Правильное изучение или понимание истории невозможно без философских и критических способностей и, прежде всего, бескорыстной любви к истине. Женщина окрашивает события в зависимости от того, как страсть или чувство управляют ею. Настоящий историк должен полностью стереть как себя, так и свою предвзятость; и это женщина по своей природе неспособна сделать...

Ей остаются драма, поэзия и роман. В драматическом искусстве ни одна женщина не создала ничего заслуживающего внимания, причина в том, что драматург должен, по необходимости, быть без эгоизма и быть способным отделить Эго от действия пьесы — вещь, невозможная для женщины.

В поэзии этот критик оставляет женщине лишь «тень имени»; ибо немногие женщины, утверждает он, написали стихи, которые остались. «Главный недостаток, который она проявляет в поэзии», — говорит он, — «это недостаток художественного исполнения». Лучшая работа женщины, думает он, была сделана в романтике, хотя он отказывается причислять какую-либо женщину к мастерам-романистам. Даже этот небольшой кредит он присуждает неохотно и придирчиво. Он не может игнорировать успех, но пытается принизить его.

Помимо того факта, что они могут предаваться солецизму и анахронизму, не будучи строго призванными к ответу критиками, их композиция ошибочна. Даже Жорж Санд не была вне подозрений. В их романах заметно бессвязное понятие логического сюжета, в то время как их воображение не подвергается никакой спасительной дисциплине. Их работе не хватает силы, и в ее слабости, не непривлекательном качестве в самой женщине, есть что-то банальное, что не искупается элегантностью. Прежде всего, темперамент женщины отшатывается от изображения суровой реальности жизни... У нее нет чувства пропорции, и для нее прекрасное и красивое — взаимозаменяемые термины.

ВЫМИРАНИЕ НАЦИИ МОЖЕТ ОКАЗАТЬСЯ БЛАГОСЛОВЕНИЕМ.

Благополучие потомства гораздо важнее, чем их количество, говорит этот профессор из Цинциннати.

Д-р Чарльз А. Л. Рид из Университета Цинциннати опубликовал обращение на тему «Американская семья», в котором делает это сильное заявление: «Мы видим в снижении рождаемости лишь естественную и эволюционную адаптацию расы к окружающей среде — адаптацию, которая обеспечивает, а не угрожает сохранению нашего вида в благоприятных условиях». Таким образом, он утверждает, что «вымирание нации» может оказаться благословением, поскольку, по сути, оно подразумевает разумное отношение к правам и потребностям детей, а не отвращение к материнству:

Если свести это к последнему анализу, это не указывает на потерю, а скорее на развитие, если не на фактическое возвышение материнской функции. Американские женщины признают, подсознательно, возможно, конечно, не в определенных терминах, но они тем не менее признают силу закона, сформулированного г-ном Спенсером, что все, что способствует высшему благополучию потомства, должно все больше и больше утверждаться, поскольку дети неполноценных родителей, воспитанные неполноценными способами, всегда будут заменяться детьми лучших родителей, воспитанными лучшими способами.

Гораздо большая опасность, по словам д-ра Рида, — это перенаселение. В качестве влияний, враждебных американской семье, он классифицирует «все, что способствует раннему и широкому рассеянию ее членов», такое как —

Развитие школ-интернатов, расширение далеко идущих транспортных средств, диверсификация отраслей промышленности, промышленная занятость женщин, популяризация отелей и квартир для жилых целей и, наконец, развитие клубов как для мужчин, так и для женщин за счет дома.

СТОИТ ЛИ ЖИТЬ В БОЛЬШОМ ГОРОДЕ.

Настоящие благословения городской жизни слишком сильно игнорировались апостолами деревни.

Городская жизнь была более или менее оклеветана — непреднамеренно. Нездоровая скученность, отсутствие вдохновения от жизни на открытом воздухе и большая аморальность — главные обвинения. В последнее время, однако, люди начали верить, что город немногим, если вообще более аморален, пропорционально своим жителям, чем деревня; что отсутствие жизни на открытом воздухе имеет компенсации, особенно когда можно проводить часть года в деревне; что большинство опасностей скученности можно предотвратить улучшенными санитарными методами и большим количеством парков. Эдвард С. Мартин, пишущий в «Эпплтонс Мэгэзин», излагает дело привлекательно:

В конце концов, есть непревзойденная привлекательность в человеческом обществе, и она довольно здоровая. Нужно быть превосходными людьми, чтобы процветать в одиночестве, даже с тишиной в придачу. Более слабые люди, как известно, возрождались даже в благословенной деревне. В наши дни невозможно остановить деревенских жителей от приезда в город, так же как невозможно остановить реки от течения к морю.

Города предлагают лучшие возможности людям, которые квалифицированы, чтобы улучшить их. Города — это великие рынки для таланта и мастерства, так же как и для товаров. Им было бы плохо, если бы энергия, которая заставляет их гудеть, не пополнялась постоянно из великих деревенских резервуаров. Деревня была бы худшим местом, если бы избыточная энергия, которая там разводится, не имела городов, в которых можно было бы ее потратить.

Добраться до какого-нибудь города — естественное и законное стремление значительной части сыновей и дочерей американских фермеров. Но так как воды, которые бегут к морю, возвращаются процессом испарения, так должен быть, по мере того как наши города становятся больше, обратный поток из них в деревню для людей, для которых городская жизнь больше не прибыльна, и чьи нервы и жилы нуждаются в лекарстве природы.

Такой поток есть, как он есть. Люди, которые богатеют в городе, быстро обеспечивают себя загородными домами и проводят все больше и больше года в них, по мере того как их годы увеличиваются, а силы убывают. Но для людей, которые не богатеют, комбинация или переход не так легки. Должная пропорция людей, которые готовы выдержать больше шума, консервированной еды и борьбы в своей жизни, и которые должны добраться до города, доберутся туда.

Другой процесс — возвращение в сельскую местность семей, и особенно детей, которые провели в городе больше времени, чем это для них полезно, — требует значительной сторонней помощи, и хотя она оказывается, ее все еще недостаточно.

ЗАРАБАТЫВАНИЕ ДЕНЕГ — РЕЛИГИОЗНЫЙ ДОЛГ.

Джон Д. Рокфеллер вспоминает свои ранние трудности и показывает молодым людям достоинства бережливости.

Возможно, как иногда говорят, на ошибках других людей можно научиться большему, чем на их успехах. Если это так, то лишь потому, что причины их ошибок вряд ли можно скрыть. Однако то, выдают ли успешные люди секреты своего успеха, обычно зависит от них самих. При изучении успеха именно случайные откровенные признания представляют ценность, а не поверхностные отчеты.

Джон Д. Рокфеллер адресовал библейскому классу, которым руководит его сын, брошюру под названием «Первая бухгалтерская книга успешного делового человека». В ней он рассказывает о книге, которую вел в молодости, куда очень тщательно записывал все свои доходы и расходы; и, начиная с этого воспоминания, он дает советы сегодняшним молодым людям. Он начинает с утверждения, что «религиозный долг — получить все деньги, которые вы можете», то есть «честно и справедливо», и воспевает достоинства строгой экономии. Говоря о собственных попытках «встать на ноги», он отмечает:

Если вы все чувствуете себя так же, как я, когда только начинал, мне вас жаль. Но я бы не хотел лишиться памяти об этой борьбе. И, обсуждая борьбу за успех, что такое успех? Это деньги? У некоторых из вас есть все, что нужно.

Кто самый бедный человек в мире? Я скажу вам: самый бедный человек, которого я знаю, — это тот, у кого нет ничего, кроме денег, и больше ничего в мире, чему можно посвятить свои амбиции и мысли. Вот такого человека я считаю беднейшим в мире. Деньги хороши, если вы знаете, как ими пользоваться.

А теперь позвольте дать вам небольшой совет. Ведите бухгалтерскую книгу, как это делал я. Записывайте в нее все, что получаете, и не стыдитесь записывать то, что тратите. Следите за тем, чтобы вы тратили деньги так, чтобы ваши отец и мать могли просмотреть вашу книгу и увидеть, что именно вы делали со своими деньгами. Это поможет вам копить деньги, а это вы должны делать.

Для любого человека, который стремится к счастью и хочет помогать другим, будет ошибкой думать, что он подождет, пока сколотит состояние, прежде чем начать жертвовать деньги на достойные цели.

ПУСТЬ ВРАЧИ ГОВОРЯТ, В ЧЕМ ДЕЛО.

Призыв Гровера Кливленда к большей степени доверия между врачом и пациентом.

Наш единственный ныне живущий экс-президент, г-н Кливленд, несколько недель назад дал совет врачам. Выступая перед Медицинским обществом штата Нью-Йорк на заседании в Олбани, он отстаивал право пациента знать, что именно врач с ним делает. Он в шутливой форме представил себя адвокатом огромной армии пациентов в их обращении к могущественному меньшинству врачей:

Со всей серьезностью я хочу без малейших оговорок признать от имени огромной армии пациентов, что они в неоплатном долгу перед медицинской профессией за тяжелый, самоотверженный труд, проделанный на их благо, и за благотворные результаты, достигнутые в их интересах.

Но в то же время мы склонны настаивать на том, что, хотя наши врачи удивительно продвинулись во всем, что повышает полезность и благородство их профессии, это не произошло без некоторого соответствующего прогресса в разумном мышлении и готовности к получению информации у их пациентов в тех же областях.

Мы стали считать себя достойными доверия при лечении наших недугов, и мы верим, что если бы нам оказывали его в большей мере, это было бы лучше для лечения и лучше для нас. Мы не утверждаем, что нас должны приглашать на консилиумы при всех наших болезнях, но мы были бы рады получить немного больше объяснений относительно того, что с нами делают.

ПИЩА КАК ГЛАВНЫЙ ФАКТОР ФОРМИРОВАНИЯ ХАРАКТЕРА.

То, что мы едим, может быть важнее того, где мы живем или кто наши родители.

Пища делает человека; не наследственность, не окружение. Так говорит Джон Спарго, социалистический лектор и писатель. Плохо питающийся или недоедающий ребенок быстро отклоняется от нормы; слабоумие, преступность, нищета — все это прямо или косвенно связано с недостатком пищи или ее низким качеством в годы формирования.

Не принимая доктрину о том, что пища является единственным фактором эволюции, можно извлечь некоторую пользу из более развернутого изложения взглядов г-на Спарго, приведенного в «Нью-Йорк Уорлд»:

Нервные, раздражительные, полубольные дети, которых в таком большом количестве можно встретить в наших государственных школах, представляют собой плохой материал. Они в основном происходят из бедных семей и составляют подавляющее большинство тех детей, для которых мы сочли необходимым предусмотреть особые меры — отстающие ученики, из года в год остающиеся в одних и тех же классах с гораздо более младшими детьми.

В некоторой степени связь между обучаемостью ребенка и его физическим здоровьем и комфортом была признана путем корреляции физических и умственных упражнений в большинстве современных школ, но ее более широкое социальное и экономическое значение было почти полностью проигнорировано. И все же совершенно очевидно, что бедность оказывает такое же сдерживающее влияние на физическую подготовку, как и на умственное образование.

Существуют определенные условия, предшествующие успешному образованию, будь то физическое или умственное. Главные из них — разумное количество хорошей, питательной пищи и здоровый дом. Лишенное этого, физическое или умственное развитие неизбежно будет затруднено. А бедность для ребенка означает именно это. Она лишает свою жертву этих самых предметов первой необходимости с неизбежным результатом — физической и умственной слабостью и неэффективностью.

Как бы ни были важны факторы надлежащего жилья, санитарных и гигиенических условий — вопросы, которые в последние годы занимают все больше внимания как государственных чиновников, так и филантропов, — теперь наукой общепризнано, что, сколь бы важными они ни были сами по себе, они относительно неважны в ранние годы жизни ребенка.

«Санитарные условия вообще не имеют никакого реального значения», — таково было свидетельство д-ра Винсента перед британским ведомственным комитетом. «Это пища, и только пища». То, что зло недоедания усиливается в антисанитарных условиях, верно, но столь же верно и то, что дефект в диете является главной и основной причиной чрезмерной смертности среди детей бедняков, а также тех детских болезней и недугов, которые приводят к дефектным взрослым — морально, умственно или физически, если они выживают.

Д-Р У. С. РЕЙНСФОРД — ВЛИЯТЕЛЬНАЯ ФИГУРА.

Бесстрашные высказывания настоятеля знаменитой институциональной церкви в Нью-Йорке.

У воинствующего христианства уже много лет нет более энергичного защитника, чем преподобный д-р Уильям С. Рейнсфорд, настоятель церкви Святого Георгия в Нью-Йорке. Когда он возглавил церковь в 1883 году, будучи молодым человеком тридцати двух лет, ее приход значительно сократился. За двадцать два года неустанной работы он развил приход до такой степени, что он стал насчитывать более семи тысяч членов, включенных в разнообразную систему приходской деятельности.

Д-р Рейнсфорд, ушедший со своего поста из-за плохого состояния здоровья, раньше был человеком большой физической силы, что подчеркивает это предположение «Нью-Йорк Сан»:

Физическое истощение, которое отправило д-ра Рейнсфорда за границу и теперь вынуждает его уйти с таких трудных обязанностей, по-видимому, является бедствием, поражающим священнослужителей больше, чем других профессионалов и деловых людей. Происходит ли это потому, что эмоциональное напряжение у священнослужителя гораздо сильнее?

Д-р Рейнсфорд, родившийся в Ирландии и получивший образование в Англии, был бесстрашен в своих проповедях с кафедры. В одной из них он сказал:

Тщетно кричать против того, что огромная часть человечества не считает неправильным. Вы не сможете заставить ирландца поверить, что пить пиво за обедом — это плохо; вы не сможете заставить англичанина поверить в это. И, возможно, поэтому я не считаю, что это плохо — пить его за своим обедом.

УРОКИ, КОТОРЫЕ МОЖНО ИЗВЛЕЧЬ ИЗ ЖИЗНИ ПТИЦ.

Тщательное изучение грифа-индейки может открыть нам секрет полета, говорит Джон П. Холланд.

Джон П. Холланд, изобретатель подводной лодки, сказал несколько очень интересных вещей на недавнем банкете. Стихия, которая занимает его внимание, — не воздух, а вода. Он мечтает о времени, когда его похожие на акул лодки сделают войну на море делом прошлого. Тем не менее, он также возлагает надежды на дирижабли. Его совет профессору Беллу заключался в том, чтобы забыть о своих воздушных змеях и других искусственных приспособлениях и изучать грифа-индейку, который знает о полетах больше, чем все колледжи на земле.

То, что превосходит вас всех, сказал г-н Холланд, — это скромный гриф-индейка. Существует непостижимая тайна, которую предстоит разгадать могучему человеку — как эта птица может парить, кружить и проноситься в радиусе полумили без видимого движения крыльев. Разгадайте эту тайну, и человек покорит воздух.

Неудивительно, что два таких практичных человека, как профессор Белл и Джон П. Холланд, вступают в ряды энтузиастов воздухоплавания. Дирижабль — это не совсем дело будущего. Он здесь, сейчас. В прошлом месяце французское правительство купило пару для военных целей. Братья Райт в Дейтоне, штат Огайо, пролетели двадцать пять миль на своей машине и перевезли при этом груз чугуна. А на недавних автомобильных выставках в Нью-Йорке были выставлены и проданы два летательных аппарата.

И Белла, и Холланда тридцать лет назад называли дураками и мечтателями, потому что они верили в возможность передачи слов по проводам и путешествий под водой. Сегодня их считают практичными деловыми людьми — богатыми и уважаемыми. Поразительно, что оба этих изобретателя-ветерана ждут от будущего больших вещей, чем те, что они извлекли из прошлого. Эра дирижаблей, говорят они, уже близка, и человечество может готовиться к полетам.

КИТАЙ СТРЕМИТСЯ К ЗАПАДНЫМ ЗНАНИЯМ.

Выдающиеся восточные комиссары путешествуют по Соединенным Штатам, чтобы изучить наше процветание.

Их превосходительства Туань Фан и Тай Хун Чи, имперские китайские комиссары, приехали в Соединенные Штаты с открытыми глазами, чтобы изучить преимущества западной цивилизации. Сам факт их приезда был значимым свидетельством существующего положения дел в Китае, которое китайский посланник в Соединенных Штатах сэр Чэньтун Лян Чэн объяснил следующими словами:

Было горячим желанием, чтобы Китай проснулся от своего сна и присоединился к маршу современного прогресса. День его пробуждения близок. Беспокойство нашего народа доказывает это. Большие тела движутся медленно, но когда они начинают двигаться, они набирают инерцию; и когда Китай начнет двигаться по каналам прогресса, остановить его будет невозможно. Он всегда смотрел на Соединенные Штаты в каждом кризисе своей национальной карьеры. Я не сомневаюсь, что результат приезда Имперской комиссии приведет к более тесным отношениям между двумя странами.

Эта небольшая речь была произнесена несколько недель назад на банкете в Нью-Йорке, где собралось множество представителей американцев для встречи с гостями. Туань Фан выступил в тот же вечер, используя китайский язык, а его замечания переводил его секретарь Альфред Сзе, выпускник Корнеллского университета, класс 1901 года.

Это переведенное обращение включало следующий отрывок:

С момента нашего прибытия в эту страну у нас была всякая возможность увидеть материальную сторону вашей великой нации. Все деловые и производственные предприятия распахнули перед нами свои двери и предоставили нам широкие возможности ознакомиться с американским способом ведения дел.

Ваше правительство также предоставило нам такие же неограниченные возможности, за что мы очень, очень благодарны. Излишне говорить, что мы глубоко впечатлены огромными ресурсами страны и удивительной энергией ее народа. Мы рады отметить, однако, что посреди этого чудесного материального расширения вы не упустили из виду моральное созидание страны. Поэтому мы рады встретить здесь сегодня вечером представителей американцев, которые заняты этим благотворным трудом.

Этот комиссар, Туань Фан, — значительная фигура в своей стране. Как вице-король двух важных провинций — Фуцзянь и Чжэцзян — он обладает далеко идущим влиянием. То, что он сказал о своем опыте в Соединенных Штатах, было, пожалуй, не так важно, как его определенная дань уважения американским миссионерам. Миссионера часто обвиняют в разжигании враждебности путем нарушения местных обычаев; но вице-король сказал:

Мы рады сегодня вечером засвидетельствовать ту роль, которую играют американские миссионеры в содействии прогрессу китайского народа. Они несли свет западной цивилизации в каждый уголок империи. Они оказали неоценимую услугу Китаю, выполнив кропотливую задачу по переводу поучительных книг на китайский язык.

Поистине, выслушав в тот вечер этих представителей культурного Китая, слушатели могли разделить чувства Джона У. Фостера, тамады на этом мероприятии. Г-н Фостер, один из самых способных американских дипломатов, сказал:

Когда я встречаю китайского джентльмена, у меня возникает импульс обнажить голову в его присутствии и отвесить глубокий поклон из уважения к его великой империи и народу, чье существование и цивилизация предшествуют всем другим, о которых у нас есть какие-либо записи, с достижениями, непревзойденными в литературе, философии, искусстве и полезных изобретениях.

Любовные письма великих.

Страсть, нежность, сладость, благоговение, все глубокие тона любви делают прекрасными письма, написанные различными великими людьми своим женам.

Люди гения и власти — короли, полководцы, поэты, художники — принадлежат не себе, а миру. Величие разрушает частную жизнь; и многие известные люди дожили до того, что увидели описанными в печати самые мелкие из своих неожиданных особенностей. Это вторжение в право на уединение неизбежно. Даже любовные письма не избегают его.

Прошло всего несколько лет с тех пор, как любовные письма Браунингов — Элизабет Барретт и Роберта — были представлены миру. Как образцы выражения глубокой и нежной привязанности, пройдет еще много времени, прежде чем они будут вытеснены. Тем не менее, образцы любовных писем других выдающихся мужчин и женщин полны нежности, страсти, благоговения.

РОМАН КОРОЛЕВЫ ВИКТОРИИ.

Принц Альберт, муж королевы Виктории, имея случай совершить поездку в Европу, написал королеве:

Моя дорогая: Мы проделали наш путь до сих пор быстро и хорошо, но прилив был настолько невоспитанным, что опоздал на час против рассчитанного времени, так что я не могу отплыть раньше трех. Я здесь уже час и сожалею о потерянном времени, которое мог бы провести с тобой. Бедное дитя! Ты, пока я пишу, будешь готовиться к обеду и найдешь место пустым, где я сидел вчера. В твоем сердце, однако, я надеюсь, мое место не будет пустым.

Я, по крайней мере, имею тебя на борту со мной в духе. Постарайся занять себя как можно больше. Ты уже на полдня ближе к тому, чтобы снова увидеть меня; к тому времени, как ты получишь это письмо, это будет целый день; еще тринадцать, и я снова в твоих объятиях. Завтра Сеймур принесет тебе дальнейшие новости обо мне. Твой самый преданный

Альберт.

ЛИ ХАНТ И ЕГО МАРИАННА.

Ли Хант перенес свою многогранность в свои любовные письма к мисс Марианне Кент, своей будущей жене. Ниже приведен пример, написанный, когда ему было девятнадцать:

Моя самая дорогая Марианна: Мне очень не по себе; я встаю в пять утра, никому не говорю ни слова, проклинаю свои звезды до одиннадцати вечера, затем ползу в постель, чтобы проклинать свои звезды на завтра; и все это потому, что я люблю пятнадцатилетнюю черноглазую девушку, которую никто не знает, всем сердцем и душой. Ты не должна думать, что я люблю тебя хоть немного больше от того, что ты находишься в пятидесяти милях от меня в дневное время, ибо я путешествую довольно сносным темпом каждую ночь и провел с тобой много счастливых бесед около двенадцати или часа ночи, хотя ты к этому времени уже забыла об этом.

Далее следует строфа поэзии, после чего он продолжает:

Видишь ли, влюбленные не могут не быть поэтами, так же как поэты не могут не быть влюбленными. Я снова увижу тебя и мило заплачу тебе за то, что ты убежала от меня, ибо ты не отойдешь от моей стороны весь вечер. Если ты здорова и была таковой в Брайтоне, ты — все, что я мог бы пожелать. Да благословит Бог тебя и твоих. Видишь, я все еще могу молиться за себя. Небеса знают, что каждое благословение, дарованное тебе, — это десятикратное благословение, дарованное твоему

Х.

КОРОЛЕВСКАЯ ЛЮБОВЬ КАРЛА I.

Способом, который доказал, что он был знатоком этого искусства, Карл I написал принцессе Генриетте Марии, дочери Генриха IV Французского, когда она ехала к нему:

Дорогое сердце: Я никогда до сих пор не знал блага неведения, ибо я не знал об опасности, в которой ты была из-за шторма, прежде чем получил заверение в твоем счастливом спасении, так как у нас было приятное ложное сообщение о твоей благополучной высадке в Ньюкасле, которое твое письмо от 19 января настолько подтвердило нам, что мы, по крайней мере, не были лишены этой надежды, пока не узнали наверняка, какую великую опасность ты миновала, о чем я не перестану беспокоиться, пока не буду иметь счастья быть в твоей компании.

Ибо, право, я считаю не меньшим из своих несчастий то, что ради меня ты подверглась такому риску. Но мое сердце, полное восхищения тобой, привязанности к тебе и нетерпеливой страсти благодарности тебе, не может не сказать чего-то, оставляя остальное для прочтения тобой из твоего собственного благородного сердца.

Карл Р.

НАПОЛЕОН СВОЕЙ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ.

Наполеон Бонапарт в страстном письме к Жозефине сказал:

Я получил твое письмо, мой обожаемый друг. Оно наполнило мое сердце радостью. Я надеюсь, что тебе лучше. Я искренне желаю, чтобы ты ездила верхом, так как это не может не пойти тебе на пользу.

С тех пор как я покинул тебя, я постоянно подавлен. Мое счастье — быть рядом с тобой. Я непрестанно переживаю в своей памяти твои ласки, твои слезы, твою нежную заботу. Чары несравненной Жозефины постоянно разжигают жгучее и яркое пламя в моем сердце. Когда я буду полностью свободен от всех изнуряющих забот, смогу ли я проводить все свое время с тобой, имея лишь возможность любить тебя и думать только о счастье говорить об этом и доказывать это тебе? Я пришлю тебе твою лошадь, но надеюсь, что ты скоро присоединишься ко мне.

Я думал, что любил тебя месяцы назад, но с момента разлуки с тобой я чувствую, что люблю тебя в тысячу раз больше. Каждый день с тех пор, как я узнал тебя, я обожал тебя все больше и больше. Ах! Я умоляю тебя позволить мне увидеть некоторые из твоих недостатков; будь менее красивой, менее грациозной, менее ласковой, менее доброй, особенно не будь слишком тревожной и никогда не плачь. Твои слезы лишают меня рассудка и воспламеняют мою кровь.

Поверь мне, что не в моей власти иметь хоть одну мысль, которая не была бы о тебе, или желание, которое я не мог бы открыть тебе. Скорее восстанавливай свое здоровье и присоединяйся ко мне, чтобы наконец перед смертью мы могли сказать: «Мы были много дней счастливы». Тысяча поцелуев, и один даже Фортуне, несмотря на его злобность.

Бонапарт.

ВЕРНОСТЬ ВАШИНГТОНА.

Следующее письмо Джорджа Вашингтона своей жене — прекрасный пример любви, которая была такой же свежей спустя двадцать лет, как и вначале, и прекрасно иллюстрирует здравый баланс его великого ума:

Моя самая дорогая жизнь и любовь: Ты причинила мне боль, не знаю насколько сильную, инсинуацией в своем последнем письме, что мои письма к тебе были менее частыми, потому что я чувствовал меньше заботы о тебе. Это подозрение крайне недоброе. Неужели мы прожили почти два десятка лет в самой близкой и дорогой супружеской близости так безрезультатно, что при одном лишь появлении невнимания к тебе, которое ты могла бы объяснить тысячей способов, более естественных и вероятных, ты должна выбрать тот единственный мотив, который один лишь вредит мне?

Я не писал тебе так часто, как хотел и как должен был, признаюсь, но подумай о моей ситуации, а затем спроси свое сердце, есть ли у меня оправдание. Мы не находимся, моя дорогая, в обстоятельствах, наиболее благоприятных для нашего счастья; но не будем, я умоляю тебя, бездумно делать их хуже, предаваясь подозрениям и опасениям, которым умы в беде слишком склонны поддаваться. Твой самый верный и нежный муж,

Дж. В.

КРАТКИЙ, НО ИСКРЕННИЙ «СТАРЫЙ НОЛЛ».

Оливер Кромвель, казалось, испытывал схожие трудности, когда писал:

Моя самая дорогая: У меня нет досуга писать много; но я мог бы упрекнуть тебя в том, что во многих своих письмах ты пишешь мне, чтобы я не забывал о тебе и твоих малышах. Поистине, если я не люблю вас слишком сильно, я думаю, что не ошибаюсь и в обратную сторону. Ты дороже мне, чем любое существо; пусть этого будет достаточно. Я остаюсь твоим

Оливер Кромвель.

СЕРДЦЕ ПО ВРЕМЯ ИСПЫТАНИЙ.

Посреди своих испытаний Эдгар Аллан По, знаменитый американский поэт, написал своей жене:

Мое дорогое сердце, моя дорогая Вирджиния: Наша мать объяснит тебе, почему я не был с тобой этой ночью. После моего последнего великого разочарования я потерял бы мужество, если бы не ты, моя маленькая дорогая жена. Я буду с тобой завтра, и будь уверена, пока я не увижу тебя, я буду хранить в любящей памяти твои последние слова и твою горячую молитву. Да дарует тебе Бог мирное лето с твоим преданным

Эдгар.

ЛЮБОВЬ БИСМАРКА.

Бисмарк, железный человек, до последнего дня своей жизни был нежно предан своей жене, используя самые ласковые слова в письмах к ней. Находясь в Париже в первые дни своей супружеской жизни, он писал ей:

Говорят, что здесь можно увидеть самых красивых женщин в мире — женщин, чьи чары — скипетр более могущественный, чем королевский. Я видел их всех, мое маленькое сердце, и теперь я знаю, почему ты держишь меня в таких неразрывных цепях; ибо нет ни одной из всех этих красавиц, столь богато одаренной, как моя дорогая, всем тем, что дает женщине власть над сердцами мужчин.

Случай на мосту через Совиный ручей.

АМБРОЗА БИРСА.

Среди живущих американских писателей коротких рассказов Амброз Бирс непревзойден по силе и изящной простоте. Родился в 1842 году, служил во время Гражданской войны и был произведен в майоры за выдающиеся заслуги. В 1866 году он отправился в Калифорнию, и его имя стало знакомо читателям журналов Тихоокеанского побережья. Его статьи, однако, быстро завоевали признание по всей стране и в Англии, куда он отправился в 1872 году, оставаясь там на несколько лет и работая для английских периодических изданий. Позже он вернулся в Калифорнию, а совсем недавно переехал в Вашингтон.

Самая острая, самая проницательная, самая меткая современная критика содержалась в колонке, которую он вел для «Сан-Франциско Экзаминер» — «Болтовня: мимолетная запись индивидуального мнения». Из его стихов по крайней мере одно, «Проходящее шоу», заслуживает постоянного места в литературе. Больше стихов, больше прозы было бы желанно из-под его пера. Он создал меньше, чем того хотелось бы тем, кто прочтет следующий рассказ, возможно, по той причине, что он щедро отдавал так много своего времени обучению других тому, как писать.

Естественно, учитывая опыт, через который он прошел в тот период жизни, когда сознательные впечатления наиболее ярки, что г-н Бирс часто обращается к военным инцидентам. Сама сдержанность его стиля делает его военные картины еще более впечатляющими — добавляет им силы как аргументам в пользу мира. «Случай на мосту через Совиный ручей» [A] — это г-н Бирс в своем лучшем проявлении. Мощный, мрачный, трогательный, он глубоко погружается в колодец человеческой души.

Человек стоял на железнодорожном мосту в северной Алабаме, глядя вниз на быстрые воды в двадцати футах под ним. Руки человека были за спиной, запястья связаны веревкой. Веревка свободно охватывала его шею. Она была прикреплена к прочной поперечной балке над его головой, и слабина свисала до уровня его колен. Несколько свободных досок, уложенных на шпалы, поддерживающие металлические рельсы железной дороги, служили ему опорой, а его палачи — два рядовых солдата федеральной армии под руководством сержанта, который в гражданской жизни, возможно, был заместителем шерифа. На небольшом расстоянии на той же временной платформе находился вооруженный офицер в форме своего ранга. Это был капитан. Часовой на каждом конце моста стоял с винтовкой в положении, известном как «на ремень» — то есть вертикально перед левым плечом, курок покоился на предплечье, вытянутом прямо поперек груди — формальная и неестественная позиция, принуждающая к прямой осанке тела. Не казалось, что в обязанности этих двух людей входило знать, что происходит в центре моста; они просто блокировали два конца пешеходного настила, который проходил по нему.

[A] Этот рассказ взят из «Посреди жизни», тома рассказов г-на Бирса — авторское право 1898 года, G.P. Putnam's Sons, Нью-Йорк.

За одним из часовых никого не было видно; железная дорога уходила прямо в лес на сто ярдов, затем, изгибаясь, скрывалась из виду. Несомненно, дальше был сторожевой пост. Другой берег ручья представлял собой открытую местность — пологий склон, увенчанный частоколом из вертикальных стволов деревьев, с бойницами для винтовок и единственной амбразурой, через которую выступало дуло латунной пушки, контролирующей мост. Посреди склона между мостом и фортом находились зрители — отдельная рота пехоты в строю, в положении «вольно», приклады винтовок на земле, стволы слегка наклонены назад к правому плечу, руки скрещены на прикладе. Лейтенант стоял справа от строя, острие его сабли на земле, левая рука покоилась на правой. За исключением группы из четырех человек в центре моста, ни один человек не двигался. Рота была обращена к мосту, глядя каменными взглядами, неподвижно. Часовые, обращенные к берегам ручья, могли бы быть статуями, украшающими мост. Капитан стоял со скрещенными руками, молча, наблюдая за работой своих подчиненных, но не подавая знаков. Смерть — это сановник, который, когда он приходит объявленным, должен быть встречен формальными проявлениями уважения, даже теми, кто наиболее знаком с ним. В кодексе военного этикета молчание и неподвижность — это формы почтения.

Человеку, которого собирались повесить, на вид было около тридцати пяти лет. Он был гражданским лицом, если судить по его одежде, которая была одеждой плантатора. Его черты лица были хорошими — прямой нос, твердый рот, широкий лоб, с которого его длинные темные волосы были зачесаны прямо назад, падая за уши на воротник его хорошо сидящего сюртука. Он носил усы и остроконечную бородку, но без бакенбард; его глаза были большими и темно-серыми, с добрым выражением, которого вряд ли можно было ожидать от того, чья шея была в петле. Очевидно, это был не вульгарный убийца. Либеральный военный кодекс предусматривает повешение многих видов лиц, и джентльмены не исключаются.

Приготовления были завершены, два рядовых солдата отошли в сторону и каждый убрал доску, на которой стоял. Сержант повернулся к капитану, отдал честь и встал непосредственно позади этого офицера, который, в свою очередь, отошел на один шаг. Эти движения оставили осужденного и сержанта стоящими на двух концах одной и той же доски, которая перекрывала три поперечные шпалы моста. Конец, на котором стоял гражданский, почти, но не совсем, достигал четвертой. Эта доска удерживалась на месте весом капитана; теперь она удерживалась весом сержанта. По сигналу первого последний должен был отойти в сторону, доска наклонилась бы, и осужденный упал бы между двумя шпалами. Это устройство показалось ему простым и эффективным. Его лицо не было закрыто, а глаза не были завязаны. Он на мгновение посмотрел на свою «неустойчивую опору», затем позволил своему взгляду блуждать по кружащейся воде ручья, бешено несущегося под его ногами. Кусок танцующего плавника привлек его внимание, и его глаза последовали за ним вниз по течению. Как медленно он, казалось, двигался! Какой вялый поток!

Он закрыл глаза, чтобы сосредоточить свои последние мысли на жене и детях. Вода, тронутая золотом раннего солнца, клубящиеся туманы под берегами на некотором расстоянии вниз по течению, форт, солдаты, кусок плавника — все это отвлекало его. И теперь он осознал новое беспокойство. Пронзая мысли о своих близких, раздался звук, который он не мог ни игнорировать, ни понять, резкий, отчетливый, металлический удар, похожий на удар кузнечного молота по наковальне; он имел то же самое звенящее качество. Он задавался вопросом, что это такое, и неизмеримо далеко или близко — казалось, и то, и другое. Его повторение было регулярным, но таким же медленным, как звон погребального колокола. Он ожидал каждого удара с нетерпением и — он не знал почему — с опасением. Интервалы тишины становились все длиннее; задержки становились сводящими с ума. С их большей нечастотой звуки увеличивались в силе и резкости. Они ранили его ухо, как удар ножа; он боялся, что закричит. То, что он слышал, было тиканьем его часов.

Он открыл глаза и снова увидел воду под собой. «Если бы я мог освободить руки, — подумал он, — я мог бы сбросить петлю и прыгнуть в поток. Нырнув, я мог бы уклониться от пуль и, энергично плывя, добраться до берега, уйти в лес и выбраться домой. Мой дом, слава Богу, пока еще вне их линий; моя жена и малыши все еще за пределами самого дальнего продвижения захватчика».

Пока эти мысли, которые здесь должны быть изложены словами, вспыхивали в мозгу обреченного человека, а не развивались из него, капитан кивнул сержанту. Сержант отошел в сторону.

II.

Пейтон Фаркуар был состоятельным плантатором из старой и высокоуважаемой семьи Алабамы. Будучи рабовладельцем и, как другие рабовладельцы, политиком, он был, естественно, сторонником отделения и пылко предан Южному делу. Обстоятельства властного характера, о которых здесь нет необходимости рассказывать, помешали ему поступить на службу в доблестную армию, которая вела катастрофические кампании, закончившиеся падением Коринфа, и он тяготился бесславным ограничением, жаждая выхода своей энергии, более широкой жизни солдата, возможности отличиться. Эта возможность, чувствовал он, придет, как она приходит ко всем в военное время. Тем временем он делал, что мог. Никакая служба не была слишком скромной для него, чтобы выполнить ее в помощь Югу, никакое приключение не было слишком опасным для него, чтобы предпринять его, если оно соответствовало характеру гражданского лица, который в душе был солдатом и который добросовестно и без особых оговорок соглашался по крайней мере с частью откровенно злодейского утверждения, что все средства хороши в любви и на войне.

Однажды вечером, когда Фаркуар и его жена сидели на деревенской скамейке у входа на его территорию, одетый в серое солдат подъехал к воротам и попросил напить воды. Миссис Фаркуар была только рада услужить ему своими белыми руками. Пока она ушла за водой, ее муж подошел к запыленному всаднику и с нетерпением спросил новости с фронта.

«Янки ремонтируют железные дороги, — сказал человек, — и готовятся к новому наступлению. Они достигли моста через Совиный ручей, привели его в порядок и построили частокол на северном берегу. Комендант издал приказ, который расклеен повсюду, объявляющий, что любое гражданское лицо, пойманное на вмешательстве в работу железной дороги, ее мостов, туннелей или поездов, будет немедленно повешено. Я видел этот приказ».

«Как далеко до моста через Совиный ручей?» — спросил Фаркуар.

«Около тридцати миль».

«Нет ли сил на этой стороне ручья?»

«Только сторожевой пост в полумиле, на железной дороге, и единственный часовой на этом конце моста».

«Предположим, человек — гражданский и изучающий повешение — ускользнет от сторожевого поста и, возможно, одолеет часового, — сказал Фаркуар, улыбаясь, — чего он мог бы достичь?»

Солдат задумался. «Я был там месяц назад, — ответил он. — Я заметил, что наводнение прошлой зимой нанесло большое количество плавника к деревянной опоре на этом конце моста. Теперь он сухой и будет гореть как пакля».

Дама теперь принесла воду, которую солдат выпил. Он церемонно поблагодарил ее, поклонился ее мужу и уехал. Час спустя, после наступления темноты, он проехал мимо плантации, направляясь на север, в ту сторону, откуда приехал. Он был федеральным разведчиком.

III.

Когда Пейтон Фаркуар упал прямо вниз через мост, он потерял сознание и был как уже мертвый. Из этого состояния он был пробужден — века спустя, казалось ему, — болью от резкого давления на горло, за которым последовало чувство удушья. Острые, пронзительные муки, казалось, стреляли от его шеи вниз через каждое волокно его тела и конечностей. Эти боли, казалось, вспыхивали вдоль четко определенных линий разветвления и бились с невообразимо быстрой периодичностью. Они казались потоками пульсирующего огня, нагревающими его до невыносимой температуры. Что касается головы, он не осознавал ничего, кроме чувства полноты — застоя. Эти ощущения не сопровождались мыслью. Интеллектуальная часть его натуры была уже стерта; у него была сила только чувствовать, и чувство было мучением. Он осознавал движение. Охваченный светящимся облаком, которого он был теперь лишь огненным сердцем, без материальной субстанции, он качался через немыслимые дуги колебания, как огромный маятник. Затем все сразу, с ужасной внезапностью, свет вокруг него выстрелил вверх с шумом громкого всплеска; ужасный рев был в его ушах, и все было холодным и темным. Сила мысли была восстановлена; он знал, что веревка порвалась и он упал в поток. Дополнительного удушья не было; петля на его шее уже душила его и не пускала воду в его легкие. Умереть от повешения на дне реки! — эта идея показалась ему смехотворной. Он открыл глаза в темноте и увидел над собой проблеск света, но как далеко, как недоступно! Он все еще погружался, ибо свет становился все слабее и слабее, пока не стал лишь мерцанием. Затем он начал расти и светлеть, и он знал, что поднимается к поверхности — знал это с неохотой, ибо ему было теперь очень комфортно. «Быть повешенным и утопленным, — подумал он, — это не так плохо; но я не хочу быть застреленным. Нет; я не буду застрелен; это нечестно».

Он не осознавал усилия, но острая боль в запястьях дала ему понять, что он пытается освободить руки. Он уделил борьбе внимание, как бездельник мог бы наблюдать за трюком жонглера, без интереса к результату. Какое великолепное усилие! — какая величественная, какая сверхчеловеческая сила! Ах, это была прекрасная попытка! Браво! Веревка упала; его руки разделились и поплыли вверх, кисти смутно виднелись с каждой стороны в растущем свете. Он наблюдал за ними с новым интересом, как сначала одна, а затем другая набросились на петлю на его шее. Они сорвали ее и яростно отбросили в сторону, ее изгибы напоминали движения водяной змеи. «Верни ее, верни ее!» Он думал, что кричал эти слова своим рукам, ибо за развязыванием петли последовала самая страшная мука, которую он когда-либо испытывал. Его шея ужасно болела; его мозг был в огне; его сердце, которое слабо трепетало, сделало большой скачок, пытаясь вырваться через рот. Все его тело было измучено и вывернуто невыносимой болью! Но его непослушные руки не обратили внимания на команду. Они энергично били по воде быстрыми, направленными вниз ударами, выталкивая его на поверхность. Он почувствовал, как его голова показалась; его глаза были ослеплены солнечным светом; его грудь судорожно расширилась, и с высшей и венчающей агонией его легкие поглотили большой глоток воздуха, который он мгновенно выдохнул в крике.

Он был теперь в полном обладании своими физическими чувствами. Они были, действительно, сверхъестественно острыми и бдительными. Что-то в ужасном нарушении его органической системы настолько возвысило и утончило их, что они фиксировали вещи, никогда ранее не воспринимавшиеся. Он чувствовал рябь на своем лице и слышал их отдельные звуки, когда они ударялись. Он смотрел на лес на берегу ручья, видел отдельные деревья, листья и прожилки каждого листа — видел самих насекомых на них, саранчу, яркотелых мух, серых пауков, растягивающих свои сети с ветки на ветку. Он отметил призматические цвета во всех каплях росы на миллионах травинок. Гудение мошек, танцующих над водоворотами ручья, биение крыльев стрекоз, удары ног водяных пауков, как весла, которые подняли их лодку — все это создавало слышимую музыку. Рыба проскользнула под его глазами, и он услышал шум ее тела, рассекающего воду.

Он вышел на поверхность, обращенный вниз по течению; в одно мгновение видимый мир, казалось, медленно вращался, он сам был точкой вращения, и он увидел мост, форт, солдат на мосту, капитана, сержанта, двух рядовых, своих палачей. Они были в силуэте на фоне синего неба. Они кричали и жестикулировали, указывая на него; капитан вытащил свой пистолет, но не выстрелил; остальные были безоружны. Их движения были гротескными и ужасными, их формы гигантскими.

Внезапно он услышал резкий отчет и что-то сильно ударило по воде в нескольких дюймах от его головы, забрызгав его лицо брызгами. Он услышал второй отчет и увидел одного из часовых с винтовкой у плеча, легкое облако синего дыма поднималось из дула. Человек в воде увидел глаз человека на мосту, смотрящий в его собственный через прицел винтовки. Он заметил, что это был серый глаз, и вспомнил, что читал, что серые глаза самые острые и что все знаменитые стрелки имели их. Тем не менее, этот промахнулся.

Встречный водоворот подхватил Фаркуара и повернул его наполовину; он снова смотрел в лес на берегу напротив форта. Звук ясного, высокого голоса в монотонном напеве теперь раздался позади него и донесся через воду с отчетливостью, которая пронзила и подавила все другие звуки, даже биение ряби в его ушах. Хотя он не был солдатом, он достаточно часто бывал в лагерях, чтобы знать ужасное значение этого преднамеренного, тягучего, аспирированного пения; лейтенант на берегу принимал участие в утренней работе. Как холодно и безжалостно — с какой ровной, спокойной интонацией, предвещающей и навязывающей спокойствие людям — с какими точно измеренными интервалами падали эти жестокие слова:

«Внимание, рота! На плечо! Готовсь! Цельсь! Пли!»

Фаркуар нырнул — нырнул так глубоко, как мог. Вода ревела в его ушах, как голос Ниагары, тем не менее он услышал приглушенный гром залпа и, поднимаясь снова к поверхности, встретил блестящие кусочки металла, странно сплющенные, медленно колеблющиеся вниз. Некоторые из них коснулись его лица и рук, затем упали, продолжая свое падение. Один застрял между его воротником и шеей; он был неприятно горячим, и он выхватил его.

Когда он поднялся на поверхность, задыхаясь от нехватки воздуха, он увидел, что был долгое время под водой; он был заметно дальше вниз по течению — ближе к безопасности. Солдаты почти закончили перезарядку; металлические шомполы блеснули все сразу на солнце, когда их вытащили из стволов, повернули в воздухе и вставили в их гнезда. Два часовых выстрелили снова, независимо и безрезультатно.

Преследуемый видел все это через плечо; теперь он энергично плыл по течению. Его мозг работал так же активно, как руки и ноги; он мыслил со скоростью молнии.

«Офицер, — рассуждал он, — не совершит этой ошибки педанта во второй раз. Уклониться от залпа так же легко, как от одиночного выстрела. Вероятно, он уже отдал приказ стрелять по готовности. Боже, помоги мне, я не смогу уклониться от всех них!»

Ужасающий всплеск в двух ярдах от него, за которым последовал громкий, затихающий свистящий звук, казалось, пронесся по воздуху обратно к форту и замер в грохоте, который взбаламутил саму реку до самых глубин! Поднявшийся пласт воды, изогнувшись над ним, обрушился на него, ослепил, задушил! Пушка вступила в игру. Когда он тряхнул головой, освобождаясь от суматохи взбаламученной воды, он услышал, как отрикошетивший снаряд с гулом пронесся впереди, и в тот же миг он с треском разнес ветви в лесу по ту сторону.

«Они не сделают этого снова, — подумал он; — в следующий раз они используют картечь. Я должен следить за орудием; дым предупредит меня — звук выстрела доходит слишком поздно; он отстает от снаряда. Хорошая пушка».

Внезапно он почувствовал, что его закружило — он вращался, как волчок. Вода, берега, лес, ставшие теперь далекими мост, форт и люди — все смешалось и расплылось. Предметы различались только по цветам; круговые горизонтальные полосы цвета — вот и все, что он видел. Он попал в водоворот и вращался с такой скоростью продвижения и кружения, что у него закружилась голова и стало дурно. Через несколько мгновений его выбросило на гравий у подножия левого берега реки — южного берега — за выступающий мыс, который скрыл его от врагов. Внезапная остановка движения, ссадина на руке от гравия привели его в чувство, и он заплакал от восторга. Он погрузил пальцы в песок, горстями бросал его на себя и вслух благословлял его. Он был похож на алмазы, рубины, изумруды; он не мог придумать ничего прекрасного, на что бы он не был похож. Деревья на берегу были гигантскими садовыми растениями; он отметил определенный порядок в их расположении, вдыхал аромат их цветов. Странный розоватый свет пробивался сквозь просветы между их стволами, а ветер создавал в их ветвях музыку эоловых арф. У него не было желания завершить свой побег, он был доволен тем, что останется в этом очаровательном месте, пока его не схватят снова.

Свист и грохот картечи среди ветвей высоко над его головой вывели его из забытья. Озадаченный канонир выстрелил ему вслед наугад. Он вскочил на ноги, взбежал по откосу берега и нырнул в лес.

Весь день он шел, держа курс по склоняющемуся солнцу. Лес казался бесконечным; нигде он не обнаружил просвета, даже лесной дороги. Он не знал, что живет в такой дикой местности. В этом открытии было что-то жуткое.

К вечеру он был утомлен, сбит с ног, измучен голодом. Мысль о жене и детях гнала его вперед. Наконец он нашел дорогу, которая вела его в том направлении, которое он считал верным. Она была широкой и прямой, как городская улица, но казалась нехоженой. Никаких полей по краям, нигде ни одного жилища. Даже лай собаки не указывал на человеческое жилье. Черные стволы деревьев образовывали прямую стену с обеих сторон, сходящуюся на горизонте в точку, как на чертеже в уроке перспективы. Над головой, когда он смотрел вверх через этот разрыв в лесу, сияли огромные золотые звезды, выглядевшие непривычно и сгруппированными в странные созвездия. Он был уверен, что они расположены в каком-то порядке, имеющем тайное и зловещее значение. Лес был полон звуков, среди которых он отчетливо слышал шепот на неизвестном языке.

Шея болела, и, поднеся к ней руку, он обнаружил, что она ужасно опухла. Он знал, что там остался черный след, где веревка сдавила ее. Глаза казались налитыми кровью; он больше не мог их закрыть. Язык распух от жажды; он облегчил его жар, высунув его вперед между зубами в прохладный воздух. Как мягко дерн устлал нехоженую дорогу — он больше не чувствовал под ногами полотна дороги!

Несомненно, несмотря на свои страдания, он заснул на ходу, ибо теперь он видит другую сцену — возможно, он просто оправился от бреда. Он стоит у ворот своего дома. Все так, как он оставил, и все ярко и прекрасно в утреннем солнечном свете. Должно быть, он пропутешествовал всю ночь. Когда он толкает ворота и идет по широкой белой дорожке, он видит трепетание женских одежд; его жена, выглядящая свежей, прохладной и милой, спускается с веранды, чтобы встретить его. У подножия ступеней она стоит в ожидании, с улыбкой невыразимой радости, в позе несравненной грации и достоинства. Ах, как она прекрасна! Он бросается вперед с распростертыми объятиями. В тот момент, когда он собирается обнять ее, он чувствует оглушительный удар по затылку; ослепительно белый свет вспыхивает вокруг него, со звуком, похожим на пушечный выстрел — затем все погружается во тьму и тишину!

Пейтон Фаркуар был мертв; его тело со сломанной шеей тихо раскачивалось из стороны в сторону под балками моста через Совиный ручей.

ВЕЛИКАН И КАРЛИК В МИРЕ КНИГ.

Крайности книжного мира, которые встречаются в Британском музее, являются примечательными продуктами искусства книгопечатания. Ознакомление с любой из них, по-видимому, сопряжено с трудностями, хотя и совершенно разного рода. Здесь можно увидеть самую большую книгу в мире — атлас пятнадцатого века. Его высота составляет семь футов. Когда высокий человек изучает его, его голова скрывается, пока он стоит между его внушительными страницами. Его прочный переплет и тяжелые застежки делают его таким же основательным, как стены комнаты.

Самая маленькая книга в мире — это крошечный «Бижу Альманах» размером менее дюйма, переплетенный в изящный красный сафьян и легко помещающийся в пальце дамской перчатки.

Эти две крайности печатного искусства вполне могли бы стоять в начале и в конце поразительных тридцати семи миль полок, заполненных книгами, которые принадлежат великой английской библиотеке.

Великий Юго-Запад.

ЧАРЛЬЗ М. ХАРВИ.

Удивительное развитие — сельскохозяйственное, промышленное и коммерческое, — которое сейчас происходит в штатах Техас и Арканзас и прилегающих территориях.

Переработано из «Munsey's Magazine» и дополнено автором для «Сборника».

Примечание редактора. — В растущем интересе к великим штатам к западу от реки Миссисипи Юго-Запад до недавнего времени обычно обделяли вниманием. Золото заставило людей устремиться сначала в горные штаты. Затем зерно привело их в прерийные штаты. Поскольку более плодородные пшеничные земли были полностью заняты, в последнее время наблюдается тенденция к освоению канадского Северо-Запада. Но в то же время на Юго-Западе идет замечательное развитие — коммерческое и промышленное, а также сельскохозяйственное. Прогресс, достигнутый в Техасе за последние несколько лет, просто поразителен.

Неизвестная широким массам населения Соединенных Штатов, новая империя закладывается на Юго-Западе. Много пишут о тысячах людей, которые пересекают канадскую границу и селятся в Манитобе, Ассинибойе и Альберте; но очень мало слышно о десятках тысяч людей с Северо-Запада и Среднего Запада, с Востока и из Европы, которые переезжают в Арканзас, Оклахому, Индейскую территорию, Техас, Нью-Мексико и Аризону.

Чиновники железных дорог, проходящих в этот последний регион, могли бы немного рассказать об этой истории, если бы захотели. В прошлом году, с апреля по ноябрь, около миллиона долларов было внесено в кассы железных дорог «Атчисон, Топика и Санта-Фе», «Чикаго, Рок-Айленд и Пасифик», «Айрон Маунтин», «Миссури Пасифик», «Сент-Луис и Сан-Франциско» и «Миссури, Канзас и Техас» в качестве платы за проезд искателями жилья на Юго-Западе. Около трети этих переселенцев становятся постоянными жителями. Деньги, вложенные в фермы, в производственные отрасли и в бизнес различного рода в этом регионе, по оценкам железнодорожных чиновников и иммиграционных агентов, за последние двенадцать месяцев составили в общей сложности двести миллионов долларов.

Имперский штат будущего.

Рассмотрим на мгновение штат Техас — каким он был, каким он есть и каким он будет. Принятый в Союз в 1845 году, заново крещенный кровью в борьбе против мексиканцев, он тогда насчитывал немногим более ста тысяч жителей. Сегодня в нем три с половиной миллиона, и он занимает пятое место среди штатов, обогнав Миссури после последней переписи. Только Нью-Йорк, Пенсильвания, Иллинойс и Огайо сейчас опережают его. Если все эти штаты продолжат увеличивать население такими же темпами, как в последние годы, он обгонит Огайо до 1920 года, Иллинойс к 1930 году и Пенсильванию к 1940 году. До 1950 года он превзойдет Нью-Йорк и станет Имперским штатом Союза.

Несмотря на более чем двадцатикратный рост за последние шесть десятилетий, Техас все еще, сравнительно говоря, является малонаселенным регионом. У него пока лишь малая часть того населения, которое могла бы прокормить его щедрая почва. Помните, что он больше Франции или Германии, больше двух Италий или двух Великобританий. Когда он стал штатом, у него было две квадратные мили земли на каждого жителя. Сейчас у него около тринадцати человек на каждую квадратную милю. В штате Нью-Йорк сто шестьдесят человек на квадратную милю, и население неуклонно растет. В Массачусетсе триста семьдесят пять человек на квадратную милю, и население неуклонно растет. В Бельгии пятьсот девяносто человек на квадратную милю, и население неуклонно растет. В Англии шестьсот двадцать пять человек на квадратную милю, и население неуклонно растет. Если нынешнее соотношение роста сохранится, подумайте о неисчислимом росте, который принесут грядущие годы великому Юго-Западному штату!

Если бы Техас был заселен так же плотно, как штат Нью-Йорк, он имел бы сорок два миллиона жителей — более чем в десять раз больше, чем сейчас. Заселенный так же плотно, как Массачусетс, он имел бы сто миллионов; так же плотно, как Англия, — сто шестьдесят шесть миллионов. Этому американскому штату суждено встать в один ряд с мировыми державами.

При всей примечательности показателей, которые Техас продемонстрировал при последней переписи, другие части Юго-Запада могли бы указать на еще более феноменальный прирост. В то время как население штата Одинокой звезды увеличилось на тридцать шесть процентов в период между 1890 и 1900 годами, население Аризоны выросло на сто пять процентов, Индейской территории — на сто семнадцать процентов, а Оклахомы — не менее чем на пятьсот сорок четыре процента за десять лет.

Техас теперь лидирует по железным дорогам.

С 1870 по 1904 год Иллинойс имел большее количество миль железных дорог, чем любой другой штат. В 1904 году Техас обогнал Иллинойс. На 1 марта 1906 года великий Юго-Западный штат имел приблизительно двенадцать тысяч миль главного железнодорожного пути, или более чем на двести миль больше, чем Иллинойс. Пенсильвания, Айова, Огайо, Мичиган и Нью-Йорк, в этом порядке, стоят ниже Иллинойса по протяженности железных дорог, при этом общий показатель Нью-Йорка на ту же дату был немного меньше девяти тысяч миль.

В последние годы около половины всей новой железнодорожной сети страны было построено на Юго-Западе. Увеличение протяженности путей в период между 1897 и концом 1903 года составило двенадцать с половиной процентов для Соединенных Штатов. Оно составило десять процентов в Средних штатах, семь процентов в районе Скалистых гор и на Тихоокеанском побережье и три процента в Огайо и Индиане. Оно составило двадцать семь процентов в секции, включающей Арканзас, Оклахому, Индейскую территорию, Техас и Нью-Мексико. Вряд ли мог бы быть более значимый показатель растущего богатства, населения и промышленности.

Земля кукурузы и хлопка.

Юго-Запад в данный момент наслаждается процветанием, не имеющим аналогов в его летописях. Урожай кукурузы, пшеницы и хлопка в прошлом году оказался лучше, чем ожидалось в начале сезона, причем урожай кукурузы был особенно хорош. Стоимость земли удвоилась в большей части этого региона за последние пять лет; хотя цены все еще настолько ниже тех, что преобладают в Миссури, Айове, Миннесоте, Огайо, Иллинойсе и Индиане, что приток людей из этих штатов продолжает оставаться значительным.

Торговые агенты сообщают о лучшем бизнесе в Оклахоме, Техасе и их соседях, чем в любой другой части Запада. Больше посетителей приехало на Сент-Луисскую выставку из Юго-Западных штатов и территорий, чем из любой другой части страны, в пропорции к населению — что было хорошим тестом финансового состояния этого региона.

До Гражданской войны, когда Юг провозглашал хлопок королем, царство хлопка находилось в штатах Атлантического побережья. Но Техас сейчас производит почти треть всего урожая страны. Его недавний средний показатель составлял около трех миллионов тюков; в прошлом году урожай был немного меньше этого. Индейская территория и Оклахома начинают играть заметную роль в производстве хлопка. Хлопок объясняет значительную часть процветания Юго-Запада. Все больше фермеры этого региона выращивают другие культуры для пропитания, а доходы от своих хлопковых полей используют в качестве резервного фонда.

Что будет означать статус штата.

Статус штата, конечно, даст новый импульс росту территорий Юго-Запада, привлекая поселенцев и капитал. Практически решено, что Оклахома и Индейская территория вскоре станут штатом под названием Оклахома. Политическое будущее Нью-Мексико и Аризоны более проблематично, являясь предметом споров в Вашингтоне, пока пишется этот текст. Предлагаются различные варианты: принять каждую территорию отдельно, принять Нью-Мексико, исключив ее сестринскую территорию, или объединить их в единый штат, вероятно, под названием Аризона. Вопрос будет решен до того, как это дойдет до читателя, если только его решение не будет отложено до более поздней сессии Конгресса.

Штат Оклахома начнет с населением в полтора миллиона человек — примерно равным населению Калифорнии и значительно превышающим население таких содружеств, как Луизиана, Южная Каролина или Мэриленд. Если Нью-Мексико и Аризона будут объединены, они будут иметь около полумиллиона жителей. По площади они образуют второй штат в Союзе, уступающий только Техасу.

Рост портов Мексиканского залива.

Благодаря растущей популярности портов Мексиканского залива как выходов для товаров страны, Юго-Запад обязательно станет большим выгодоприобретателем. По сравнению с 1904 годом, в 1905 году наблюдался больший прирост экспорта через порты Мексиканского залива, чем показали порты Атлантики.

Этот прирост обусловлен несколькими причинами. Все больше великие железные дороги создают терминалы в выходах к Заливу. От главных производственных центров долины Миссисипи расстояния до этих точек короче, чем до Атлантики, а уклоны легче. По населению, продуктивности и общему промышленному и коммерческому значению южный конец обширной долины Миссисипи растет с непропорциональной быстротой. Влияние Юго-Запада на центр населения Соединенных Штатов показано тем фактом, что за десятилетие, закончившееся в 1900 году, эта точка переместилась на четырнадцать миль на запад и на три мили на юг.

Центр производства пшеницы и овса в стране, а также центр общей площади ферм в стране сейчас находятся к западу от Миссисипи. Центр производства хлопка, сейчас находящийся на западной окраине штата Миссисипи, и центр производства кукурузы, сейчас находящийся в западной части Иллинойса, пересекут большую реку до 1910 года. Более шестидесяти пяти процентов экспорта страны уже берет начало к западу от Миссисипи.

Галвестон и Панамский канал.

Для всего региона между Миссисипи и континентальным водоразделом Скалистых гор техасские порты, главным образом Галвестон, будут естественными выходами к морю. По совокупной стоимости товарного экспорта Галвестон оставил Чарльстон, Балтимор, Филадельфию и Бостон далеко позади. В прошлом календарном году он занял третье место среди американских портов по стоимости своих товарных поставок, при этом Нью-Йорк и Новый Орлеан были единственными двумя, опережающими его. Он так быстро догонял Новый Орлеан в последние годы, и Полумесячный город опережал его с таким небольшим отрывом в 1905 году, что на двенадцать месяцев, заканчивающихся в следующем декабре, можно с уверенностью предсказать, что техасский морской порт займет второе место.

Много было сказано о выгодах, которые Панамский канал принесет Соединенным Штатам, предоставив нам кратчайший путь к тихоокеанскому побережью нашего собственного континента, к западному побережью Южной Америки, а также к Азии и Австралии. Несомненно, истмийский водный путь откроет новые рынки для Галвестона и других техасских портов и окажет мощное влияние, позволив Юго-Западу добиться дальнейших промышленных и коммерческих завоеваний.

Тот, кто позволяет своему счастью слишком сильно зависеть от разума, кто подвергает свои удовольствия проверке и желает наслаждений только самого утонченного характера, слишком часто заканчивает тем, что не имеет их вовсе. — Шамфор.

ВСЯКАЯ ВСЯЧИНА.

Странная сцена во французском суде — Охота немецкого ботаника на таинственное туземное племя — Проделки знаменитого шутника — Пробег крови — Крошечные республики Европы — Средний вес мужчин и женщин в разном возрасте — С другими любопытными и интересными вещами, взятыми из многих источников.

Составлено и отредактировано для «Сборника».

КАК МЕЛОДРАМА БЫЛА ЗАТМЕНА ПРАВДОЙ.

СОВПАДЕНИЯ В ПАРИЖСКОМ СУДЕ.

Попытка чиновника осудить своего непризнанного сына была прервана женой, которую он бросил много лет назад.

Совпадение — случай, играют огромную роль в человеческой истории. Судьба — другое название того же самого; так же как и удача. Все эти слова — лишь наши жалкие эвфемизмы для X, неизвестной величины.

Не проходит и дня, чтобы история о замечательном совпадении не была доведена до сведения общественности. Однако более странного случая, чем этот, рассказ о котором мы откопали в старом экземпляре «Chronique de Paris», никогда не происходило.

Юноша лет девятнадцати был предан суду за то, что разбил окно булочной и украл двухфунтовую буханку.

Судья — «Почему вы украли буханку?»

Заключенный — «Меня толкнул на это голод».

«Почему вы не купили ее?»

«Потому что у меня не было денег».

«Но у вас на пальце золотое кольцо; почему вы не продали его?»

«Я подкидыш; когда меня взяли с берега канавы, это кольцо висело у меня на шее на шелковом шнурке, и я хранил его в надежде таким образом узнать хотя бы, кто мои родители; я не могу расстаться с ним».

Королевский прокурор произнес яростную речь против заключенного, который был признан виновным и приговорен к пяти годам тюремного заключения. Сразу после этого вперед вышла женщина, более изнуренная бедностью, чем возрастом, и сделала следующее заявление:

«Господа присяжные: Двадцать лет назад молодая женщина вышла замуж за молодого человека из того же города, который впоследствии бросил ее. Бедная и обездоленная, она была вынуждена оставить своего ребенка на попечение Провидения. Ребенок с тех пор вырос, а женщина и муж стали старше; ребенок в бедности, женщина в нищете, а ее муж в процветании. Они все трое сейчас в суде. Ребенок — это несчастный заключенный, которого вы только что признали виновным; мать — это я; а там сидит отец!» — указывая на королевского прокурора.

ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД НА БЕЛОЕ ЛИЦО.

ОХОТА НА ЗАСТЕНЧИВЫХ НЕГРИТО.

Как Альберт Грубауэр завоевал доверие робкого народа, который никогда раньше не видел европейца.

В горах северной Малакки и южного Сиама обитает племя негрито-карликов, которые до нескольких месяцев назад ничего не знали о белом человеке и его обычаях. Со своих охотничьих угодий они могли почти видеть, как иностранные корабли проходят через Малаккский пролив. Определенные удобства, доступные только от белых, доходили до них через промежуточные племена; например, они хорошо познакомились со шведскими безопасными спичками, однако ни один белый человек никогда не вступал с ними в контакт.

Немецкий ботаник Альберт Грубауэр не так давно отправился познакомиться с этими застенчивыми людьми. С несколькими местными слугами он тихо пробрался в горы. Некоторое время их терпение вознаграждалось только разочарованием, но наконец однажды утром они наткнулись на группу маленьких людей. Негрито бросили связки ротанга, которые они несли, и скрылись в подлеске.

Немец и его люди точно знали, что им делать в таком случае, пишет «New York Sun», резюмируя историю из подробного отчета в немецком научном журнале. Они не должны были сделать ни дюйма в погоне. Никакое оружие не должно было быть показано. Один из людей, который мог немного говорить на местном диалекте, продемонстрировал свое умение самым мягким образом. Белый человек — их добрый друг и пришел навестить их. И какие замечательные подарки он принес для своих друзей! Белый человек и его слуги протянули руки, которые были нагружены яркими хлопчатобумажными тканями, нитками бус, разноцветными ожерельями, табаком и другими заманчивыми предметами, достоинства которых превозносились представителем со всем красноречием, на которое он был способен.

Они знали, что туземцы за кустами смотрят на заманчивое зрелище и слушают увещевания. Затем посетители сели, все еще протягивая прекрасные подарки. Наконец, старик, лидер группы, высунул голову из кустов. Он отломил зеленую веточку и поднял ее. Это был знак мира, и белый человек кивнул ему. Лед был сломан. Негрито подошел к европейцу, они пожали друг другу руки, часть подарков была роздана, и посетители стали гостями маленьких горцев. Их передавали от одной группы к другой, пока Грубауэр через значительное время не завершил свои исследования.

КАК СОСТАВЛЯЮТ АНГЛИЙСКИЙ В БЕЛЬГИИ.

ПРОСЬБА «ПОВЕРНУТЬ СТРАНИЦУ».

Американские коллекционеры почтовых марок развлечены, если не озадачены, странно сформулированным циркуляром.

«Английский, как он есть по-японски» иногда появляется на вывесках магазинов Иокогамы, Токио и других японских городов, чтобы развлечь путешественников из Америки и Англии. Но нет необходимости искать на Востоке странные искажения языка. В такой близкой стране, как Бельгия, родился следующий циркуляр, который недавно получили многие американские филателисты:

«Ищете вы хороших корреспондентов внеевропейских? Хотите вы почтовые марки из Африки, Америки, Азии, Океании? Послано немедленно и реклама для —— Внеевропейского справочника, 4000 адресов филателистов, проживающих за пределами Европы. Цена работы, книга в 8-ю долю листа, сшитая, —— Рекламы sind вставлены напротив страны, выбранной вами ... Один оправдательный экземпляр бесплатно».

Внизу страницы есть дополнительная инструкция для английских и американских читателей: «Пожалуйста, поверните страницу».

ПРАКТИЧЕСКИЕ ШУТКИ ЮДЖИНА ВИВЬЕ.

«САМЫЙ ДЖЕНТЛЬМЕНСКИЙ ИМПЕРАТОР».

Как теленок, которого этот знаменитый валторнист поместил в свою квартиру, со временем стал быком.

Генри Сазерленд Эдвардс, лондонский журналист, скончавшийся некоторое время назад, опубликовал в 1900 году том «Личных воспоминаний», который очень оживлен анекдотами о людях прошлого поколения. Значительное место уделено человеку, который сейчас почти забыт — Юджину Вивье, валторнисту, «самому обаятельному из людей и избалованному ребенку почти каждого двора в Европе». Вивье — это человек, который сказал о Наполеоне III: «Он самый джентльменский император, которого я знаю».

«Что я могу для вас сделать?» — сказал этот джентльменский император однажды, когда Вивье пришел навестить его в Тюильри.

«Выйдите со мной на балкон, сир, — ответил добродушный циник. — Кто-нибудь из моих кредиторов обязательно будет проходить мимо, и мне пойдет на пользу, если меня увидят в разговоре с вашим величеством».

Вивье был закоренелым шутником. Однажды, едучи в омнибусе, он притворился сумасшедшим.

Он предавался дичайшим жестикуляциям, а затем, как будто в отчаянии, вытащил из кармана пистолет. Кондуктора призвали к вмешательству, и Вивье был на грани того, чтобы быть обезоруженным, когда внезапно он разломил пистолет пополам, протянул половину кондуктору, а другую половину начал есть сам. Он был сделан из шоколада!

Вивье не мог выносить, когда люди спешат. По его словам, в жизни не было ничего, ради чего стоило бы спешить; и, живя на бульваре, прямо напротив улицы Вивьен, он был очень раздражен, видя так много людей, спешащих около шести часов на почту на площади Биржи.

Он решил отплатить им и с этой целью купил теленка, которого ночью привел в свои апартаменты, а на следующий день после обеда, за несколько минут до шести часов, выставил на балкон своего второго этажа. Несмотря на свое стремление успеть на почту, многие люди не могли не остановиться, чтобы посмотреть на теленка.

Вскоре собралась толпа, и посыльные останавливались, чтобы поглазеть на необычное явление. Пробило шесть часов, и вскоре после этого несколько человек, опоздавших на почту, вернулись в раздраженном состоянии и, остановившись перед домом Вивье, погрозили ему кулаками. Вивье спустился к ним и спросил о значении этой наглости.

«Мы грозили кулаками не вам, — ответили разъяренные, — а этому теленку».

«А! Вы, значит, знакомы? — ответил Вивье. — Я не знал этого».

Со временем теленок Вивье стал предметом легенды, согласно которой животное (все еще находясь в апартаментах Вивье) выросло в быка и так раздражало соседей своим мычанием, что владелец дома настоял на том, чтобы его отправили прочь. Вивье сказал ему прийти и забрать его, когда выяснилось, что теленок былых дней вырос до таких размеров, что спустить его вниз по лестнице было невозможно.

АРТЕРИИ И ВЕНЫ КАК ГОНОЧНАЯ ТРАССА.

ПРОБЕГ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ КРОВИ.

Один маленький красный кровяной тельце может проехать сто шестьдесят восемь миль за один день.

Скорость, с которой кровь циркулирует в венах и артериях здорового человека, просто удивительна. Весь день, из года в год, продолжаются круговые поездки от сердца к конечностям и обратно. Красные кровяные тельца путешествуют, как лодки в потоке, направляясь на ту или иную станцию для выполнения той или иной службы; а белые тельца, фагоциты, снуют туда-сюда, как патрульные катера, готовые задержать любой контрабандный груз болезнетворных микробов.

Пробег кровообращения раскрывает некоторые поразительные факты в нашей личной истории. Так, было подсчитано, что, если предположить, что сердце бьется шестьдесят девять раз в минуту при обычном сердечном давлении, кровь движется со скоростью двести семь ярдов в минуту, или семь миль в час, сто шестьдесят восемь миль в день и шесть тысяч триста двадцать миль в год. Если бы человек восьмидесяти четырех лет мог иметь одно единственное кровяное тельце, плавающее в его крови всю жизнь, оно проделало бы за это же время пять миллионов сто пятьдесят тысяч восемьсот восемь миль.

НЕКОТОРЫЕ МИКРОСКОПИЧЕСКИЕ ЕВРОПЕЙСКИЕ РЕСПУБЛИКИ.

ОДНА НАХОДИТСЯ В НИЖНИХ ПИРЕНЕЯХ.

Она лежит между Францией и Испанией, и каждая армия в Европе грохотала в беспорядке мимо ее самых дверей.

Республика без армии — без флота — даже без одного полицейского — с территорией всего в одну квадратную милю и населением в пятьдесят человек: кто может сказать, как она называется и где она находится?

Что еще более странно, она стояла посреди воюющих наций и все же оставалась такой же независимой, как Соединенные Штаты. Она слышала грохот артиллерии Наполеона. К северу и к югу от нее есть знаменитые поля сражений. Великие армии Франции, Испании и Англии проносились мимо нее со всех сторон. Огромные нации возникали и снова уходили в небытие, и все же эта крошечная республика существует веками — без роста и без смерти.

Густ — таково имя этого удивительного маленького атома среди наций Европы — расположен в Нижних Пиренеях, между Францией и Испанией.

Более двух с половиной веков Густ избирает президента каждые семь лет, и его независимость была признана как Францией, так и Испанией.

В Италии есть две крошечные республики — знаменитое маленькое государство Сан-Марино и менее известный островок Таволара. Последний стал республикой лишь недавно. В 1830 году абсолютное владение островом было уступлено Карлом Альбертом, королем Сардинии, семье Бартолеони, глава которой стал королем Павлом I.

Он был также Павлом последним, ибо после его смерти в 1882 году он просил, чтобы его титул был похоронен вместе с ним, а королевство превращено в республику. Соответственно была составлена конституция, и по ее условиям каждые шесть лет избирается президент с советом из шести человек, причем голосуют все взрослые, мужчины или женщины. Никакого жалованья ни президенту, ни членам его совета не выплачивается.

ВЕС ПОЛОВ В РАЗНОМ ВОЗРАСТЕ.

МУЖЧИНЫ САМЫЕ ТОЛСТЫЕ В СОРОК ЛЕТ.

Средний вес человечества различается более заметно в зависимости от возраста и пола, чем предполагается.

Если бы всех мужчин и женщин, мальчиков и девочек, и младенцев — черных, белых, желтых, коричневых или красных — во всех частях мира можно было взвесить на одних и тех же весах, средний вес составил бы почти сто фунтов эвердьюпойс. Шестифунтовые младенцы и трехсотфунтовые гиганты вносят свой вклад в среднее значение.

В среднем мальчики при рождении весят немного больше, а девочки немного меньше семи фунтов. В течение первых двенадцати лет оба пола остаются почти равными по весу, но после этого возраста мальчики приобретают явное превосходство. Молодые люди двадцати лет весят в среднем 135 фунтов, в то время как молодые женщины двадцати лет весят в среднем 110 фунтов каждая.

Мужчины достигают своего наибольшего веса примерно в сорок лет, когда их средний вес составляет около 140 фунтов; но женщины медленно увеличивают вес до пятидесяти лет, когда их средний вес составляет 130 фунтов. Если взять мужчин и женщин вместе, то их вес в период полного роста будет составлять в среднем от 108 до 150 фунтов; а у женщин — от 80 до 130 фунтов.

ПРОВОДИТ ДЕСЯТЬ МЕСЯЦЕВ, ГЛЯДЯ В ЗЕРКАЛО.

СРЕДНИЙ ПОКАЗАТЕЛЬ ЖЕНЩИНЫ ЗА ВСЮ ЖИЗНЬ.

Немецкие статистики утверждают, что мужчине требуется всего семь месяцев для этого занятия.

Немецкие статистики, которые давно известны своей склонностью направлять свои прожекторы на темы, которые лучше было бы оставить в покое, совершили еще одно небольшое вторжение в область женского тщеславия. Короче говоря, они подсчитали, какая часть жизни женщины уходит на то, чтобы смотреть на себя в зеркало.

Она начинает, как правило, в шесть лет. С шести до десяти у нее средний показатель семь минут в день. С десяти до пятнадцати она посвящает четверть часа своему зеркалу.

В двадцать лет она, безусловно, проводит тридцать минут ежедневно, любуясь собой, а после двадцати — целый час.

Статистики достаточно тактичны, чтобы не говорить, когда женщина начинает проявлять меньше интереса к своей внешности, но женщины старше шестидесяти лет, по их словам, проводят у зеркала не более десяти минут в день. Все это время, если сложить его — это простая задача на умножение — составляет семь тысяч часов, или около десяти месяцев, у зеркала.

Затем они переходят к сравнению времени, которое мужчина — немецкий мужчина — посвящает этому занятию, и приходят к выводу, что его средний показатель составляет семь месяцев.

ВЫНОСЛИВОСТЬ ЖИВОТНЫХ СТАВИТ ЧЕЛОВЕКА В НЕЛОВКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ.

ОТЧАЯНИЕ УСТУПАЕТ МЕСТО МУЖЕСТВУ.

Животные и птицы, пойманные в ловушки, проявляют спартанскую стойкость, а жабы, заключенные в скалы, толстеют.

В то время, когда шестидневные велогонки, так называемая жестокость современного футбола и испытания на выносливость автомобиля вызывают такую степень популярного интереса во всем англоязычном мире, было бы нелишним время от времени оглядываться назад на несколько рекордов, установленных некоторыми немыми четвероногими или пернатыми чемпионами, которые установили рекорды в областях, где сама Природа, выступая в качестве судьи, читала неумолимый закон необходимости.

Рассматривая некоторые замечательные подвиги выносливости животных, «Chicago News» упоминает случай с собакой, которую выкопали живой из кроличьей норы на островах Силли после того, как она была потеряна в течение двух недель.

Продолжая, этот же авторитет говорит, что киты и орлы стоят во главе существ, которые дольше всех выживают после бед, наследниками которых являются другие рыбы и птицы. Тем не менее, был найден кит, умерший от вывиха челюсти. Также записано, что слон умер в результате гангрены в одной из своих ног.

В шотландском оленьем лесу не так давно охотничья партия наткнулась на великолепного беркута, мертвого, пойманного в лисью ловушку. Он был пойман центральным когтем одной ноги и умер от истощения, пытаясь сбежать.

Рядом с ним были два тетерева и частично съеденный заяц, которых другие орлы принесли, чтобы поддержать его в борьбе за жизнь. Если бы крыса была поймана за ногу в ловушку, либо она сама, либо ее товарищи отгрызли бы зажатую конечность и освободили ее.

Бедная презираемая жаба не создана для того, чтобы противостоять физическому насилию, но она толстеет от заточения. Жабы, заключенные в скалы на годы — никто не знает, на сколько — время от времени появляются на свет, толстые и здоровые. Они были найдены под отложениями, которые, согласно всем принятым представлениям геологии, должны были долгие века находиться в процессе формирования. Если только микробы, перенесенные к ним через поры запирающей скалы, не были их пищей, то несомненно, по мнению натуралистов, которые должны знать, что они ничего не ели в течение немыслимого периода.

ЯЙЦА РАЗЛИЧНЫХ ПТИЦ ОЧЕНЬ ПОХОЖИ.

ГУСИНЫЕ СОДЕРЖАТ БОЛЬШЕ ВСЕГО БЕЛКА.

Вопреки старой поговорке, требуется около фунта яиц, чтобы сравняться по питательности с фунтом бифштекса.

Белок яйца почти на семь восьмых состоит из воды, остальное — чистый альбумин. Желток чуть менее чем наполовину состоит из воды. Эти цифры приблизительно применимы к яйцам индеек, кур, гусей, уток и цесарок.

Чтобы показать, насколько яйца различных домашних птиц близки по составу, Министерство сельского хозяйства приводит следующие цифры:

Куриное яйцо — 50 процентов воды, 16 процентов «белка», 33 процента жира. Утиное яйцо — 46 процентов воды, 17 процентов «белка», 36 процентов жира. Гусиное яйцо — 44 процента воды, 19 процентов «белка», 36 процентов жира. Индюшачье яйцо — 48 процентов воды, 18 процентов «белка», 33 процента жира.

Следует пояснить, что «белок» — это вещество, которое идет на создание мышц и крови. Жир, конечно, является топливом для работы организма-машины. Таким образом, видно, что яйца, хотя и наполовину, или почти наполовину, состоят из воды, чрезвычайно питательны, содержат все элементы, необходимые для построения и поддержки человеческого тела. Но старая поговорка о том, что яйцо содержит столько же питательных веществ, сколько фунт бифштекса, явно очень далека от истины. Ближе к истине было бы оценить фунт яиц как равный фунту постного бифштекса по питательной силе.

ЧЕК НА ТЫСЯЧИ НА СОСНОВОЙ ДРАНКЕ.

ГОТОВНОСТЬ БАНКИРА-ПИОНЕРА.

Как Джозеф К. Палмер, с помощью некоторого необычного материала, выписал чек на крупную сумму.

Многие различные вещества использовались для отправки сообщений по почте, от кусочков резного дерева до кожаных открыток. Но банки, как предполагается, более настойчивы в отношении бюрократии. Марка и адрес удовлетворят почтовые власти; чернила, бумага и несомненная подпись — это требования к банковским документам. Однако в новых странах часто приходится мириться с суррогатами. Вот история раннего банковского дела в Калифорнии, как ее рассказал «San Francisco Bulletin»:

Джозеф К. Палмер, калифорнийский пионер, а в свое время банкир и политик в ранние дни Калифорнии, был членом фирмы «Палмер, Кук и Ко», банка, который вел огромный бизнес и чье влияние ощущалось по всему штату.

Чтобы показать его готовность принимать оригинальные методы в чрезвычайной ситуации, рассказывается, что однажды вкладчик пришел снять крупную сумму денег (двадцать восемь тысяч долларов) из банка. Подпись мистера Палмера была необходима, но его вызвали по делам на лесосклад на расстоянии мили или более.

Туда поспешил вкладчик и заявил о своих нуждах и необходимости немедленного их удовлетворения. Мистер Палмер не смог найти ни ручки, ни карандаша, ни чернил, ни бумаги. Но без малейшего колебания он подобрал дранку, одолжил кусок красного мела и им написал чек на дранке крупными и четкими буквами на двадцать восемь тысяч долларов.

Это было действительно при предъявлении на все деньги, которые вкладчик имел в банке, и это оказалось чрезвычайно хорошей рекламой для Палмера. Это завоевало доверие к оригинальному гению нашего первого великого банкира, которому все доверяли.

Речь Роберта Эммета в свое оправдание.

Роберт Эммет, ирландский патриот, родился в Дублине в 1778 году и был казнен за государственную измену в Дублине 20 сентября 1803 года. Будучи призером Тринити-колледжа в Дублине и красноречивым оратором перед Историческим обществом, он посвятил свои молодые силы делу Ирландии с преданностью, которая была столь же чистой и бескорыстной, сколь и опрометчивой. Путешествуя по континенту, он получил от Наполеона I обещание помочь Ирландии. Затем он тайно вернулся в Ирландию и составил планы революции. Произошло неудачное восстание. Эммет с толпой последователей попытался захватить Дублинский замок, но один залп рассеял его сброд.

Он бежал в горы Уиклоу, намереваясь покинуть страну, но совершил последний визит к своей возлюбленной, мисс Керран, и был схвачен. Его речи перед трибуналом, который приговорил его к повешению, являются образцами благородного и красноречивого достоинства. Томас Мур, школьный товарищ и друг Эммета, посвятил его памяти трогательное стихотворение:

Oh, breathe not his name—let it sleep in the shade,

Where cold and unhonored his relics are laid;

Sad, silent, and dark be the tears that we shed,

As the night-dew that falls on the grass o'er his head.

But the night-dew that falls, though in silence it weeps,

Shall brighten with verdure the grave where he sleeps;

And the tear that we shed, though in secret it rolls,

Shall long keep his memory green in our souls.

В другом лирическом произведении, которое начинается со строки «Она далеко от земли, где спит ее юный герой», Мур намекнул на печальную дальнейшую жизнь мисс Керран. Ее история была также рассказана, без упоминания ее имени, Вашингтоном Ирвингом в «Разбитом сердце», которое можно найти в «Записной книжке».

Милорды: что я могу сказать в ответ на то, почему мне не следует выносить смертный приговор согласно закону? Мне нечего сказать, что могло бы изменить ваше предвзятое решение, и мне не подобает говорить что-либо с целью смягчения того приговора, который вы здесь должны огласить и которому я обязан подчиниться. Но у меня есть то, что интересует меня больше, чем сама жизнь, и что вы пытались уничтожить. У меня есть многое, что сказать в защиту моей репутации, чтобы очистить ее от груза ложных обвинений и клеветы, которыми ее осыпали.

Если бы мне предстояло лишь принять смерть после того, как ваш трибунал признал меня виновным, я бы склонился в молчании и встретил ожидающую меня участь без ропота; но приговор закона, предающий мое тело палачу, через посредство этого же закона будет стремиться, оправдывая себя, предать мое имя позору: ибо где-то должна быть вина — в приговоре ли суда или в самой катастрофе, предстоит решить потомкам. Человек умирает, но память о нем живет. Чтобы моя не погибла — чтобы она жила в уважении моих соотечественников, — я пользуюсь этой возможностью, чтобы оправдать себя от некоторых предъявленных мне обвинений. Когда мой дух будет перенесен в более дружелюбную гавань; когда моя тень присоединится к сонму тех мучеников-героев, которые пролили свою кровь на эшафоте и на поле боя, защищая свою страну и добродетель, — такова моя надежда, — я желаю, чтобы память обо мне и мое имя воодушевляли тех, кто переживет меня, в то время как я буду взирать с удовлетворением на разрушение того вероломного правительства, которое поддерживает свое господство богохульством перед Всевышним, которое демонстрирует свою власть над человеком, как над зверями лесными, которое натравливает брата на брата и поднимает руку его, во имя Божье, на горло ближнего, верующего или сомневающегося чуть больше или меньше, чем того требует государственный стандарт, — правительства, ожесточенного до варварства криками сирот и слезами вдов, порожденных его жестокостью.

Я клянусь престолом небесным, перед которым вскоре предстану, — кровью убитых патриотов, ушедших передо мной, — что мое поведение во всех этих опасностях и все мои цели были продиктованы лишь убеждениями, которые я высказал, и не имели иной цели, кроме освобождения моей страны от сверхчеловеческого гнета, под которым она так долго и слишком терпеливо страдала; и я уверенно и твердо надеюсь (как бы дико и химерично это ни казалось), что в Ирландии еще есть единство и сила для осуществления этого благородного предприятия.

Пусть никто не посмеет, когда я умру, обвинить меня в бесчестии; пусть никто не осквернит память обо мне, веря, что я мог участвовать в каком-либо деле, кроме дела свободы и независимости моей страны; или что я мог стать послушным прислужником власти, угнетающим или приносящим страдания моим соотечественникам. Я не подчинился бы иностранному угнетателю по той же причине, по которой сопротивлялся бы тирану внутреннему; в достоинстве свободы я сражался бы на пороге своей страны, и ее враги вошли бы только переступив через мой бездыханный труп. Неужели я, живший только ради своей страны и подвергший себя мести ревнивого и гневного угнетателя и оковам могилы, только чтобы дать моим соотечественникам их права, — неужели я должен быть обременен клеветой и не иметь права возмутиться или опровергнуть ее? Нет! — Боже упаси!

Если духи прославленных мертвецов участвуют в заботах и тревогах тех, кто дорог им в этой преходящей жизни, — о, вечно дорогая и чтимая тень моего покойного отца, взгляни с пристрастием на поведение твоего страдающего сына; и посмотри, отступил ли я хоть на мгновение от тех принципов морали и патриотизма, которые ты стремился привить моему юному разуму, и за верность которым я теперь должен отдать свою жизнь!

Милорды, вы все нетерпеливы в ожидании жертвы. Кровь, которую вы ищете, не застыла от искусственных ужасов, окружающих вашу жертву; она циркулирует тепло и спокойно по каналам, созданным Богом для благородных целей, но которые вы стремитесь разрушить ради целей столь тяжких, что они взывают к небесам! Будьте же терпеливы! У меня осталось сказать лишь несколько слов. Я иду в свою безмолвную могилу; светильник моей жизни почти погас; мой бег завершен; могила открывается, чтобы принять меня, и я погружаюсь в ее лоно. У меня есть лишь одна просьба при расставании с этим миром — это милосердие его молчания. Пусть никто не пишет мою эпитафию; ибо, поскольку никто из знающих мои мотивы не смеет сейчас защитить их, пусть предрассудки или невежество не порочат их. Пусть они и я покоимся в безвестности и мире, и пусть моя гробница останется без надписи, пока другие времена и другие люди не смогут воздать должное моему характеру. Когда моя страна займет свое место среди народов земли, тогда, и только тогда, пусть будет написана моя эпитафия! Я закончил.

Смертность. Требуется двадцать месяцев, чтобы довести человека от состояния эмбриона и от состояния простого животного, в котором он пребывает в своем первом младенчестве, до той точки, когда начинает зарождаться его разум. Потребовалось тридцать столетий, чтобы познать его строение; потребовалась бы вечность, чтобы узнать хоть что-то о его душе: требуется лишь мгновение, чтобы убить его. — Вольтер.

Соперники.

Бенсон Дж. Лоссинг.

Покойный историк Бенсон Дж. Лоссинг, чье имя на протяжении большей части прошлого века было связано с историческими трудами и ксилографией, родился в округе Датчесс, штат Нью-Йорк, 12 февраля 1813 года и умер 3 июня 1891 года. Будучи совсем молодым человеком, он стал редактором местной газеты в Покипси, а впоследствии, вместе с Барриттом, под знакомой подписью «Лоссинг и Барритт», выполнил огромное количество гравюр на дереве, популярных поколение или более назад.

Вдохновленный своим редакторским и художественным опытом, он рано начал посещать места, ставшие известными благодаря сражениям и памятным сценам Войны за независимость. Здания, связанные с ними, или их руины он зарисовывал. Из этой деятельности вырос его знаменитый и до сих пор превосходный труд «Полевая книга Революции». Историю наших последующих войн он также освещал; и именно история в основном занимала его перо. Единственным исключением была публикация им «Шкатулки» (Casket) примерно в 1836 году, которая по форме, схожей с «Нейшн» (Nation), была весьма достойным литературным и семейным журналом, издававшимся в популярном ключе, когда журналы в этой стране были редкими и незначительными. Нельзя найти в каких-либо отчетах о нем, помимо этого предприятия, длившегося, возможно, не более трех лет, упоминаний о том, что он отходил от чисто исторических тем.

Совсем недавно, однако, «Сборник» (The Scrap Book) наткнулся на довольно романтическую историю с оттенком и кульминацией искусства и любви, которая является продуктом его пера; хотя ее стиль немного более амбициозен и цветист, чем тот, которым он был известен. Она рассказывает с большой свободой украшательства захватывающий анекдот о состязании греческих художников Зевксиса и Паррасия. Поскольку это было интересно шестьдесят лет назад, когда оно появилось (в 1846 году), несомненно, это может представлять интерес и сейчас.

Зевксис был гордостью и хвастовством Афин. Его кисти не было равных, и трижды он был увенчан победителем на Олимпийских играх. Жилища богатых и знатных, а также святилища и храмы богов были украшены плодами его гения. Его искали мудрые и могущественные. Художники и маги приезжали из далеких городов, чтобы взглянуть на афинского живописца, чье имя гремело по всему миру.

Даже гордый правитель Пальмиры, «Тадмора в пустыне», прислал делегацию знати, чтобы пригласить его к пальмирскому двору. Современные художники признавали его превосходство; а Аполлодор, отец афинских живописцев, заявил, что Зевксис «украл хитрость у всех остальных». Так обласканный и избалованный вниманием, Зевксис стал гордым и высокомерным. Он не находил себе соперника, ибо не знал равных.

Агонотеты наняли его, чтобы нарисовать борца или чемпиона для украшения перистиля гимнасиев. Собравшиеся тысячи издали одновременный крик одобрения, когда картина была выставлена в первый день игр. Победители в гонках на колесницах, метании диска, кулачном бою и атлеты были почти забыты среди всеобщего восхищения картиной Зевксиса. Сознавая свое превосходство, художник с педантичным эгоизмом написал под своей картиной: «Invisurus aliquis facilius quam imitaturus!» — «Скорее позавидуют, чем сравняются!»

Эта надпись попалась на глаза безвестному юноше, который решил доказать ее ложность.

Третий день игр закончился. Последние лучи солнца еще задерживались на Акрополе и золотили гребень седого Олимпа, мерцавшего вдали. Зевксис сидел один с женой и дочерью, внимательно слушая звуки менестреля, который перебирал струны лиры для группы радостных танцоров, собравшихся возле рощи, священной для Психеи. Когда музыка стихла, глубокий вздох вырвался у дочери, и слеза задрожала в глазах девушки.

«Кассандра, моя милая Кассандра, — сказал Зевксис, — почему эта слеза, этот вздох?»

Глубокий румянец залил щеки девушки, и она молчала.

«Скажи мне, Кассандра, — сказал отец, ласково вкладывая ее руку в свою и пытливо разглядывая краснеющую девушку, — скажи мне, какая новая печаль делает скорбным сердце моей дочери? Думаешь ли ты еще о никчемном Паррасии — даже сейчас, накануне твоей свадьбы с благородным Теархом?»

«Нет, дорогой отец, — сказала Кассандра, — это музыка заставила меня плакать. Она пробудила память о многих счастливых часах, проведенных с моей дорогой Порцией, которая сейчас среди бессмертных. Четыре года назад мы танцевали вместе под тот же мотив, и на лире играл нежный Паррасий».

«Нежный Паррасий, говоришь ты, Кассандра? — нежный Паррасий! Назвала бы ты его нежным, этого бедного плебея, который пытался соперничать с благородным Теархом в твоих чувствах? — который открыто заявлял на улицах Афин, в гимнасии и на ипподроме, что его кисть еще заставит Зевксиса завидовать?»

«И все же он был нежен», — кротко ответила Кассандра, в то время как крупные круглые слезы катились по ее щекам, а грудь вздымалась от нежного волнения.

Брови Зевксиса нахмурились, и признаки вихря страстей отразились на его лице. Четыре года прошло с тех пор, как Паррасий просил руки его дочери и получил возмущенный отказ. Привязанность, глубокая и прочная, как сама жизнь, существовала между молодым художником и Кассандрой — привязанность, основанная на взаимной оценке достоинств друг друга; но честолюбие Зевксиса заставило его забыть о долге перед ребенком, и, не оценив последствий, он решил выдать ее за Теарха, богатого афинского дворянина, сына одного из судей Ареопага.

Когда Паррасий скромно, но твердо настаивал на своем, Зевксис возмутился — попрекнул его плебейским происхождением и безвестным родом; и заклеймил его как бедного эфесского мальчика, недостойного из-за своей бедности дружбы, а тем более доверия стать сыном великого афинского живописца.

Дух Паррасия воспрянул, и, стоя прямо во всем достоинстве осознанного равенства гениев, оперившийся и жаждущий полета, он смело отразил оскорбления Зевксиса и голосом, который достиг слуха его возлюбленной, воскликнул:

«Знай, гордый человек, что ты, непревзойденный мастер Греции, всего мира, еще позавидуешь таланту и славе Паррасия, хотя он и бедный плебейский мальчик из Эфеса!»

Ярость Зевксиса была безгранична, и он приказал своим илотам выставить юношу вон. Приказ был немедленно исполнен; и до захода солнца Паррасий оставил стены Афин позади и направился к Эфесу, чтобы практиковать свое мастерство в уединении.

В течение перерыва между играми молодой художник усердно практиковал свое искусство в полном уединении от мира; и те, кто знал его до отъезда в Афины, считали его умершим. И Кассандра в течение этих четырех лет не могла ничего услышать о своем изгнанном возлюбленном. Ее постоянство и надежда шептали ее сердцу об исполнении предсказания совершенства и о том, что судьба еще соединит их священными узами своей таинственной паутиной.

Эта надежда и это постоянство до сих пор откладывали ее брак с Теархом. Подобно Пенелопе, она придумывала причины для отказа своему жениху и ежедневно ждала возвращения своего господина, носящего лавры успеха. Ее отец, утомленный проволочками и жаждущий зрелищ, решил отпраздновать свадьбу во время фестиваля Олимпийских игр. Его убеждения стали приказами, его аргументы — категорическими требованиями, а его отеческое правление силой любви — суровым исполнителем велений его честолюбия. Глашатай уже провозгласил, и все Афины с радостью приветствовали приближающуюся свадьбу благородного Теарха и прекрасной Кассандры.

И все же суровое честолюбие Зевксиса было восприимчиво к нежным впечатлениям. Он обожал свою дочь, и ее слезы растопили лед его сердца. Он знал, что она любит эфесца, и война долга и честолюбия разгоралась, когда он становился свидетелем новых доказательств ее постоянства и любви.

«Ну же, ну же, Кассандра, — сказал он ласково, — эти слезы не к лицу дочери афинского живописца накануне ее свадьбы с одним из самых благородных сынов Греции. Забудь ту детскую страсть, которая привязывает тебя к Паррасию, и благодари богов за его изгнание из Афин».

«Хотите ли вы видеть свою Кассандру счастливой?» — спросила плачущая девушка.

«Конечно, хочу, — ответил Зевксис, — и именно ради ее счастья я отверг эфесца и поддержал достойного Теарха».

«Но Теарху нет места в моих чувствах, — ответила Кассандра. — Я не люблю его; и выйти за него замуж — значит лишь погрузить меня в еще большую нищету. Что такое богатство — что такое знатность и аплодисменты народа, если чувства сердца не участвуют в этом? Они — служители горя для разбитого духа. Без любви нет счастья; без счастья жизнь ничего не стоит. Я бы скорее вышла замуж за пастуха, чем за архонта, если бы он принес с собой богатство истинной привязанности».

«Безумие, безумие! — воскликнул Зевксис. — Эта философия может подойти для крестьянской девушки, но не должна осквернять уста дочери Зевксиса. Говорить о любви! Да ведь это лишь страсть, рожденная обстоятельствами. Сегодня она пылает с вулканической силой, завтра это лишь мерцающий огарок; сегодня ее интенсивность согревает самую безрадостную хижину бедняка, завтра ее мерцающие лучи едва осветят самое веселое обиталище богатства. Это обманчивый свет, который слишком часто ослепляет, чтобы лишить зрения».

«Может быть, так оно и есть у чувственных людей, — ответила Кассандра. — У них это действительно страсть, рожденная обстоятельствами. И все же, в конце концов, это не любовь. Это лишь жалкое подобие священной страсти. Чистая привязанность исходит не от земного шлака, богатства, власти и пышности отдельных лиц или общества, и не от эфемерной красоты человеческого облика. Такое — в лучшем случае грубая подделка любви, не заслуживающая ее божественного имени. Когда моральные и интеллектуальные достоинства — красота и любезность характера — благородные свидетельства возвышенного гения вызывают наше восхищение и завоевывают наши чувства к обладателю, тогда мы действительно любим и любим достойный объект. Такова, дорогой отец, моя любовь к Паррасию. Подчинение твоей воле должно соединить меня с Теархом, которого я не могу любить; но неугасимое пламя первой привязанности сделает меня только более несчастной».

Зевксис молчал. Он любил свою дочь с необычайной нежностью; однако жгучее честолюбие предъявляло первостепенные требования и не позволяло ему снова отложить свадьбу, на которой он настаивал. Он поцеловал слезы со щек Кассандры и собирался уйти на покой; но девушка схватила его за руку и, умоляюще глядя ему в лицо, сказала:

«Выслушай меня еще раз, дорогой отец, прежде чем указ о моем несчастье будет безвозвратно издан. Надежда шепчет мне на ухо, что пророческая насмешка Паррасия может еще подтвердиться. Ты хорошо знаешь гений и дух этого юноши, и я знаю, что твоя добрая натура теперь простит ему произнесение слов, сказанных в пылу страсти. Прости, и Кассандра будет счастлива».

«Ради тебя, — ответил Зевксис, — я прощу безрассудство эфесского мальчика. Но почему твоя надежда? Хотела бы ты видеть своего отца побежденным, а голос Афин — всего мира — громко восхваляющим другого?»

«Нет, — ответила Кассандра, — не ради этого я надеюсь; но твоя дочь любит Паррасия, и она желает видеть его достойным этой любви в глазах своего отца. Это основа моей надежды. Разве это не справедливо?»

«Поистине, такое стремление достойно моей дочери», — ответил Зевксис; и снова пожелав ей спокойной ночи, он собирался уйти. Но девушка все еще цеплялась за его руку.

«Еще одно слово, — воскликнула она; — еще одно одолжение, и твоя Кассандра будет совершенно счастлива. Пообещай мне, что я выйду замуж за Паррасия, если его предсказание сбудется».

«Я обещаю», — ответил Зевксис, сознавая, что ее надежды беспочвенны и что последний день фестиваля станет свидетелем свадьбы Теарха и Кассандры, и тем самым увенчает его отеческое честолюбие более ценным лавром, чем лавр победителя.

На следующее утро Зевксис готовился к играм. Как раз в момент отправления к нему подошел илот с небольшим свитком, адресованным «Зевксису, непревзойденному художнику Греции». Он был в восторге от лестной надписи и, развернув его, прочитал:

Паррасий, плебейский мальчик из Эфеса, Зевксису, великому афинскому художнику: Приветствую. Десять дней, и игры в Олимпии завершатся. На девятый я вызываю тебя на состязание в мастерстве. Тема остается на выбор вызываемого.

Зевксис разорвал вызов на тысячу кусков и, пылая яростью, воскликнул: «Скажите своему господину, что Зевксис не опускается до состязания с плебеями! Скажите ему, что я топчу его дерзкий вызов под ногами, так же как раздавил бы его автора. Прочь! Боги, неужели до этого дошло? — продолжал он. — Должен ли я сначала терпеть насмешки этого мальчика, а затем, на глазах у тысяч, позволить ему вызвать меня на состязание? Я хорошо его знаю. Если я откажусь, глашатай провозгласит этот отказ на каждой улице Афин, и гимнасий и цирк будут звенеть от моего позора. Этого не должно быть». И он приказал илоту вернуться.

«Скажите своему господину, — сказал Зевксис, — что я принимаю его вызов: тема — фрукты». Илот ушел.

«Теперь, — сказал Зевксис, — мой триумф будет полным, и заблуждение Кассандры будет развеяно. Теперь я докажу, что дерзкий эфесец недостоин моего высокого внимания и любви благородной Кассандры. Хорошо. Судьба велит мне снизойти до этого испытания, лишь чтобы добавить еще один лавр к моему челу!» И Зевксис высокомерной походкой направился к цирку.

Через несколько часов все Афины были в смятении. Общественное возбуждение получило новый импульс, и первым звуком, который достиг слуха Зевксиса, когда он вошел в цирк, был голос глашатая, провозглашавшего, что эфесский художник вызвал великого мастера на состязание в мастерстве.

Голос глашатая звучал также на улицах Афин и падал как сладчайшая симфония на слух Кассандры. Она не знала имени соперника, но откровения надежды и любви уверяли ее, что это никто иной, как Паррасий. И эта надежда, и эта любовь также давали ей уверенность, что ее возлюбленный будет победителем и что священная привязанность, а не гордое честолюбие, будет увенчана рукой Астреи.

Время, назначенное для испытания, наступило. Тысячи людей, собравшихся в Афинах, чтобы посмотреть игры, текли живым потоком через восточные ворота города и остановились на холме, возвышающемся над цветущей равниной, граничащей с Илиссом. Солнце прошло половину своего пути к меридиану, когда среди громовых криков одобрения толпы Зевксис гордой и высокомерной походкой покинул павильон судей и с табличкой в руке, на которой была нарисована гроздь винограда, направился к равнине. На небольшую колонну, воздвигнутую для этой цели возле рощи, художник поместил свою картину и, отодвинув занавес, скрывавший ее, вернулся в павильон. Множество было поражено, ибо они ожидали насладиться произведением великого художника. Ропот недовольства пробежал по толпе, и некоторые громко осуждали поведение Зевксиса, поместившего картину вне их наблюдения.

Внезапно оглушительный крик и возглас «Зевксис и Афины!» поднялись из толпы. Целая стая птиц из рощи опустилась на колонну и жадно пыталась поклевать нарисованные фрукты!

Это решение небесных птиц было сочтено достаточным доказательством превосходства афинского живописца, и народ громко требовал лаврового венка и пальмовой ветви для Зевксиса. Его соперника еще не видели ни в толпе, ни среди судей; и Зевксис торжествовал при мысли, что его осознанная неполноценность заставила его уклониться от испытания. Пальмовая ветвь была вложена в руку афинянина, и дева собиралась возложить венок из вечнозеленых растений на его голову, когда из небольшой палатки напротив павильона судей вышел «эфесский мальчик», бледный и дрожащий, и с табличкой в руке приблизился к толпе. Ни один голос не приветствовал его, ибо он был неизвестен этому огромному собранию, и тишина давила, как свинец, на его сердце. Однако было одно сердце, которое билось в унисон с его собственным. Это было сердце Кассандры. Она тоже стояла бледная и дрожащая; а рядом с ней был Теарх, с напряженной тревогой наблюдавший за результатом.

Паррасий подошел к своему сопернику. Сначала он не удостоил его вниманием; но когда несколько слабых голосов закричали: «Победа Паррасию!», судьи потребовали демонстрации картины эфесца. Обернувшись с едва скрываемой яростью, Зевксис горьким, презрительным тоном выкрикнул: «Ну, убирай свой занавес, чтобы собрание могло увидеть, что за порядочное дело у тебя под ним!»

Паррасий протянул табличку своему сопернику. Если бы у его ног упал удар молнии, он не мог бы быть более ошеломлен. Занавес был нарисован на табличке, и так изысканно он был выполнен, что даже наметанный глаз великого художника до тех пор не замечал обмана!

«Я сдаюсь! Я сдаюсь!» — крикнул афинянин; «Зевксис обманул бедных птиц, но Паррасий обманул Зевксиса! Принесите сюда лавр, а также пальму: моя рука, и только моя, увенчает юного победителя!»

«А твое обещание!» — воскликнула Кассандра, выбегая вперед и хватая отца за руку.

«Я здесь выполняю его, — сказал он. — Паррасий действительно достоин моей Кассандры. Обнимитесь и будьте счастливы!»

Лавр и пальма были принесены — и там, в присутствии собравшихся тысяч, Зевксис увенчал юного эфесца. Затем, взойдя на пьедестал, он обратился к собравшейся толпе. Он рассказал о чистой любви и постоянстве Паррасия и Кассандры и поведал о своем обещании; он также нежно рассказал о своей договоренности с Теархом.

Он собирался оправдаться от обвинения в предательстве Теарха, когда еще один оглушительный крик поднялся из собрания, так как благородный юноша вышел из павильона с пальмовой ветвью и вложил ее в руки Кассандры. Это был Теарх. Он раньше слышал, а теперь стал свидетелем преданности влюбленных, и его великодушное сердце растаяло при этом зрелище. Он нежно любил девушку, но великодушно отказался от всего.

«Лавры Теарху!» — крикнуло огромное множество, — и Теарх тоже был увенчан победителем, ибо он победил любовь.

Матроны и девы усыпали путь Паррасия и Кассандры цветами, когда они возвращались в город; и на следующий день их свадьба была отпразднована с пышностью, вполне соответствующей желаниям честолюбивого Зевксиса, ибо город сделал этот брак великим праздником в честь Гения и Постоянства.

Игры закончились; город стал тихим. Несколько лет счастья озаряли солнечным светом шаги великого художника, и он сошел в могилу, почитаемый и оплакиваемый нацией — миром, везде, где была известна его слава. Его мантия перешла к Паррасию, который почитается Гением как величайший художник античности.

Идеалы. У каждого человека временами есть в уме идеал того, чем он должен быть, но не является. Идеал может быть высоким и полным, или он может быть довольно низким и недостаточным; однако у всех людей, которые действительно стремятся к совершенствованию, он лучше, чем реальный характер. Человек никогда не падает так низко, чтобы не видеть ничего выше себя. — Теодор Паркер. (1810-1860.)

МАЛЕНЬКИЕ ЖЕМЧУЖИНЫ ОТ ТЕННИСОНА.

Willow whiten, aspen quiver,

Little breezes dusk and shiver

Through the wave that runs for ever

By the island in the river

Flowing down to Camelot.

Four gray walls, and four gray towers,

Overlook a space of flowers,

And the silent isle embowers

The Lady of Shalott.

From "The Lady of Shalott."

How sweet it were, hearing the downward stream,

With half-shut eyes ever to seem

Falling asleep in a half-dream!

To dream and dream, like yonder amber light,

Which will not leave the myrrh-bush on the height;

To hear each other's whispered speech;

Eating the Lotos day by day,

To watch the crisping ripples on the beach,

And tender curving lines of creamy spray;

To lend our hearts and spirits wholly

To the influence of mild-minded melancholy;

To muse and brood and live again in memory,

With those old faces of our infancy

Heaped over with a mound of grass—

Two handfuls of white dust, shut in an urn of brass!

From "The Lotos-Eaters."

How dull it is to pause, to make an end,

To rust unburnished, not to shine in use!

As though to breathe were life. Life piled on life

Were all too little.

From "Ulysses."

The splendor falls on castle walls

And snowy summits old in story:

The long light shakes across the lakes,

And the wild cataract leaps in glory.

Blow, bugle, blow! Set the wild echoes flying!

Blow, bugle; answer, echoes—dying, dying, dying.

Song from "The Princess."

Henceforth thou hast a helper, me, that know

The woman's cause is man's; they rise or sink

Together, dwarfed or godlike, bond or free:

For she that out of Lethe scales with man

The shining steps of Nature, shares with man

His nights, his days, moves with him to one goal,

Stays all the fair young planet in her hands—

If she be small, slight-natured, miserable,

How shall men grow?

From "The Princess."

Love took up the glass of Time, and turned it in his glowing hands:

Every moment, lightly shaken, ran itself in golden sands.

Love took up the harp of Life, and smote on all the chords with might;

Smote the chord of Self, that, trembling, passed in music out of sight.

From "Locksley Hall."

Men, my brothers, men the workers, ever reaping something new,

That which they have done but earnest of the things that they shall do.

From "Locksley Hall."

This is truth the poet sings,

That a sorrow's crown of sorrow is remembering happier things.

From "Locksley Hall."

Sunset and evening star,

And one clear call for me!

And may there be no moaning of the bar,

When I put out to sea.

Twilight and evening bell,

And after that the dark!

And may there be no sadness of farewell,

When I embark.

From "Crossing the Bar."

O love! O fire! once he drew

With one long kiss my whole soul through

My lips, as sunlight drinketh dew.

From "Fatima."

God gives us love. Something to love

He lends us; but when love is grown

To ripeness, that on which it throve

Falls off, and love is left alone.

Sleep sweetly, tender heart, in peace!

Sleep, holy spirit, blessed soul,

While the stars burn, the moons increase,

And the great ages onward roll.

From poem "To J.S."

That tower of strength

Which stood four-square to all the winds that blew.

From "Ode on the Death of the Duke of Wellington."

The old order changeth, yielding place to new;

And God fulfils himself in many ways,

Lest one good custom should corrupt the world.

From "The Passing of Arthur."

Howe'er it be, it seems to me

'T is only noble to be good;

Kind hearts are more than coronets,

And simple faith than Norman blood.

From "Lady Clara Vere de Vere."

A lie which is half a truth is ever the blackest of lies;

A lie which is all a lie may be met and fought with outright;

But a lie which is part a truth is a harder matter to fight.

From "The Grandmother."

And on her lover's arm she leant,

And round her waist she felt it fold,

And far across the hills they went

In that new world which is the old.

From "The Day-Dream."

There lives more faith in honest doubt,

Believe me, than in half the creeds.

From "In Memoriam."

КАК УЗНАТЬ ВОЗРАСТ ЖЕНЩИНЫ.

Два способа получения определенной ценной и тщательно охраняемой информации, которую прекрасный пол не позволяет извлечь даже судам.

Мало какие тайны столь же непроницаемы и раздражающи, как та, что окружает правдивую женщину, которая отказывается посвятить вас в свои дела, когда упоминается тема ее возраста. Но даже женщины, которые правдивы и скрытны, любопытны, и когда друг говорит им, что может разгадать тайну вопреки им, они могут легко попасть в определенную математическую ловушку.

Скажите молодой женщине записать номер месяца, в котором она родилась, затем умножить его на 2, затем прибавить 5, затем умножить на 50, затем прибавить свой возраст, затем прибавить 115, затем вычесть 365 и, наконец, назвать вам сумму, которая у нее осталась.

Две цифры справа укажут ее возраст, а остаток — месяц ее рождения. Например, сумма равна 822; ей двадцать два года, и она родилась в восьмом месяце (августе).

Затем есть другой метод.

Просто дайте эту таблицу молодой леди и попросите ее сказать вам, в какой колонке или колонках содержится ее возраст, и сложите цифры в верхней части колонок, в которых найден ее возраст, и вы получите великую тайну. Так, предположим, ее возраст семнадцать, вы найдете это число в первой и пятой колонках. Вот магическая таблица:

12481632
33591733
566101834
777111935
91012122036
111113132137
131414142238
151515152339
171820242440
191921252541
212222262642
232323272743
252628282844
272729292945
293030303046
313131313147
333436404848
353537414949
373838425050
393939435151
414244445252
434345455353
454646465454
474747475555
495052565656
515153575757
535454585858
555555595959
575860606060
595961616161
616262626262
636363636363

КУРЬЕЗЫ БИБЛЕЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.

Несмотря на почитание, в котором она удерживалась человечеством последние девятнадцать сотен лет, Библия пострадала от рук переводчиков и печатников почти так же сильно, как книги гораздо меньшей важности. Ошибки, допущенные в процессе перевода и печати, привели к тому, что к изданиям стали применять различные прозвища. Некоторые из наиболее необычных этих изданий были описаны в недавно опубликованном каталоге следующим образом:

Библия Гутенберга (1450) — Самая ранняя известная книга. Напечатана подвижными металлическими литерами, это латинская Библия, выпущенная Гутенбергом в Майнце.

Библия «Жуков» (1551) — Была так названа из-за перевода Псалмов xci:5: «Бояться жуков ночных». Наша нынешняя версия гласит: «Ужас ночной».

Библия «Бричес» — Женевская версия, популярно известная как Библия «Бричес» (штаны), из-за перевода Бытия iii:7: «Сделали себе штаны из фиговых листьев». Этот перевод Священного Писания — результат трудов английских изгнанников в Женеве — был английской семейной Библией во время правления королевы Елизаветы и до тех пор, пока не был вытеснен нынешней авторизованной версией короля Якова I.

Библия «Создателей мест» (1562) — Из-за примечательной типографской ошибки, которая встречается в Евангелии от Матфея v:9: «Блаженны создатели мест» вместо «миротворцы».

Библия «Патоки» (1568) — Из-за перевода Иеремии viii:22: «Разве нет патоки [вместо бальзама] в Галааде?»

Библия «Канифоли» (1609) — Из того же текста, но переведено как «канифоль».

Библия «Большого пальца» (1670) — Имеющая размер один дюйм в квадрате и полдюйма в толщину; была опубликована в Абердине.

Библия «Уксуса» (1717) — Так названа из-за заголовка двадцатой главы Луки, который гласит: «Притча об уксусе» вместо «винограднике».

Библия «Печатников» — Коттон Мэзер сообщает нам, что в Библии, напечатанной до 1702 года, нерадивый типограф заставил царя Давида воскликнуть: «Печатники [вместо князей] преследовали меня без причины». См. Псалмы cxix:161.

Библия «Убийц» (1801) — Так названа из-за ошибки в шестнадцатом стихе Послания Иуды, где слово «убийцы» использовано вместо «ропотники».

Библия памяти Кэкстона (1877) — Полностью напечатана и переплетена за двенадцать часов, но было выпущено всего сто экземпляров.

Как бы много правды ни было в историях о распутном поведении Шекспира, существует множество доказательств того факта, что Библия была одной из его любимых книг. Действительно, его восхищение Священным Писанием зашло так далеко, что он часто включал библейские фразы в свои пьесы. Ниже приведены примеры:

Библия — «Но хотя я и груб в речи». — 2 Коринфянам xi:6.

Отелло — «Груб я в речи».

Библия — «Чтобы истощить твои глаза и опечалить твое сердце». — 1 Самуила ii:33.

Макбет — «Показать его глаза и опечалить его сердце».

Библия — «Не смотри на меня, потому что я черна; потому что солнце опалило меня». — Песнь Песней i:6.

Венецианский купец — «Не презирай меня за мой цвет лица — затененную ливрею палящего солнца».

Библия — «Я схватил его за бороду, ударил его и убил его». — 1 Самуила xvii:35.

Отелло — «Я схватил за горло обрезанного пса и ударил его».

Библия — «Открыл Иов уста свои и проклял день свой; пусть он не присоединится к дням года; пусть не войдет в число месяцев». — Иов.

Макбет — «Пусть этот проклятый час вечно стоит проклятым в календаре».

Библия — «Что есть человек, что Ты помнишь о нем? Ты сделал его немного ниже ангелов и увенчал его славой и честью. Ты поставил его владыкой над делами рук Твоих». — Псалмы viii:4; Евреям ii:6.

Гамлет — «Что за мастерское создание человек! Как благороден разумом; как бесконечен в способностях; в форме и движениях как выразителен и восхитителен; в действии как похож на ангела; в постижении как похож на бога! Краса вселенной — венец всего живущего».

Библия — «Никанор лежал мертвым в своих доспехах». — Маккавеи xvii:12.

Макбет — «Мы умрем с доспехами на спинах».

Пророчества Бонапарта.

Примечательная рукопись, найденная в столе сосланного императора на острове Эльба перед Ватерлоо.

То, что первый Наполеон был чрезвычайно суеверен, хорошо известно. Он был ревностным верующим в предупреждения во сне и был покровителем хиромантов, ясновидящих и астрологов. Как и многие другие великие люди, знаменитый император иногда был склонен сам предаваться пророческим высказываниям.

Одним из самых интересных сочинений Наполеона является примечательное пророчество, которое, написанное рукой самого императора, было найдено в его столе на острове Эльба. Документ был обнаружен капитаном Кэмпбеллом в 1815 году. Он гласит:

Основание нашего политического общества настолько дефектно и шатко, что грозит крахом; падение будет ужасным, и все нации на континенте будут вовлечены в него; никакая человеческая сила не может остановить ход событий.

Вся цивилизованная Европа окажется в положении, в котором часть Италии когда-то была при Цезарях.

Шторм Революции, некоторые облака которого распространятся над Францией, вскоре покроет всю ту часть земного шара, которую мы населяем, ужасающей тьмой.

Мир может быть спасен только пролитием потоков крови; ужасный и яростный ураган может один очистить ядовитый воздух, который окутывает Европу.

Только я мог спасти мир, и никто другой.

Я дал бы ему чашу страданий, чтобы выпить ее залпом; вместо чего теперь он должен пить ее по капле.

То, что сейчас бродит в Испании и в Риме, вскоре вызовет всеобщее потрясение. Тогда кризис будет ужасным.

Я знаю людей и век; я ускорил бы приход счастья на земле, если бы те, с кем мне приходилось иметь дело, не были злодеями. Они обвиняют меня в том, что я презирал и порабощал их; их собственный пресмыкающийся дух и жажда золота и отличий привели их к моим ногам. Мог ли я сделать хоть шаг, не раздавив их? Мне не нужно было расставлять сети на их пути; достаточно было предложить им чашу земных богатств и почестей. Тогда, как рой голодных мух, они бросились на свою добычу. Рабам нужен был хозяин, но мне не нужны были рабы.

Что мы должны думать о сорока миллионах людей, которые горько жалуются на угнетение со стороны одного человека!

Алчность, зависть, тщеславие, ложная слава преследуют их, как фурии, через эту бурную жизнь; они беспрестанно говорят о добродетели, великодушии и любви, в то время как, подобно неизлечимому раку, зависть, интерес и честолюбие грызут внутренние складки их сердец. Они тщательно скрывают свою порочность и притворяются добродетельными, которыми не обладают; они взаимно осыпают друг друга лестью. Хотя никто из них не верит в честь остальных, тем не менее, из слабости, они вместе разыгрывают выученные роли, за неимением мужества показать себя такими, какие они есть.

Лучшие среди них те, кого больше всего осуждают, потому что они не умеют притворяться, а ложная добродетель остальных придает больше блеска их преступлениям.

Ничто не кажется мне более отвратительным, чем эта мания лжи, ради которой я иногда сам был вынужден идти на жертвы, чтобы не подставлять других.

Их частная жизнь — лишь постоянная серия хвастовства, бессвязный разговор, повторение тщательно изученной роли.

Поскольку я повсюду видел, что честолюбие и интерес преобладают (беря у всех и не давая никому), что все желали командовать и никто не желал подчиняться, я решил положить конец этому безумному спору, отняв у всех то, чего они так жаждали и не могли обладать; таким образом, люди, громко требовавшие свободы, были вынуждены научиться познавать ее и ценить ее слепым повиновением.

Именно таким образом посредством добровольной взаимности каждый получил свое должное.

Отказываясь от всех этих легкомысленных манер, всех этих театральных карикатур нашего времени, давайте будем более искренними; меньше придворными, более серьезными, более вдумчивыми и менее обезьяноподобными. Это верный метод, если он существует, обновления Золотого века.

Что касается меня, то мне очень мало дела до того, что могут сказать, подумать или написать обо мне. Меня обвиняли в том, что я совершил и позволил совершить много зла.

Когда шторм парит над поверхностью земли, чтобы очистить воздух и удобрить горы, должны ли мы жаловаться, если на своем пути он сносит крыши и незакрепленную черепицу или стряхивает плоды с деревьев? Даже солнце, когда оно проливает свой благотворный свет на Арктический полюс, убивает и сжигает все жизненно важные растения под своим меридианом.

При любезной популярности Цезаря и Генриха IV я, возможно, не нашел бы, это правда, ни одного Брута, но сотню Равальяков.

Хотя мне мало дела до народа, потому что он непостоянен, льстив, жесток и капризен, как дети (ибо они всегда таковы), и топчет сегодня ногами тех, кому поклонялся вчера, тем не менее я способствовал бы их благополучию больше, чем те, кто так низко предал их.

Отвергнутые книги, завоевавшие славу.

«Бен-Гур», «Ярмарка тщеславия», «Джейн Эйр» и множество других шедевров были «отклонены с благодарностью» несколькими издателями.

Раньше существовало старое суеверие, что вспышка молнии может скиснуть молоко. Это тот эффект, который производит на молодого автора отказ издателя от рукописи. По мере того как автор становится старше, успешнее и опытнее, такие инциденты не обескураживают его, и если он и вздыхает, то этот вздох — сострадание к издателю, который не может оценить по-настоящему хорошую вещь, когда видит ее.

Владелец отвергнутой рукописи находится в хорошей компании, ибо многие из более знаменитых литературных произведений были в кратком порядке возвращены их авторам неблагодарными издателями.

Немногие книги, опубликованные в Соединенных Штатах, принесли своим издателям и авторам большие доходы, чем «Бен-Гур» покойного Лью Уоллеса, и все же рукопись была отвергнута почти каждым первоклассным издателем в этой стране, прежде чем она была наконец принята Харперами, которым она была представлена во второй раз.

«Отвергнутые адреса» Горация и Джеймса Смитов были предложены мистеру Мюррею за двадцать фунтов, но он отказался. Однако один издатель купил их, и после шестнадцати изданий мистер Мюррей дал сто тридцать фунтов за право выпустить новое издание. Общая сумма, полученная авторами, составила более тысячи фунтов.

«Джейн Эйр» Шарлотты Бронте, говорят, была отвергнута несколькими издателями. Это, однако, довольно сомнительно. Мы полагаем, что рукопись была отправлена в фирму Smith, Elder & Co. на Корнхилле, и там она оставалась долгое время, пока дочь одного из издателей не прочитала ее и не порекомендовала отцу опубликовать ее. Результат хорошо известен. Она принесла автору славу и деньги.

«Эотен» мистера Кинглейка был предложен двадцати различным домам. Все отказались. Тогда он, в приступе отчаяния, отдал рукопись безвестному книготорговцу и сам оплатил расходы на публикацию. Это также оказалось успехом.

«Ярмарка тщеславия», самое знаменитое произведение Теккерея, была написана для «Журнала Колберна», но была отвергнута издателями как не представляющая интереса.

«История Фердинанда и Изабеллы» мистера Прескотта была отвергнута двумя первыми издателями в Лондоне и в конечном итоге появилась под эгидой мистера Бентли, который заявил, что она имела больший успех, чем любая книга, которую он когда-либо публиковал.

Автор «Дневника покойного врача» долгое время искал издателя, и безуспешно. Наконец он отдал рукопись в «Журнал Блэквуда», где она впервые появилась и имела большой успех.

Первый том «Сказок» Ганса Андерсена был отвергнут каждым издателем в Копенгагене. У Андерсена тогда не было ни имени, ни популярности, и он опубликовал эту изысканную книгу за свой счет, что вскоре принесло ему известность.

Романы мисс Джейн Остин, образцы письма в наши дни, поначалу не имели успеха. Один из них, «Нортенгерское аббатство», был куплен издателем в Бате за десять фунтов. Заплатив эту сумму, он побоялся рисковать дальнейшими деньгами на его публикацию, и книга много лет оставалась у него, прежде чем он решился на спекуляцию, которая, к его удивлению, оказалась весьма прибыльной.

Поэту Шелли всегда приходилось самому платить за публикацию своих стихов.

«Ода на смерть сэра Джона Мура при Корунье» была написана преподобным Чарльзом Вулфом. Одно из ведущих периодических изданий отвергло её с таким пренебрежением, что автор отдал её в малоизвестную ирландскую газету.

Наследство Кона Крегана.

ЧАРЛЬЗ ЛЕВЕР.

Чарльз Джеймс Левер (1806—1872) остается самым популярным романистом, когда-либо рожденным Ирландией. Он родился в Дублине, где и в Германии изучал медицину. Проработав врачом несколько лет, он начал писать романы об ирландской жизни; первый из них, «Гарри Лоррекер», публиковался по частям в «Дублинском университетском журнале» в 1837 году. Эта история сразу покорила публику своим безудержным духом веселья, часто граничащим с фарсом. Тот поток жизнелюбия, который проявил Левер, стал еще более заметен в самых популярных из его книг: «Чарльз О'Мэлли» и последующих романах «Джек Хинтон», «Том Берк из нашего полка» и «Признания Кона Крегана», из последнего из которых взят представленный отрывок.

Остроумие и юмор переплетаются во всем, что писал Левер, и он обладал зорким глазом на гротеск. Свои последние годы он провел преимущественно на континенте и скончался в Триесте, где много лет был британским консулом. Он и Сэмюэл Лавер представляют собой лучшие примеры кельтского остроумия, которые можно найти в литературе.

Когда, мой достойный читатель, мы станем ближе знакомы, отпадет всякая необходимость настаивать на факте, который на этой ранней стадии нашей близости я считаю нужным упомянуть, а именно: что моя природная скромность и застенчивость уступают только моей правдивости, и хотя последнее качество в некотором роде вынуждает меня время от времени подчеркивать доброту моего сердца, щедрость, прямоту и так далее, я, тем не менее, никогда не касался этой темы без душевной боли — такой боли, которую может вынести или понять только чувствительная и робкая натура; ну вот, ни слова больше в качестве предисловия или оправдания!

Я родился в маленькой хижине на границе графств Мит и Кингс; она стояла на небольшом треугольном участке земли у перекрестка; и хотя местность измеряли каждые десять лет или около того, так и не смогли определить, к какому графству мы относимся, поскольку доводов в пользу той и другой стороны было поровну — обстоятельство, которое, как многие полагали, и определило первоначальный выбор места жительства моего отца; ибо, пока длился «спорный вопрос о границах», он не платил ни налогов, ни графских сборов, но при этом всегда ухитрялся голосовать на выборах в обоих графствах!

Это может показаться признаком того, что мой родитель был человеком от природы проницательным; и действительно, то, как он завладел этим клочком земли, лишь подтвердит это впечатление.

В приходе не было никого из дворян, даже «сквайринов»; самым богатым был фермер, зажиточный старик по имени Генри Маккейб, у которого было два сына, вечно враждовавших из-за того, кому достанутся деньги старика. Питер, старший, делал все, чтобы навредить Мэту, а Мэт никогда не оставался в долгу. Наконец Мэт, устав от этой борьбы, решил, что больше не вынесет. Однажды вечером он попрощался с отцом, а на следующий день отправился в Дублин и завербовался в полк «Баффс».

Через три недели он отплыл в Индию, а старик, подавленный горем, слег в постель и больше с нее не вставал.

Не то чтобы его смерть была внезапной, ибо он промучился еще несколько месяцев; Питер постоянно донимал его, требуя составить завещание и отомстить «этому грязному оборванцу», опозорившему семью, но старый Гарри упорно сопротивлялся, заявляя, что все, чем он владеет, должно быть поровну разделено между ними.

Эти споры между ними были хорошо известны в округе. Мало кто из сельских жителей, проходя мимо дома ночью, не слышал слабый, дребезжащий голос старика и глубокий, хриплый голос Питера в пылу перепалки. Когда наконец — это было в воскресенье вечером — в доме все стихло; не было слышно ни слова, ни шага, словно он стал необитаемым, соседи многозначительно переглядывались и гадали, не стало ли старику хуже — не умер ли он!

Сразу после полуночи в дверь нашей хижины постучали. Я услышал это первым, так как обычно спал в уютной корзине у огня, но не подал голоса, потому что испугался.

Стук повторился громче, а затем раздался крик: «Кон Креган; Кон, говорю, отворяй! Ты мне нужен».

Я хорошо знал этот голос; это был Питер Маккейб; но я притворился, что крепко сплю, и громко захрапел. Наконец отец отпер дверь, и я услышал, как он сказал: «О, мистер Питер, в чем дело? Старику стало хуже?»

«Еще бы! Он ведь умер!»

«Царствие ему небесное! Когда это случилось?»

«Около часа назад, — сказал Питер голосом, в котором даже я из своего угла уловил сильное волнение. — Он умер как старый язычник, Кон, и так и не составил завещания!»

«Это плохо», — сказал мой отец, ибо он всегда был вежливым человеком и говорил то, что было приятно собеседнику.

«Плохо, — сказал Питер, — но было бы хуже, если бы мы не могли ничего поделать. Слушай меня теперь, Корни, мне нужна твоя помощь в этом деле; вот пять гиней золотом, если сделаешь, как я велю. Ты ведь знаешь, тебя всегда считали вылитым моим отцом, и до того, как он заболел, вас каждый день путали».

«Что-что?» — переспросил отец, ибо он начал пугаться этой затеи, не совсем понимая, почему.

«Ну, я хочу, чтобы ты пришел в дом и лег в постель».

«Не рядом с покойником?» — спросил отец, дрожа.

«Ни в коем случае, один. Ты должен притвориться моим отцом и сказать, что хочешь составить завещание перед смертью; тогда я пошлю за соседями и Билли Скэнланом, школьным учителем, и ты продиктуешь ему, что писать, оставив всю ферму и все имущество мне — понимаешь? А поскольку соседи увидят тебя и услышат твой голос, никто и не усомнится, что это сделал он сам».

«В комнате должно быть очень темно», — сказал отец.

«Конечно, будет, но не бойся! Никто не посмеет подойти к кровати; тебе нужно будет только поставить крестик пером под именем».

«А священник?» — спросил отец.

«Мой отец поссорился с ним на прошлой неделе из-за пасхальных взносов: отец Том сказал, что не даст ему „последнего причастия“, и это сейчас нам на руку! Пошли скорее, терять время нельзя: все должно быть закончено до рассвета».

Отец не стал долго собираться: просто накинул свое пальто, сунул ноги в башмаки и вышел из дома. Я приподнялся в корзине и слушал, пока они не ушли, а через несколько минут, в столь же легком костюме, как у родителя, отправился следом, чтобы проследить за ходом приключения. Я думал срезать путь и обогнать их, но по несчастью угодил в болото и чудом избежал утопления. Как бы то ни было, когда я добрался до дома, представление уже началось.

Мне кажется, я и сейчас вижу всю эту сцену, как будто сижу у маленького окна с единственным стеклом, да и то разбитым, и наблюдаю за происходящим. Это была большая комната, в одном конце которой стояла кровать, а рядом с ней стол с пузырьками лекарств, ложками и чайными чашками; чуть поодаль стоял другой стол, за которым сидел Билли Скэнлан со всеми письменными принадлежностями.

Сельские жители сидели в два, а то и в три ряда вдоль стен, все в напряженном ожидании грядущего события. Питер ходил из угла в угол, пытаясь скрыть свое горе и время от времени угощая компанию виски, которое подавалось с более чем обычной щедростью.

Никакое осознание обмана и плутовства не могло лишить эту сцену определенной торжественности. Туманная даль полуосвещенной комнаты; напряженные лица сельских жителей, никогда не бывавшие в таком возбуждении, как в подобные моменты; низкое, глубокое дыхание, прерываемое лишь вздохом или рыданием — данью нежной скорби по ушедшему другу, чья память так живо воскресала: все это, повторяю, было настолько реальным, что, глядя на это, я ощутил трепет и буквально дрожал от страха.

Тихий, слабый кашель из темного угла, где стояла кровать, казалось, вызвал еще большую тишину; и затем, в такой тишине, что было бы слышно жужжание мухи, мой отец произнес: «Где Билли Скэнлан? Я хочу составить завещание!»

«Он здесь, отец!» — сказал Питер, взяв Билли за руку и подвел его к кровати.

«Пиши, что велю, Билли, и поторапливайся; у меня осталось мало времени. Я умираю добрым католиком, хотя отец О'Рафферти не хочет дать мне „последнее причастие“!»

По комнате пронесся общий ропот: «О, муша, муша», но трудно сказать, было ли это скорбью о печальной участи умирающего или же реакцией на непреклонную суровость священника.

«Я умираю в мире со всеми соседями и со всем человечеством!»

Очередной гул одобрения со стороны собравшихся, казалось, поддержал эти благочестивые слова.

«Я завещаю своему сыну Питеру — а не было сына лучше или парня порядочнее! — записал? Я завещаю своему сыну Питеру обе мои фермы, Киллимундунери и Ноксхебура, вместе с паровыми лугами за домом Линча, кузницу и право на торф на болоте Дуран. Я отдаю ему, и пусть это пойдет ему на пользу, акр Лэнтри Кассарна и поле Луари с известковой печью; и это напоминает мне, что у меня во рту пересохло; дай-ка мне попробовать, что у тебя в кувшине».

Здесь умирающий сделал очень добрый глоток и, казалось, значительно освежился.

«На чем я остановился, Билли Скэнлан? — говорит он. — А, помню, на известковой печи; я оставляю ему — то есть Питеру, я имею в виду, — два картофельных огорода у колодца Нунана; там растут отменные урожаи».

«Не слабеешь ли ты, дорогой отец?» — говорит Питер, который начал опасаться отцовской болтливости; ибо, по правде говоря, пунш ударил ему в голову, и он был очень расположен поговорить.

«Слабею, Питер, сынок, — говорит он. — Слабею; коснись-ка моих губ еще раз кувшином. Ах, Питер, Питер, ты разбавил напиток!»

«Нет, правда, отец; это просто вкус уходит», — говорит Питер; и снова по хижине пронесся тихий ропот сострадательной жалости.

«Ну, теперь я почти закончил, — говорит мой отец. — Остался только один маленький участок земли; и я наказываю тебе, Питер — если хочешь жить добрым человеком и умереть с таким же легким сердцем, как я сейчас, — исполни мои последние слова. Ты слушаешь? Соседи слушают? Билли Скэнлан слушает?»

«Да, сэр. Да, отец. Мы все слушаем», — хором ответили присутствующие.

«Ну тогда, это моя последняя воля и завещание, и пусть — дай-ка мне кувшин» — здесь он сделал долгий глоток — «и пусть это благословенное питье станет для меня ядом, если я не так же искренен в этом, как и во всем остальном моем завещании; я говорю, значит, я завещаю маленький участок на перекрестке бедняге Кону Крегану; ибо у него большая семья, и он самый честный и трудолюбивый человек, которого я знал. Будь ему другом, дорогой Питер; никогда не давай ему нуждаться, пока у тебя самого есть; вспоминай меня на смертном одре, когда он попросит тебя о какой-нибудь безделице. Записал, Билли Скэнлан? Два акра на перекрестке Кону Крегану и его наследникам in secla seclorum. Ах, благословенны святые! Но я чувствую, как у меня на сердце стало легче, — говорит он. — Доброе дело делает совесть спокойной; а теперь я выпью за здоровье компании и за многие счастливые возвращения...»

Что он собирался добавить, неизвестно; но Питер, который теперь был смертельно напуган оживленным тоном больного, поспешно выпроводил всех людей в другую комнату, чтобы дать отцу умереть с миром.

Когда все ушли, Питер вернулся к моему отцу, который в углу надевал башмаки: «Кон, — говорит он, — ты все сделал хорошо; но ведь это была шутка насчет двух акров на перекрестке».

«Конечно, Питер, — говорит он, — в конце концов, это все была шутка: разве я не заставлю соседей посмеяться завтра, когда расскажу им все об этом!»

«Ты не будешь настолько подл, чтобы предать меня?» — говорит Питер, дрожа от страха.

«А ты не будешь настолько подл, чтобы пойти против предсмертных слов своего отца? — говорит мой отец. — Последняя фраза, которую он произнес»; и тут он издал тихий, злой смешок, от которого я сам задрожал от страха.

«Очень хорошо, Кон! — говорит Питер, протягивая руку. — Уговор есть уговор; ты хитрый малый, вот что!» На этом все и закончилось; и мой отец тихо пробрался домой через болото, весьма довольный наследством, которое он сам себе оставил.

И так мы стали владельцами маленького участка, известного по сей день как «Акр Кона».

ГЕОРГ III ИСКАЛ ПОМОЩИ НЕБЕС.

Британский монарх провозгласил всеобщий пост и повелел своим подданным смириться, чтобы обрести божественную милость в войне с американскими колониями.

Когда американские колонии восстали против короля Георга, Англия не так легко смотрела на ситуацию, как часто предполагают. Читатель, который случайно наткнется на экземпляр «Лондон Газетт» за октябрь 1776 года, найдет там следующее:

ПРОКЛАМАЦИЯ О ВСЕОБЩЕМ ПОСТЕ.

Георг R.

Мы, принимая во внимание справедливые и необходимые силовые меры, которые Мы вынуждены применить против Наших мятежных подданных в Наших колониях и провинциях в Северной Америке, и возлагая упование на Всемогущего Бога, что Он дарует особое благословение Нашему оружию как на море, так и на суше, постановили и настоящим, по совету Нашего Тайного совета, повелеваем, чтобы общественный пост и смирение соблюдались по всей той части Нашего Королевства Великобритании, именуемой Англией, Нашем владении Уэльс и городе Бервик-апон-Твид в пятницу, 13-го числа декабря месяца; и дабы Мы и Наш народ могли смириться перед Всемогущим Богом, дабы получить прощение Наших грехов; и могли в самой благоговейной и торжественной манере вознести Наши молитвы и мольбы к Божественному Величеству о предотвращении тех тяжких судов, которые Нашими многочисленными грехами и провокациями были вполне заслужены, и о молении Его о вмешательстве и благословении, дабы поскорее избавить Наших лояльных подданных в Наших колониях и провинциях в Северной Америке от насилия, несправедливости и тирании тех дерзких мятежников, которые присвоили себе осуществление произвольной власти; дабы открыть глаза тем, кто был введен в заблуждение показной ложью и вовлечен в акты измены и мятежа; дабы обратить сердца виновников этих бедствий и, наконец, вернуть Наш народ в этих охваченных смутой провинциях и колониях к счастливому состоянию свободных подданных свободного государства, под властью которого они доселе так долго процветали и преуспевали.

И Мы строго предписываем и повелеваем, чтобы упомянутый общественный пост благоговейно и набожно соблюдался всеми Нашими любящими подданными в Англии, Нашем владении Уэльс и городе Бервик-апон-Твид, как они дорожат милостью Всемогущего Бога и желают избежать Его гнева и негодования; под страхом такого наказания, которое Мы можем по справедливости наложить на всех тех, кто презирает и пренебрегает исполнением столь религиозного долга. И для лучшего и более упорядоченного совершения оного Мы дали указания Преподобнейшим архиепископам и Достопочтенным епископам Англии составить форму молитвы, подходящую для этого случая, для использования во всех церквях, часовнях и местах общественного богослужения, и позаботиться о том, чтобы оная была своевременно распространена по их соответствующим епархиям. Дано при Нашем дворе в Сент-Джеймсе, тридцатого дня октября, тысяча семьсот семьдесят шестого года, в семнадцатый год Нашего правления.

КАК КАЛАМБУРИСТЫ УДАРЯЮТ ПО ЛИРЕ.

АХУНД ИЗ СВАТА.

Джордж Томас Ланиган.

(Это знаменитое стихотворение появилось в «Нью-Йорк Сан» в январе 1876 года. Мистер Ланиган написал его накануне вечером, после получения краткой телеграммы о смерти Ахунда из Свата в Британской Индии.)

What, what, what,

What's the news from Swat?

Sad news,

Bad news,

Comes by the cable led

Through the Indian Ocean's bed,

Through the Persian Gulf, the Red

Sea, and the Med-

iterranean—he's dead;

The Ahkoond is dead!

For the Ahkoond I mourn;

Who wouldn't?

He strove to disregard the message stern,

But he Ahkoodn't.

Dead, dead, dead;

(Sorrow Swats!)

Swats wha hae wi' Ahkoond bled,

Swats whom he hath often led

Onward to a gory bed,

Or to victory,

As the case might be,

Sorrow Swats!

Tears shed,

Shed tears like water,

Your great Ahkoond is dead!

That Swats the matter!

Mourn, city of Swat!

Your great Ahkoond is not,

But lain 'mid worms to rot.

His mortal part alone; his soul was caught

(Because he was a good Ahkoond)

Up to the bosom of Mahound.

Though earthly walls his fame surround

(Forever hallowed be the ground!)

And skeptics mock the lowly mound

And say "He's now of no Ahkoond!"

His soul is in the skies—

The azure skies that bend above his loved

Metropolis of Swat.

He sees with larger, other eyes,

Athwart all earthly mysteries

He knows what's Swat.

Let Swat bury the great Ahkoond

With a noise of mourning and of lamentation!

Let Swat bury the great Ahkoond

With the noise of the mourning of the Swattish nation!

Fallen is at length

Its tower of strength,

Its sun is dimmed ere it had nooned;

Dead lies the great Ahkoond;

The great Ahkoond of Swat

Is not!

УМИРАЮЩИЙ САПОЖНИК.

"Dear wife, I'm waxing near my end,"

The dying cobbler said;

"Soon to an upper world my soul

Its lonely way must tread.

"I fear indeed I'm pegging out;

But then what boots it, love?

Here we've been a well-fitted pair,

And so we'll be above.

"My ills I know no drugs may heel,

So it's well to prepare;

We can't run counter to our fate—

Just put a peg in there.

"The future need not give you care,

I've left my awl to you;

For deep within my inner sole

I know that you've been true.

"I've always given you your rights,

But now you must be left;

However, do not grieve too much

When of me you're bereft.

"A last farewell I now will take."

He smiled and raised his head.

"B-last the cruel malady

That lays you low," she said.

"I'll slipper away in peace," he sighed;

"The strife will soon be past."

His head fell back, he sweetly smiled,

And then he breathed his last.

Я ХОЧУ УЕХАТЬ ЗАВТРА.

I started on a journey just about a week ago,

For the little town of Morrow, in the State of Ohio.

I never was a traveler, and really didn't know

That Morrow had been ridiculed a century or so.

I went down to the depot for my ticket, and applied

For the tips regarding Morrow, not expecting to be guyed.

Said I, "My friend, I want to go to Morrow and return

Not later than to-morrow, for I haven't time to burn."

Said he to me, "Now let me see if I have heard you right;

You want to go to Morrow and come back to-morrow night.

You should have gone to Morrow yesterday and back to-day,

For if you started yesterday to Morrow, don't you see,

You could have got to Morrow and returned to-day at three.

The train that started yesterday—now understand me right—

To-day it gets to Morrow, and returns to-morrow night."

Said I, "My boy, it seems to me you're talking through your hat,

Is there a town named Morrow on your line? Now tell me that."

"There is," said he, "and take from me a quiet little tip—

To go from here to Morrow is a fourteen-hour trip.

The train that goes to Morrow leaves to-day eight-thirty-five;

Half after ten to-morrow is the time it should arrive.

Now if from here to Morrow is a fourteen-hour jump,

Can you go to-day to Morrow and come back to-day, you chump?"

Said I, "I want to go to Morrow; can I go to-day

And get to Morrow by to-night, if there is no delay?"

"Well, well," said he, "explain to me and I've no more to say;

Can you go anywhere to-morrow and come back to-day?

For if to-day you'd get to Morrow, surely you'll agree

You should have started not to-day, but yesterday, you see.

So if you start to Morrow, leaving here to-day, you're flat,

You won't get in to Morrow till the day that follows that.

"Now if you start to-day to Morrow, it's a cinch you'll land

To-morrow into Morrow, not to-day, you understand.

For the train to-day to Morrow, if the schedule is all right,

Will get you into Morrow by about to-morrow night."

Said I, "I guess you know it all, but kindly let me say,

How can I go to Morrow if I leave the town to-day?"

Said he, "You cannot go to Morrow any more to-day,

For the train that goes to Morrow is a mile upon its way."

ФИНАЛ.

I was so disappointed I was mad enough to swear;

The train had gone to Morrow and had left me standing there.

The man was right in telling me I was a howling jay;

I didn't go to Morrow, so I guess I'll go to-day.

ПЕСНЯ ПРАЧКИ.

Wring out the old, wring out the new,

Wring out the black, wring out the gray,

Wring out the white, wring out the blue—

And thus I wring my life away.

An occupation strange is mine;

At least it seems to people droll

That while I'm working at the line

I'm going on from pole to pole.

Where'er I go I strive to please,

From morn to night I rub and rub;

I'm something like Diogenes—

I almost live within a tub.

To acrobats who vault and spring

In circuses I take a shine;

They make their living in the ring,

And by the wringer I make mine.

My calling's humble, I'll agree,

But I am no cheap calico,

As some folks are who sneer at me;

I'm something that will wash, you know.

I smile in calm, I strive in storm,

With life's adversities I cope

My duties bravely to perform;

My motto—While there's life there's soap.

Wring out the old, wring out the new,

Wring out the black, wring out the gray,

Wring out the white, wring out the blue—

And thus I wring my life away.

Мистер Кодл одалживает пять фунтов.

ДУГЛАС ДЖЕРРОЛД.

Взгляд на английскую домашнюю жизнь, в которой американский читатель может найти кое-что до боли знакомое.

Редактор, юморист, драматург, гуманист, Дуглас Уильям Джерролд — если называть его полным именем, которое редко услышишь, — был притягательной фигурой своего времени. Он родился в Лондоне в 1803 году в семье актера и театрального антрепренера. Он получил мало образования, но любил книги и рано начал образовывать себя сам, читая широкий круг литературы на английском, французском, итальянском и латинском языках. Иногда отец давал ему детские роли на сцене. Некоторое время он служил мичманом в британском флоте, а позже стал учеником печатника. Ему было всего пятнадцать, когда он написал комедию «Больше испуга, чем вреда», которая была хорошо принята. Его самая запоминающаяся пьеса «Черноглазая Сьюзен» была поставлена в 1829 году. В общей сложности он написал более сорока пьес, многие из которых имели мимолетный успех.

Тем временем он постоянно участвовал в литературных начинаниях. Когда в 1841 году был основан журнал «Панч», он сразу же стал его автором и поддерживал эту связь до самой смерти. «Закулисные лекции миссис Кодл», «Письма Панча своему сыну» и «Пироги и эль» — известные сборники его статей в «Панче».

Джерролд был обаятельным человеком, легкого, щедрого нрава. Общительный, импульсивный, простой, пылкий — его недостатки были следствием небрежности или спешки.

Когда в сороковых годах «Миссис Кодл» была представлена публике, этот типаж быстро узнали, и Англия с Америкой громко рассмеялись. Миссис Кодл жива до сих пор — и будет жить, пока существует ее пол; поэтому Англия и Америка смеются до сих пор.

Ты должен быть очень богат, мистер Кодл. Интересно, кто бы одолжил тебе пять фунтов! Но так оно и есть: жена может работать и гнуть спину. О боже! Сколько всего можно было бы сделать на пять фунтов! Как будто деньги на улице валяются! Но ты всегда был дураком, мистер Кодл! Мне три года нужно черное атласное платье, и эти пять фунтов как раз бы его купили. Но неважно, в чем я хожу — совсем неважно. Все говорят, что я одеваюсь не подобающе твоей жене — и это так; но что тебе до этого, мистер Кодл? Ничего. О нет! У тебя находятся тонкие чувства для всех, кроме тех, кто тебе близок. Хотела бы я, чтобы люди знали тебя так, как я — вот и все. Тебе нравится слыть либералом, а расплачивается твоя бедная семья.

А девочкам нужны шляпки, и когда они их получат, я не знаю. Половина пяти фунтов купила бы их, но теперь им придется обойтись без них. Конечно, они принадлежат тебе; а кто угодно, только не твоя собственная плоть и кровь, мистер Кодл.

Сегодня приходили за оплатой воды; но хотелось бы знать, как люди должны платить налоги, если они разбрасываются пятью фунтами на каждого встречного, кто их попросит.

Может, ты не знаешь, что Джек сегодня утром выбил волан через окно своей спальни. Я собиралась послать за стекольщиком, чтобы починить его; но после того, как ты одолжил эти пять фунтов, я была уверена, что мы не можем себе этого позволить. О нет; окно должно оставаться таким, как есть; а погода сейчас как раз для того, чтобы дорогое дитя спало с разбитым окном. У него уже простужены легкие, и я ничуть не удивлюсь, если это разбитое окно его доконает; если дорогой мальчик умрет, его смерть будет на совести отца, ибо я уверена, что теперь мы не можем заплатить за починку окон. А могли бы, и еще много чего сделать, если бы люди не разбрасывались своими пятью фунтами.

В следующий вторник срок оплаты страховки от пожара. Хотела бы я знать, как ее платить. Да никак ее не оплатить. Эти пять фунтов как раз бы подошли, а теперь о страховке не может быть и речи. А пожаров сейчас больше, чем когда-либо. Я всю ночь глаз не сомкну; но что тебе до этого, лишь бы люди называли тебя либералом, мистер Кодл? Твоя жена и дети могут сгореть заживо в своих постелях, как все мы, несомненно, сгорим, ибо страховка должна быть прекращена. После того как мы страховались столько лет! Но как, хотелось бы мне знать, люди должны страховаться, если они пускают на ветер свои пять фунтов?

Я думала, мы могли бы поехать в Маргит этим летом. Бедная Кэролайн, я уверена, ей нужно море. Но нет, милое создание, она должна сидеть дома; она чахоткой заболеет, в этом нет сомнений; да, сладкий маленький ангел. Я уже смирилась с тем, что потеряю ее. Ребенка можно было спасти; но люди не могут спасать своих детей и одновременно разбрасываться пятью фунтами.

Интересно, где маленький Херувим? Пока ты одалживал эти пять фунтов, собака выбежала из лавки. Ты же знаешь, я никогда не выпускаю ее на улицу, боясь, что ее укусит бешеная собака, а потом она придет домой и покусает детей. Я ничуть не удивлюсь, если животное вернется с бешенством и заразит всю семью. Впрочем, что тебе твоя семья, лишь бы ты мог играть в либерала с пятью фунтами?

Ты слышишь, как хлопает ставня? Да, я знаю, что ей нужно, так же хорошо, как и ты: ей нужен новый засов. Я собиралась послать за кузнецом сегодня. Но теперь об этом не может быть и речи: теперь она должна хлопать по ночам, раз уж ты разбросался пятью фунтами.

Ну, дела зашли далеко! Это первая ночь, когда я ужинала ростбифом без маринованных овощей. Но кто может позволить себе маринады, когда люди вечно одалживают пять фунтов?

Ты слышишь, как мыши бегают по комнате? Я их слышу. Если бы они только вытащили тебя из постели, это было бы неважно. Поставить на них ловушку? Но как люди могут позволить себе сыр, когда каждый день теряют пять фунтов?

Слушай! Я уверена, внизу шум. Я не удивлюсь, если в доме воры. Ну, может, это кошка; но воры почти наверняка придут однажды ночью. На задней двери жалкий засов; но сейчас не те времена, чтобы позволить себе засовы и решетки, когда дураки не берегут свои пять фунтов.

Мэри Энн должна была пойти к стоматологу завтра. Ей нужно вырвать три зуба. Теперь это сделать невозможно. Три зуба — это совсем обезобразит рот ребенка. Но они должны остаться там и испортить самое милое личико, которое когда-либо было создано. Иначе она могла бы стать женой лорда. Теперь, когда она вырастет, кто ее возьмет? Никто. Мы умрем и оставим ее одну, беззащитную в этом мире. Но что тебе до этого? Ничего; лишь бы ты мог растратить пять фунтов.

А теперь, мистер Кодл, посмотри, какое несчастье ты навлек на свою несчастную семью! У меня не может быть атласного платья — у девочек не может быть новых шляпок — оплата воды должна подождать — Джек должен умереть из-за разбитого окна — наша страховка от пожара не может быть оплачена, так что мы все станем жертвами пожирающей стихии — мы не можем поехать в Маргит, и Кэролайн сойдет в раннюю могилу — собака придет домой и покусает нас всех до бешенства — эта ставня будет хлопать вечно — мыши не дадут нам сомкнуть глаз — воры будут вечно вламываться в дом — и наша дорогая Мэри Энн навсегда останется беззащитной девицей — и все, все, мистер Кодл, потому что ты продолжаешь одалживать пять фунтов!

Как они преуспели в жизни.

Краткие биографии успешных людей, которые прошли через горнило скромного начала и победили.

Составлено и отредактировано для «Сборника».

ПУТЬ МАЛЬЧИКА НА ПОБЕГУШКАХ.

Нынешнему главе Стэнфордского университета пришлось нелегко, чтобы получить образование.

Дэвид Старр Джордан, президент Стэнфордского университета и ведущий специалист по рыбам в Соединенных Штатах, был фермерским мальчиком из Гейнсвилла, штат Нью-Йорк, когда поступил в первый набор Корнеллского университета. Денег у него было мало, но он вполне сносно существовал, работая официантом, обдирая кукурузу, ухаживая за газонами, копая канавы и занимаясь репетиторством. Это был правильный способ пробиться через колледж, ибо он говорит: «Молодой человек, который не может пробиться через колледж таким способом, не стоит того, чтобы его учить».

Он стал преподавателем ботаники, еще будучи студентом третьего курса, и преуспел настолько, что привлек внимание Эндрю Д. Уайта, президента университета, который поощрял его и помогал ему в работе. Завершение образования Джордана было дополнено Луи Агассисом, у которого он три месяца учился в сарае на острове Пеникезе в заливе Баззардс-Бэй.

Исследователь рыб.

Внимание Джордана рано привлекло изучение рыб, и всеобщее невежество в отношении них заставило его сделать их своей специальной областью работы. Как источник пищи, рыба стоит близко к мясу, и миллионы людей зависят от поставок рыбы, а не мяса. Однако о повадках, размножении и географическом распространении рыб было мало что известно. Изучая выбранный предмет, Джордан проехал более двухсот тысяч миль, и сегодня он является признанным авторитетом в области ихтиологии. Большая часть важной работы, проделанной Комиссией по рыболовству Соединенных Штатов, членом которой он является с 1877 года, была осуществлена по его инициативе.

Стоимость американского рыболовства составляет в среднем пятьдесят миллионов долларов ежегодно, но долгое время этот бизнес велся хаотично, и немногие натуралисты считали нужным уделять значительное внимание изучению рыб. Джордан сделал для изменения этого положения дел не меньше, чем кто-либо другой.

Разведение промысловой рыбы, которое сейчас широко осуществляется правительством Соединенных Штатов, во многом является результатом его советов, и он значительно повысил эффективность рыболовов, предоставив в их распоряжение новые знания о повадках и миграциях промысловых рыб.

Выбор помощников.

Его работа, связанная с рыболовством, была лишь частью того, что он успел вместить в свою насыщенную жизнь. Будучи профессором зоологии в Индианском университете, он побуждал своих учеников к тщательному изучению предмета, и его влияние на этой кафедре ощущалось даже за пределами университета. Именно во время работы в Индиане его пригласили на пост президента Стэнфордского университета. Его первой задачей было собрать преподавательский состав.

Ему передали огромный сундук с заявлениями о приеме на работу и сказали, что он может делать с ними что хочет. Он так и не открыл сундук. Он знал людей, которых хотел видеть на различных должностях, и пригласил их из Корнелла и Индианы. По сей день Джордан даже не знает имен тех, кто подавал заявления.

Студенты, попадающие под влияние доктора Джордана, не живут жизнью академической легкости и праздности. Их президент сказал: «Проблема жизни не в том, чтобы сделать жизнь легче, а в том, чтобы сделать людей сильнее».

Он принял пост президента Стэнфордского университета с четким пониманием того, что он не будет делать ничего, что можно поручить другому человеку. В результате у него были развязаны руки, и он посвятил себя более масштабным вопросам развития университета. В итоге Стэнфорд за короткое время смог вырваться вперед как солидное и прогрессивное учебное заведение.

Доктор Джордан прямолинеен в своих методах и высказываниях.

«Нельзя вложить образование стоимостью пять тысяч долларов в пятидесятицентового парня», — сказал он, и этот постулат стал его руководством в управлении университетом.

ОТЕЦ НЕМЕЦКОЙ СТАЛИ.

Амбициозный промышленник умер в бедности, но завещал свою великую цель юному сыну.

Фридрих Крупп, основатель сталелитейной промышленности Круппов, умер, не завершив всю намеченную работу, но он умер с уверенностью, что все, чего он хотел и что планировал, со временем будет исполнено. Этот первый Крупп обладал небольшим капиталом, и в 1818 году он построил крошечную печь в Эссене, в Пруссии, и начал производство стали. Его заявленным намерением было сделать маленький прусский городок Эссен большим сталелитейным центром, чем Шеффилд в Англии.

За четыре года он потерял все свои деньги и дом. Он переехал в маленький коттедж, занял несколько тысяч марок и снова начал работу. Еще через четыре года его здоровье было подорвано, заемные деньги закончились, и он умер в абсолютной нищете.

Наследником его долгов и стремления производить сталь стал Альфред Крупп, четырнадцатилетний мальчик. Единственное, что еще было у мальчика, — это полуразвалившаяся печь, вокруг которой работал его отец, пока она его не погубила. Однако был наказ отца, который он решил исполнить.

«Ты должен сделать Эссен самым известным местом по производству стали в мире, — сказал умирающий Крупп. — Твоя мать поможет тебе это сделать».

Мальчик и его мать начали вести бизнес. Было четыре рабочих, готовых помочь им и готовых довериться им в вопросе будущей выплаты заработной платы, которую невозможно было платить в первые несколько месяцев работы.

Успех пришел медленно. За каждый шаг приходилось бороться. Стали прусского производства не доверяли, ибо в то время Англия была непревзойденной в искусстве сталелитейного дела. Но старший Крупп был на верном пути и победил бы, если бы хватило сил. Альфред Крупп, хотя и был мальчиком, не боялся выполнять мужскую работу в литейном цехе днем, а по ночам занимался деловой стороной дел. Мать помогала ему во всем: работала в конторе, принимала заказы, выполняла работу надзирателя в литейном цехе и вела домашнее хозяйство. К тому времени, когда юному Круппу исполнился двадцать один год, дело начало двигаться, и он нанимал уже два десятка рабочих.

Когда бизнес встал на такую прочную основу, что будущее было обеспечено, Альфреда Круппа убеждали жениться. Он твердо отказывался. Отец оставил ему задачу заботиться о матери, а также задачу построить бизнес по производству стали, и только после смерти миссис Крупп в 1852 году ее сын взял жену.

Даже когда бизнес начал процветать, все было не так просто. Прусское правительство чинило ему препятствия, и только в 1859 году он получил правительственный заказ на пушки. «Пушечный король» был наконец признан, и именно он впоследствии вооружал прусских солдат, и он изготовил батареи, которые нанесли такой урон французским войскам в войне 1870 года.

Когда он умер в 1887 году, он оставил завод, на котором работало двадцать тысяч человек. В одном только Эссене в настоящее время находят работу пятьдесят тысяч человек, а на верфях Круппа, где строятся немецкие линкоры, и в дочерних предприятиях Круппа занято еще пятьдесят тысяч.

ИСПУГАННЫЙ ДЖЕЙ ГУЛД.

Человек, которому суждено было произвести революцию в уличном железнодорожном движении, невольно заставил потенциального «ангела» бежать.

Фрэнк Дж. Спрэг, бывший президент Американского института инженеров-электриков, основатель компании Sprague Electric Railway and Motor Company и строитель трамвайной линии в Ричмонде, был в 1883 году лейтенантом американского флота. Будущее с умеренным успехом было обеспечено, и слава была возможна. Однако он был полон решимости посвятить свое внимание изучению электричества как движущей силы. В то время не существовало ни одной мили трамвайных путей.

Друзья тщетно пытались отговорить его. Он пошел работать к Эдисону, чтобы расширить знания о двигателях, которые уже приобрел на флоте. Он проработал год в Менло-Парке, а затем организовал компанию Sprague Electric Railway and Motor Company. Ее капитал составлял сто тысяч долларов, при этом ничего не было внесено. Он был вице-президентом, электриком, казначеем и мастером на все руки, и должен был получать пятьдесят долларов в неделю, когда состояние компании это позволяло.

Одна маленькая комната была одновременно офисом и лабораторией. Он заработал немного денег, строя двигатели, и это позволило ему в 1886 году начать серию экспериментов с двигателями мощностью двенадцать лошадиных сил. Чиновники из Manhattan Elevated заинтересовались испытаниями, и однажды Джей Гулд пришел посмотреть на новые двигатели, которые могли тянуть вагон по шестидесяти футам путей.

В день, когда Гулд посетил его, Спрэг решил испытать двигатель на пределе возможностей. При внезапном реверсировании тока избыток выбил предохранитель, вызвав сильный шум и ослепительную вспышку света. Гулд посмотрел мгновение, затем поспешно вышел из комнаты и больше не возвращался.

Спрэг был несколько обескуражен, но уверенность вернулась к нему, когда суперинтендант Чиннок со станции Pearl Street Edison предложил ему тридцать тысяч долларов за одну шестую долю в компании. Предложение было отклонено, хотя в то время у Спрэга не было денег даже на оплату месяца проживания.

«Ну, — сказал удивленный Чиннок, — ты дурак!»

Несколько дней спустя успешное испытание было проведено перед Сайрусом У. Филдом, и Чиннок вернулся с предложением двадцати пяти тысяч долларов за одну двенадцатую долю. Это было принято, а позже еще одна двенадцатая была продана по несколько более высокой цене. Двигатели, использованные в этих экспериментах, стали предшественниками тысяч тех, что сейчас используются в трамвайных системах по всему миру.

Первая большая публичная выставка состоялась в августе 1887 года, и «Нью-Йорк Сан» на следующий день написала:

Вчера на Четвертой авеню опробовали электрический вагон. Он вызвал такое удивление и смятение от 32-й до 117-й улицы, что это было похоже на то, что вызвал первый пароход на Гудзоне. Мальчишки до хрипоты кричали «Динамит!» и «Крысы!» и другие подобные одобрительные замечания. Недавно назначенные полицейские спорили, не арестовать ли его, но дальше этого не пошли. Вагонные лошади, встреченные на другом пути, без исключения брыкались, что было естественно, перед изобретением, которое грозит отправить их на колбасную фабрику.

Все это произошло всего девятнадцать лет назад. Сегодня на трамвайных линиях страны работает более семидесяти тысяч человек.

В том же году компания Спрэга получила контракт на строительство Union Passenger Railroad в Ричмонде, штат Вирджиния. Методы были еще примитивными, но успех был однозначным. Холмы Ричмонда, на которые до сих пор с трудом взбирался мул, таща маленький вагончик, теперь легко преодолевались плавно идущими вагонами, которые могли развивать приличную скорость и работали с почти идеальной точностью.

Полезность трамвайной дороги была продемонстрирована в больших масштабах, и старые конные линии были как можно скорее оборудованы для электрической тяги; строились новые дороги, воплощающие новый принцип, и проектировались сотни других дорог.

Акции предприятия Спрэга, которые в 1885 году не находили спроса и двенадцатую часть которых можно было купить за двадцать пять тысяч долларов два года спустя, взлетели вверх, и вопрос о капитале для проведения экспериментов или для оснащения проектируемых линий теперь можно было решить по первому требованию.

РАБОТА БЫЛА СЛИШКОМ ЛЕГКОЙ.

Вот почему человек, которому предстояло построить метро, уволился с должности муниципального клерка.

Джон Б. Макдональд, строитель метрополитена Нью-Йорка, начал работать в нью-йоркском офисе Реестра актов. Работа была легкой, а плата — довольно хорошей. В целом, это было именно то место, которое тысячи людей сочли бы весьма желанным. Макдональд думал иначе, и в свободное время он усердно изучал научные дисциплины. Он проработал там год, когда однажды вечером пришел домой с заявлением:

«Я бросил работу».

«Почему?»

«Я хочу настоящей работы, и я ее получу».

Он получил ее в качестве хронометриста на строительстве плотины Бойда, части системы водоснабжения Кротон. Работа была именно тем, что он хотел, и вскоре он стал прорабом. Здесь проявились его настоящие способности, и он добился такого прогресса, что в двадцать три года стал инспектором каменной кладки в туннеле Нью-Йорк Сентрал. Здесь он впервые подал заявку на субподряд, и она была принята. Первой работой, которую он когда-либо выполнил как строитель, была большая арка на 96-й улице. Он получил другие крупные контракты на туннеле Бостон и Хусак, строительстве дороги Лакаванна от Бингемтона до Буффало, ветке Джорджиан-Бэй Канадской тихоокеанской железной дороги и дюжине других дорог в различных частях страны.

Все это было для него легко, и только когда он начал строительство туннеля под Балтимором для железной дороги Балтимор и Огайо, он получил ту настоящую работу, которую хотел. Это был туннель через грязь и плывуны, туннель, который подземные воды постоянно грозили разрушить. Каждый день, в резиновом плаще и сапогах до бедер, в течение пяти лет он работал над ним, преодолевая одно препятствие за другим, и вышел победителем, завершив одну из самых сложных подземных работ, когда-либо предпринимавшихся.

Пока он делал это, он построил водохранилище Джером-Парк — чтобы занять себя, как он говорил.

Когда он подал заявку на пять миллионов долларов ниже, чем его ближайший конкурент на строительство нью-йоркского метро, поначалу возникла заминка из-за требуемого обеспечения в семь миллионов долларов, и его соперника спросили, рассчитывает ли он получить контракт по умолчанию.

«Нет, — сказал он, — у Макдональда этот контракт, и он его сохранит. Он никогда не отступает».

СОЛДАТ УДАЧИ.

Интересная история молодого новичка, который завоевал состояние, славу и политические почести на Западе.

Эдвард О. Уолкотт, покойный сенатор от штата Колорадо, был одним из тех молодых людей с Востока, которые вскоре после Гражданской войны отправились исследовать ресурсы Запада.

Некоторое время борьба за существование была тяжелой, но, быстро осознав, что первопроходцы невысоко ценят пуританское происхождение и университетское образование, он последовательно сменил профессии банковского клерка, билетного кассира театральной труппы и железнодорожного служащего, пока не оказался в небольшом шахтерском городке Джорджтаун в самом сердце Скалистых гор Колорадо. Там репутация человека, «имеющего образование», наконец пригодилась. Мистеру Уолкотту предложили должность школьного учителя, и он ее принял.

Постепенно о школьном учителе из Джорджтауна заговорили в Денвере. Его имя часто встречалось в документах как владельца различных горнодобывающих активов — зачастую переданных ему в счет оплаты юридических услуг вместо денежного вознаграждения. Все, к чему он прикасался, казалось, приносило богатую прибыль, и это привлекало к нему последователей, столь же предприимчивых, как и он сам, и готовых подкрепить его суждения наличными.

Наконец, в 1890 году двое старателей, исчерпав свои запасы, устало возвращались через холмы Крида, когда во время короткого привала один из их ослов отошел в сторону, чтобы поискать корм. После долгих поисков один из старателей нашел животное стоящим перед большим валуном. Рассказывая эту историю позже, старатель так и не смог сказать, что именно привлекло его внимание — то ли загипнотизированный взгляд осла, то ли что-то необычное в виде обнажения породы; но он без труда припомнил, что, отколов молотком несколько кусков от пласта и внимательно их осмотрев, он без промедления вбил грубые колышки.

На следующий день, имея на руках сертификаты пробирного анализа, показавшие очень богатые результаты, горняки разыскали школьного учителя и предложили ему продать большую долю в их открытии за небольшую сумму денег на развитие.

Будучи человеком, который быстро пользуется представившимися возможностями, Уолкотт немедленно выложил деньги. Через полгода серебряный рудник «Последний шанс» окупил затраты, а позже принес ему еще пару миллионов.

КАК ПОДНЯЛСЯ ГАРФИЛД.

Будущий президент, возможно, искал работу на канале из-за своей любви к морским историям.

Джеймс А. Гарфилд вырос в лесах Огайо. Когда он не был занят работой на ферме, он читал все книги, которые мог достать, особенно те, что касались моря, к которому питал страсть. Предположительно, именно это побудило его получить одну из своих первых работ — погонщика мулов, которые тянули баржи по каналу между Кливлендом и Питтсбургом. После тяжелого приступа болезни, подхваченной после купания в канале, он начал заниматься самообразованием.

Он поступил в семинарию Геога, затем в колледж Уильямса, а после — в Хирам. Именно в это время он пережил самую сильную нужду за всю свою карьеру, так как часто был вынужден оставаться в постели, пока его хозяйка штопала его одежду. Видя уныние молодого человека, она советовала ему не падать духом и говорила, что он забудет обо всем этом, когда станет президентом.

В зрелые годы он говорил: «Бедность — это неприятно, могу засвидетельствовать; но в девяти случаях из десяти лучшее, что может случиться с молодым человеком, — это быть выброшенным за борт и вынужденным либо утонуть, либо выплыть самому». И по другому случаю: «Я испытываю более глубокое почтение к мальчику, чем к мужчине; и я никогда не встречаю на улице оборванного мальчишку, не чувствуя, что, возможно, должен отдать ему честь, ибо не знаю, какие возможности могут быть застегнуты под его курткой».

По окончании колледжа Гарфилд поступил в юридическую контору в Кливленде; оттуда — в Сенат штата Огайо, а затем на Гражданскую войну, после которой был избран в Палату представителей.

ПЕРЕВОРАЧИВАЛ КИРПИЧИ.

Мальчик, которому платили семь центов за работу, теперь ворочает миллионами.

Джон Уонамейкер однажды получил семь медных центов за то, что переворачивал кирпичи, чтобы они сохли на солнце. Это была первая сумма денег, которую успешный торговец помнит как заработанную им; но его первая постоянная работа, за которую ему платили доллар с четвертью в неделю, была в книжном магазине в Филадельфии.

В то время мальчик намеревался стать священником и отчасти в рамках подготовки к такому призванию вступил в Ассоциацию молодых христиан. Замечание одного из ее членов послужило причиной изменения его намерений, так как тот намекнул юному Уонамейкеру, что если бы он работал на себя так же усердно, как на ассоциацию, то стал бы богатым человеком. Последовав этому совету, мальчик получил место складского клерка в крупном магазине одежды.

Последовательно пройдя все ступени от клерка до продавца, он наконец заключил партнерство со своим зятем, чтобы заняться торговлей одеждой. Их общий капитал составлял три тысячи пятьсот долларов. В первый день фирма сделала оборот в двадцать четыре доллара шестьдесят семь центов, а за год — двадцать четыре тысячи долларов. Но хотя бизнес рос год от года, Уонамейкер никогда не терял интереса к религиозным собраниям. Среди прочего он основал воскресную школу, которая, начавшись всего с двадцати семи учеников, выросла в сегодняшнюю «Вифанию» с ее несколькими тысячами членов.

Всегда воздержанный в образе жизни и известный многими актами щедрости, он, как рассказывают, однажды в ответ на просьбу рассказать историю своей жизни ответил:

«Размышлять, пробовать, трудиться и доверять — в этих четырех словах вся моя биография».

НАЧАЛО НЕФТЯНОГО КОРОЛЯ.

Массачусетский разносчик газет поддается жажде странствий и находит состояние в пенсильванских скважинах.

Г. Г. Роджерс, будущий главный строитель промышленных организаций, в детстве выполнял мелкие поручения для соседей в Фэрхейвене, штат Массачусетс, и зарабатывал в среднем пятьдесят центов в неделю. Его первым шагом в настоящем бизнесе стало создание маршрута доставки газеты «Нью-Бедфорд Стандарт» для сорока семи подписчиков. За одну неделю он удвоил их число и потребовал прибавки в семьдесят пять центов к тем семидесяти пяти, что получал. Это было одобрено, и он также получил повышенную комиссию за новых подписчиков. Несколько месяцев работы в бакалейной лавке завершили его деловой опыт в Фэрхейвене, а затем вместе с Чарльзом Эллисом, школьным товарищем, он отправился на нефтяные месторождения Пенсильвании, чтобы сколотить состояние. У каждого было около двухсот долларов, и они начали заниматься нефтепереработкой. Дело шло не так, как хотелось Роджерсу, поэтому он сказал Эллису:

«Слушай, я собираюсь изучить нефтяной бизнес. Ты управляй офисом».

Роджерс надел комбинезон и пошел работать на насосы и дистилляторы. Он был там с раннего утра до поздней ночи, занимаясь всем, вникая во все детали, изучая, как можно вести бизнес наиболее экономично и в то же время обеспечивать наилучшее качество продукта. Когда он вернулся к офисной работе, организация «Стандарт Ойл» уже была в процессе становления. Именно знания, полученные на дистилляторах, позволили ему рассчитать себестоимость производства до доли цента. Он также был главным фактором в устранении конкуренции.

ВЕРНУЛСЯ ЗА БОЛЬШИМ.

Финансист, отошедший от дел в сорок лет, берет на себя руководство крупной железной дорогой в пятьдесят семь.

Александр Джонстон Кассатт отошел от дел, будучи независимым богачом в возрасте сорока лет, а семнадцать лет спустя вернулся, чтобы возглавить одну из крупнейших железных дорог страны. Он родился в Питтсбурге. Несмотря на бедность, родители дали ему хорошее образование. Он стал инженером-строителем, и первой его работой стало строительство дороги в Джорджии. Он оставался на Юге два года, но с началом Гражданской войны вернулся на Север и поступил на службу в Пенсильванскую железную дорогу.

Способности Кассатта обеспечили ему быстрое продвижение. За девять лет он построил новые дороги, реорганизовал мастерские компании и улучшил конструкцию вагонов и локомотивов. Затем, когда ему был тридцать один год, для него была создана должность генерального менеджера.

Одной из первых вещей, которые он сделал на этой должности, было внедрение пневматического тормоза, который в то время почти не находил поддержки у железнодорожников. Кассатту говорили, что это бесполезно. Его эксперименты стоили тысячи долларов, но они доказали практичность пневматического тормоза.

Именно Кассатт также развил идею объединения отдельных дорог в одну большую систему. В 1872 году он совершил грандиозный переворот и приобрел для Пенсильванской дороги контрольный пакет акций Филадельфийской, Уилмингтонской и Балтиморской дороги — линии, которую пытались получить люди из «Балтимор энд Огайо». Кассатту потребовалась одна ночь, чтобы провернуть сделку, и в оплату за акции был выписан чек на 14 549 052,20 доллара — до того времени крупнейший в истории.

Кассатт был первым вице-президентом дороги, когда ушел в отставку в 1882 году, и семнадцать лет оставался в стороне от железнодорожных дел. Когда он вернулся, то уже в качестве президента Пенсильванской системы — должность, которую он занимает до сих пор.

ГЛОССАРИЙ «ЖЕЛТОЙ ПРЕССЫ».

Такой язык не признает словарных рамок, поэтому его приходится выделять в отдельный класс и делать предметом специального изучения.

Одной из характеристик «желтой прессы» является то, что, хотя она обычно говорит то, что имеет в виду, она не всегда имеет в виду именно то, что говорит. У нее есть система фразеологии, присущая только ей, и тот, кто хочет читать ее осмысленно, должен ознакомиться с идиосинкразиями «желтого» выражения. Некоторые из этих идиосинкразий были тщательно собраны газетой «Нью-Йорк Сан»:

КРАСИВАЯ ДЕВУШКА — любая незамужняя женщина моложе тридцати пяти лет, попавшая в новости.

СВЕТСКАЯ ДАМА — любая замужняя женщина, от жены бармена и выше по социальной лестнице, попавшая в новости.

СВЕТСКАЯ ДЕВУШКА — синоним «красивой девушки». См. выше.

НЕ ОЖИДАЕТСЯ, ЧТО ВЫЖИВЕТ — фраза, применяемая к состоянию всех лиц, пострадавших в ходе новостного сюжета.

ИЗВЕСТНЫЙ ВЫПУСКНИК ЙЕЛЯ — любой человек в накрахмаленной рубашке, арестованный за что-либо серьезнее мелкого правонарушения.

МУЛЬТИМИЛЛИОНЕР — лицо, владеющее имуществом стоимостью пятьдесят тысяч долларов или более, или родственник лица, внесенного в «Социальный реестр». Еще три года назад в том же смысле использовалось слово «миллионер».

ТРИДЦАТЬ ВТОРОГО КАЛИБРА, С ПЕРЛАМУТРОВОЙ РУКОЯТКОЙ — фраза, которая всегда должна прилагаться к существительному «револьвер», если не указано иное.

МАЛЫШ — любой ребенок до семи лет. В жалостливой истории перед ним всегда должно стоять прилагательное «крошечный».

МУЖЕСТВЕННАЯ ЖЕНЩИНА — любая женщина, которая не кричала.

ГЕРОИНЯ — главный женский персонаж в любой истории о краже со взломом. В остальном синоним «мужественной женщины», см. выше.

ИЗВЕСТНЫЙ КЛУБНЫЙ ДЕЯТЕЛЬ — любой холостяк, снимающий квартиру за тридцать долларов в месяц и выше. Также члены ассоциаций Пола Келли и Тимоти Д. Салливана, которые случайно были арестованы в вечерних костюмах.

СМЕРТЕЛЬНО РАНЕН — см. «не ожидается, что выживет» выше.

МОДНЫЙ ЖИЛОЙ ДОМ — любое жилище, в котором есть лифт.

ТОПАТЬ — глагол, применяемый к походке крошечного малыша. См. «малыш» для правильного употребления.

ХОРОШО ОДЕТАЯ — фраза, всегда применяемая к женщине, которая при аресте сравнительно чиста. Должна использоваться в истории об известном клубном деятеле, см. выше.

КРУГЛЕНЬКАЯ СУММА — деньги.

РАФФЛС — любой вор, который носит воротничок.

ХРУСТЯЩАЯ ПЯТИДОЛЛАРОВАЯ КУПЮРА — пять долларов.

УЮТНЫЙ — прилагательное, всегда применяемое к дому, куда доставляют останки.

БЫЛ — синоним «был», но указывает на диалект.

ОТБРОШЕНЫ — движение пассажиров, автомобилей и кэбов во время аварии.

ОБМОРОК — действие, предпринятое всеми женщинами в радиусе шести кварталов от аварии.

КРИК — см. «обморок» выше.

РЫВОК — походка толпы во время аварии. «Натиск» — синоним. «Бег» — нехорошее употребление.

НАСЛЕДНИК — ребенок, которому причитается триста долларов по полису страхования жизни.

РАЗДАЛСЯ — то, что всегда делают выстрелы.

НЕСЕТСЯ — глагол, используемый для движения любого падающего объекта, особенно кирпича или самоубийцы.

ХАОС — хорошее слово, которое можно использовать почти везде.

ВЫСОКИЙ — прилагательное, которое должно стоять перед существительным «полдень» в описании модной свадьбы.

УМЕРТВИТЬ — синоним устаревшего глагола «убить».

МАХИНАЦИИ — то, что всегда проделывают со средствами банка или трастовой компании.

СТУДЕНТКА — любая женщина, которая когда-либо ходила в школу.

БАНДИТ — лицо, виновное в преступлении против собственности, за которое наказание составляет более десяти дней тюрьмы.

КРЕПКИЙ — прилагательное, всегда применяемое к чернокожему мужчине.

ИЗВЕСТНЫЙ — описательное прилагательное, применяемое к фермерам, водопроводчикам и дантистам.

БУДУАР — любая спальня, аренда которой составляет более полутора долларов в неделю.

ПУТЕШЕСТВЕННИК — любой, кто был в Хохокусе, штат Нью-Джерси, Киттери, штат Мэн, или Перу, штат Индиана.

ДРАГОЦЕННОСТИ — личные украшения стоимостью более одного доллара семидесяти пяти центов.

СЕРЬЕЗНОЕ, ВЕСЕЛОЕ И ЭПИГРАММАТИЧЕСКОЕ.

ТРУБКА, КОТОРАЯ ПОДВЕЛА.

Эту историю рассказывают о бывшем сенаторе Дж. С. Кларке из Кале, штат Мэн: однажды, ожидая своей очереди в парикмахерской в Кале, он разговаривал с другом и был настолько увлечен беседой, что несколько раз позволял своей трубке погаснуть. Каждый раз он просил спичку у Мелвина Нобла, местного шутника.

Примерно в тот момент, когда он попросил пятую спичку, Нобл сказал: «Мне не жалко для тебя спичек, Джед, но я думаю, тебе было бы дешевле вставить в трубку решетку и жечь уголь». — «Бостон Геральд».

ДРЕВНЕ, НО В ХОДУ.

Фиблс (перед операцией по поводу аппендицита) — Доктор, прежде чем вы начнете, я хотел бы, чтобы вы послали за нашим пастором, преподобным мистером Бланком.

Доктор Соуэм — Конечно, если вы этого хотите, но... э-э...

Фиблс — Я хотел бы, чтобы меня вскрыли с молитвой. — «Обмен».

РЖАНОЕ ПОЛЕ РАЙЛИ.

Уиткомб Райли смотрел через забор на своей ферме на поле ржи, когда проезжавший мимо сосед остановил лошадь и спросил:

«Привет, мистер Райли, как ваша рожь?»

«Отлично, отлично», — ответил поэт.

«Сколько рассчитываете получить с акра?»

«О, около четырех галлонов», — серьезно ответил мистер Райли. — «Успех».

В ОБУВНОМ МАГАЗИНЕ.

«У вас есть войлочные тапочки, сэр?» — спросила она.

Мальчик-клерк покраснел и почесал в затылке.

Затем, улыбнувшись в ответ, он обрел дар речи:

«Я часто их щупал, когда был молодым».

«Бостон Геральд».

У ГРОБНИЦЫ НАПОЛЕОНА.

Генри Виньо, секретарь американского посольства в Париже, любит рассказывать об американце, которому показывали гробницу Наполеона. Пока словоохотливый гид рассказывал о различных достопримечательностях, связанных с гробницей, американец с величайшим вниманием слушал все, что говорилось.

«Этот огромный саркофаг, — вещал гид, — весит сорок тонн. Внутри него, сэр, находится стальной контейнер весом двенадцать тонн, а внутри него — свинцовый гроб, герметично запечатанный, весом более двух тонн. Внутри него покоится гроб из красного дерева, содержащий останки великого человека».

На мгновение американец замолчал, словно в глубокой задумчивости. Затем он сказал:

«Мне кажется, вы его надежно упаковали. Если он когда-нибудь выберется, пришлите мне телеграмму за мой счет». — «Успех».

ДРУГАЯ СТОРОНА.

«Ты когда-нибудь входил в доверие к Брауну?»

«О, да; это было дорого».

«Что было дорого?»

«Выйти из него». — «Йонкерс Геральд».

СОВЕТЫ АВТОРАМ.

An author wrote a little book,

Which started quite a quarrel;

The folk who read it frowned on it

And said it was immoral.

They bade him write a proper screed,

He said that he would try it;

He did. They found no fault with it,

And neither did they buy it.

«Вашингтон Ивнинг Стар».

ЕГО НЕВЕЖЛИВЫЙ ВОПРОС.

«Женщины утверждают, что путь к сердцу мужчины лежит через хорошо приготовленную еду».

«Ну, — раздраженно ответил мистер Сириус Баркер, — почему же некоторые из них не попробуют?» — «Вашингтон Стар».

СОВЕТ АРТЕМУСА УОРДА.

Одна южная железная дорога находилась в плачевном состоянии, и поезда, следовательно, двигались с феноменально низкой скоростью. Когда кондуктор компостировал билет, покойный Артемус Уорд, который был одним из пассажиров, заметил:

«Позволяет ли эта железнодорожная компания пассажирам давать советы, если они делают это в уважительной форме?»

Кондуктор грубым тоном ответил, что, мол, да.

«Ну, — продолжил Артемус, — мне пришло в голову, что было бы неплохо отцепить скотоотбойник с передней части паровоза и прицепить его к хвосту поезда; ведь, видите ли, мы вряд ли догоним корову, но что помешает корове забрести в этот вагон и укусить пассажира?» — «Бостон Геральд».

ПОТЕРЯЛСЯ.

Легенды о рассеянных ученых бесчисленны, но следующая, рассказанная об одном известном докторе философии нашего города, пожалуй, достигает апогея:

Одна из уборщиц в храме науки, с которым он связан, подавилась булавкой, которую держала во рту во время работы. Ворвавшись в кабинет профессора Бланка, она влетела в дверь без формального стука.

«Профессор, о, профессор! — задыхаясь, проговорила она, — я проглотила булавку».

«Ничего страшного, — ответил профессор, рассеянно ощупывая края своего лацкана, не поднимая глаз от книги перед собой, — вот еще одна, можете взять». — «Нью-Йорк Таймс».

ОНА НЕ «ОПУСТИЛАСЬ».

Нэт Гудвин был очень занят созерцанием волн. Когда он перегнулся через перила палубы, из салона первого класса вышла молодая пассажирка.

«О, мистер Гудвин, — воскликнула она, — луна сегодня взошла?»

«Если я ее проглотил, то взошла», — печально ответил актер. — «Нью-Йорк Мейл».

РАБОЧИХ БЫЛО В ИЗБЫТКЕ.

Офицер, служивший с лордом Китченером в Египте, рассказывает о нем следующий анекдот:

«Во время проведения строительных работ в Верхнем Египте молодой субалтерн, отвечавший за них, имел несчастье потерять нескольких местных рабочих из-за случайного взрыва ящиков с динамитом. Он телеграфировал лорду Китченеру, тогдашнему Сардару:

«С сожалением сообщаю о гибели десяти рабочих в результате несчастного случая с динамитом».

«Через несколько часов пришла лаконичная депеша: «Вам нужно еще динамита?» — «Питтсбург Диспатч».

ЖЕНСКАЯ АРИФМЕТИКА.

When I was ten and you were eight,

Two years between us stood,

We used to meet by daddy's gate—

A stolen kiss was good.

When I was twenty—quite a boy,

You still were my heart's queen,

But grown of kissing somewhat coy;

You see, you were sixteen!

When I was thirty, bronzed and tall,

With sweethearts, too, in plenty,

I met you at the Wilsons' ball—

You told me you were twenty.

I'm forty now, a little more—

Oh, Time, you ruthless bandit!

But you—you're only twenty-four;

I cannot understand it!

Pearson's Weekly.

ДАЛЕКО В БУДУЩЕМ.

«Вы не собираетесь когда-нибудь жениться?» — спросила она.

«Ну, — ответил старый холостяк, — может быть, когда-нибудь. Но я читал об этом, и ученые сходятся во мнении, что если человек должным образом заботится о себе, то нет причин, по которым его ум должен начать слабеть раньше, чем ему исполнится хотя бы восемьдесят». — «Чикаго Рекорд-Геральд».

РАЗДАВЛЕН.

Мистер У. С. Гилберт однажды был в доме богатой, но невежественной и претенциозной женщины. Она задала мистеру Гилберту несколько вопросов о музыкальных композиторах, чтобы показать, что она все о них знает.

«А как насчет Баха? — спросила она. — Он сочиняет в наши дни?»

«Нет, сударыня, — ответил Гилберт, — он разлагается!» — «Тит-Битс».

В ТРАМВАЕ.

Блоджетт — Видишь ту некрасивую женщину, висящую на ремне?

Фостер — Откуда ты знаешь, что она некрасивая? Ты не видишь ее лица.

Блоджетт — Я вижу, что она висит на ремне. — «Бостон Транскрипт».

Стихи Диккенса и Теккерея.

Стихи из-под пера двух самых знаменитых английских романистов.

За заметным исключением сэра Вальтера Скотта, ни один писатель английских романов не достиг сколько-нибудь заметного признания как поэт. Но, подобно людям, занятым сотнями других профессий, знаменитые романисты временами поддавались очарованию музы и предлагали миру некоторые свои мысли посредством стихов. Среди них были Диккенс и Теккерей.

«Зеленый плющ» Диккенса придает изящество «Запискам Пиквикского клуба», в то время как «Церковное крыльцо» Теккерея играет интересную роль в романе «Пенденнис».

ЗЕЛЕНЫЙ ПЛЮЩ.

[Прочитано старым священником в Мэнор-Фарм.]

Oh! a dainty plant is the ivy green,

That creepeth o'er ruins old!

Of right choice food are his meals, I ween,

In his cell so lone and cold.

The wall must be crumbled, the stones decayed,

To pleasure his dainty whim;

And the moldering dust that years have made

Is a merry meal for him.

Creeping where no life is seen,

A rare old plant is the ivy green.

Fast he stealeth on, though he wears no wings,

And a stanch old heart has he;

How closely he twineth, how tight he clings,

To his friend the huge oak-tree!

And slyly he traileth along the ground,

And his leaves he gently waves,

As he joyously hugs and crawleth round,

The rich mold of dead men's graves.

Creeping where grim death has been,

A rare old plant is the ivy green.

Whole ages have fled, and their works decayed,

And nations have scattered been;

But the stout old ivy shall never fade

From its hale and hearty green.

The brave old plant in its lonely days

Shall fatten upon the past:

For the stateliest building man can raise

Is the ivy's food at last.

Creeping on where time has been,

A rare old plant is the ivy green.

ЦЕРКОВНОЕ КРЫЛЬЦО.

[Артур Пенденнис начал свой путь в литературе, написав эти стихи для «Весеннего ежегодника» мистера Бэкона. Достопочтенный Перси Попджой, постоянный автор этого модного издания, прислал стихотворение, которое рецензент мистера Бэкона осудил как слишком ужасное, чтобы навязывать его публике. Чтобы заменить его, по предложению Джорджа Уоррингтона, Пенденниса пригласили сочинить стихи к гравюре, на которой была изображена девица, входящая на церковное крыльцо, а молодой человек наблюдал за ней из соседней ниши. Напечатанное ниже стихотворение стало результатом.]

Although I enter not,

Yet round about the spot

Ofttimes I hover:

And near the sacred gate

With longing eyes I wait,

Expectant of her.

The minster bell tolls out

Above the city's rout

And noise and humming:

They've stopped the chiming bell;

I hear the organ's swell:

She's coming, she's coming!

My lady comes at last,

Timid, and stepping fast,

And hastening hither,

With modest eyes downcast;

She comes—she's here—she's past—

May heaven go with her!

Kneel undisturbed, fair saint!

Pour out your praise or plaint

Meekly and duly;

I will not enter there,

To sully your pure prayer

With thoughts unruly.

But suffer me to pace

Round the forbidden place,

Lingering a minute,

Like outcast spirits who wait

And see through heaven's gate

Angels within it.

Всемирно известные холостяки.

В то время, когда современные писатели указывают на мужчин, «которых сделали их жены», список нескольких мужчин, которые «сделали себя сами», может оказаться небесполезным.

Составлено и отредактировано для «Сборника».

«Быстрее всех едет тот, кто едет один», — поет Киплинг. Другими словами, холостяк имеет преимущество в гонке за славой и богатством. Истинность или ложность этой точки зрения зависит от дороги, по которой идет человек; она также зависит от его спутника, который очень часто помогает ему двигаться гораздо быстрее, чем он мог бы сам. Даже если бы это было верно повсеместно, средний человек, несомненно, предпочел бы комфортно трусить со спутником рядом.

Стоит, однако, отметить, что многие великие люди оставались одинокими; кто-то по выбору, кто-то из безразличия, кто-то из-за раннего разочарования. Особенно часто состояние одиночества встречается среди тех, чья работа требует наиболее концентрированного мышления. В следующих кратких биографиях знаменитых холостяков можно заметить, что большинство названных людей — философы. Великий философ редко женится — разве опыт Сократа не является предостережением?

БАРУХ ДЕ СПИНОЗА (Голландия — 1632-1677).

Барух Спиноза был по натуре непригоден к браку. Будучи агрессивным мыслителем, он вел беспокойную жизнь. Происходя из португальско-еврейской семьи, он в раннем возрасте был обвинен в ереси и едва избежал покушения. Покинув Амстердам, он поселился в Гааге, где оставался до самой смерти. Не имея частного состояния, он зарабатывал на жизнь шлифовкой линз. Его потребности были невелики, и он с одинаковым спокойствием отказался от суммы в две тысячи флоринов, которую предложил ему его друг Симон де Врис, и от предложения занять кафедру философии в Гейдельбергском университете.

Слава не была его целью, и из всех его трудов только богословско-политический трактат был опубликован при его жизни. Буря неодобрения встретила его, и автор решил больше не провоцировать публику. Однако он не перестал трудиться, и после его смерти друзья обнаружили, что масса рукописей готова к печати.

РЕНЕ ДЕКАРТ (Франция — 1596-1650).

Еще один мыслитель, на жизнь которого, по-видимому, не оказала влияния ни одна женщина, — Рене Декарт. Он участвовал в осаде Ла-Рошели в 1629 году, а затем искал уединения в Голландии и оставался там двадцать лет. За это время он опубликовал свои метафизические труды и сделал себе громкое имя. Принцесса Палатинская стала его близким другом, а Кристина Шведская пригласила его к своему двору. Сначала он отклонил ее приглашение, но в конце концов, обнаружив, что его теологические противники полны решимости подавить его, он бежал из Голландии и нашел убежище в Стокгольме, где суровый климат вскоре свел его в могилу. Кристина, чьим советником и близким другом в платоническом смысле он был долгие годы, искренне оплакивала его. Так же поступали и другие выдающиеся женщины, которые смутно узнавали в нем Сократа семнадцатого века.

СЭР ИСААК НЬЮТОН (Англия — 1642-1727).

Очень похожей была судьба великого сэра Исаака Ньютона. Рожденный в 1642 году, он поступил в Тринити-колледж в Кембридже в 1660 году и с тех пор посвятил себя изучению математики, физики и астрономии. Обосновавшись в Вулсторпе, где он владел прекрасным поместьем, он провел там свои оставшиеся годы, совершая случайные поездки в Лондон и Кембридж. В 1672 году он стал членом Лондонского королевского общества, а в 1688 году представлял Кембриджский университет в парламенте. В 1703 году он был избран президентом Королевского общества и занимал эту должность до своей смерти в 1727 году.

Почему он никогда не женился, неясно. Предполагается, однако, что в юности он был разочарован в любви и по этой причине оставил всякие мысли о браке.

ЭМАНУИЛ СВЕДЕНБОРГ (Швеция — 1688-1772).

Мистик с колыбели, Сведенборг сначала расцвел как литератор и поэт и завоевал значительную популярность в Стокгольме и по всей Швеции. Затем он стал членом Санкт-Петербургской академии наук и выдвинул свою знаменитую атомную теорию. Наконец, в возрасте пятидесяти четырех лет, он отбросил все земные интересы и стал проповедником новых религиозных доктрин, утверждая, что истины, которые он излагал, были получены через прямое вдохновение.

Его ученики основали Церковь Нового Иерусалима, которая быстро распространилась и сегодня имеет филиалы в Англии, Индии, Африке и этой стране.

ИММАНУИЛ КАНТ (Пруссия — 1724-1804).

Еще одним человеком монашеского темперамента был Иммануил Кант, выдающийся основатель немецкой философии. Рожденный в Кенигсберге в 1724 году, он прожил там всю свою жизнь. Он не путешествовал; он даже не совершал быстрых поездок в великие университеты; старый город на Прегеле был достаточно хорош для него, и там он оставался и работал.

Честный, достойный человек, он был практически мертв для мира и жил только для того, чтобы воздать должное своей богине — Философии. Женщины, по-видимому, не привлекали его, и от светских удовольствий он строго воздерживался. Его место было в монастыре, и не было аскета, который распределял бы свое время более регулярно или выполнял более добросовестную работу в течение двадцати четырех часов каждого дня.

ФРАНСУА МАРИ АРУЭ ВОЛЬТЕР (Франция — 1694-1778).

Переходя от отшельника к людям мира, где мы можем найти более выдающегося холостяка, чем Вольтер? Рожденный в 1694 году, этот остроумный француз прожил свою памятную жизнь среди самых веселых мужчин и женщин мира, и все же, когда пришел его последний час, не было жены, чтобы закрыть ему глаза, не было детей, чтобы последовать за ним в гроб.

Слабый от рождения, он был крещен только в возрасте девяти месяцев. Аббат де Шатонеф, циничный родственник, дал ему первые уроки атеизма и познакомил с Нинон де Ланкло, знаменитой красавицей. Нинон была настолько очарована мальчиком, что оставила ему в завещании значительную сумму денег с указанием потратить ее на обустройство его библиотеки.

Юноша вскоре дебютировал как поэт и остроумец, но его отец, который терпеть не мог стихи, был раздосадован его известностью и отправил его в Голландию. Там юноша ввязался в любовную историю и был немедленно вызван домой. Следующим шагом отца было сослать его в деревню, но он снова был разочарован, думая, что сын исправится. Вольтер начал писать эпическую поэму о Генрихе IV, и, поскольку его таланты сатирика были известны, его внезапно арестовали по обвинению в высмеивании Людовика XIV и заключили в Бастилию.

Когда он вышел, он начал писать для театров, и его жизнь прошла как драматурга и беспощадного критика вероучений и других заветных убеждений. Он был любимцем в обществе, и прекрасный пол баловал его сколько душе угодно, но он так и не женился.

Мадам Дени, его племянница, к которой он питал большую привязанность, присматривала за его домом в Ферне, недалеко от Женевы, и с ней он провел свои последние дни. Именно она сопровождала его в Париж в 1778 году и дежурила у его постели, когда, утомленный усталостью от приема во французской столице — величайшего триумфа его жизни — он лежал спокойно, ожидая, когда его позовет ангел смерти.

ГОРАС УОЛПОЛ, ГРАФ ОРФОРД (Англия — 1717-1797).

Еще одним выдающимся литератором, который никогда не вступал в узы брака, был Горас Уолпол. Рожденный в 1717 году, он поступил в Кембриджский университет и там близко познакомился с поэтом Греем. В 1741 году он стал членом Палаты общин, но не снискал там особой славы, так как его время и мысли были почти полностью посвящены изучению искусства и литературы. В 1765 году он совершил поездку в Париж, и в этот период начался роман его жизни. Он привязался к мадам дю Деффан и в ее обществе провел самые приятные часы своей жизни.

Уолпол был утонченным джентльменом, обаятельным собеседником и первоклассным автором писем. Он писал по-французски так же хорошо, как и по-английски, и, возможно, его глубокое знание французского языка очень помогло ему сделать его английские письма теми шедеврами, которыми они являются. В нем также было много галльского темперамента. Холостяк, каким он был, мы не обнаруживаем в нем никакой угрюмости и видим лишь веселого человека мира, который знает, как наслаждаться жизнью рациональным образом.

ЭДВАРД ГИББОН (Англия — 1737-1794).

Рожденный в 1737 году, Гиббон учился в Оксфорде и в возрасте пятнадцати лет стал настолько ревностным исследователем истории, что взялся написать отчет о правлении Сезостриса. Именно в Риме в 1764 году он задумал написать историю «Упадка и разрушения Римской империи». Вся работа, однако, была завершена только в 1788 году. Пятью годами ранее он уехал в Лозанну, в Швейцарию, и там оставался, пока его не привезли домой умирать.

Серьезный ученый, чьи взгляды на религию были далеки от ортодоксальных, он по натуре был во многом отшельником и, кажется, никогда не блистал в обществе. Известно, что только одна женщина вдохновила его на чувство более глубокое, чем дружба, и судьба была против их брака. Леди впоследствии стала мадам Неккер. То, что Гиббон был искренне привязан к ней, несомненно, и то, что если бы не неблагоприятные обстоятельства, она вышла бы за него замуж, кажется почти столь же несомненным. Их жизненные пути, однако, разошлись; ее судьбой было стать яркой звездой во французской столице, а его — провести полдень и вечер своей жизни в уединении в Лозанне.

СЭР ФРЭНСИС ДРЕЙК (Англия — 1540-1596).

Знаменитым человеком действия и безбрачным был Фрэнсис Дрейк, мореплаватель и первооткрыватель. Море было его любовницей, а борьба с испанцами — делом всей его жизни. Королева Елизавета увенчала его почестями, а он отплатил ей тем, что захватил запасы испанского золота и завладел Калифорнией от ее имени. В 1595 году он предпринял свою последнюю атаку на испанские колонии в Америке, которая оказалась неудачной и в которой и он, и сэр Джон Хокинс умерли от лихорадки.

Почитаемый по всей Англии как придворный и моряк, Дрейк всегда поддерживал свою высокую репутацию. Постоянно находясь в море, у него фактически не было дома на суше. Ни одна женщина не приготовила для него гнездо после его путешествий; ни один ребенок не ждал его корабль, возвращающийся домой. Пятьдесят лет он вел добрую борьбу с врагами Англии, а затем навсегда упокоился от своих трудов.

ЛЮДВИГ ВАН БЕТХОВЕН (Германия — 1770-1827).

В великих художниках много от отшельника, и Бетховен, композитор, не был исключением из правил. Он жил ради искусства, а радостей и печалей семейной жизни никогда не знал. И все же история гласит, что он однажды был глубоко влюблен и что только его непреодолимая застенчивость помешала ему стать счастливым любовником и мужем.

Действительно, его отвращение к обществу было ненормальным. Меланхоличный и угрюмый, он избегал своих собратьев и находил удовольствие только в своей музыке. Монархи осыпали его комплиментами и подарками, но воображаемому взору он всегда кажется одиноким и отрешенным. Сидя в задумчивости перед своим пианино, в своей тихой, мрачной комнате, он писал страстную любовную музыку для других, но не завоевал любви ни одной женщины для себя.

ДЖОН ГРИНЛИФ УИТТЬЕР (Соединенные Штаты — 1807-1892).

В Америке также не было недостатка в холостяках, добившихся славы. Поэт Уиттьер, пожалуй, самый известный из них.

Сын фермера-квакера, свое детство он провел в основном на ферме, но рано проявил талант к стихам и выучился ремеслу изготовления тапочек, чтобы содержать себя, совершенствуя свое образование. В 1829 году он стал редактором бостонской газеты и вскоре, помимо своей поэзии, стал реальной силой в движении против рабства в Массачусетсе.

И все же за всю свою долгую и активную жизнь в качестве редактора, автора, законодателя, реформатора и поэта у него не было мыслей — насколько мы можем судить — о браке.

СЭМЮЭЛ ДЖОНС ТИЛДЕН (Соединенные Штаты — 1814-1886).

Пожалуй, нет лучшего примера холостяка-государственного деятеля в Америке, чем Сэмюэл Дж. Тилден.

История гласит, что он однажды был глубоко влюблен в южную леди, но судьба в какой-то форме вмешалась. Он так и не женился, однако, и не позволил разочарованию помешать своей карьере. Он стал губернатором Нью-Йорка, а позже был номинирован в президенты, проиграв один голос выборщиков (хотя он был народным избранником с большинством в двести пятьдесят тысяч голосов). После своей смерти он оставил более пяти миллионов долларов, главным образом на благотворительные цели, из которых Фонд Тилдена Нью-Йоркской публичной библиотеки получил около половины.

Маленькие проблески XIX века

Великие события в истории последних ста лет, собранные так, чтобы представить краткую запись.

[Продолжение со страницы 46.]

ВТОРОЕ ДЕСЯТИЛЕТИЕ.

1811

Французская армия под командованием Массены была окончательно изгнана из Португалии британцами под командованием Веллингтона. Франция, южные и средние германские государства и Австрия сформировали союз против России. Бернадот, наследный принц Швеции и бывший маршал Наполеона, отказал Франции в помощи. Наполеон пригрозил Швеции и начал подготовку против России.

Соединенные Штаты захватили Западную Флориду. Американский корабль «Президент» и британский корабль «Литтл Белт» обменялись выстрелами, и трения между двумя странами усилились. При Типпеканоэ генерал Харрисон разбил индейцев под предводительством Текумсе. Недовольство Великобританией из-за ее поведения на море и утверждения ею права на досмотр американских судов возросло в Соединенных Штатах.

Мамелюки, заманенные на фестиваль в Каире, были перебиты Мехметом Али. Голландские поселения на Яве захвачены англичанами. Римский король, сын Наполеона и Марии-Луизы, родился 20 марта. Агитация в Англии против телесных наказаний солдат и матросов. Луддиты разбили машины в Ноттингеме. Генрих Клейст, немецкий поэт, покончил с собой. Епископ Перси, составитель баллад, умер.

НАСЕЛЕНИЕ. — Вашингтон, округ Колумбия, 8 208; Нью-Йорк, 96 373; Лондон (включая столичный округ, перепись 1811 г.), 1 009 546; Соединенные Штаты, 7 239 881; Великобритания и Ирландия (перепись 1811 г.), 15 547 720.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году, за исключением того, что принц Уэльский стал регентом Великобритании.

1812

Англичане под командованием Веллингтона захватили Сьюдад-Родриго и начали оказывать сильное давление на французов в Испании. Бадахос, удерживаемый французами под командованием генерала Филиппона, был взят штурмом британцами после боя, в котором пало пять тысяч человек. Американские каперы начали охотиться за британской торговлей. 18 июня началась война между Америкой и Англией. Первое столкновение произошло между американским кораблем «Президент» и британским кораблем «Бландина»; «Бландина» спаслась. «Эссекс», капитан Дэвид Портер, с мичманом Дэвидом Г. Фаррагутом, тринадцати лет, на борту, захватил британский транспорт с двумя сотнями солдат и заставил «Алерт» сдаться. Американский фрегат «Конституция» потопил британский фрегат «Герьер», но британский «Пуатье» захватил американскую шлюпку «Оса». Другие морские дуэли закончились в пользу американских кораблей. Декейтер, командуя фрегатом «Соединенные Штаты», взял «Македонянина», в то время как «Конституция» захватила «Яву». Президент Мэдисон отказался от услуг генерала Эндрю Джексона; Джексон после этого организовал независимый корпус, который был неохотно принят, когда пришли неудачи. Генерал Халл повел американцев в Канаду и был разбит при Макино. Халл сдал Детройт Броку, британскому губернатору Верхней Канады, который заключил союз с индейцами. Форт Дирборн (Чикаго) был сожжен индейцами, а поселенцы перебиты. В битве под Форт-Джорджем 13 октября генерал Брок был убит, но американцы были вынуждены отступить. Дирборн предпринял безрезультатную попытку вторжения в Канаду.

22 июня Наполеон с более чем шестисоттысячной армией начал свой катастрофический русский поход. Отступая перед его наступлением, русские опустошали страну. Под Смоленском они нанесли французам урон в пятнадцать тысяч человек, подожгли город и отступили. Французы, пораженные болезнями, страдающие от нехватки продовольствия и окруженные со всех сторон русскими, продвигались к Москве. При Бородине, после отчаянного сражения, Наполеон одержал гибельную победу; почти сто тысяч человек пали с обеих сторон. Французы вошли в Москву, но уже через несколько часов город был охвачен пламенем — подожженный русскими по приказу губернатора Ростопчина. Русские крестьяне перебили тысячи отставших французских солдат. Мирные предложения Наполеона были отвергнуты, и он был вынужден эвакуировать Москву, предварительно взорвав Кремль. Отступление французов было страшнее самих сражений, и тысячи из них погибли от холода или голода. Русские преследовали их, выигрывая битву за битвой. Из великой армии, вторгшейся в Россию, лишь десятая часть перешла границу обратно. В Испании французы потеряли Кадис и Мадрид и были разбиты Веллингтоном при Саламанке. В декабре Наполеон поспешил в Париж, подавил заговор Мале против него и объявил новый призыв на военную службу трехсот пятидесяти тысяч человек. В этом году в наполеоновских войнах погибло более миллиона человек.

Луизиана принята в состав Союза. Доктор де Куртуа из Парижа открыл иод. Землетрясение в Каракасе унесло жизни двенадцати тысяч человек. Английский издатель книг Томаса Пейна оштрафован и выставлен к позорному столбу. В Англии усилилось луддитское движение против машин.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году.

1813

Наполеон освободил Пия VII и заключил конкордат между церковью и государством во Франции. Пруссия присоединилась к России против Наполеона, который провел ряд сражений с союзниками в Центральной Германии, наиболее важными из которых были битвы при Лютцене и Бауцене. Решительная победа Веллингтона над французами при Виттории — где впервые в войне были использованы шрапнельные снаряды — придала новую силу союзу Англии, России, Пруссии и Швеции против Франции и Дании.

В Америке восемьсот американцев были захвачены британцами во Френчтауне, штат Мичиган. На море американский корабль «Хорнет» под командованием капитана Лоуренса потопил «Пикок»; «Хазард» захватил британский фрегат «Альбион», но «Шеннон» взял американский фрегат «Чесапик», убив капитана Лоуренса, который перед смертью сказал: «Не сдавайте корабль!». «Энтерпрайз» захватил британский бриг «Боксер». 12 сентября на озере Эри коммодор Перри провел знаменитый бой, о котором доложил так: «Мы встретили врага, и они наши; два корабля, два брига, одна шхуна и один шлюп». Генерал Харрисон положил конец восстанию криков своей победой у форта Молден.

Австрия присоединилась к союзникам против Франции, а Моро, герой Гогенлиндена, и Бернадот перешли на сторону противников своего бывшего лидера Наполеона. При Дрездене (26–27 августа) Наполеон одержал свою последнюю великую победу; Моро был убит. При Вальштатте Блюхер разгромил французов, а Ней потерпел поражение при Денневице. Король Жером Бонапарт был вынужден бежать из Вестфалии. Бавария отказалась далее поддерживать Наполеона. Кампания в Германии завершилась великой битвой под Лейпцигом, проходившей с 16 по 19 октября, в которой четыреста тысяч немцев и русских наголову разбили двести тысяч французов, убив или захватив в плен почти половину из них и очистив Германию от захватчиков. Тем временем Веллингтон вторгся во Францию с юга, и империя Наполеона начала стремительно рушиться. Испания была для него потеряна навсегда. Наполеон распустил Законодательный корпус, решив продолжать планы по ведению войны, и объявил новый призыв на военную службу трехсот тысяч человек.

Мыс Доброй Надежды уступлен голландцами британцам. Джордж Стефенсон построил свой первый паровоз. Орден иезуитов восстановлен Пием VII.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году.

1814

1 января Блюхер перешел Рейн, чтобы начать вторжение во Францию. Он потерпел поражение при Бриенне, но победил при Ла-Ротьере и с помощью русских теснил Наполеона в ряде сражений. В марте союзники одержали решительные победы при Лане и Арси-сюр-Обе. Англия, Россия, Пруссия и Австрия связали себя обязательствами еще на двадцать лет, причем Англия согласилась выплатить каждой из других держав по два миллиона фунтов; Франция должна была быть возвращена к своим первоначальным границам. Наполеон отверг предложенные ему условия. Мария-Луиза бежала из Парижа. Армии союзников вошли в Париж 31 марта, и 11 апреля, после попытки отравиться, Наполеон отрекся от престола в Фонтенбло. Он удалился на Эльбу, которая была отведена ему как игрушечное королевство. Талейран теперь стал доминировать в Париже, и Бурбоны были восстановлены, а Людовик XVIII коронован как король Франции. Фердинанд VII возобновил власть в Испании. По Парижскому мирному договору Франция сохранила свою старую территорию, получила обратно колонии, захваченные Англией, удержала Эльзас-Лотарингию и большую часть добычи, собранной Наполеоном. Россия удержала Польшу и Финляндию.

В июне американцы под командованием Брауна захватили форт Эри и провели нерешительные бои с британцами при Чиппеве и Ландис-Лейн. В августе британские силы под командованием Росса и Кокберна высадились в Мэриленде, разбили американцев при Бладенсберге и двинулись на Вашингтон. Мэдисон и его кабинет бежали. Беззащитный город был занят врагом; Белый дом и недостроенный Капитолий были сожжены, а правительственные склады и здания в Александрии уничтожены. Атака на Балтимор была отбита, что вдохновило Ки на создание «Знамени, усыпанного звездами». На озере Шамплейн Макдонах захватил четыре судна британской эскадры и обратил остальные в бегство. Двести человек с британского флота, направлявшегося в Новый Орлеан, попытались взять на абордаж капер «Генерал Армстронг» (капитан Сэмюэл Рид) в нейтральной гавани Файал. Они были отбиты. Три британских судна окружили его, и после отважного боя Рид и его девяносто человек затопили «Генерал Армстронг» и спаслись, нанеся серьезный урон британскому флоту. Джексон отбил у британцев Пенсаколу во Флориде; он также уничтожил восемьсот криков за их резню жителей форта Мимс и окончательно сломил мощь индейцев в Алабаме и Джорджии своей победой при Хорсшу-Бенд. В течение всего этого времени Новая Англия практически оставалась в стороне от войны с британцами, оказывая мало помощи другим штатам. В день Рождества в Генте был подписан мирный договор между Англией и Соединенными Штатами.

Норвегия приняла короля Швеции в качестве правителя — договоренность, от которой лишь недавно отказались. Бурбоны начали репрессии во Франции и Испании, «ничему не научившись и ничего не забыв». Иезуитам разрешено вернуться во Францию. Деспотизм возобновлен в германских государствах. Принц-регент Англии исключил свою жену Каролину из двора. Скончались ученый граф Румфорд и бывшая императрица Жозефина, первая жена Наполеона.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году, за исключением того, что во Франции и Испании были восстановлены Бурбоны; Людовик XVIII — король Франции, а Фердинанд VII — король Испании.

1815

8 января, когда известие о мире еще не достигло Америки, Джексон выиграл битву при Новом Орлеане, нанеся британцам урон в две тысячи человек и потеряв лишь двадцать одного. В Мобиле американцы захватили еще один британский отряд, но у Нью-Йорка коммодор Декейтер был вынужден сдаться со своим кораблем «Президент» британской блокирующей эскадре.

Англия вернула Яву Голландии, но сохранила Демерару и Мыс Доброй Надежды. Папская область была восстановлена, а Швейцарская конфедерация сформирована. 26 февраля Наполеон ускользнул с Эльбы; 1 марта он высадился во Франции, где был встречен с радостью своими старыми солдатами, а 20 марта вошел в Париж, начав «Сто дней». Ней дезертировал от Людовика XVIII, чтобы присоединиться к Наполеону, и практически вся армия последовала за ним. Людовик бежал в Гент.

Англия, Австрия, Пруссия и Россия немедленно объединились против Наполеона. За несколько дней он мобилизовал и снарядил армию из ста двадцати тысяч ветеранов, и в июне был готов атаковать британские и прусские силы в Бельгии. При Катр-Бра 16 июня Ней провел нерешительный бой с первыми, в то время как в тот же день при Линьи Наполеон разбил пруссаков под командованием Блюхера. 18-го числа армия Наполеона противостояла армии Веллингтона перед Ватерлоо. До полудня начался бой. Ней предпринимал неоднократные и отважные атаки на плотные британские каре, но его кавалерия была перебита. Поздно вечером Блюхер после форсированного марша прибыл с частью своей армии и, соединившись с британцами, обратил французские силы в бегство. Наполеон едва спасся, и союзники преследовали разбитые остатки его армии. Наполеоновские войны, которые стоили девяти миллионов жизней и неисчислимых сокровищ и перекроили карту мира, были окончены.

20 июня Наполеон прибыл в Париж, а 22 июня отрекся от престола после того, как Палата представителей приняла аккламацией предложение Лафайета о том, что палата должна заседать постоянно, а любая попытка ее роспуска должна считаться государственной изменой. 7 июля союзники снова вошли в Париж; 15-го числа Наполеон сдался капитану Мейтленду с британского корабля «Беллерофон» в Рошфоре. Он был доставлен в Англию, а оттуда отправлен в качестве пленника на остров Святой Елены, куда прибыл 15 октября.

Мэдисон переизбран президентом Соединенных Штатов. Филадельфия начала строительство системы водоснабжения. Соединенные Штаты победили в войне с Алжиром. Сформирован Священный союз, включивший всех правителей Европы, за исключением султана Турции, Папы Римского и короля Англии. Дэви изобрел безопасную лампу. Уолластон, английский ученый, с помощью электричества довел платину до накаливания — предвестник лампы накаливания. Дэниел О'Коннелл убил Д'Эстерра на дуэли. В Англии прошли бунты против хлебных законов. Скончался Роберт Фултон. Финансовая депрессия по всем Соединенным Штатам.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году, за исключением того, что в течение ста дней (с марта по июнь) Наполеон находился у власти во Франции, а Людовик XVIII бежал из Парижа.

1816

Двадцать лет непрерывных войн оставили Англию с долгом в восемьсот миллионов фунтов, с остановившимся бизнесом, всеобщими бунтами по всей стране и сотнями тысяч уволенных матросов и солдат, пополнивших ряды безработных. Фуше был изгнан из Франции Бурбонами, а Талейран заменен в министерстве герцогом Ришелье. Инквизиция была восстановлена в Испании, и были применены строгие меры в попытке подавить восстания в американских колониях. Боливар в Венесуэле нанес серьезные поражения испанцам. Аргентина, Боливия, Уругвай и Парагвай объявили себя независимыми от Испании.

Соединенные Штаты все еще страдали от общей коммерческой и промышленной депрессии. Введен первый тариф; Новая Англия, с Дэниелом Уэбстером в качестве ведущего оратора, в то время выступала за свободную торговлю; Юг, ведомый Кэлхуном, был за протекционизм. Судоходная торговля Новой Англии практически приостановилась в результате нового тарифа. Подавлено восстание индейцев-семинолов во Флориде. В Филадельфии открыт первый в стране сберегательный банк. Индиана принята в состав Союза. Масоны изгнаны из Италии. Товары английского производства исключены из России. Начато восстановление Москвы. Первая форма стетоскопа изобретена Леннеком из Парижа.

Скончались американский государственный деятель Гавернор Моррис и английский драматург и государственный деятель Ричард Бринсли Шеридан.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году.

1817

Соединенные Штаты вступили в процветающий период, известный как «Эра доброго согласия». Государственные земли быстро осваивались поселенцами, и люди начали продвигаться на запад. Возобновление проблем с семинолами на границе Флориды. Джексон принял командование войсками после того, как многие белые поселенцы были вырезаны. Открыта первая линия пароходов между Нью-Йорком и Ливерпулем. 4 июля был заложен фундамент канала Эри. В Хартфорде открыта первая школа для глухонемых. В Филадельфии квакерами открыт первый в Америке приют для душевнобольных. Миссисипи принята в состав Союза.

В Англии продолжалась депрессия; несколько луддитов были казнены за разрушение машин; восемнадцать человек повешены за подделку банкнот Банка Англии; действие закона о хабеас корпус приостановлено. Пиндарийские и маратхские войны в Индии; лорд Гастингс, английский генерал-губернатор, одержал ряд побед и значительно расширил британское влияние. Принц-регент Англии был освистан толпой из-за своего поведения по отношению к жене.

Одиннадцать человек в Филадельфии и семь в Норидже, Англия, погибли в результате взрывов паровых котлов на пароходах, что привело к яростному общественному противодействию паровым судам. Эпидемия холеры началась в Бенгалии, распространилась по Азии и Европе, пересекла Атлантику и вызвала миллион смертей, прежде чем была остановлена несколько лет спустя. Французский поэт Беранже заключен в тюрьму за богохульство.

Скончались французская писательница мадам де Сталь и польский патриот и солдат Американской революции Тадеуш Костюшко.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году, за исключением того, что Джеймс Монро стал президентом Соединенных Штатов 4 марта.

1818

Оккупационная армия выведена из Франции. Король Пруссии Фридрих Вильгельм III по настоянию Меттерниха и русского царя Александра, став непримиримым противником либерализма и народного образования, начал закрывать школы и колледжи. Общее недовольство в Испании, и произошло несколько неудачных восстаний против Фердинанда VII, чье плохое управление оставило пустую казну и невыплаченное жалованье армии. Эндрю Джексон вторгся во Флориду, и Конгресс отказался осудить его; переговоры с Испанией о покупке Флориды. Иллинойс принят в состав Союза, и в Конгрессе начался спор по поводу принятия Миссури. Назначены пенсии нуждающимся солдатам Революции, а также вдовам и детям солдат Революции — начало пенсионной системы. Количество полос на флаге Соединенных Штатов сокращено до тринадцати, число звезд должно быть равно общему количеству штатов в Союзе.

Полярные экспедиции отправлены как из Америки, так и из Англии. В последней стране Абрахам Торнтон, обвиненный в убийстве, заявил о своем праве доказать невиновность, встретившись со своим обвинителем в бою; согласно древнему статуту это было возможно, и, поскольку обвинитель Торнтона отказался от предложенного поединка, заключенный был освобожден. Устаревший закон был после этого отменен. Открыты лакированная кожа и стрихнин. Пар впервые использован для отопления.

Независимость Чили окончательно провозглашена 12 февраля после восьми лет борьбы.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году, за исключением того, что Карл XIV (ранее маршал Бернадот) сменил Карла XIII на посту короля Швеции и Норвегии.

1819

Большинство индейцев чероки переселены из Джорджии на земли к западу от Миссисипи. Конгресс взбудоражен дискуссией по Миссури; законопроект о запрете рабства на территории Луизианской покупки к северу от параллели 36 градусов 30 минут, за исключением Миссури, был представлен и принят в следующем году. Оппозиция рабству усилилась в северных штатах. Желтая лихорадка в Нью-Йорке. Алабама принята в состав Союза. Вюртемберг отменил крепостное право. Август Коцебу, немецкий драматург и лидер оппозиции либеральным идеям и образованию, убит Зандом, студентом из Йены; за этим последовали суровые репрессивные меры под влиянием Меттерниха, великого австрийского министра. Во всех германских государствах установлена цензура прессы, прошли массовые аресты либералов, студенческие общества были запрещены, а девяносто четыре студента казнены за ношение черно-красно-золотых лент — эмблем либерализма.

Ричард Карлайл из Лондона арестован за перепечатку «Века разума» Пейна. Велосипеды, «хобби-хорсы» и другие предшественники велосипеда стали популярны. Эрстед из Копенгагена сделал важные открытия в электромагнетизме.

Родилась королева Виктория; скончались шотландский изобретатель Джеймс Уатт, прусский солдат генерал Блюхер и первый генерал-губернатор Индии Уоррен Гастингс.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году.

1820

Восстание Риего в Испании провалилось, но за ним последовали другие движения в пользу либерализма. В Мадриде тюрьма инквизиции была взята штурмом, и содержавшиеся в ней политические заключенные освобождены. Король Фердинанд был вынужден созвать кортесы и согласиться на восстановление относительно либеральной конституции 1812 года. Дело о разводе Георга IV Английского рассматривалось в Палате лордов; когда прокурор только начал свою вступительную речь, пэры внезапно поднялись и выбежали все вместе, чтобы наблюдать солнечное затмение; иск провалился. Сэр Вальтер Скотт стал первым баронетом, созданным Георгом IV.

Герцог Беррийский, наследник французского престола, убит Лувелем 13 февраля. Карбонарии, или «угольщики», заставили Фердинанда I, короля Неаполя, даровать конституцию, которую он поклялся соблюдать, но почти сразу же дезавуировал. Народ Португалии также восстал и получил конституцию. Россия продала Испании флот боевых кораблей, которые позже оказались гнилыми остовами.

В Соединенных Штатах был принят и подписан Монро, переизбранным на второй президентский срок, законопроект о Миссурийском компромиссе. Мэн был принят в качестве штата, и Испания согласилась уступить свои права на Флориду за сумму в пять миллионов долларов.

Гидропатия введена Присницем. Ампер открыл гальванометр. Кофеин выделен Удри, а хинин — Пельтье и Каванту.

Скончались король Англии Георг III, американский художник Бенджамин Уэст, ирландский государственный деятель Генри Граттан и политический экономист Артур Янг.

НАСЕЛЕНИЕ. — Вашингтон, округ Колумбия, 13 247; Нью-Йорк, 123 706; Лондон (метрополия), 1 225 694; Соединенные Штаты, 9 638 453; Великобритания и Ирландия (1821), 22 566 755.

ПРАВИТЕЛИ — Соединенные Штаты, Джеймс Монро; Великобритания, Георг III (умер 29 января), Георг IV (сменил его); Франция, Людовик XVIII; Испания, Фердинанд VII; Пруссия, Фридрих Вильгельм III; Россия, Александр I; Австрия, Франц I; Папа Пий VII.

Причина, по которой так мало браков счастливы, заключается в том, что молодые леди тратят свое время на плетение сетей, а не на создание клеток. — Джонатан Свифт.

ПО И ЛОНГФЕЛЛО

ОБ ИХ УТРАЧЕННОЙ ЛЮБВИ.

Хотя любовь мужчины к женщине была одним из самых плодотворных источников вдохновения для поэтов, стихи, в которых знаменитые авторы воспевали женщин, ставших их женами, встречаются сравнительно редко. Распространено мнение, что натура поэтов более чувствительна, чем у других людей. Если это правда, то вполне разумно предположить, что поэт обладает способностью выразить свое чувство утраты более сильно, чем это был бы способен сделать любой другой человек.

В случае с По, стихотворение «Аннабель Ли», написанное вскоре после смерти его прекрасной молодой жены, как говорят, было вдохновлено потерей писателя. Миссис По, Вирджиния Клемм, двоюродная сестра поэта, стала его женой, когда ей не было и пятнадцати лет. Ее супружеская жизнь была полна печали и лишений, и одиннадцать лет спустя она умерла от чахотки.

Жена Лонгфелло умерла в 1861 году. Вскоре после этого было написано стихотворение «Via Solitaria». Оно не предназначалось для публикации, и при жизни Лонгфелло не было включено ни в один сборник его стихов, поскольку автор считал его слишком сугубо личным для публики.

АННАБЕЛЬ ЛИ.

ЭДГАР АЛЛАН ПО.

It was many and many a year ago

In a kingdom by the sea

That a maiden there lived whom you may know

By the name of Annabel Lee,

And this maiden she lived with no other thought

Than to love and be loved by me.

I was a child and she was a child,

In this kingdom by the sea,

But we loved with a love that was more than love,

I and my Annabel Lee;

With a love that the winged seraphs of heaven

Coveted her and me.

And this was the reason that, long ago,

In this kingdom by the sea,

A wind blew out of a cloud, chilling

My beautiful Annabel Lee,

So that her high-born kinsman came

And bore her away from me

To shut her up in a sepulcher

In this kingdom by the sea.

The angels, not half so happy in heaven,

Went envying her and me.

Yes, that was the reason (as all men know),

In this kingdom by the sea,

That the wind came out of the cloud by night

Chilling and killing my Annabel Lee.

But our love it was stronger by far than the love

Of those who were older than we,

Of many far wiser than we,

And neither the angels in heaven above

Nor the demons down under the sea

Can ever dissever my soul from the soul

Of the beautiful Annabel Lee.

For the moon never beams without bringing me dreams

Of the beautiful Annabel Lee,

And the stars never rise but I feel the bright eyes

Of the beautiful Annabel Lee.

And so all the nighttide I lie down by the side

Of my darling, my darling, my life and my bride,

In her sepulcher there by the sea,

In her tomb by the sounding sea.

VIA SOLITARIA.

ГЕНРИ У. ЛОНГФЕЛЛО.

Alone, I walked the peopled city,

Where each seems happy with his own;

Oh! friends, I ask not for your pity—

I walk alone.

No more for me yon lake rejoices,

Though moved by loving airs of June.

Oh! birds, your sweet and piping voices

Are out of tune.

In vain for me the elm tree arches

Its plumes in many a feathery spray,

In vain the evening's starry marches

And sunlit day.

In vain your beauty, Summer flowers;

Ye cannot greet these cordial eyes;

They gaze on other fields than ours—

On other skies.

The gold is rifled from the coffer,

The blade is stolen from the sheath;

Life has but one more boon to offer,

And that is—Death.

Yet well I know the voice of Duty,

And, therefore, life and health must crave,

Though she who gave the world its beauty

Is in her grave.

I live, O lost one! for the living

Who drew their earliest life from thee,

And wait, until with glad thanksgiving

I shall be free.

For life to me is as a station

Wherein apart a traveler stands—

One absent long from home and nation,

In other lands;

And I, as he who stands and listens,

Amid the twilight's chill and gloom,

To hear, approaching in the distance,

The train for home.

For death shall bring another mating,

Beyond the shadows of the tomb,

On yonder shore a bride is waiting

Until I come.

In yonder field are children playing,

And there—oh, vision of delight!—

I see the child and mother straying

In robes of white.

Thou, then, the longing heart that breakest,

Stealing the treasures one by one,

I'll call Thee blessed when Thou makest

The parted—one.

Начало сценической карьеры.

МЭТЬЮ УАЙТ-МЛАДШИЙ.

Серия статей, которая будет продолжаться из месяца в месяц и включит всех известных актеров.

БЛАНШ БЕЙТС УПРЯМИТСЯ.

Будучи учительницей, она вышла на сцену, чтобы избежать повышения из детского сада в начальный класс.

Я знал, что Бланш Бейтс происходит из театральной семьи и что поэтому для нее был открыт путь на сцену, но я не знал точно, когда она впервые появилась перед публикой. Чтобы узнать это для «Сборника», я разыскал ее в короткий промежуток отдыха, который у нее был — без смены костюма — между первым и вторым актами «Девушки с Золотого Запада».

«Как я начала? — повторила она в ответ на мой вопрос. — Ну, я думаю, это потому, что я воспротивилась идее быть известной как «училка». Я расскажу вам об этом. Хотя и отец, и мать были на сцене, я нисколько не интересовалась этой жизнью. На самом деле, в своем маленьком юном уме я вообразила себя очень важной дамой.

«Актриса? Нет, конечно, — говорила я себе. — Для меня что-то гораздо лучше этого». Я интересовалась маленькими детьми и стала воспитательницей детского сада в Сан-Франциско, где моя мать играла с Л. Р. Стоквеллом. Но именно мой успех с малышами привел к концу моей карьеры учителя. Если я могу так хорошо справляться в детском саду, рассудил комитет, значит, меня стоит повысить, и однажды они пришли ко мне с объявлением, что я переведена на должность учителя в начальный класс.

Учить или не учить.

«Полагаю, я должна была чувствовать себя польщенной, но этого не было. Я села и начала смотреть вперед, сквозь перспективу грядущих лет. Учительница, школьная наставница! Это как-то не вязалось с образом важной дамы, который нарисовало мое воображение. И в этот психологический момент мама пришла домой с предложением от мистера Стоквелла.

«Казалось, они собирались устроить ему бенефис, и он предложил ей, в качестве новинки в программе, чтобы я выступила в одноактной пьесе. Поскольку это произошло как раз тогда, когда я колебалась в мыслях о своих перспективах в преподавательском деле, идея меня захватила, и я сказала: «Да, я хотела бы это сделать».

«Пьеса называлась «Картина» Брандера Мэтьюза, и я была единственной женщиной в ней, пройдя всю гамму страстей при исполнении роли. Но я была слишком молода и неопытна, чтобы испугаться этой идеи. Я вышла, справилась, и, почувствовав запах рампы, я окончательно настроилась на выступление в Нью-Йорке».

После опыта работы с труппой Стоквелла мисс Бейтс получила место в репертуарном театре Фроули в качестве актрисы на второстепенных ролях с зарплатой двадцать долларов в неделю, что привело к осуществлению ее надежд на шанс на Бродвее. И это произошло в виде ангажемента в не менее знаменитой компании, чем у Огастина Дэйли. Она дебютировала в феврале 1899 года, но продержалась всего две ночи.

Слишком хороша для Дэйли.

«Отставка Бланш Бейтс из театральной компании Огастина Дэйли даст многим возможность сказать «я же говорил», — заметил в то время театральный критик «Нью-Йорк Сан». — Короткая карьера мисс Бейтс на этой сцене была предсказана в премьерный вечер «Великого рубина, или Поцелуя крови».

«Ее вызывали на сцену четыре раза после ее лучшей сцены, и аплодисменты были восторженными и искренними. Этого было бы достаточно, чтобы обосновать веру в нее. Но была вторая и более веская причина, говорили пророки, почему ее пребывание там будет недолгим.

«Занавес позже упал в тишине на том, что должно было стать впечатляющей кульминацией для Ады Рехан, и был поднят лишь единожды после того, как билетеры спровоцировали легкую демонстрацию личного расположения к этой любимице.

«В театре Дэйли никогда не было принято иметь другую актрису с драматической силой, кроме мисс Рехан. Роли, второстепенные по серьезной значимости, играли очаровательные, но слабые молодые женщины. Как только начиналось соперничество, как в случае с Максин Эллиотт, оно устранялось.

«В сенсационной мелодраме из Друри-Лейн, с необычайно удачным названием или подзаголовком «Поцелуй крови», есть русская авантюристка, у которой честный любовный роман, хотя она и воровка, и которая является единственным женским персонажем, фигурирующим в героических сценах пьесы. Мисс Бейтс была назначена на эту роль.

«Она приехала из Калифорнии и была здесь неизвестна. Она оказалась красивой, пылкой, сильной и очень талантливой. Она стала откровением для первой аудитории, и та была готова сходить по ней с ума.

«Может быть, для мисс Рехан было бы лучше, если бы роль отдали ей. Возможно, ей не хотелось играть порочную женщину. Во всяком случае, она предпочла вместо этого появиться в роли тщеславной, легкомысленной, но чистой и веселой жены лондонского торговца.

«Это было написано как эксцентричный персонаж, и в Друри-Лейн роль была сыграна с неотразимым комизмом миссис Джон Вуд. Но мисс Рехан не собиралась выглядеть гротескно, а что касается низкого комизма, то это явно не ее линия.

«В сериокомической сцене лунатизма, где миссис Вуд была пугалом в папильотках и смешной ночной рубашке, мисс Рехан не пожертвовала ничем ради комических требований. Она была такой же величественной и статной, как любая леди Макбет. По этим причинам эпизод с лунатизмом, который был очень ценен в Лондоне, здесь не значил ничего, и в конце актриса имела все основания знать, что он провалился у публики.

«Именно тогда эксперты предсказали уход калифорнийской актрисы. Она появилась в театре Дэйли еще только один вечер. Ей не показалось в театре Дэйли комфортно».

Естественно, мисс Бейтс недолго оставалась без ангажемента. Ее перехватили Либлеры для роли Миледи в «Трех мушкетерах», и вскоре она попала на глаза Беласко, который выделил ее в «Под двумя флагами». Ее настоящий успех, однако, пришел с «Любимицей богов», которая принесла ей семьсот пятьдесят долларов в неделю зарплаты и процент от сборов — недурное повышение с двадцати долларов, которые она получала у Фроули менее пяти лет назад.

ЗВЕЗДА СУДЬБЫ МИЛЛЕРА.

Она привела его из родного Лондона через Канаду и, наконец, в старую репертуарную труппу Лицеума.

Генри Миллер родился в Лондоне, но вырос в Канаде. Он был еще школьником, когда случайно прочитал журнальную статью о Генри Ирвинге. Это зажгло в нем амбицию играть, но он принялся реализовывать ее самым практичным и разумным способом.

Вместо того чтобы сбежать, чтобы присоединиться к какой-нибудь театральной труппе в качестве статиста, он начал изучать ораторское искусство у покойного У. К. Калдока, лучше всего запомнившегося, пожалуй, как достойный мельник, отец Хейзел Керк. Это было дома у Миллера, в Торонто, и здесь он получил четыре года подготовки по текстам Шекспира.

Ему было едва девятнадцать, когда в театре Торонто представился шанс показать, чему его научила учеба. Его назначили на роль окровавленного сержанта в «Макбете», и тот факт, что компания была лишь случайным сборищем, недалеко ушедшим от бродячих трупп, на самом деле сработал в пользу молодого Миллера.

Он был первым ведущим актером в старом репертуарном театре Лицеум в «Жене» и вторым в Эмпайр. В 1899 году он выразил свою величайшую амбицию — управление нью-йоркским театром. Это он реализовал прошлой зимой в Принцесс, где организовал и поставил «Зиру» для мисс Энглин.

БУРЯ ДЛЯ МИСС РАССЕЛ.

В десятилетнем возрасте она вызвала гнев Роуз Эйтиндж, потому что ей не хватало опыта.

Энни Рассел, как и мисс Бейтс, происходит из театральной семьи, поэтому дверь на сцену была для нее приоткрыта.

Первое появление мисс Рассел состоялось в Монреале, когда ей было десять лет, и ему предшествовал душераздирающий эпизод. Роуз Эйтиндж играла «Мисс Малтон» против Клары Моррис. В пьесе нужны были двое детей, и когда мисс Эйтиндж узнала, что одна из них — Жанна, назначенная на роль Энни Рассел, — никогда раньше не выходила на сцену, она пришла в ярость.

«Вы хотите испортить шоу, когда так много зависит от него?» — потребовала она от Э. А. Макдауэлла, своего менеджера.

Девочка, Энни, случайно услышала ее и горько заплакала. Мисс Эйтиндж заметила ее, ее сердце смягчилось от этого зрелища, она успокоила ребенка и позволила ей играть роль. Позже она появилась в хоре юношеской труппы «Пинафора» и вскоре была повышена до роли Жозефины.

Затем она сделала большой скачок — на Вест-Индию, чтобы присматривать за своим маленьким братом Томми, «ребенком-актером» труппы, позже одним из двух знаменитых Фаунтлероев, а ныне театральным критиком в нью-йоркской газете. Находясь с этой труппой, она была вынуждена исполнять огромное разнообразие ролей, что дало ей хороший фундамент, на котором она построила свой большой успех в чепчике «Эсмеральды».

За этим последовал другой успех, в совершенно ином направлении — поэтическом, в «Элейн», а затем она заболела. Несколько лет она оставалась вне сцены, близкая к смерти, и вернулась на нее, наконец, в слабой пьесе Сидни Гранди «Новая женщина».

Она смыла вкус этого у публики триумфом как здесь, так и в Лондоне с «Сью», а затем снова ушла в тень с «Кэтрин», переведенной с французского.

Ее настоящий приход в качестве популярной звезды состоялся осенью 99-го года в Лицеуме в «Мисс Хоббс».

МЕДАЛЬ ЗАСТАВИЛА МАНТЕЛЛА ДВИГАТЬСЯ.

Его поощрили стать актером призом, который он, будучи мальчиком, выиграл за мастерство в декламации.

Мантелл, ныне играющий Шекспира, начал свою профессиональную карьеру в качестве сержанта. Это было в 1874 году в театре Рочдейл, Ланкашир, Англия, под сценическим именем Хадсон. Пьеса называлась «Арра-на-Пог». Он родился в Ирвайне, Эйршир, Шотландия, 7 февраля 1854 года, но вырос в Ирландии, где в школе выиграл медаль за мастерство в декламации. Это обратило его внимание на любительскую сцену, где он впервые появился в роли Де Мопра в «Ришелье».

Он приехал в Америку в том же году, когда начал играть профессионально, и получил ангажемент в репертуарной труппе Музея в Бостоне. Но вскоре вернулся в Англию, где оставался четыре года, играя в провинции, и когда Штаты снова увидели его, это был 1878 год, когда он и Миллер были с Моджеской.

Его первый настоящий подъем к популярности произошел, когда Фанни Давенпорт наняла его на роль Лориса в «Федоре». В этой роли он считался одним из самых красивых мужчин, ступавших на американские подмостки, и создал себе моду, которая проложила путь к его звездной карьере в течение нескольких лет в одной пьесе «Монбарс».

ДЖИЛЛЕТТ БРОСИЛ ПРАВО.

При поддержке Марка Твена будущий драматург и звезда отправился в «дорогу», которую нашел тернистой.

Можно сказать, что Уильям Джиллетт попал на сцену бегом, ибо он сбежал из дома, чтобы удовлетворить свою амбицию стать актером. Его семья была солидными гражданами Хартфорда, Коннектикут, где его отец однажды баллотировался на пост губернатора штата.

Идея заключалась в том, чтобы сделать из Уильяма юриста, но после того, как он перерос страсть к механике, которая побудила его тайно построить паровой двигатель в своей спальне, он загорелся страстью к сцене, которую невозможно было подавить родительским противодействием.

Марк Твен, сосед в Хартфорде, был на стороне мальчика. Его «Позолоченный век» драматизировался, и автор использовал свое влияние, чтобы получить молодому Джиллетту место в составе в качестве старшины присяжных в труппе, которую возглавлял Джон Т. Рэймонд. В этой роли ему доверили обременительную задачу произнести эти четыре слова в ответ на вопрос судьи: «Да. Невиновен».

Джиллетту было едва девятнадцать в то время, и после того, как прокат «Позолоченного века» закончился, он оказался в Новом Орлеане без другого ангажемента или шанса получить его. Наконец, он получил место на таких великолепных условиях — согласившись играть без зарплаты и предоставлять свои собственные костюмы.

Должность была ведущего актера на второстепенных ролях для новоорлеанской репертуарной труппы, и когда, прослужив некоторое время в этих унизительных условиях ради опыта, который это принесет, Джиллетт мягко предложил, чтобы ему платили небольшой гонорар, ему сказали, что есть одна альтернатива, которая всегда открыта для него — он может уйти, что он и сделал.

Затем последовал период тяжелой жизни для молодого актера, который не добирался до приятных пастбищ, пока сам не начал писать пьесы. И все же его первая постановка, достигшая рампы, отнюдь не была ошеломляющим успехом. Это был «Профессор», поставленный в театре Мэдисон-сквер, с ним самим в главной роли, когда этим домом управлял епископальный священник и его брат.

Успех следует за неудачей.

Это такая сверхчеловеческая задача — привлечь внимание менеджера к пьесе, что новый драматург склонен чувствовать, что Рубикон перейден, как только рукопись принята. Но в действительности это лишь остановка на обочине, где он может передохнуть, чтобы набраться сил. И молодому Джиллетту нужны были все возможные восстановительные силы, ибо когда «Профессор» был представлен вниманию публики, критики обрушили на него свои самые острые стрелы.

Актеру-драматургу удалось выжить, хотя его пьеса — нет, и, не падая духом, он продолжил свою работу над «Эсмеральдой». Это была история, написанная Фрэнсис Ходжсон Бернетт, которой заинтересовались Мэллори из театра, и драматизацию которой, в сотрудничестве с автором, они доверили Джиллетту. Это оказалось большим хитом с Энни Рассел в заглавной роли и выдержало более трехсот представлений.

Вскоре последовал еще один адаптационный успех — «Частный секретарь», в котором Джиллетт также играл. Тем временем он работал над другой оригинальной пьесой, «Удерживаемый врагом», военной драмой, которая почти победила «Шенандоа» на ее собственном поле в гонке за популярность.

Вдохновленный успехом, которого он достиг, Джиллетт не был доволен тем, чтобы продолжать в том же духе. Он жаждал расширяться, удивлять людей, делать что-то большое, и с его послужным списком за плечами ему было нетрудно убедить Чарльза Фромана пойти напополам в постановке «Девяноста дней».

Это была мелодрама самого яркого типа, но предполагалось, что ее «третьеавенюшность» будет сглажена тем, как тщательно она была поставлена, и заботой, с которой следили за механическими эффектами. Она полностью провалилась, продержавшись едва месяц и утянув за собой в крах все сбережения Джиллетта. Разочарование подорвало его здоровье, и он удалился в хижину в Южной Каролине, где через некоторое время принялся за новые адаптации — «Слишком много Джонсона», «Все удобства дома» и «Вдовы мистера Уилкинсона».

Все они были поставлены успешно, чего нельзя было сказать о том, что в конечном итоге стало его самой известной работой; ибо «Секретная служба», называвшаяся изначально «Секретная служба», была встречена холодно, когда ее запустили в Филадельфии с Морисом Бэрримором в главной роли.

Джиллетт подверг пьесу тщательной переработке, и она была поставлена в новом виде, с автором в роли героя, в Гаррике, Нью-Йорк, в 1896 году, и имела успех, который стал настоящим началом карьеры Джиллетта как знаменитого актера-драматурга.

БЕЛЛОУ БЫЛ МОРЯКОМ.

Он учился на священника и сбежал в море, прежде чем попал в центр внимания.

Кирл Беллоу, который вскоре последует за «Раффлзом» с «Правом пути», — сын актера, который носил репутацию самого красивого человека в Англии. Он женился на дочери коммодора и оставил сцену, чтобы войти в церковь, став епископом Калькутты. Гарольд Кирл (под каким именем Беллоу был тогда известен), будучи старшим сыном, был предназначен следовать по стопам отца и учился на священника в Оксфорде.

Но вскоре он обнаружил, что совершил ошибку. Его плоть постоянно воевала против ограничивающей жизни ученого, и в девятнадцать лет он сбежал в море, по старомодному способу из сборников рассказов.

После пяти лет на соленой воде он оказался обратно в Англии, не продвинувшись в земных благах дальше, чем когда сбежал из Оксфорда. Он бродил по Лондону, не смея вернуться домой, и без денег в карманах. Именно в этот кризис он случайно прочитал объявление с призывом к легкому комедианту присоединиться к труппе для провинции, с зарплатой два фунта (десять долларов) в неделю.

Кровь, унаследованная от отца-актера, забурлила в его венах, и он немедленно отправился подавать заявку на должность. Его красивая внешность и приятные манеры перевесили отсутствие опыта, и он был в восторге от того, что его наняли.

Во время игры в Дублине в роли Жоржа де Леспара в пьесе Бусико «Сбившийся с пути» его работа и внешность настолько впечатлили критика, что тот написал Бусико в Лондон о нем. Драматург немедленно послал за неизвестным актером и дал ему место в труппе в Хеймаркете, где за три года он вырос до ведущего актера. Оттуда он отправился в Лицеум под руководством Генри Ирвинга, где впервые использовал имя «Кирл Беллоу».

ДАНЬ ПАМЯТИ УМЕРШИМ БРАТЬЯМ.

НАДГРОБНЫЕ РЕЧИ, ПРОИЗНЕСЕННЫЕ СЭРОМ ЭКТОРОМ НАД СЭРОМ ЛАНСЕЛОТОМ И РОБЕРТОМ Г. ИНГЕРСОЛЛОМ НАД Э. К. ИНГЕРСОЛЛОМ.

Как бы ни был человек бесчувственен, его глубочайшие чувства волнуются, когда он стоит лицом к лицу со смертью. Чувство утраты; неопределенность; необъятность тайны, которую можно решить только догадками или интуицией веры — все эти торжественные элементы вызывают самые сокровенные мысли и чувства.

Среди записанных выражений скорби мы выбрали два для наших читателей. Каждое из них — надгробная речь над телом брата. В литературе мы возвращаемся к старому сэру Томасу Мэлори за «скорбными жалобами» сэра Эктора де Мориса над мертвым сэром Ланселотом, его братом. Напомним, что после смерти королевы Гвиневры, как записано в «Смерти Артура», сэр Ланселот «с тех пор ел мало пищи и не пил, но постоянно скорбел, пока не умер». Они отнесли его в Джойус Гард, где он желал быть похороненным, и туда пришел сэр Эктор, который семь лет тщетно искал своего брата.

Второе высказывание — это панегирик, произнесенный покойным Робертом Г. Ингерсоллом на похоронах своего брата Э. К. Ингерсолла. В подобных условиях скорби ни одна более глубокая нота не звучала так красноречиво. Полковник Ингерсолл затронул смыслы жизни и, будучи неверующим, рискнул выразить благородную надежду на смерть.

СЭР ЭКТОР О СЭРЕ ЛАНСЕЛОТЕ.

И тогда сэр Эктор отбросил свой щит, свой меч и свой шлем; и когда он увидел лицо сэра Ланселота, он упал в обморок; и когда он очнулся, трудно было бы любому языку передать скорбные жалобы, которые он возносил по своему брату. «Ах! Сэр Ланселот, — сказал он, — ты был главой всех христианских рыцарей. И теперь, я смею сказать, — сказал сэр Эктор, — что сэр Ланселот, там, где ты лежишь, ты никогда не был побежден руками ни одного земного рыцаря; и ты был самым учтивым рыцарем, который когда-либо носил щит; и ты был самым верным другом своему возлюбленному, который когда-либо садился на коня; и ты был самым верным любовником грешного человека, который когда-либо любил женщину; и ты был самым добрым человеком, который когда-либо разил мечом; и ты был самым красивым человеком, который когда-либо приходил среди толпы рыцарей; и ты был самым кротким человеком и самым нежным, который когда-либо ел в зале среди дам; и ты был самым суровым рыцарем к своему смертному врагу, который когда-либо клал копье на упор».

НАПУТСТВЕННАЯ РЕЧЬ ИНГЕРСОЛЛА.

Дорогие друзья: я собираюсь сделать то, что покойный часто обещал сделать для меня. Любимый и любящий брат, муж, отец, друг скончался, когда утро мужества едва коснулось полудня, а тени все еще падали на запад. Он не прошел на жизненном пути тот камень, что отмечает высшую точку; но, устав на мгновение, он прилег у дороги и, используя свою ношу как подушку, погрузился в тот безмятежный сон, который до сих пор целует его веки. Еще любя жизнь и восхищаясь миром, он отошел в тишину и бренный прах.

И все же, возможно, лучше всего в самый счастливый, самый солнечный час плавания, когда жадные ветры целуют каждый парус, разбиться о невидимую скалу и в одно мгновение услышать рев валов над затонувшим кораблем. Ибо в открытом море или среди бурунов у дальнего берега крушение в конце концов должно ознаменовать конец каждого из нас. И каждая жизнь, даже если каждый ее час богат любовью, а каждое мгновение украшено радостью, в своем финале станет трагедией, столь же печальной, глубокой и темной, как та, что соткана из основы и утка тайны и смерти. Этот храбрый и нежный человек в любую жизненную бурю был дубом и скалой, но в лучах солнца он был лозой и цветком.

Он был другом героических душ. Он взошел на высоты и оставил все суеверия далеко внизу, в то время как на его чело падал золотой рассвет более величественного дня. Он любил прекрасное, и цвет, форма и музыка доводили его до слез. Он вставал на сторону слабых и охотно подавал милостыню. С верным сердцем и чистейшими руками он добросовестно исполнял все общественные обязанности. Он был поклонником свободы, другом угнетенных. Тысячу раз я слышал, как он цитировал эти слова: «Для справедливости любое место — храм, а любое время года — лето».

Он верил, что счастье — единственное благо, разум — единственный факел, справедливость — единственное поклонение, человечность — единственная религия, а любовь — единственный священник. Он приумножил сумму человеческой радости; и если бы каждый, кому он оказал любящую услугу, принес цветок на его могилу, сегодня ночью он спал бы под морем цветов.

Жизнь — это узкая долина между холодными и бесплодными пиками двух вечностей. Мы тщетно пытаемся заглянуть за эти высоты. Мы взываем вслух, и единственный ответ — эхо нашего плачущего крика. С безмолвных уст не отвечающих мертвых не доносится ни слова; но в ночи смерти надежда видит звезду, а внимающая любовь может услышать шелест крыла. Тот, кто покоится здесь, умирая, приняв приближение смерти за возвращение здоровья, прошептал своим последним вздохом: «Мне теперь лучше».

Давайте верить, вопреки сомнениям и догмам, страхам и слезам, что эти дорогие слова истинны для всех бесчисленных мертвых. А теперь вам, выбранным из многих людей, которых он любил, чтобы исполнить последний печальный долг перед покойным, мы передаем его священный прах. Речь не может вместить нашу любовь. Не было и нет человека нежнее, сильнее и мужественнее.

Первая великая поэма Америки.

В истории литературы время от времени отмечаются имена выдающихся писателей, чья самая запоминающаяся работа была выполнена в самом начале их карьеры. Один примечательный пример — поэма «Танатопсис», написанная Уильямом Калленом Брайантом (1794–1878), когда ему было всего семнадцать лет.

Его отец нашел поэму в письменном столе сына вместе с рукописью «Водоплавающей птицы» и был настолько поражен открытием столь необычных стихов, что поспешил к дому соседа, вложил рукописи ему в руки, а затем разрыдался, воскликнув:

«О, прочтите это. Это Каллена!»

«Танатопсис» был отнесен доктором Брайантом редактору недавно основанного «Североамериканского обозрения»; но этот джентльмен и друзья, которым он его показал, поначалу не хотели верить, что американец мог написать столь прекрасную поэму. Тем не менее она была опубликована (в 1817 году); однако даже тогда, и долгое время после, большинство людей приписывали ее доктору Брайанту, а не его сыну.

Значение «Танатопсиса» одновременно литературное и историческое. В действительности это первая оригинальная нота, когда-либо прозвучавшая в американской поэзии. До того времени американцы лишь подражали любому стилю письма, который оказывался популярным в Англии. Брайант же достиг спонтанного самовыражения и отчетливой индивидуальности. Он черпал прямое вдохновение из самой Природы; и его строки были оживлены воображением, которое не было натужным. Публикация «Танатопсиса», следовательно, теперь считается датой, с которой начинается национальная литература Америки.

ТАНАТОПСИС.

УИЛЬЯМ КАЛЛЕН БРАЙАНТ.

To him who in the love of nature holds

Communion with her visible forms, she speaks

A various language: for his gayer hours

She has a voice of gladness, and a smile

And eloquence of beauty; and she glides

Into his darker musings with a mild

And healing sympathy, that steals away

Their sharpness ere he is aware. When thoughts

Of the last bitter hour come like a blight

Over thy spirit, and sad images

Of the stern agony, and shroud, and pall,

And breathless darkness, and the narrow house,

Make thee to shudder and grow sick at heart,

Go forth under the open sky, and list

To Nature's teachings, while from all around—

Earth and her waters, and the depths of air—

Comes a still voice: Yet a few days, and thee

The all-beholding sun shall see no more

In all his course; nor yet in the cold ground,

Where thy pale form was laid with many tears,

Nor in the embrace of ocean, shall exist

Thy image. Earth, that nourished thee, shall claim

Thy growth, to be resolved to earth again;

And, lost each human trace, surrendering up

Thine individual being, shalt thou go

To mix forever with the elements—

To be a brother to the insensible rock,

And to the sluggish clod, which the rude swain

Turns with his share and treads upon. The oak

Shall send his roots abroad, and pierce thy mold.

Yet not to thine eternal resting-place

Shalt thou retire alone, nor couldst thou wish

Couch more magnificent. Thou shalt lie down

With patriarchs of the infant world—with kings,

The powerful of the earth—the wise, the good—

Fair forms, and hoary seers of ages past,

All in one mighty sepulcher. The hills,

Rock-ribbed and ancient as the sun—the vales

Stretching in pensive quietness between—

The venerable woods—rivers that move

In majesty, and the complaining brooks

That make the meadows green; and, poured round all,

Old ocean's gray and melancholy waste—

Are but the solemn decorations all

Of the great tomb of man. The golden sun,

The planets, all the infinite hosts of heaven,

Are shining on the sad abodes of death,

Through the still lapse of ages. All that tread

The globe are but a handful to the tribes

That slumber in its bosom. Take the wings

Of morning; traverse Barca's desert sands,

Or lose thyself in the continuous woods

Where rolls the Oregon, and hears no sound

Save his own dashings—yet the dead are there;

And millions in those solitudes, since first

The flight of years began, have laid them down

In their last sleep—the dead reign there alone.

So shalt thou rest; and what if thou withdraw

In silence from the living, and no friend

Take note of thy departure? All that breathe

Will share thy destiny. The gay will laugh

When thou art gone, the solemn brood of care

Plod on, and each one, as before, will chase

His favorite fantom; yet all these shall leave

Their mirth and their employments, and shall come

And make their bed with thee. As the long train

Of ages glide away, the sons of men—

The youth in life's green spring, and he who goes

In the full strength of years, matron, and maid,

And the sweet babe, and the gray-headed man—

Shall one by one be gathered to thy side

By those who in their turn shall follow them.

So live that when thy summons comes to join

The innumerable caravan which moves

To that mysterious realm where each shall take

His chamber in the silent halls of death,

Thou go not, like the quarry-slave at night,

Scourged to his dungeon, but, sustained and soothed

By an unfaltering trust, approach thy grave

Like one who wraps the drapery of his couch

About him, and lies down to pleasant dreams.

ПРЕДПАСХАЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ.

Несколько размышлений, уместных и неуместных, на тему одежды, ее стоимости и последствий портновского великолепия.

Dwellers in huts and marble halls—

From shepherdess up to queen—

Cared little for bonnets, and less for shawls,

And nothing for crinoline.

But now simplicity's not the rage,

And it's funny to think how cold

The dress they wore in the Golden Age

Would seem in the Age of Gold.

Генри С. Ли — «Две эпохи».

Nothing is thought rare

Which is not new, and follow'd; yet we know

That what was worn some twenty years ago

Comes into grace again.

Бомонт и Флетчер — «Пролог к благородному джентльмену».

Dress drains our cellar dry,

And keeps our larder lean; puts out our fires,

And introduces hunger, frost, and wo.

Where peace and hospitality might reign.

Купер — «Задача». Кн. II.

Тот, кто гордится шелестом своих шелков, подобно безумцу, смеется над лязгом своих оков. Ибо, поистине, одежда должна напоминать нам о нашей утраченной невинности.

Фуллер — «Священные и светские состояния».

I'll be at charges for a looking-glass,

And entertain some score or two of tailors,

To study fashions to adorn my body:

Since I am crept in favor with myself,

I will maintain it with some little cost.

«Ричард III». Акт I. Сц. 2.

So tedious is this day,

As is the night before some festival

To an impatient child, that hath new robes,

And may not wear them.

«Ромео и Джульетта». Акт III. Сц. 2.

Costly thy habit as thy purse can buy,

But not express'd in fancy; rich, not gaudy;

For the apparel oft proclaims the man.

«Гамлет». Акт I. Сц. 3.

The glass of fashion and the mold of form,

The observ'd of all observers.

«Гамлет». Акт III. Сц. 1.

Their clothes are after such a pagan cut too,

That, sure, they've worn out Christendom.

«Генрих VIII». Акт I. Сц. 3.

You, sir, I entertain for one of my hundred;

only I do not like the fashion of your garments.

«Король Лир». Акт III. Сц. 6.

He is only fantastical that is not in fashion.

Бертон — «Анатомия меланхолии».

And as the French we conquer'd once,

Now gives us laws for pantaloons,

The length of breeches and the gathers,

Port-cannons, periwigs, and feathers.

Батлер — «Гудибрас». Ч. I. Песнь III.

Thy clothes are all the soul thou hast.

Бомонт и Флетчер — «Удача честного человека». Акт V. Сц. 3.

A winning wave, deserving note,

In the tempestuous petticoat;

A careless shoe-string, in whose tie

I see a wild civility—

Do more bewitch me than when art

Is too precise in every part.

Роберт Геррик — «Прелесть беспорядка».

Fashion—a word which knaves and fools may use,

Their knavery and folly to excuse.

Черчилль — «Росциада».

As good be out of the world as out of the fashion.

Колли Сиббер — «Последняя уловка любви».

Who seems most hideous when adorned the most.

Ариосто — «Неистовый Роланд». XX. 116.

I see that the fashion wears out more apparel than the man.

«Много шума из ничего». Акт III. Сц. 3. Стр. 148.

Be plain in dress, and sober in your diet;

In short, my deary, kiss me! and be quiet.

Леди М. У. Монтегю — «Краткое изложение совета лорда Литтелтона».

Классика от Карлейля.

Два самых знаменитых отрывка из «Sartor Resartus», написанных великим шотландским философом в том, что он называл «самым одиноким уголком Британии».

«Приведенные здесь отрывки взяты из произведения, которое почти всеми считается шедевром Томаса Карлейля (1795–1881). «Sartor Resartus» («Портной перекроенный») — это название книги, которая являет саму душу Карлейля со всем ее смешанным презрением, беззаконием, юмором и пафосом. Он писал в том, что называл «самым одиноким уголком Британии» — на маленькой шотландской ферме в Крейгенпуттоке.

В это место Карлейль привез свою невесту, Джейн Уэлш, очень блестящую женщину, и там они прожили годы среди самого пустынного окружения и в самом грубом быту. Они были странной и плохо подходящей друг другу парой — он по манерам и внешности был сутулым и неотесанным крестьянином, она — утонченной и нервной светской дамой. Карлейль страдал от диспепсии, которая часто делала его свирепым, как волк. Его жена, вышедшая за него замуж не столько по любви, сколько потому, что считала, что его ждет великая карьера, страдала от его невнимательности и грубости, но мстила ему остротой своего языка и жгучими записями, которые оставила об их взаимной горечи и злобе.

Именно в этом уединенном месте Карлейль написал «Sartor Resartus», который впервые появился в «Фрейзерс мэгэзин» (1833–1834). Это одно из самых странных и эксцентричных литературных произведений. У него нет формы. Его язык часто восклицательный, шумный и дикий — к тому же пересыпанный иностранными словами и словами, которые Карлейль придумал сам. Он действительно излагает личные мнения, причудливые размышления и душевные муки своего автора; и он предвосхищает почти демоническую силу, с которой Карлейль впоследствии написал историю Французской революции, которую сам назвал «истиной, облаченной в адское пламя».

Карлейль как человек был настолько неуравновешенным, что с ним было почти невозможно иметь дело. Его взгляды были крайними, и он любил выкрикивать их самыми яростными и неистовыми словами, оскорбляя тех, кто с ним не соглашался, снедаемый колоссальным тщеславием, и все же, несомненно, будучи гением первого порядка.

Ночной вид города.

«Ах, мой дорогой друг, — сказал он однажды в полночь, когда мы вернулись из кофейни после довольно серьезного разговора, — это истинное величие — жить здесь. Эти бахромы уличных огней, пробивающиеся сквозь дым и тысячи испарений на несколько саженей в древнее царство Ночи, что думает о них Волопас, когда ведет своих Гончих псов через зенит на их поводке из звездного огня?

«Этот приглушенный гул Полуночи, когда Движение улеглось отдохнуть; и колесницы Тщеславия, все еще катящиеся кое-где по дальним улицам, несут ее в залы под крышей, освещенные в должной мере для нее; и только Порок и Страдание, чтобы рыскать или стонать, подобно ночным птицам, бродят снаружи; этот гул, говорю я, подобно хриплому, неспокойному сну больной Жизни, слышен на Небесах! О, под этим отвратительным покрывалом из паров, гниения и невообразимых газов, какой Бродильный чан кипит и скрыт!

«Радостные и скорбящие здесь; люди умирают здесь, люди рождаются; люди молятся — по другую сторону кирпичной перегородки люди проклинают; и вокруг них всех — огромная, пустая Ночь.

«Гордый Гранд все еще задерживается в своих надушенных салонах или покоится за дамасскими занавесками; Нищета съеживается на койках или дрожит, терзаемая голодом, в своем логове из соломы; в темных подвалах «Руж-э-нуар» вяло извергает свой голос судьбы изможденным, голодным Злодеям; в то время как Государственные советники сидят, плетя интриги и играя в свою высокую шахматную партию, где пешки — это Люди.

«Любовник шепчет своей даме, что карета готова, и она, полная надежды и страха, скользит вниз, чтобы бежать с ним через границы; Вор, еще тише, прикладывает свои отмычки и ломы или затаился в ожидании, пока сторожа не захрапят в своих будках.

«Веселые особняки с залами для ужина и танцев полны света, музыки и высоко бьющихся сердец; но в Камерах смертников пульс жизни бьется трепетно и слабо, и налитые кровью глаза смотрят сквозь тьму, которая вокруг и внутри, в ожидании света сурового последнего утра. Шесть человек должны быть повешены завтра; не доносится ли стук молотка со Скалы Ворона? — их виселица, должно быть, уже строится.

«Свыше пятисот тысяч двуногих животных без перьев лежат вокруг нас в горизонтальном положении; их головы в ночных колпаках и полны глупейших снов. Бунт кричит во весь голос, шатаясь и кичась в своих зловонных логовах позора; и Мать с распущенными волосами преклоняет колени над своим бледным умирающим младенцем, чьи потрескавшиеся губы теперь увлажняют только ее слезы — все они навалены и сбиты в кучу, и только плотницкая и каменная кладка между ними — набиты, как соленая рыба в бочке — или барахтаются, скажу ли я, как египетский кувшин с прирученными гадюками, каждая из которых пытается поднять свою голову над другими; такая работа идет под этим дымным покрывалом! Но я сижу над всем этим; я один со Звездами».

В дикой природе.

«Горы не были для него в новинку; но редко можно увидеть Горы в таком сочетании величия и грации, как здесь. Скалы того типа, который минералоги называют Первобытными, всегда располагаются массами сурового, гигантского характера; эта суровость, однако, здесь смягчена удивительной воздушностью форм и мягкостью окружения; в климате, благоприятном для растительности, серая скала, сама покрытая лишайниками, пробивается сквозь одеяние листвы или зелени; а белые, яркие коттеджи, затененные деревьями, теснятся вокруг вечного гранита. В прекрасной смене Красота чередуется с Величием; вы едете через каменистые лощины, вдоль узких проходов, пересекаемых потоками, нависающими высокими стенами скал; теперь извиваясь среди разбитых, лохматых расщелин и огромных обломков; теперь внезапно выходя в изумрудную долину, где ручей собирается в Озеро, и человек снова нашел прекрасное жилище, и кажется, будто Мир утвердился в лоне Силы.

«На Мир, однако, в этом вихре существования Сын Времени претендовать не может; тем более, если какой-то Призрак преследует его из Прошлого; а Будущее — это целиком стигийская Тьма, несущая призраков. Разумно мог бы Странник воскликнуть про себя: Разве врата счастья этого мира не закрыты перед тобой неумолимо; есть ли у тебя надежда, которая не безумна? Тем не менее, можно все еще бормотать вслух, или на оригинальном греческом, если это больше подходит тебе: «Тот, кто может смотреть на смерть, не вызовет теней».

«От таких размышлений внимание Странника отвлекается наружу; ибо теперь долина резко сужается, пересеченная огромной горной массой, каменистый, размытый водой подъем которой нельзя преодолеть верхом. Оказавшись наверху, он снова чувствует себя поднятым в вечерний свет заката; и не может не остановиться и не оглядеться вокруг на несколько мгновений.

«Возвышенное, неровное пространство пустоши, где долины сложными ветвлениями внезапно или медленно направляют свой спуск к каждой части неба. Горные хребты у ваших ног и сложены вместе; только более высокие вершины смотрят вниз кое-где, как на вторую равнину; озера также лежат чистые и серьезные в своем одиночестве.

«Никаких следов человека теперь не видно; если только, конечно, это не он создал то маленькое видимое звено Шоссе, здесь, как кажется, взбирающееся в недоступное, чтобы соединить Провинцию с Провинцией.

«Но посмотрите, к солнцу! Как оно возвышается прямо вверх, мир Гор, диадема и центр горного региона! Сотни и сотни диких пиков в последнем свете Дня; все светящиеся, золотые и аметистовые, как гигантские духи пустыни; там, в своей тишине, в своем одиночестве, точно так же, как в ту ночь, когда Потоп Ноя впервые высох!»

«Прекрасным, даже торжественным было внезапное зрелище для нашего Странника. Он смотрел на эти изумительные массы с удивлением, почти с тоскливым желанием; никогда до этого часа он не знал Природу, что она Едина, что она его Мать и божественна.

«И когда румяное сияние угасало в ясности неба, и Солнце уже ушло, ропот Вечности и Бескрайности, Смерти и Жизни прокрался в его душу; и он почувствовал, как будто Смерть и Жизнь — одно, как будто Земля не мертва, как будто Дух Земли имеет свой трон в этом великолепии, и его собственный дух пребывает с ним в общении».

«Заклинание было нарушено звуком каретных колес. Появившись из скрытого Севера, чтобы вскоре погрузиться в скрытый Юг, проехала веселая карета-баруш, запряженная четверкой; она была открыта; слуги и форейторы носили свадебные знаки; та счастливая пара, значит, нашла друг друга, это был вечер их свадьбы! Несколько мгновений сблизили их; Du Himmel! Это был герр Таугуд и — Блюмина!

«С легким, не узнающим приветствием они проехали мимо меня; погрузились вниз среди соседних зарослей, дальше, к Небесам и к Англии; а я, словами моего друга Рихтера, остался один, позади них, с Ночью!»

ФАКТИЧЕСКАЯ ВЫСОТА МОРСКИХ ВОЛН.

Средний показатель в разных океанах — пятьдесят два фута — высота самого высокого вала, измеренного до сих пор — не более тридцати футов в Северной Атлантике.

Волны — это агенты колоссальной силы, что подтверждают удары, получаемые большими океанскими лайнерами во время зимних штормов. Но, несмотря на истории, рассказываемые пугливыми или впечатлительными пассажирами на пароме Европа-Америка, волны Северной Атлантики — не самые высокие и не самые сильные. Самые огромные моря — те, что образуются к югу от мыса Доброй Надежды и мыса Горн, где океанический пояс не прерывается сушей.

Насколько высоко поднимаются эти южные волны, точно не измерено, насколько можно выяснить; но, вероятно, они не намного выше, чем волны дальше на север. Как сообщает нью-йоркская «Сан»:

«Моряки в наше время никогда не видели таких волн, как те, что, по утверждению ранних мореплавателей, достигали высоты от ста до ста тридцати футов. Лаперуз утверждал, что видел волны, вздымающиеся в Тихом океане на высоту почти двухсот футов. В наши более научные дни мы можем сказать, что самая высокая измеренная волна имела высоту около пятидесяти двух футов.

Это было в южном океане, немного севернее антарктических регионов; и совершенно точно, что самые высокие волны, когда-либо виденные в том регионе, не превышали пятидесяти восьми футов в высоту. Волна такой высоты, безусловно, была бы грозным объектом, и ее гребень омывал бы окна пятого этажа многих нью-йоркских зданий».

Средняя высота волн в разных океанах была установлена с некоторым приближением к точности в результате множества измерений. Самые высокие волны, наблюдаемые в Индийском океане, например, составляют около сорока футов. Самые высокие волны в Северной Атлантике — от двадцати пяти до двадцати девяти футов, а в Средиземном море — от шестнадцати до девятнадцати футов.

Даже самая маленькая из этих больших волн обладает значительной разрушительной силой. Некоторые из них движутся со скоростью двадцать пять миль в час. Волна высотой около тридцати футов содержит тысячи тонн воды, и когда эта огромная сила обрушивается на какое-либо сооружение, причиненные разрушения, скорее всего, будут впечатляющими.

БЕЙСБОЛЬНЫЕ БАРДЫ «НА ПАЛУБЕ».

Гирлянда поистине американских стихов — поэмы, новые и старые, воспевающие славу великой национальной игры.

СТАРЫЙ ЭНТУЗИАСТ.

С. Э. Кайзер.

There's a glad old-fashioned feeling stealing over me once more;

I forget that I'm gray-headed and am verging on threescore;

There are many weighty matters that my earnest care should claim—

But come, old man, let's knock off and go out and see the game.

Let's get a bag of peanuts, and be boys again and shout

For the men who lam the leather and who line three-baggers out;

Let's go out and root and holler, and forget that we have cares,

And that still the world has markets which are worked by bulls and bears.

Every year or two they tell us that baseball is out of date;

But each spring it's back in fashion when they line up at the plate,

When the good old, glad old feeling comes again to file its claim—

When a man can turn from trouble and go out and see the game.

I can feel the warm blood rushing through my veins again—hooray!

See those slender pennants waving? Hear the umpire calling "Play!"

Yah, you bluffer—no, you didn't—aw, say, umpire, that's a shame!

What? Two strikes? Come off, you robber! Well, you're rotten all the same!

Oh, if we'd a man like Anson or Dan Brouthers used to be,

To hold down that first bag—say, what a corker that was! Gee!

Go it! Slide, you chump—you've got to—never touched him! Yip! Hurrah!

Say, that boy's a wonder—hold it! Ah, the dub, they've caught him—pshaw!

Ever see John Ward as short-stop? There's the boy that had the head!

Why, if we had him out yonder he would scare those fellows dead!

And Mike Kelly—Whee-e-e! A beauty! Home run, sure as Brown's my name!

Downed 'em nine to eight, by golly! Wasn't it a corkin' game?

Chicago Record-Herald.

МАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ СЛЕДИТ ЗА БИТАМИ.

Байд Дадли.

Just see him stride from bench to plate—

The boy who keeps the bats;

With truly a majestic gait—

The boy who keeps the bats.

His clothes are old, his feet are bare,

His face unwashed, unkempt his hair,

He's still in pride a millionaire—

The boy who keeps the bats.

A most important man is he—

The boy who keeps the bats;

Possessed of great activity—

The boy who keeps the bats.

He knows each player by his name,

His age, his weight, from whence he came,

And just how long he's played the game—

The boy who keeps the bats.

He'll lug ten sticks and laugh with glee—

The boy who keeps the bats.

"De gang" regards with jealousy

The boy who keeps the bats.

Although he's not employed for pay,

He "gets inside to see 'em play,"

Which beats his former knot-hole way—

The boy who keeps the bats.

He knows each player's stick, you bet—

The boy who keeps the bats.

'Twould break his heart should he forget—

The boy who keeps the bats.

Whene'er a ball is knocked away,

He throws them one with which to play,

He's there for business ev'ry day—

The boy who keeps the bats.

He yells when worthy work is done—

The boy who keeps the bats.

He "hollers" after ev'ry run—

The boy who keeps the bats.

He's overjoyed at victory,

And tells the other kids how "we"

Won out as easily as could be—

The boy who keeps the bats!

St. Joseph News.

КЕЙСИ У БИТЫ.

ФИНЕАС ТЕЙЕР.

It looked extremely rocky for the Mudville nine that day;

The score stood two to four, with but an inning left to play.

So, when Cooney died at second, and Burrows did the same,

A pallor wreathed the features of the patrons of the game.

A straggling few got up to go, leaving there the rest,

With that hope which springs eternal within the human breast,

For they thought: "If only Casey could get a whack at that,"

They'd put up even money now, with Casey at the bat.

But Flynn preceded Casey, and likewise so did Blake,

And the former was a puddin', and the latter was a fake,

So on that stricken multitude a deathlike silence sat,

For there seemed but little chance of Casey's getting to the bat.

But Flynn let drive a "single," to the wonderment of all,

And the much-despised Blakey "tore the cover off the ball."

And when the dust had lifted, and they saw what had occurred,

There was Blakey safe at second, and Flynn a-huggin' third.

Then, from the gladdened multitude went up a joyous yell,

It rumbled in the mountain-tops, it rattled in the dell;

It struck upon the hillside and rebounded on the flat;

For Casey, mighty Casey, was advancing to the bat.

There was ease in Casey's manner as he stepped into his place;

There was pride in Casey's bearing, and a smile on Casey's face.

And when, responding to the cheers, he lightly doffed his hat,

No stranger in the crowd could doubt 'twas Casey at the bat.

Ten thousand eyes were on him as he rubbed his hands with dirt,

Five thousand tongues applauded when he wiped them on his shirt;

Then while the New York pitcher ground the ball into his hip,

Defiance gleamed in Casey's eye, a sneer curled Casey's lip.

And now the leather-covered sphere came hurling through the air,

And Casey stood a-watching it in haughty grandeur there.

Close by the sturdy batsman the ball unheeded sped—

"That ain't my style," said Casey. "Strike one," the umpire said.

From the benches, black with people, there went up a muffled roar,

Like the beating of storm waves on a stern and distant shore.

"Kill him! Kill the umpire!" shouted some one on the stand.

And it's likely they'd have killed him had not Casey raised a hand.

With a smile of Christian charity great Casey's visage shone;

He stilled the rising tumult; he bade the game go on:

He signaled to Sir Timothy, once more the spheroid flew;

But Casey still ignored it, and the umpire said, "Strike two."

"Fraud!" cried the maddened thousands, and echo answered "Fraud!"

But one scornful look from Casey and the audience was awed.

They saw his face grow stern and cold, they saw his muscles strain,

And they knew that Casey wouldn't let that ball go by again.

The sneer is gone from Casey's lip, his teeth are clenched in hate;

He pounds with cruel violence his bat upon the plate.

And now the pitcher holds the ball, and now he lets it go,

And now the air is shattered by the force of Casey's blow.

Oh, somewhere in this favored land the sun is shining bright;

The band is playing somewhere, and somewhere hearts are light.

And somewhere men are laughing, and somewhere children shout:

But there is no joy in Mudville—mighty Casey has struck out.

ПРИЧУДЫ ЛИТЕРАТОРОВ.

Многие качества, которые считались бы предосудительными, если бы ими обладали обычные мужчины и женщины, часто воспринимаются с уважением, окрашенным восхищением, когда они присущи людям гениальным.

Едва ли найдется известный писатель или музыкант, у которого не было бы какой-нибудь странности, забавляющей его друзей. Во многих случаях эти причуды служат ключом к характеру их обладателя. Некоторые из них естественны, тогда как другие кажутся результатом необъяснимого жеманства. Однако, как ни посмотри, все они интересны.

Китс любил красный перец на тостах.

Сарду воображает, что у него постоянный насморк.

Диккенс любил носить броские украшения.

Эрнест Ренан отращивал неестественно длинные ногти.

Уолтер Сэвидж Лэндор швырял посуду, чтобы дать выход своим чувствам.

Эдгар Аллан По спал со своей кошкой. Он был чрезмерно горд своими ступнями.

Альфонс Доде носил очки во время сна. Лучше всего он работал, когда был голоден.

Теккерей имел обыкновение приподнимать шляпу всякий раз, когда проходил мимо дома, в котором писал «Ярмарку тщеславия».

Томас Вентворт Хиггинсон обладает удивительной властью над дикими птицами и может легко их приручать.

Александр Дюма-сын покупал новую картину каждый раз, когда у него выходила новая книга.

Любимым отдыхом Роберта Льюиса Стивенсона была игра на флейте, чтобы, как он говорил, настроить свои мысли.

Роберт Браунинг не мог сидеть спокойно. От постоянного шарканья ногами в ковре протирались дыры.

Лонгфелло любил гулять только на рассвете или на закате и говорил, что именно в это время его посещает самое возвышенное настроение.

Вашингтон Ирвинг никогда не упоминал имени своей невесты после ее смерти, а если кто-то другой делал это, он немедленно покидал комнату.

Натаниэль Готорн всегда мыл руки перед тем, как прочитать письмо от жены. Он находил удовольствие в том, чтобы подолгу изучать старые объявления в подшивках газет.

Маколей держал свои шкафы набитыми богато вышитыми жилетами, и чем крикливее они были, тем больше они ему нравились.

Дизраэли носил корсеты. Чем старше он становился, тем сильнее было его желание одеваться как молодой человек. Во время письма он закладывал по ручке за каждое ухо.

Ф. Мэрион Кроуфорд носит с собой свои собственные письменные принадлежности, ручку и чернила, и никогда не пишет другими. Каждое слово каждого своего романа он написал одним и тем же держателем для пера.

Бьёрнсон держал карманы полными семян деревьев, разбрасывая их горстями во время своих ежедневных прогулок. Он даже пытался убедить своих знакомых делать то же самое.

Дарвин не испытывал никакого почтения к книгам как к таковым и мог разрезать большой том пополам для удобства обращения или вырвать страницы, которые ему требовались для справок.

Золя мог целыми неделями пребывать в уверенности, что он идиот. Находясь в этом состоянии, он писал больше, чем в любое другое время. Он никогда не принимал приглашений на обед.

Оливер Уэнделл Холмс имел обыкновение носить конский каштан в одном кармане, а картофелину в другом, чтобы уберечься от ревматизма. Он питал огромную любовь к деревьям и всегда садился под одним из них, когда была возможность.

Вольтер, в качестве подготовки к дневному труду, затачивал ровно дюжину карандашей. Он развязывал и завязывал свой шейный платок всякий раз, когда какая-нибудь мысль о работе особенно радовала его.

Граф Толстой имел обыкновение ходить босиком и без головного убора круглый год. Он любит французские духи и держит свое белье надушенным ароматическим порошком. На его столе во время письма всегда стоит цветок. Несмотря на богатство, он носит самую дешевую одежду, какую только может купить.

Сэр А. Конан Дойл даже в самую холодную погоду никогда не носит пальто. Когда он выступает с дневной лекцией, он снимает жилет и застегивает свой сюртук вплотную к телу. Он энтузиаст гольфа и проводит все возможное время на полях для игры.

Брет Гарт, когда его посещало вдохновение, нанимал кэб на всю ночь и ехал без остановок сквозь темноту, пока борьба за идеи не заканчивалась и он не становился достаточно спокойным, чтобы писать. Ничто не радовало его больше, чем когда его принимали за англичанина.

Самые быстрые поезда в мире.

Великобритания лидирует по скорости, Франция идет следом, а Соединенные Штаты занимают лишь медленное третье место. — Некоторая статистика пассажирских перевозок.

Скорость — это волшебник, который делает мир меньше. Сравните часовые пробеги старых дилижансов с часовыми пробегами современного железнодорожного поезда, и мы без труда сможем подсчитать, насколько мир сжался за семьдесят пять лет — хотя, как это всегда бывает в магии, это сжатие кажущееся, а не реальное. Автомобили сейчас делают настолько мощными, что самые быстрые могут проезжать более двух миль в минуту — скорость, которая пока не считается практически применимой для обычных поездок. Железнодорожные поезда показывают феноменальное время на коротких дистанциях, и есть один поезд, который регулярно преодолевает сто восемнадцать с половиной миль со скоростью около шестидесяти миль в час.

Некоторым сюрпризом будет узнать, что американские поезда — не самые быстрые. Англия на первом месте, Франция — на втором. Следующая статья из «Нью-Йорк Сан» приводит показатели скорости самых быстрых поездов всех стран, где достигается высокая скорость:

Самый быстрый регулярный дальний рейс без остановок в мире совершается по линии «Грейт Вестерн» из Лондона в Бристоль: 118,5 миль за 120 минут, или практически шестьдесят миль в час. Чтобы высадить пассажиров в Бате, вагон отцепляют от поезда на ходу — это устройство для экономии времени, действующее на ряде европейских дорог, хотя у нас оно все еще неизвестно.

Самый длинный рейс без остановок в любой стране совершается из Лондона в Ливерпуль по линии «Лондон энд Нортуэстерн»: 201 миля со скоростью пятьдесят четыре мили в час. Следующий по длине — по линии «Мидленд» из Лондона в Лидс: 196 миль со скоростью пятьдесят две мили в час.

«Эмпайр Стейт Экспресс».

Поезд в нашей стране, наиболее близкий к этим длинным рейсам без остановок, — это «Эмпайр Стейт Экспресс» на линии «Нью-Йорк Сентрал», идущий из Нью-Йорка в Олбани, 143 мили, со скоростью 53,64 мили в час; а время того же поезда до Буффало, 440 миль за 500 минут, лишь немногим быстрее, чем у экспресса «Мидленд» из Лондона в Глазго, 447 миль за 510 минут. Каждый из них делает четыре регулярные остановки. «Нортуэстерн» пускает поезд из Лондона в Глазго, 401,5 мили, за восемь часов, делая две остановки.

«Грейт Нортерн» пускает поезд из Лондона в Донкастер, 156 миль, без остановок, за 169 минут, со скоростью 55,5 миль в час, а поезд «Грейт Сентрал» идет по новой дороге Англии из Лондона в Шеффилд, 165 миль, за 170 минут, что быстрее 58 миль в час, отцепляя вагон в Лестере без остановки.

Такие рейсы, как между Лондоном и Бирмингемом на «Грейт Вестерн», расстояние 129,25 мили, совершаемые без остановок за 140 минут, или со скоростью более 55 миль в час, менее примечательны; ибо это, по-видимому, обычный темп для многих поездов в Англии.

Такие быстрые и длинные рейсы обычны для всех магистральных линий в Англии, тогда как в Соединенных Штатах быстрые рейсы ограничены только двумя дорогами: «Нью-Йорк Сентрал» и «Пенсильвания». По сравнению со многими английскими быстрыми рейсами, время в пути между Нью-Йорком, Вашингтоном и Бостоном медленное. Расстояние до этих двух городов от Нью-Йорка примерно одинаковое, и в обоих случаях самые быстрые поезда преодолевают его за пять часов (или теперь немного больше до Бостона), то есть со скоростью 46 миль в час.

Для рейсов протяженностью почти 1000 миль ни одна страна не может показать поезда, сравнимые с поездами Нью-Йорк — Чикаго на линии «Нью-Йорк Сентрал»: лучшие поезда преодолевают 980 миль за 1080 минут, или со скоростью 54 мили в час. Хотя это не так быстро, как время, показываемое быстрыми поездами из Парижа в Лион и Марсель, расстояние здесь вдвое больше, чем через всю Францию.

Быстрое сообщение с Атлантик-Сити.

Переходя к коротким рейсам и специальным летним поездам, несомненно, самые быстрые — это поезда из Камдена в Атлантик-Сити. Здесь было показано очень быстрое время на местности, идеальной для высокой скорости, как «Ридингом», так и «Пенсильванией». Лучшее время «Ридинга» — 56,5 миль за 50 минут, или 66 миль в час, в то время как лучшее время «Пенсильвании» — 59 миль со скоростью 64 мили в час.

Это все очень быстрые регулярные поезда в Соединенных Штатах. Самый быстрый рейс в Новой Англии, помимо рейса Бостон — Нью-Йорк, — это рейс из Бостона в Портленд со скоростью 44 мили в час, а на Западе и Юге показатели еще хуже. Чикаго, во многих отношениях величайший железнодорожный центр в мире, не имеет быстрых поездов, кроме упомянутых поездов «Нью-Йорк Сентрал» и «Пенсильвания».

По всему Западу, хотя лучшие поезда очень роскошны, рейсы все короткие, в среднем около 30 миль между станциями, и скорость нигде не достигает в среднем 40 миль в час.

После скорости можно рассмотреть частоту движения поездов, их оснащение и т. д. В этом отношении еще более выраженная разница проявляется в разных странах с почти равным населением.

Больше поездов отправляется с великого Южного терминала в Бостоне за один день, чем проходит в одном направлении по всем дорогам Испании и Португалии за две недели. С одного терминала в Лондоне ежедневно отправляется больше поездов, чем проходит за десять дней для обеспечения всего населения России.

Крупнейшая станция в мире.

Южный терминал в Бостоне не только является крупнейшей станцией в мире, но и ежедневно отправляет более 400 поездов, почти вдвое больше, чем отправляется с Центрального вокзала тремя дорогами, начинающимися оттуда. Следующее по величине число поездов, отправляемых с любой станции в этой стране, составляет около 350 с терминала «Бостон энд Мэн» в Бостоне, а следующее — около 325 со станции Брод-стрит в Филадельфии. Затем идут Центральный вокзал в Нью-Йорке и терминал «Ридинг» в Филадельфии.

Но эти цифры не равны показателям великих лондонских терминалов. Там одна станция отправляет 700 поездов ежедневно — наибольшее число с любой одной станции в мире, и все двенадцать великих терминалов отправляют большое количество поездов.

Включая все пригородные поезда и рассчитывая по среднему показателю зимы и лета, регулярные поезда по расписанию ежедневно отправляются из четырех великих центров в следующем количестве (цифры приведены для всех дорог и являются приблизительно верными): Нью-Йорк — 1400; Бостон — 1000; Филадельфия — 850; Чикаго — 850. Ни в одном другом американском городе нет 400.

Хорошее дорожное полотно за рубежом.

Дорожное полотно и эксплуатационное оборудование лучше в Англии и некоторых частях Франции и Германии, чем в Америке, и благодаря постоянно действующим мерам предосторожности аварии случаются примерно в пять раз реже, чем в Америке. Все основные дороги в Англии имеют два пути, а многие магистральные линии — четыре.

В этом отношении американцы сейчас делают большие улучшения: так, «Пенсильвания» имеет четыре пути от Нью-Йорка до Питтсбурга, а «Нью-Хейвен» — от Нью-Йорка до Нью-Хейвена, в то время как «Нью-Йорк Сентрал» имеет три пути на части пути до Олбани и четыре пути оттуда до Буффало.

Обращаясь к континентальной Европе, обнаруживается, что только Франция балует себя по-настоящему быстрыми поездами, и, возможно, она опережает даже Англию по количеству поездов, регулярно идущих со скоростью выше пятидесяти миль в час. Самый важный туристический маршрут на континенте — из Парижа на юг, в Лион, Марсель и к Средиземному морю, и здесь можно найти прекрасные и быстрые поезда.

Рейс из Парижа в Марсель, 585 миль, совершается за 750 минут, всего с шестью остановками. Многие более короткие рейсы, такие как из Парижа в Кале, к бельгийской границе и т. д., совершаются со скоростью от пятидесяти восьми до шестидесяти двух миль в час по регулярному расписанию.

Средние показатели скорости в Европе.

Согласно немецкому источнику, средняя скорость самых быстрых поездов в Европе такова: французских — пятьдесят восемь миль в час, английских — пятьдесят пять миль в час, немецких — пятьдесят одна. По опыту, быстрые поезда трудно найти в Германии, и обслуживание в этом отношении не идет ни в какое сравнение с Францией.

Самый быстрый поезд идет 227 минут из Берлина в Гамбург, 178 миль, что составляет 47,5 миль в час, а поезд «люкс», единственный быстрый поезд между Мюнхеном и Веной, идет со скоростью всего 45,60 миль в час; но, как правило, по всей Германии часто ходят поезда, и обслуживание хорошее.

Для всей остальной Европы скорость экспрессов падает примерно до 30 миль в час. Италия удивительно медленна. Экспрессу требуется 965 минут, чтобы доехать из Турина в Рим, 413 миль, или всего 26 миль в час, хотя экспресс Милан — Рим развивает почти 40 миль в час.

Между Римом и Неаполем, 155 миль, курсирует всего четыре или пять поездов в день, самый быстрый — со скоростью 34 мили в час, в то время как лучший поезд из Рима в Бриндизи идет 920 минут на расстояние 439 миль, что составляет менее 30 миль в час.

Экспресс между Стокгольмом и Гётеборгом, двумя крупными городами Швеции, едва развивает 30 миль в час. В остальных континентальных странах поезда еще медленнее.

ИСТОКИ ВЕЩЕЙ.

Сургуч в нынешнем виде был впервые замечен в Лондоне в середине XVI века. Древние египтяне использовали своего рода землю для запечатывания бумаг и документов. Египтяне накладывали такую землю на рога скота, и на ней ставилась печать жреца. Так помечали скот, предназначенный для жертвоприношений.

Водолазный колокол не упоминался до XVI века. Два грека в том же столетии (1538 г.) дали представление перед Карлом V, спустившись в воду на значительную глубину в большом перевернутом котле. Они взяли с собой горящие светильники. Люди вернулись на поверхность, не намокнув. Свет все еще горел.

Ломбардцы первыми применили эффективные карантинные методы против чумы и инфекционных заболеваний, и упоминания о карантине в Ломбардии и Милане встречаются в 1374, 1383 и 1399 годах. До того времени христианские общины смиренно принимали нашествие чумы, рассматривая его как божественную кару.

И. Г. Шульце, немец, получил первые настоящие фотографические копии (письменного текста) в 1727 году; а Томасу Веджвуду принадлежит честь первым получить изображения на светочувствительных поверхностях в 1802 году. Между 1826 и 1833 годами Луи Жак Дагер и Нисефор Ньепс усовершенствовали дагеротипный процесс — первую практическую фотографию. Об их открытии было сообщено Французской академии наук в 1839 году.

Индейка — американская птица. Лукулл и эпикурейцы о ней не знали. Ее обнаружили в диком состоянии уже после времен Колумба. Примерно через сто лет после открытия Америки жареные молодые индейки стали большим деликатесом на столе французов.

Телеграфная линия, состоящая из двадцати четырех проводов, каждый из которых представлял букву, была установлена Лесажем в Женеве в 1774 году; и в том же году епископ Уотсон проводил эксперименты с двухмильным проводом недалеко от Лондона. В Германии изобретение приписывают Земмерингу — 1809 год.

Пробка была известна грекам и римлянам и находила почти столько же применений, сколько и сегодня, хотя в Риме нет упоминаний о линолеуме, несмотря на его римское звучание. Стеклянные бутылки с пробковыми затычками для вина и пива вошли в употребление только в середине XIV века.

Водяные мельницы использовались во времена Юлия Цезаря. В римские времена рабов приговаривали к работе на зерновых мельницах, которые приводились в движение ходьбой. Позже стали использовать скот. В III и IV веках в Риме было до трехсот конных мельниц.

Зерновые мельницы часто упоминаются в Библии. Оригинальная зерновая мельница очень напоминала современный аптекарский пестик. Моисей запрещал брать зерновые мельницы в залог, ибо считал, что это все равно что брать в залог человеческую жизнь.

Джозеф Генри первым сконструировал электромагниты в полезной форме. В 1832 году в Олбанской академии ему удалось позвонить в колокольчик через милю провода.

Проволоку сначала выбивали молотом, но ремесленники Нюрнберга в 1350 году начали ее волочить, что стало большим шагом вперед в этом искусстве.

Первая камера-обскура была изобретена Джамбаттистой делла Порта, итальянским философом, во второй половине XVI века.

Первый одеколон назывался «венгерской водой» — по стране его изобретения. Его делали из винного спирта, настоянного на розмарине.

Цветное стекло пришло из Египта. Египтяне довели это искусство до большого совершенства, по-видимому, еще до того, как история начала о нем рассказывать.

Гречиху начали культивировать в Англии в 1597 году. В Европу ее завезли из Азии за сто лет до этого.

Обои с причудливыми цветными рисунками начали использовать в 1620 году. В дальнейшем это искусство в значительной степени развивали французы.

СПАСЕННОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ.

«Сборник» извлекает из печальной безвестности жемчужину, которая в противном случае могла бы быть потеряна для потомков.

История гласит, что в 1895 году Лэнгдон Смит, в то время связанный с воскресным выпуском «Нью-Йорк Геральд», написал первые несколько строф следующего стихотворения. Они были напечатаны в «Геральд». Четыре года спустя, перейдя тем временем в штат «Нью-Йорк Джорнал», мистер Смит наткнулся на эти стихи среди своих бумаг и, перечитав их, был поражен ощущением их незавершенности. Он добавил строфу или две и отложил стихотворение. Позже он написал еще несколько строф, наконец завершил его и отправил Артуру Брисбену, редактору «Ивнинг Джорнал». Мистер Брисбен, не имея возможности его использовать, передал его Чарльзу Э. Расселу из «Морнинг Джорнал». Оно появилось в «Морнинг Джорнал» — посреди страницы с объявлениями! Как оно оказалось так погребено, может знать какой-нибудь наборщик. Возможно, верстальщика осенило проблеском редакторского интеллекта «разрядить» страницу.

Но даже глубокая рамка из «объявлений» не смогла задушить стихотворение. Мистер Смит получил поздравительные письма со всех концов света вместе с просьбами о копиях. Стихотворение пользовалось постоянным спросом, и его было почти невозможно достать. Здесь оно впервые представлено публике на подобающем месте, с должным признанием — еще одно доказательство того, что истинная искра не может долго оставаться скрытой под спудом.

Мистер Смит уловил ноту глубокого интереса. Он связал эволюцию с теорией переселения душ — перевел оду Вордсворта о бессмертии на язык науки. «Слава и мечта» приходят не из другого мира, а из палеозойской эры, в которой существовали древнейшие формы жизни, следы которых сохранились до сих пор. И автор дает нам проблески человека в нескольких геологических периодах, показывая его, наконец, как пещерного человека каменного века; откуда сравнительно недалеко до двадцатого века — и ресторана «Дельмонико».

ЭВОЛЮЦИЯ.

АВТОР: ЛЭНГДОН СМИТ.

When you were a tadpole and I was a fish,

In the Paleozoic time,

And side by side on the ebbing tide

We sprawled through the ooze and slime,

Or skittered with many a caudal flip

Through the depths of the Cambrian fen,

My heart was rife with the joy of life,

For I loved you even then.

Mindless we lived and mindless we loved,

And mindless at last we died;

And deep in a rift of the Caradoc drift

We slumbered side by side.

The world turned on in the lathe of time,

The hot lands heaved amain,

Till we caught our breath from the womb of death,

And crept into light again.

We were Amphibians, scaled and tailed,

And drab as a dead man's hand;

We coiled at ease 'neath the dripping trees,

Or trailed through the mud and sand,

Croaking and blind, with our three-clawed feet

Writing a language dumb,

With never a spark in the empty dark

To hint at a life to come.

Yet happy we lived, and happy we loved,

And happy we died once more;

Our forms were rolled in the clinging mold

Of a Neocomian shore.

The eons came, and the eons fled,

And the sleep that wrapped us fast

Was riven away in a newer day,

And the night of death was past.

Then light and swift through the jungle trees

We swung in our airy flights,

Or breathed in the balms of the fronded palms,

In the hush of the moonless nights.

And oh! what beautiful years were these,

When our hearts clung each to each;

When life was filled, and our senses thrilled

In the first faint dawn of speech.

Thus life by life, and love by love,

We passed through the cycles strange,

And breath by breath, and death by death,

We followed the chain of change.

Till there came a time in the law of life

When over the nursing sod

The shadows broke, and the soul awoke

In a strange, dim dream of God.

I was thewed like an Auroch bull,

And tusked like the great Cave Bear;

And you, my sweet, from head to feet,

Were gowned in your glorious hair.

Deep in the gloom of a fireless cave,

When the night fell o'er the plain,

And the moon hung red o'er the river bed,

We mumbled the bones of the slain.

I flaked a flint to a cutting edge,

And shaped it with brutish craft;

I broke a shank from the woodland dank,

And fitted it, head and haft.

Then I hid me close to the reedy tarn,

Where the Mammoth came to drink;—

Through brawn and bone I drave the stone,

And slew him upon the brink.

Loud I howled through the moonlit wastes,

Loud answered our kith and kin;

From west and east to the crimson feast

The clan came trooping in.

O'er joint and gristle and padded hoof,

We fought, and clawed and tore,

And cheek by jowl, with many a growl,

We talked the marvel o'er.

I carved that fight on a reindeer bone,

With rude and hairy hand,

I pictured his fall on the cavern wall

That men might understand.

For we lived by blood, and the right of might,

Ere human laws were drawn.

And the Age of Sin did not begin

Till our brutal tusks were gone.

And that was a million years ago,

In a time that no man knows;

Yet here to-night in the mellow light,

We sit at Delmonico's;

Your eyes are deep as the Devon springs,

Your hair is as dark as jet.

Your years are few, your life is new,

Your soul untried, and yet——

Our trail is on the Kimmeridge clay,

And the scarp of the Purbeck flags,

We have left our bones in the Bagshot stones,

And deep in the Coraline crags;

Our love is old, our lives are old,

And death shall come amain;

Should it come to-day, what man may say

We shall not live again?

Then as we linger at luncheon here,

O'er many a dainty dish,

Let us drink anew to the time when you

Were a Tadpole and I was a Fish.

ГОРОСКОП МЕСЯЦЕВ.

АВТОР: МАРИОН Й. БУННЕР.

ВТОРОЙ ВЫПУСК.

Что говорят старые астрологические традиции о характере и судьбе тех, кто родился под знаком «Овна», представляющим период между 21 марта и 19 апреля.

Составлено и отредактировано для «Сборника».

ОВЕН: БАРАН. 21 МАРТА — 19 АПРЕЛЯ. КУСПИД: 21 МАРТА — 27 МАРТА.

Созвездие «Овен» — первый знак зодиака и главный знак Огненного триплицитета — оказывает свое влияние с 21 марта по 19 апреля, период, совпадающий с первым месяцем римского года. Это кардинальный, равноденственный, подвижный, мужской знак, положительный полюс Огненного триплицитета, управляющий лицом и головой. Самые типичные качества его подопечных — неизменное мужество, интуиция и разум.

Человек, рожденный в период куспида, когда солнце находится на краю знака, не получает в полной мере преимуществ индивидуальности ни одного из знаков, но приобщается к характеристикам обоих.

Люди, рожденные под этим знаком, позитивны, послушны, но при этом обладают способностью командовать, как бы парадоксально это ни казалось. Они также изобретательны, оригинальны, решительны и исполнительны. Как только Овен принял решение, ничто не может заставить его свернуть с намеченного пути. Прежде чем взяться за любое новое дело, он имеет привычку тщательно изучать всю ситуацию, тем самым обнаруживая и извлекая выгоду из многих, казалось бы, незначительных, но в конечном итоге важных моментов, которые, вероятно, ускользнули бы от обычного человека.

Овны — хорошие собеседники, обладающие острым интеллектом. Многие прекрасные писатели, поэты, лекторы и учителя выходят из этого знака.

Они агрессивны и возбудимы, зачастую доходя до крайностей в своем возбуждении, и склонны проявлять слишком много антагонизма. Они вступают в борьбу, чтобы победить, и ничто не может заставить их отступить. Женщина-Овен обладает тем же боевым духом и стоит за своих друзей до конца, какими бы ни были обстоятельства.

Овны легко выходят из себя, но огонь быстро гаснет, не оставляя после себя ни обиды, ни злобы. Они щедры, отзывчивы и добры, и так высоко ценят своих друзей, что никогда не признают недостатков товарища. С другой стороны, они никогда не упускают возможности увидеть недостатки своих врагов и высказаться о них в самых недвусмысленных выражениях.

Черты Овнов, пожалуй, более разнообразны и своеобразны, чем у любого другого из двенадцати знаков. Они не обладают природным терпением, но чрезвычайно терпеливы с теми, кого любят.

Мужчина-Овен обычно хорошо сложен, силен и высок.

Согласно некоторым авторитетам, невысокие, широкоплечие субъекты гораздо более удачливы в зарабатывании денег, чем высокие. У них интеллектуальные глаза, румяный цвет лица. Лоб широкий в области бровей. Глаза обычно глубоко посажены. Они более чем готовы работать ради того, чего хотят достичь.

Успех Овна зависит от того, как он использует свою великолепную энергию, действие, систематические усилия и, наконец, от его решимости не бросать начатое дело и доводить его до завершения.

Недостатки — нетерпеливость и гнев.

Главные недостатки Овнов — нетерпеливость, гнев, эгоизм и непостоянство, а также склонность к чрезмерной агрессивности. Физический темперамент субъекта будет нервно-сангвиническим, если он родился в южном климате, и желчно-сангвиническим, если он родился в северной широте.

Когда соединяются Овен и Стрелец, астрологи объявляют, что счастливая семейная жизнь обеспечена. Дети будут физически прекрасными, их натура — еще лучше, а интеллект — высочайшего порядка.

Детей-Овнов следует воспитывать очень осторожно и нежно. Ими можно легко управлять только с помощью доброты и любви. На самом деле, дети-Овны, кажется, требуют постоянного проявления любви. Они жаждут справедливой оценки любого маленького дела, которое они могут выполнить.

Очень важно, чтобы ребенка-Овна не перехваливали, ибо в этом случае его высшее развитие наверняка будет остановлено.

Управляющие планеты месяца — Марс и Нептун, а камни — сапфир, бирюза и алмаз. Астральные цвета — синий, белый и розовый. Старая рифма гласит:

Those who in April date their years,

Diamonds should wear, lest bitter tears

For vain repentance flow.

Традиции месяца.

Для Овнов вторник — самый удачный день недели, а июнь и июль — самые благоприятные месяцы для успешного завершения любых деловых операций. Овну хорошо стараться осуществлять свои самые важные деловые интересы в эти месяцы.

Цветок, символизирующий Овна, — амариллис, означающий непреклонную гордость. Древнееврейское племя, над которым правит этот знак, — это племя Гада, а правящий ангел знака — Махидиэль.

В старом римском счете апрель был вторым месяцем, но в юлианском календаре он считается четвертым. Традиционное происхождение названия — omnia aperit, «он открывает все». У римлян этот месяц был посвящен Венере. Первые двадцать дней отдавались пирам, играм и конным состязаниям. 21-го числа, которое считалось днем рождения Рима, впервые пробовали вино предыдущей осени; 25-го числа проводилась церемония Робигалий для предотвращения мучнистой росы, а в последние три дня проходил «Танец цветов».

1 апреля давно стало днем для розыгрышей. Согласно старой традиции, этот обычай берет начало в поверье, что именно в первый день апреля Ной отправил своего голубя на бесплодные поиски доказательств спада вод потопа. Голубь вернулся без оливковой ветви, но нет никаких оснований полагать, что Ной расценил неудачу миссии птицы как шутку.

Как ни странно, великий день для розыгрышей в Индостане — 31 марта.

Обычно в апреле также выпадает Пасха. Слово «Пасха» (Easter) имеет саксонское происхождение. У тевтонских народов апрель назывался Остермонат — месяц восточного ветра. Наша Пасха должна быть между 21 марта и 25 апреля. Она определяется наступлением пасхального полнолуния, или первого полнолуния между весенним равноденствием и четырнадцатью днями после него.

Хотя давно вошло в обычай делать день Пасхи поводом для празднования воскресения Христа, в Новом Завете или в трудах апостольских отцов нет никаких следов такого празднования.

День Святого Георгия — 23-е число месяца, а канун Святого Марка с его суеверием о тех, кому суждено умереть, приходится на 24-е.

Хорошим примером агрессивности, независимости, целеустремленности и силы характера Овнов является преподобный доктор Чарльз Х. Паркхерст. Бисмарк был отличной иллюстрацией упорной решимости и боевых характеристик этого знака.