СБОРНИК «THE SCRAP BOOK»

ТОМ I

MARCH to AUGUST, 1906

НЬЮ-ЙОРК
ИЗДАТЕЛЬСТВО THE FRANK A. MUNSEY COMPANY
ПЯТАЯ АВЕНЮ, 175

1906

УКАЗАТЕЛЬ К ПЕРВОМУ ТОМУ.

ПРИМЕЧАНИЕ. Названия рассказов ищите в указателе «Художественная литература», названия стихотворений — в указателе «Поэзия». «Общий указатель» содержит все остальные ссылки, которые могут понадобиться читателю, включая имена авторов, названия статей и рубрик, а также все основные темы, затронутые в журнале «The Scrap Book».

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА.

«Бокс-Туннель», Чарльз Рид, 74. «Капитан Упрямец» (аноним), 360. «Карлик Чопс», Чарльз Диккенс, 543. «Наследие Кона Крегана», Чарльз Левер, 137. «Курс блюд с обеда Тримальхиона», Гай Петроний, 527. «Низвержение в Мальстрём», Эдгар Аллан По, 17. «Дьявол и Том Уокер», Вашингтон Ирвинг, 57. «Обреченные на жизнь», Оноре де Бальзак, 397. «Схватка с пушкой», Виктор Гюго, 491. «Первое пианино в лагере», Сэм Дэвис, 509. «Решетка», Сэмюэл Лавер, 33. «Мистер Кодл одалживает пять фунтов», Дуглас Джерролд, 143. «Случай на мосту через Совиный ручей», Амброз Бирс, 111. «Соперники», Бенсон Дж. Лоссинг, 127. «Украденное письмо», Уилки Коллинз, 272. «Комната с гобеленами», сэр Вальтер Скотт, 212. «Сцена турнира из «Айвенго»», сэр Вальтер Скотт, 351.

ПОЭЗИЯ.

«Пребудь со мной», 269. «Абу Бен Адем», 94. «Ахунд из Свата», 141. «Американский флаг», 466. «Первая великая поэма Америки», 172. «Песнь рыболова», 242. «Аннабель Ли», 164. «Антология гольфа», 552. «Автомобильная идиллия», 303. «Барды бейсбола наготове», 178. «Битва яхт», 557. «Удачи в новом году», 48. «Бивуак мертвых», 254. «Босс», 221. «Мальчик, который следит за битами», 178. «Брахма», 508. «Байрон о женщинах», 31. «Воинственная песня», 434. «Кейси у биты», 179. «Месть Кейси», 526. «Замок вчерашнего дня», 69. «Перемены», 221. «Церковное крыльцо», 155. «Человек холодной воды», 242. «Компенсация», 221. «Исправление», 222. «Умирающий сапожник», 141. «Пасхальные сплетни», 221. «Англия и Америка», 454. «Равенство», 31. «Эволюция», 184. «Изгнанник», 389. «Знаменитые любовные стихи», 318. «Призрак гольфа», 552. «Судьба», 87. «Праздник автомобильной песни», 302. «Женская арифметика», 153. «Признательность Филда», 235. «Боевая раса», 390. «Рыбалка?», 415. «Рыболовные лески», 243. «Флаг проходит мимо», 454. «Фрагмент», 222. «Друг моего сердца», 47. «Друзья», 47. «Дальше в город», 233. «Собирайте бутоны роз», 262. «Слава неудачи», 416. «Гольф в Кактус-Сентер», 552. «Прощай, Брет Гарт», 357. «Грили о журналистике», 305. «Он ждал своего часа», 302. «Ему от этого не хуже», 48. «Домашние боги в пути», 233. «Как каламбурщики бьют по лире», 141. «Алло!», 48. «Колокол независимости», 454. «Стихи ко Дню независимости», 454. «Остров далекого прошлого», 362. «Зеленый плющ», 154. «Я хочу уехать завтра», 141. «Келли, Берк и Ши», 390. «Лирика Киплинга о лжи», 484. «Последний лист», 32. «Последнее слово — от поэта к поэту», 357. «Веди, о кроткий свет», 268. «Свет», 305. «Строки на скелете», 522. «Маленькая церковь за углом», 358. «Маленькие жемчужины Теннисона», 132. «Давным-давно», 69. «Загадка лорда Байрона», 462. «Потерянный мяч», 552. «Потерянная хватка», 553. «Любовь, сонет с португальского», 542. «Любовь — иллюзия», 304. «Лирика о лжи» (Редьярд Киплинга), 484. «Баллада о переезде», 233. «Моя тетя», 313. «Моя леди на параде», 312. «Ночь и смерть», 456. «О, не произноси его имени», 125. «О, почему смертный должен гордиться духом своим?», 27. «Старый энтузиаст», 178. «Омар для дам», 312. «О своей слепоте» (Мильтон), 405. «Возможность», 26. «Первоначальный коррупционер», 56. «Страусиный удар Арройо Эла», 84. «Страстный пастух своей любви», 318. «Расплата с музыкантом», 30. «Пожалейте слепых!», 387. «Стихи Диккенса и Теккерея», 154. «Стихи о добром товариществе», 47. «Предпасхальная философия», 174. «Предрассудок», 455. «Рецессионал», 482. «Сожаления», 313. «Республика», 455. «Спасенное стихотворение», 184. «Отставка» (Пол Лоренс Данбар), 305. «Рифмы бардов коррупции», 56. «Скотт о женщинах», 416. «Семь возрастов коррупции», 56. «Шекспир о женщинах», 31. «Она нащупала свой пояс», 312. «Шелли о детях», 63. «Короткая история скорости», 303. «Песня автомобиля», 303. «Знамя, усыпанное звездами», 422. «Танатопсис», 172. «Вещи, которые нужно забыть», 47. «Три рыбака», 243. «Советы авторам», 152. «Алтее из тюрьмы», 319. «Два бессмертных гимна», 268. «Два Зузима», 519. «Дядюшка Генри о кончине лошади», 302. «Via Solitaria», 165. «Кузнец из деревни», 415. «Песня прачки», 142. «Что он из этого получил», 416. «Что пел хор», 312. «Что ты мне дашь?», 56. «Как они это называют», 303. «Когда Адам был мальчиком», 69. «Когда Макларен сплоховал», 553. «Когда папа был мальчиком», 415. «Когда муза насаживает наживку», 242. «Когда мы, старые мальчики, были молоды», 69. «Дань Уиттьера», 235. «Вордсворт о женщинах», 416. «Возвращение янки из лагеря» («Янки Дудл»), 465.

ОБЩИЙ УКАЗАТЕЛЬ.

А. Актерское мастерство, Ричард Мэнсфилд об, 381. Актеры, карьеры, 64, 166, 263, 371, 457, 537; суеверия, 28. Актуальная высота морских волн, 177. Адамс, Джон, смерть, 259; последние слова, 295; могила, 486. Адамс, Джон Куинси, и его мать, 308; избран президентом, 258; смерть, 432; последние слова, 295; могила, 487. Адамс, Мод, карьера, 457; рассказанная ею история, 304. Аделер, Макс, 89. Аден, аннексия, 340. Объявление, любопытное, 1875 г., 296. Послеобеденный наряд, 71. Возраст, как определить, 133. Возраст Земли, 551. Дирижабль, развитие, 107. Аламо, резня, 339. Алеппо, разрушен землетрясением, 257. Альфьери, Витторио, смерть, 43. Алжир, захвачен французами, 260. Аллен, Виола, карьера, 266. Аллин, Л. К., изобретает фрикционные спички, 525. Всякая всячина, 120, 227, 323, 449, 513. Олстон, Вашингтон, смерть, 430. Алюминий, открытие, 259. Амбра, ценность, 519. Кубок Америки, первая гонка, 531, 557. Амьен, мир, 42. Ампер, Андре, смерть, 339. Анахронизмы в искусстве и литературе, 325. Анекдоты об авторах, 241. Англин, Маргарет, карьера, 66. Животные, долголетие, 521; удивительная выносливость, 123. Аннаполис, см. Военно-морская академия США. Антрацит, первое использование, 45. Апрель, традиции, 188. Овен, знак зодиака, 187. Ариосто, Людовико, 174. Арифметические знаки, происхождение, 232. Арнольд, сэр Эдвин, 363. Арнольд, Томас, смерть, 430. Артур, Честер А., могила, 490. Эшбертон, лорд, смерть, 432. Договор Эшбертона, переговоры, 429. Аспден, Джозеф, изобретает портландцемент, 1824. Асфальт, введение в качестве дорожного покрытия, 246. Астор, Джон Джейкоб, и его мать, 311. Библиотека Астора, открытие, 533. Астрология, традиции, 85. Афины, захвачены турками, 259. Одюбон, Дж. Дж., смерть, 531. Ауэрштедт, битва, 44. Август, традиции, 560. Ангерилл, Ричард (Ричард де Бери), о книгах, 281. Аустерлиц, битва, 44. Австралия: открытие золота, 531. Положение женщин, 55. Австрия: Фердинанд I, восшествие на престол, 339; отречение, 432. Франц I, смерть, 339. Франц Иосиф, восшествие на престол, 432. Венгрия, восстание (1848-1849), 432, 433. Вена, захвачена французами (1805), 44. Война с Францией (1800), 41. Война с Францией (1805), 44. Война с Францией (1809), 46. Война с Францией (1859), 535. Авторы, плохие собеседники, 317. Эйвбери, лорд, о милитаризме, 5. Средний возраст животных, 521. Аякучо, битва, 257. Б. Бачеллер, Ирвинг, анекдот, 241. Холостяки, знаменитые, 156. Бадахос, взят штурмом британцами под командованием Веллингтона, 159. Баллиет, Т. М., о техническом обучении, 98. Балтиморская и Огайская железная дорога, открытие, 260. Бальзак, Оноре де, 397; о женщинах, 346; смерть, 433. Банкет, римский, описание, 527. Бантри-Бей, мятеж, 43. Барода, Гаеквар, посещает США, 551. Барр, Маттиас, 31. Барретт, Лоуренс, и Уилтон Лакей, 263. Барроуз, Сэмюэл Дж., о неопределенном приговоре, 195. Бейтс, Бланш, карьера, 166. Битвы, произошедшие в июне, 330. Охота на медведей, Теодор Рузвельт о, 341. Бомонт и Флетчер, 174. Денди и галантные кавалеры прошлых дней, 525. Бетховен, Людвиг ван, 259; безбрачие, 158; последние слова, 295. Начало сценической карьеры, 64, 166, 263, 371, 457, 537. Начало вещей, 183, 524. Книга поведения, 497. Беласко, Дэвид, и миссис Картер, 67. Бельгия: Любопытный английский из, 121. Леопольд I призван на бельгийский престол, 337. Отделение от Голландии, 260. Белл, Александр Грэм, карьера, 413. Беллью, Кирл, карьера, 169. Беннетт, Г. Г., 454. Беннетт, Джеймс Гордон, карьера, 208. Беранже, Пьер Жан де, смерть, 534. Берлин, захвачен Наполеоном (1806), 44. Бернадот, Жан Батист, см. Швеция, Карл XIV. Берри, герцог де, убийство, 163. Берцелиус, Йонс, смерть, 432. Бьюик, Томас, смерть, 260. Бейль, М. А. («Стендаль»), смерть, 429. Библия, параллели между Шекспиром и, 134; различные издания, 134. Бирс, Амброз, 111. Биллион, время, необходимое для счета до, 453. Птицы, возраст, 453. Бисмарк, принц Отто фон, любовное письмо, 110. Бьёрнсон, Бьёрнстьерне, слабость, 180. Бладенсбург, битва, 161. Блейн, Джеймс Г., начало карьеры, 331. Блейк, Уильям, смерть, 259. Слепота, Хелен Келлер о, 387; Р. У. Гилдер о, 387. Слепые люди, добившиеся славы, 405. Кровь, циркуляция, 122. Блюхер, Гебхард Л. фон, вторгается во Францию, 160; разбит при Линьи, 161; смерть, 163. Синие законы в старой Новой Англии, 251. Бордман, Джордж Дана, анекдот, 222. Боливар, Симон, смерть, 260. Бонапарт, Шарль Люсьен, карьера, 550. Бонапарт, Жером, посещает Америку, 549; женится на Элизабет Паттерсон, 44; становится королем Вестфалии, 44; свергнут, 160. Бонапарт, Жозеф, король Неаполя, 44; король Испании, 45; проживание в Америке, 549; смерть, 430. Бонапарт, Летиция, смерть, 340. Бонапарт, Луи, король Голландии, 44; смерть, 431. Бонапарт, Люсьен, смерть, 340. Книги, самые ранние печатные, 524; съеденные их авторами, 500; Джон Морли о, 102; Ричард де Бери о, 281; самые маленькие и самые большие, 116; отвергнутые книги, которые оказались успешными, 136. Бородино, битва, 159. Бостон, железнодорожные станции, 182. Бурдиллон, Фрэнсис У., 305. Боццарис, Маркос, галантность, 258; последние слова, 295. Брэди, Уильям А., и Уилтон Лакей, 264. Бразилия, основание империи, 45; отделение от Португалии, 257; первая железная дорога, 533. Библия в бриджах, 134. Бриз, Эдмунд, карьера, 371. Бритт, Дж. Э., как актер, 38. Брукс, Филлипс, последние слова, 295. Братство людей, д-р Паркхерст о, 387. Братья, панегирики, 170. Братья сестрам, 234. Браун, Генри Б., судья Верховного суда США, отставка, 470. Браун, Джон, казнь, 535. Браунинг, Элизабет Барретт, 542. Браунинг, Роберт, слабость, 180. Браммелл, Бо (Джордж Брайан), смерть, 340. Брюнель, Изамбард К., смерть, 536. Брайант, Уильям Каллен, 172. Бьюкенен, Джеймс, инаугурация, 535; могила, 489. Букингем, герцог (1592-1628), роскошные костюмы, 525. Гречиха, происхождение, 183. Буэна-Виста, битва, 431. Библия с жуком, 134. Ляпы в парламенте, 244. Договор Бульвера-Клейтона, переговоры, 433. Банкер-Хилл, речь Вебстера, 283. Баннер, Мэрион И., 85, 187, 282, 376, 468, 560. Бунзен, барон фон, смерть, 536. Бёрнанд, сэр Фрэнсис К., редактор «Панча», 101. Бёрнс, Джон, карьера, 411. Бёрр, Аарон, суд и оправдание, 45; смерть, 339. Бёрритт, Элиху, карьера, 518. Бёрроуз, Джон, рассказанная им история, 88. Бёртон, Фредерик Р., об американских индейцах, 384. Бёртон, Роберт, 174. Батлер, Николас Мюррей, о ценности университетской карьеры, 98. Батлер, Сэмюэл, 174. Байрон, лорд, 462; смерть, 258; последние слова, 295; о женщинах, 31. В. Кэлхун, Джон К., смерть, 433. Калифорния, оккупирована Фримонтом, 431; золото обнаружено, 432; пионерская журналистика, 327. Камера-обскура, изобретение, 183. Кэмпбелл-Баннерман, сэр Генри, о тарифном вопросе, 5. Канада: развитие, 285. Железная дорога, первая, открытие, 339. Восстание 1837 г., 339. Отношения с США, 286. Положение женщин, 55. Рак, знак зодиака, 468. Каннинг, Джордж, смерть, 259. Кэннон, Джозеф Г., об общественной жизни, 474. Канова, Антонио, смерть, 257. Мыс Доброй Надежды уступлен британцам, 160. Карты, символизм, 556. Карлейль, Томас, очерк, 175. Карнеги, Эндрю, и реформа правописания, 194. Кэрролл, Чарльз, смерть, 338. Кэрролл, Льюис, см. Доджсон, Чарльз Л. Картер, миссис Лесли, карьера, 67. Кассатт, Александр Дж., карьера, 150. Кастельмари, синьор, смерть, 200. Касл, Генри А., о юморе почтовой службы, 227. Каслри, виконт, самоубийство, 257. Кошка, таинственные характеристики, 480. Акт о католической эмансипации, 260. Катон, Маркус Порций, 368. Библия памяти Кэкстона, 134. Чалмерс, Томас, смерть, 432. Шамфор, Себастьен Р. Н., о счастье, 119. Случай как фактор в изобретениях, 245. Чапин, Бенджамин, карьера, 460. Глава о каламбурах, 315. Чартистское движение, 338; петиции отклонены, 429, 432. Шатобриан, Франсуа Рене де, смерть, 432. Чек, выписанный на сосновой дощечке, 124. Черубини, Луиджи, смерть, 429. «Чесапик», фрегат США, столкновение с «Леопардом», 45; захвачен «Шенноном», 160. Шахматы, популярность в Стробеке, 450. Честерфилд, лорд, последние слова, 295. Шевриаль, барон, Ричард Мэнсфилд в роли, 65. Чикаго, организован как город (1831), 337. Чикагский университет, развитие при президенте Харпере, 10. Чили, независимость провозглашена, 163. Чиллианвала, битва, 433. Китай: пробуждение, 6, 388. Возможность Америки в Китае, 294. Китайские уполномоченные в США, 108. Тайпинское восстание, 433. Китай: Тао-Куан, император, смерть, 433. Рыцарство, южное, упадок, 384. Чоут, Джозеф Х., дань уважения Франклину, 81. Чоут, Руфус, смерть, 535. Шопен, Фредерик, анекдот, 79; смерть, 432. Черчилль, Чарльз, 174. Черчилль, Уинстон, о тарифном вопросе, 5. Сиббер, Колли, 174. Городская и сельская жизнь, 105. Кларк, Дж. С., анекдот, 152. Кларк, Маргерит, карьера, 459. Кларк, Джозеф И. К., 390. Кларксон, Томас, смерть, 431. Классика от Карлейля, 175. Клей, Генри, смерть, 532. Клеменс, Сэмюэл Л., см. Твен, Марк. Кливленд, Гровер, о врачах и пациентах, 106. Клинтон, сэр Генри, письмо сэру Джону Бергойну, 516. Клауд, Вирджиния Вудворд, 30. Кобб, полковник, речь, 427. Коббетт, Уильям, смерть, 339. Совместное обучение: Г. Стэнли Холл о недостатках, 9; Дэвид Старр Джордан о преимуществах, 196. Основание первого колледжа совместного обучения, 532. Совпадение в парижском суде, 120. Кольридж, Сэмюэл Тейлор, смерть, 339. Университетская карьера, ценность, 98. Коллингвуд, адмирал, 43. Коллинз, Уилки, 272. Одеколон, первое использование, 183. Кольт, Сэмюэл, карьера, 503. Колумб, Христофор, введен в заблуждение птицами, 326; последние слова, 295. Коммандер, Лидия Кингсмилл, 51. Конт, Огюст, смерть, 534. Конде, принц, скороспелость, 392. Коне, Джо, 303. Конгресс впервые собирается в Вашингтоне, 42. Коннот, герцог, посещает Америку, 550. Фонд совести Казначейства США, 223. «Конституция», фрегат США, топит «Герриер», 159. Купер, сэр Эстли, смерть, 429. Купер, Джеймс Фенимор, смерть, 531. Копенгаген, битва, 42. Корбетт, Джеймс Дж., как актер, 38. Корелли, Мари, анекдот, 241. Пробка, первое использование, 183. Кукуруза, речь Р. Дж. Оглсби, 369. Законы о хлебе, споры, 429; отмена, 431. Мельницы для зерна, первые записи, 183. Хлопковые фабрики, работа и заработная плата, 378. «Советы и идеалы», д-р Уильям Ослер, 8. Каупер, Уильям, 174; смерть, 42; последние слова, 295. Крэбб, Джордж, смерть, 338. Крейги, миссис (Джон Оливер Хоббс), о совместном обучении, 9. Крейн, Уинтроп М., карьера, 410. Кроуфорд, Ф. Мэрион, анекдот, 80; слабость, 180. Создание богатства из отходов, 201. Крымская война, 532, 533. Кромвель, Оливер, любовное письмо, 110; последние слова, 295. Каннингем, Аллан, смерть, 430. Кювье, Жорж, смерть, 338.

Де Квинси, Томас, смерть, 536. Декарт, Рене, безбрачие, 156. Детройт, сдан британцам, 159. Дневник старой девы, 220. Диккенс, Чарльз, 154, 543; слабость, 180; отношения с Уилки Коллинзом, 272. Диета, д-р Вудс Хатчинсон о, 289. Диллон, Э. Дж., о Николае II в России, 237. День Дингаана, 339. Обеды, состоявшие из книг, 500. Открытие Ниагары, 364. Дизраэли, Бенджамин (лорд Биконсфилд), становится канцлером казначейства, 532; слабости, 180; анекдот, 559. Дизраэли, Исаак, смерть, 432. Водолазный колокол, первая запись, 183. Врачи и пациенты, отношения, 106. Доджсон, Чарльз Л. (Льюис Кэрролл), о питании ума, 379. Собака, панегирик сенатора Веста, 93. Доницетти, Гаэтано, смерть, 432. Доу, Нил, 395. Дойл, сэр А. Конан, особенности, 180. Дрейк, сэр Фрэнсис, безбрачие, 158. Дрейк, Джозеф Родман, 466. Драма, Отис Скиннер о, 293. Дело Дреда Скотта, 534. Дрезден, битва, 160. Одежда для всех случаев, 71. Одежда, роскошная, придворных старого времени, 525. Дадли, Байд, 178. Дулут, речь Проктора Нотта, 320. Дюма, Александр-сын, слабость, 180. Данбар, Пол Лоренс, 305. Пыль, взрывы, вызванные, 323. Е. Земля, возраст, 551. Ист, Уильям, производит первую тонированную бумагу, 245. Истман, д-р Чарльз А., об американских индейцах, 385. Итон, генерал, побеждает берберийских пиратов, 44. Эктор, сэр, сэру Ланселоту, 170. Эдесон, Роберт, карьера, 373. Эджуорт, Мария, смерть, 433. Эдисон, Томас А., анекдоты, 79, 270. Эдвардс, Элиша Дж., 13. Эдвардс, Генри Сазерленд, воспоминания, 121. Яйца, питательные вещества, 124. Египет: конец французской кампании (1801), 42. Мамелюки, резня, 159. Мехмет-Али, кампания против Турции, 338. Птолемей Филадельф воздвигает первый маяк, 524. Электричество, изучалось Франклином, 82. Электромагнит, открытие, 183. Слон, долголетие, 521. Элинора, встреча с туземцами Таити, 247. Элиот, Чарльз У., о Уильяме Р. Харпере, 11; о наказаниях богатством, 97. Элленборо, лорд, анекдот, 304. Эмерсон, Ральф Уолдо, 508. Эммет, Роберт, карьера, 43, 125; речь в защиту, 125. «Эмпайр Стейт Экспресс», 181. Англия, см. Великобритания. Канал Эри, строительство, 162; открытие, 258. Эссен, сталелитейная промышленность, 146. Этикет, руководство (1853), 497; правильная одежда для различных случаев, 71. Панегирик собаке, 93. Европа, малые республики, 122. Вечерний наряд, 71. Эверетт, Эдвард, 408. Экспресс-компания, первая, основана У. Ф. Харнденом, 505. Эйлау, битва, 44. Эйтиндж, Роуз, и Энни Рассел, 167. Ф. Фаньяни, Чарльз П., о характере Иосифа, 192. Фарадей, Майкл, открывает магнитоэлектрическую индукцию, 337. Фосетт, Генри, карьера, 407. Филд, Юджин, 69; анекдоты, 80, 304; дань уважения своей сестре, 235. Филлмор, Миллард, становится президентом, 433; могила, 489. Финляндия уступлена России, 46. Фиш, Стайвесант, о национальной экономике, 190. Вспышки королевских острот, 306. Флаксман, Джон, смерть, 259. Фридланд, битва, 45. Друг, определения, 70. Из сельской прессы, 261, 424. Из уст Анании, 88, 270, 328, 395, 484. Фрай, Элизабет, смерть, 431. Фуллер, Томас, 174. Фултон, Роберт, и его мать, 310; и Наполеон, 42; эксперименты на Сене, 43; успех с «Клермонтом», 45; смерть, 161. Г. Галт, Джон, 363, 364; смерть, 340. Галвестон, торговля, 119. Гарфилд, Джеймс А., и его мать, 308; ранняя жизнь, 149; могила, 490. Гарибальди, Джузеппе, достижения, 536. Гей-Люссак, Жозеф Луи, смерть, 433. Близнецы, знак зодиака, 376. Генеалогия, подлинная и фиктивная, 471. «Генерал Армстронг», американский капер, у Файяла, 161. Генуя, осада, 41; аннексирована Францией, 43. Германия: Берлин захвачен Наполеоном (1806), 44. Рейнский союз, формирование, 44. Священная Римская империя, роспуск, 44. Восстание 1848 г., 432. Положение женщин, 53. Вильгельм II, дружба с Америкой, 471; инструкции по уходу за лошадьми, 198. Геттисберг, речь Авраама Линкольна, 250. Гигант и пигмей книжного мира, 116. Гиббон, Эдвард, безбрачие, 158. Гиббонс, Джеймс (кардинал), анекдоты, 221. Гилберт, сэр Хамфри, последние слова, 295. Гилберт, У. С., и Ричард Мэнсфилд, 64; анекдот, 153. Гилдер, Ричард Уотсон, о слепоте, 387. Джиллетт, Уильям, карьера, 168. Гилман, Шарлотта Перкинс, как защитница женщин, 103. Гладиаторы, обращение Спартака к, 520. Слава кукурузы, 369. Глицерин, производство, 202. Годфри, Томас, карьера, 230. Гёте, И. В. фон, смерть, 338; последние слова, 295. Золото, открытие в Калифорнии, 432; в Австралии, 531; в Колорадо, 535. Хорошие манеры пятьдесят лет назад, 497. Гудвин, Н. К., анекдот, 153. Горький, Максим, и русское революционное движение, 386. Горман, Артур Пью, президент Национальной бейсбольной ассоциации, 441. Гулд, Джей, и Фрэнк Дж. Спрэг, 147. Густ, республика, 122. Грейс, Уильям Р., карьера, 506. Грант, Улисс С., могила, 490. Граттан, Генри, смерть, 163. Серьезное, веселое и эпиграммы, 30, 152, 221, 304, 415. Могилы наших президентов, 486. Великобритания: Альберт, принц-консорт, любовное письмо, 109. Каролина, королева, смерть, 257. Карл I, любовное письмо, 109; последние слова, 295. Карл II, последние слова, 295. Крымская война, 532, 533. Эдуард VII посещает Америку, 550. Внешняя торговля, 5. Георг III, безумие, 42; смерть, 163; прокламация, 140; анекдоты, 306. Георг III искал помощи небес, 140. Георг IV, регентство, 46; восшествие на престол, 163; смерть, 260. Промышленные условия, 4. Военные расходы, 5. Регентство принца Уэльского (Георг IV), 46. Положение женщин, 53. Трафальгар, битва, 44. Поезда, скорость, 181. Виктория, рождение, 163; восшествие на престол, 339; помолвка, 340; брак, 340; роман, 109; Бриллиантовый юбилей, 482. Вильгельм IV посещает США, 549; восшествие на престол, 260; смерть, 340. Великий Юго-Запад, 117. Великие писатели часто плохие собеседники, 317. Греция: Каподистрия, Иоанн, президент, 259; убийство, 337. Культура древних греков, 99. Независимость установлена, 259. Оттон, король, 337. Филипп Македонский, анекдоты, 350. Восстание против Турции, 257. Остроумие древних греков, 350. Грили, Гораций, 305; последние слова, 295. Григорий XVI, папа, восшествие на престол, 337; смерть, 431. Грей, граф, о Канаде и США, 286. Гроций, Гуго, скороспелость, 392. Груши, Эммануэль де, смерть, 432. Грубауэр, Альберт, посещает негритосов Малакки, 120. Гильотина, происхождение слова, 514. Гантер, Арчибальд К., анекдот, 241. Гёрни, сэр Чарльз, строит паровой омнибус, 260. Библия Гутенберга, 134. Х. Хакетт, Джеймс К., карьера, 458. Хэдли, Артур Т., о Уильяме Р. Харпере, 11. Хэдли, Герберт С., о корпорациях и законе, 293. Ганеман, Кристиан С. Ф., основатель гомеопатии, 46; смерть, 430. Хейл, Эдвард Эверетт, анекдот, 79; оценка Франклина, 84. Хейл, Натан, последние слова, 295. Холл, Г. Стэнли, о совместном обучении, 9. Халлам, Генри, смерть, 536. Гамильтон, Александр, смерть, 43. Гамильтон, сэр Уильям (британский дипломат), смерть, 43. Гамильтон, сэр Уильям (шотландский философ), смерть, 534. Хэммонд, Гарриетт, 312. Хэнкок, Джон, одежда, 513. Гендель, Г. Ф., скороспелость, 392. Ганновер, Эрнст Август, король, 339. Хэпгуд, Норман, о журнальных разоблачениях, 292; о желтой журналистике, 101. Счастье, Шамфор о, 119. Харнден, Уильям Ф., карьера, 504. Харпер, Уильям Р., признания, 10. Харрисон, Бенджамин, могила, 490. Харрисон, Уильям Генри, побеждает в битве при Типпеканоэ, 159; избран президентом, 340; смерть, 429; могила, 488. Харт, Альберт Б., о Уильяме Р. Харпере, 10. Харт, Брет, особенности, 180; смерть, 357. Гарвардский университет, бейсбол, 443. Харви, Чарльз М., 117. Харви, Г. Аптон, о студенческом спорте, 197. Гастингс, Уоррен, смерть, 163. Ненависть к Наполеону сменилась любовью, 246. Хавелок, Генри, последние слова, 295. Хавемейер, Генри О., и его мать, 310. Гавайи: король Калакауа посещает США, 551. Королева Лилиуокалани посещает США, 551. Хоторн, Натаниэль, слабость, 180. Гайдн, Йозеф, несчастливая семейная жизнь, 314; смерть, 46. Хейс, Резерфорд Б., могила, 490. Гаити, французы изгнаны, 43. Хёрн, Лафкадио, письма Х. Э. Кребилю, 289. Хебер, Реджинальд, смерть, 259. Хинэн, Джон К., брак с Адой Айзекс Менкен, 389. Гегель, Георг В. Ф., смерть, 337. Гейне, Генрих, смерть, 534. Хеманс, Фелиция, смерть, 339. Хеменвей, Джеймс А., карьера, 501. Генри, Патрик, 393; последние слова, 295. Герберт, Хилари А., о статусе конфедератов, 473. Херрешофф, Джон Б., успех, 407. Херрик, Роберт, 174, 262. Гершель, Кэролайн, смерть, 432. Гершель, сэр Уильям, смерть, 257. Хиггинсон, Томас Вентворт, слабость, 180. Хилл, Джеймс Дж., о ресурсах Америки, 3. Хирш, Эмиль Г., о испытаниях богатых, 193. Хичкок, Рэймонд, карьера, 373. Хоар, Джордж Ф., анекдот, 30. Хоббс, Джон Оливер, см. Крейги. Хох, Эдвард Уоллис, карьера, 226. Ходжеттс, Брейли, о Николае II в России, 237. Хофер, Андреас, казнь, 46. Хогг, Джеймс, смерть, 339. Хоэнлинден, битва, 41. Голландия, отделение от Бельгии, 260. Холланд, Джордж, похороны, 358. Холланд, Джон П., о полете птиц, 107. Холмс, Оливер Уэнделл, 313; особенности, 180; о старости, 32; последние слова, 295. Священная Римская империя, роспуск, 44. Дом, определения, 481. Гомеопатия, основана Ганеманом, 46. Гонконг, аннексия, 429. Худ, Томас, смерть, 431. Хук, Теодор,

315; смерть, 429. Хоппер, Де Вольф, карьера, 265. Гороскоп месяцев, 85, 187, 282, 376, 468, 560. Конки, введение, 525. Лошади, правила германского императора по уходу за ними, 198. Хаф, Эмерсон, анекдот, 241. Хоутон, преподобный Джордж Г., 358. «Дом, который построил Джек», происхождение, 519. Как они преуспели в мире, 145, 207, 331, 409, 501. Как определить возраст женщины, 133. Как «Янки-дудл» пришел в город, 464. Гудзон, туннель под рекой, 332. Гюго, Виктор, 491; о женщинах, 63. Халл, генерал Уильям, сдача Детройта британцам, 159. Гумбольдт, Фридрих Александр фон, смерть, 536; последние слова, 295. Гумбольдт, Вильгельм Карл фон, смерть, 339. Юмористы, американские, 103. Хамфри, У. Б., об американских индейцах, 385. Венгрия, восстание (1848–1849), 432, 433. Хант, Ли, 94; любовное письмо, 109; смерть, 536. Хантер, Роберт, о социализме, 287. Охота на гризли, 341. Хатчинсон, доктор Вудс, о рациональном питании, 290. Ибсен, Генрик, рецензия невадского критика, 424. Идеалы, Теодор Паркер об, 131. Индия: Бирманские войны, 258. Гастингс, лорд, победы, 162. Маратхская война, 43. Бюрократия, 490. Синд, аннексия, 430. Индейцы, американские, цивилизация, 384. Промышленные искусства, пренебрежение в Америке, 100. Инголлс, Джон Дж., 26. Инголлс, Руфус, анекдот, 221. Ингерсолл, Э. К., панегирик, 171. Ингерсолл, Роберт Г., 404; панегирик брату, 170; о Наполеоне, 469. В дикой природе, 176. Насекомые, звуки, 515. Страховые полисы, продаваемые автоматами, 232. Проценты, прирост при различных ставках, 50. Йод, открытие, 160. Ирландия: Голод (1845), 430. Ирландский парламент, последнее заседание, 42. Ирвинг, сэр Генри, смерть, 200. Ирвинг, Вашингтон, 57; слабость, 180; смерть, 535. Италия: Карл Альберт Сардинский, отречение, 433. Виктор Эммануил II, восшествие на престол, 433. Джексон, Эндрю, и его мать, 307; взятие Пенсаколы, 161; победа в битве при Новом Орлеане, 161; инаугурация, 260; противостояние Банку Соединенных Штатов, 338; смерть, 431; могила, 488. Джейкобс, Чарльз М., карьера, 331. Жаккар, Жозеф, смерть, 339. Тюрьма, вырубленная в скале, 327. Джеймс, Эдмунд Дж., о Китае и США, 294. Япония: Бейсбол, 448. Первая железная дорога, 410. Оптимизм, 6. Миссия Перри, 532. Джефферсон, Джозеф, рассказ, 79. Джефферсон, Томас, и его мать, 307; инаугурация, 42; смерть, 259; последние слова, 295; могила, 487. Джеффри, лорд, письмо, 507. Джеффрис, Дж. Дж., как актер, 39. Йена, битва, 44. Дженнер, доктор Ричард, смерть, 258. Джером, Джером К., об американских юмористах, 103. Джером, Уильям Т., о критике Сената США, 292. Джерролд, Дуглас, 143; смерть, 534. Евреи, предрассудки, 288. Джонсон, Эндрю, могила, 489. Джонсон, Сэмюэл, и реформа орфографии, 195. Жуанвиль, принц де, визиты в США, 550. Джордан, Дэвид Старр, карьера, 145; долг перед матерью, 310; о совместном обучении, 196. Юлиан, император, последние слова, 295. Июль, традиции, 468. Июнь, месяц битв, 330. Июнь, традиции, 376. Клуб «Джунто», основан Франклином, 82. Кейн, Элиша К., арктическая экспедиция, 532, 533. Кан Ю Вэй о новом духе в Китае, 388. Кант, Иммануил, безбрачие, 157; смерть, 43. Кин, Эдмунд, смерть, 200, 338. Китс, Джон, слабость, 180; последние слова, 295; смерть, 257. Кин, Джеймс Р., карьера, 210. Келлер, Хелен, о жизни слепых, 387; достижения, 405. Келлер, Хорас Сеймур, 415. Келлог, Элайджа, 520. Кент, герцог, в Америке, 549. Ки, Фрэнсис Скотт, 421; смерть, 430. Кинносуке, Адачи, о китайских студентах, 7. Киплинг, Редьярд, 482; о литературе, 380. Кайзер, С. Э., 178. «Джига Китти Фишер», 465. Клебер, генерал, убийство, 41. Клейст, Генрих фон, самоубийство, 159. Найт, Стивен А., о старых промышленных условиях, 378. Нотт, Джеймс Проктор, 320. Нокс, Уильям, 27. Костюшко, Тадеуш, смерть, 162. Кошут, Лайош, тюремное заключение, 339; возглавляет восстание в Венгрии, 432; бегство, 433; визиты в Англию и США, 531. Кошта, Мартин, спор в деле, 532. Коцебу, Август фон, убийство, 163. Коцебу, Отто фон, смерть, 431. Кребиль, Г. Э., переписка с Лафкадио Хирном, 289. Крупп, Альфред, карьера, 146. Крупп, Фридрих, карьера, 146. Лакей, Уилтон, карьера, 263. Лафайет, маркиз де, визиты в США, 258; смерть, 339. Лайбах, конгресс, 257. Эри, битва на озере, 160. Ламарк, Ж. Б. де, смерть, 260. Лэм, леди Кэролайн, смерть, 260. Лэм, Чарльз, анекдот, 558; смерть, 339. Ланкастер, А. Э., 358. Лэндор, Уолтер Сэвидж, слабость, 180. Языки, количество, 324. Ланиган, Джордж Т., 141. Лаплас, Пьер Симон де, смерть, 259. Последние слова знаменитых людей, 295. Последние взгляды достойных людей, 3, 97, 190, 284, 378, 470. Латимер, Хью, последние слова, 295. Детский смех, 404. Ланселот, сэр, панегирик, 170. Лаватер, Иоганн К., смерть, 42. Лоуренс, Джеймс, последние слова, 295; смерть, 160. Лоуренс, сэр Томас, смерть, 260. Лоусон, Томас У., анекдот, 559. Ли, Роберт Э., осуждает сепаратизм, 473. Лежандр, Адриен М., смерть, 338. Почетный легион, основан Наполеоном, 42. Ли, Генри С., 174. Лев, знак зодиака, 560. Лев XII, папа, смерть, 260. Леопарди, Алессандро, смерть, 339. Лесли, Элиза, 497. Письма, знаменитые своей краткостью, 507. Левер, Чарльз, 137. Экспедиция Льюиса и Кларка, 43. Лян Чэн, сэр Чэньтун, о пробуждении Китая, 108. Легкая бригада, атака, 533. Маяк, первый, 524. Молния, статистика, 324. Линкольн, Авраам, и его мать, 308; избран президентом, 536; речь в Геттисберге, 250; могила, 489; любимое стихотворение, 26. Лингвисты, знаменитые, 324. Львиная благодарность, 88. Одобрение трезвости торговцами спиртным, 476. Литература, Редьярд Киплинг о, 380. Литография, происхождение, 245. Маленькие жемчужины от Вебстера, 90. Маленькие проблески XIX века, 41, 159, 257, 337, 429, 531. Маленькие истории о больших людях, 79. Локк, Джон, 530. Локомотив, изобретение, 258; первый американский, 260; описание Элайху Берритта, 518. Лодж, Генри Кэбот, о журналистских разоблачениях, 292. Лодж, сэр Оливер, о науке и оккультизме, 479. Долголетие животных, 521; птиц, 453; людей различных профессий, 231; жаб, 124. Лонгфелло, Генри У., 165, 455, 485; слабость, 180; смерть жены, 164. Лоссинг, Бенсон Дж., 127. Луизиана, уступка, 43. Лоунсберри, Чарльз, 403. Лавлейс, Ричард, 319. Любовные письма великих, 109. Лавер, Сэмюэл, 33. Лоуэлл, Джеймс Рассел, памятник в Вестминстерском аббатстве, 370. Лоуэлл, Джессика Х., 243. «Люси Уокер», гибель, 451. Обеды и завтраки, форма одежды, 73. Ландис-Лейн, битва, 161. Люневиль, мир, 42. Люксембург, притязания Голландии и Бельгии, 337. Линчевание, происхождение, 228. Лайт, Генри Ф., 269.

223. Долг нации перед матерями, 307. Природные компасы пустыни, 322. Наварин, битва, 259. Негритосы Малакки и Сиама, 120. Негр, будущее, 9. Нельсон, лорд, спасенный уколом булавки, 325; победа в битве при Копенгагене, 42; смерть, 44; последние слова, 296. Нептун, планета, открытие, 431. Новая Англия, «синие законы», 251. Ньюмен, Джон Генри, 268. Новый Орлеан, битва, 161. Ньютон, сэр Исаак, безбрачие, 156. Нью-Йорк: Сити-холл, основание, 43. Критика Метерлинка, 100. «Нью-Йорк Геральд», основана Дж. Г. Беннеттом, 208. «Нью-Йорк Сан», о кулачных бойцах на сцене, 38; глоссарий «желтой журналистики», 151. Новая Зеландия, положение женщин, 55. Ниагара, открытие, 364. Ниагара, рай для июньских молодоженов, 363. Прозвища наших штатов и городов, 356. Нибур, Бартольд, смерть, 337. Ночной вид города, 175. XIX век, события, 41, 159, 257, 337, 429, 531. Никсон, Льюис, о Николае II, 238; о будущем России, 7. Норт, лорд, анекдот, 80. Норткот, Джеймс, смерть, 337. Норвегия, см. Швеция. Носы как признаки характера, 228. Новара, битва, 433. Питательная ценность продуктов, 326. Океанские путешествия, юмор, 206. О'Коннелл, Дэниел, исключен из парламента, 259; агитация против Акта об унии, 430; смерть, 432. Странности библейской литературы, 134. Эрстед, Ганс К., смерть, 531. Оглсби, Ричард Дж., 369. О'Хара, Теодор, 254. Огайо, принят в Союз, 43. Оклахома, население, 119. Старость, Оливер Уэнделл Холмс о, 32. Старые американские газеты, выдержки, 229. Публичность старых времен, 296. Старейший город в мире, 301. Дневник старой девы, 220. Старые обычаи Первого мая, 205. Оцеола, пленение и смерть, 340. Ослер, Уильям, философия, 8; рассказ, 80. Оствальд, Вильгельм, об американских колледжах, 197. Другие способы сказать «Привет?», 428. Удино, Никола Ш., смерть, 432. Наш интерес к Вестминстерскому аббатству, 370. Наш национальный гимн, 421. Оуэн, Роберт, основывает «Новую гармонию», Индиана, 258; смерть, 535. Владельцы земли, 408. Падеревский, Игнаций Ян, вундеркинд, 392. Паганини, Никколо, смерть, 340. Пейн, Томас, 461; смерть, 46. Пейли, Уильям, смерть, 44. Пальм, Иоганн, казнь, 44. Палмер, А. М., и Ричард Мэнсфилд, 65. Палмер, Джон, смерть, 200; последние слова, 296. Палмер, Джозеф К., калифорнийский банкир, 124. Палмерстон, лорд, становится премьер-министром, 533. Парадоксальные пословицы, 199. Парк, Мунго, смерть, 44. Паркер, Теодор, об идеалах, 131; смерть, 536. Паркхерст, Чарльз Г., и его мать, 310; о братстве людей, 387. Парламент, смешанные метафоры, 244. Роль случая в прогрессе, 245. Паскаль, Блез, вундеркинд, 392. Призыв Патрика Генри к оружию, 393. Патриотизм, 377. Паттерсон, Элизабет, выходит замуж за Жерома Бонапарта, 44, 549. Паттерсон, Джозеф М., о социализме, 192. Пибоди, Фрэнсис Г., и германский кайзер, 471. Пек, Гарри Терстон, 527. Пиль, сэр Роберт, смерть, 433. Пеллисье, Жорж, о женщинах в литературе, 104. Пенфилд, У. Л., о предотвращении войны, 475. Пенни-почта, введение, 340. Пенсионная система, начало, 162. Перси, Томас, смерть, 159. Перри, Мэттью К., заключает договор с Японией, 532. Перри, Оливер Х., победа в битве на озере Эри, 160. Личный характер царя, 236. Петроний, Гай, 527. Филлипс, Уэнделл, лидер движения аболиционистов, 338. Философия поиска неприятностей, 253. Фотография, зимой, 49; происхождение, 183. Фортепиано, эволюция, 524. Пирс, Франклин, инаугурация, 532; могила, 489. Рыбы, знак зодиака, 85. Питкин, Альберт Дж., карьера, 335. Питт, Уильям, последние слова, 296; смерть, 44. Пий VIII, папа, восшествие на престол, 260; смерть, 260. Пий IX, избран папой, 431; бегство из Рима, 432; восстановлен, 433. Библия «местосозидателей», 134. Плиний Младший, 297. Плутарх, остроты, 350. Плимптон, Эбен, и Уилтон Лакей, 263. По, Эдгар Аллан, 17, 164; карьера, 17; слабости, 180; любовное письмо, 110; смерть жены, 164; о своей утраченной любви, 164; смерть, 433; По и Р. Г. Стоддард, 333. Польша, восстание (1830), 260; подавлено русскими, 337. Полк, Джеймс К., смерть, 433; могила, 488. Помпеи, разрушение, описанное Плинием, 297. Поуп, Джесси, 552. Портер, Джейн, смерть, 433. Португалия, регентство дона Мигеля, 338. Почтмейстеры, любопытные письма, 227. Бедность, преимущества, 253. Прескотт, Уильям Г., смерть, 535. «Президент» и «Литтл Белт», столкновение, 159. Президенты США, предыдущая карьера, 517; могилы, 486. Прайс, Джозеф, открывает Ниагару, 364. Библия «печатников», 134. Валики для печати, изобретение, 245. Профессия шута, 426. Прогресс женщин, 51. Пророчества Бонапарта, 135. Пословицы, противоречия, 199. Пруссия: см. также Германия. Фридрих Великий, последние слова, 295. Луиза, королева, смерть, 46. Общественная жизнь, Джозеф Г. Кэннон о, 474. Общественная собственность, К. С. Дэрроу о, 11. Вторжение кулачного боя в драму, 38. Пуллман, Джордж М., карьера, 502. «Панч», канадское мнение, 261; редакторы и художники, 101. Каламбуры, Теодор Хук о, 315. Пуритане, нетерпимость, 251. Пушкин, Александр, смерть, 339.

Напряженная жизнь, фраза, использованная Теодором Рузвельтом, 555. Штрёбек, игра в шахматы, 450. Сю, Эжен, смерть, 534. Салливан, Джон Л., как актер, 38. Сулу, султан, анекдот, 221. Суеверия театра, 28. Сват, смерть Ахунда, 141. Швеция: Густав IV, низложение, 46. Густав Ваза, вундеркинд, 392. Карл XI, видение, 417. Карл XIII, восшествие на престол, 46. Карл XIV (Жан-Батист Бернадот) становится кронпринцем, 46; восшествие на престол, 163; смерть, 430. Оскар I, восшествие на престол, 430. Сведенборг, Эммануил, безбрачие, 157. Символизм игральных карт, 556. Таити, туземцы, перебитые экипажем американского корабля «Элинора», 247. Тайпинское восстание в Китае, 433. Талавера, битва, 46. Талейран, Шарль М. де, письма, 507; смерть, 340. Тассо, Торквато, вундеркинд, 392. Телец, знак зодиака, 282. Таволара, республика, 122. Тейлор, Бенджамин Ф., 362. Тейлор, Закари, становится президентом, 433; могила, 488. Преподавание, растущая популярность профессии, 472. Телеграф, начало, 183; эксперименты Уитстона, 339; Морзе строит линию между Балтимором и Вашингтоном, 430; прокладка подводного кабеля между Францией и Англией, 531. Телефон, изобретение, 414. Трезвость, одобренная Национальной ассоциацией торговцев спиртным, 476. Темплтон, Фэй, карьера, 68. Теннисон, лорд, 48, 454; цитаты, 132. Техас, независимость, 339; аннексия, 430; быстрое развитие, 118. Тэчер, Джон, второй брак, 517. Теккерей, Уильям М., стихотворение, 155; слабость, 180; анекдот, 241; письмо Джеймсу Фрейзеру, 311. Тейер, Финеас, 179. Театр и опера, форма одежды, 72. Тьерри, Амедей С. Д., смерть, 534. Тьер, Луи А., изгнание, 531. Томас, Кэлвин, об упрощенной орфографии, 382. Торнтон, Абрахам, суд, 162. Торвальдсен, Альберт, смерть, 430. Библия «большого пальца», 134. Терлоу, лорд, последние слова, 296. Тилден, Сэмюэл Джонс, безбрачие, 158. Время, за которое деньги удваиваются при различных ставках, 50. Типпеканоэ, битва, 159. Жабы, долголетие, 124. «Дурачить» своих коров, 88. Толстой, граф Лев, особенности, 180; о Николае II, 238. Гробница Наполеона, 469. Могилы президентов США, 486. Туссен-Лувертюр, восстание, 42; смерть, 43. Таунсенд, маркиз, анекдот, 305. Профессионально-технические училища, ценность, 98. Трафальгар, битва, 44. Поезда, самые быстрые в мире, 181. Путешествия, этикет в 1853 году, 498. Библия «патоки», 134. Дань памяти умершим братьям, 170. Трюки, которые можно проделать со словами, 27. Тримальхион, пир, 527. Триплицитеты, четыре, 86. Троллейбус, изобретение, 147. Тромбетти, Альфредо, лингвистические способности, 209. Туань Фан, о Китае и Америке, 108. Туохи, Джордж В., 437. Турция: Потеря дунайских провинций, 260. Ункяр-Искелесийский договор, 338. Война с Египтом, 338. Война с Грецией, 257, 258, 259. Война с Россией (1828), 259. Война с Россией (1853–1855), 532, 533. Индейка, открытие, 183. Твен, Марк (Сэмюэл Л. Клеменс), анекдот, 30; определение джентльмена, 189; оценка Дж. К. Джерома, 103; Твен и Уильям Джиллетт, 168. Обе Сицилии, см. Неаполь. Два взгляда на старость, 32. Тайлер, Джон, становится президентом, 429; могила, 488. Пишущая машинка, происхождение, 524. Печатание на машинке, расход сил, 326. Ульм, взятие Наполеоном, 44. Соединенные Штаты: Канада, отношения, 286. Города, прозвища, 356. Эмбарго на британские товары, 45. Эра доброго согласия, 162. Флорида, уступлена США Испанией, 163. Будущее, предсказанное Маколеем, 477. Гадсденовская покупка, 532. Луизиана, приобретение, 43. Доктрина Монро, провозглашение, 258. Президенты, могилы, 486; предыдущая карьера, 517. Война за независимость, инцидент, 515. Особы королевской крови, посетившие США, 549. Юго-западные штаты, рост, 117. Штаты, прозвища, 356. Верховный суд, Теодор Рузвельт о, 470. Техас, аннексия, 430. Война 1812 года, 159, 160, 161. Война с Мексикой, 431. Военная академия США, основание, 43. Военно-морская академия США, основание, 430. Висконсинский университет, основание, 531. Причуды математики, 91. Ван Бюрен, Мартин, инаугурация, 340; могила, 488. Вэйн, Генри, последние слова, 296. Ванн, Джо, смерть, 452. Вега, Лопе де, вундеркинд, 392. Венесуэла, независимость, признанная Испанией, 431. Вест, Джордж Г., 93. Везувий, извержение, описанное Плинием, 285. Виньо, Генри, анекдот, 152. Библия «уксуса», 134. Вирджиния, суровые законы старых времен, 252. Видение Карла XI, 417. Вивье, Эжен, розыгрыши, 121. Вольта, Алессандро, смерть, 259. Вольтер, Франсуа М. А., безбрачие, 157; особенности, 180; о смертности, 126. Вагнер, Чарльз, впечатления об Америке, 191. Вагнер, Рихард, карьера, 554. Ваграм, битва, 46. Вальхерен, британская экспедиция, 46. Уокер, Уильям, в Никарагуа, 533, 534. Обои, происхождение, 183. Уолпол, Горацио, безбрачие, 157; эпиграмма на Франклина, 83. Уолш, Уильям, о курьезах математики, 91. Уонамейкер, Джон, и его мать, 310; карьера, 149. Уорд, Артемус, анекдот, 152. Вашингтон, Букер Т., о будущем негров, 9. Вашингтон, Джордж, и его мать, 307; любовное письмо, 110; вес, 451; ферма в Маунт-Верноне, 513; последние слова, 296; могила, 486. Вашингтон, Настоящий, 89. Ватерлоо, битва, 161. Уотерман, Никсон, 69. Уатт, Джеймс, смерть, 163. Волны, высота, 177. Богатство, Рассел Сейдж о, 12. Вебстер, Дэниел, речь в ответ Хейну, 260; речь на Банкер-Хилле, 283; жемчужины из речей, 90; последние слова, 296; смерть, 532. Вебстер, Ной, смерть, 430. Свадьбы, форма одежды, 72. Вес, средний в разном возрасте, 123. Уэлфорд, Даллас, карьера, 461. Веллингтон, герцог, отличился в Индии, 43; принял командование в Португалии, 45; победа в битве при Талавере, 46; изгнал Массену из Португалии, 159; захватил Сьюдад-Родриго и Бадахос, 159; победа в битве при Саламанке, 160; победа в битве при Виттории, 160; победа в битве при Ватерлоо, 161; последние слова, 296; краткое письмо, 507; смерть, 532. Уэллс, Кэролин, 313. Уэмисс, граф, анекдот, 80. Уэсли, Джон, последние слова, 296. Уэст, Бенджамин, смерть, 163. Уэст, миссис Джордж Корнуоллис, анекдот, 559. Вестминстерское аббатство, американские памятники, 370. Вест-Пойнт, см. Военная академия США. Когда Теккерей объявил забастовку, 311. Когда упал последний занавес, 200. Когда патриоты колебались, 436. Когда Везувий разрушил Помпеи, 297. Уайт, Эндрю Д., о преступности в США, 287; о Николае II, 238. Уайт, Фрэнк Маршалл, 236. Уайт, Джозеф Бланко, 456. Уайт, Мэтью-младший, 64, 166, 263, 371, 457, 537. Уайт, Стивен В., и его мать, 309. Уиттиер, Джон Гринлиф, безбрачие, 158; ранний роман, 452; дань памяти сестре, 235. Уилберфорс, Уильям, смерть, 338. Уилки, сэр Дэвид, смерть, 429. Завещание, любопытное, Чарльза Лоунсберри, 403. Уиллетс, Гилсон, 307. Уильямс, Хэтти, карьера, 537. Уилсон, Фрэнсис, карьера, 267. Уилсон, Вудро, об Уильяме Р. Харпере, 10. Уинслоу, Б. Р., 449. Зимняя фотография для любителей, 49. Проволока, изобретение, 183. Остроумие и жестокость как союзники, 558. Уизерспун, Джон, в Континентальном конгрессе, 436. Остроумие древних греков, 350. Воффингтон, Пег, смерть, 200. Уолкотт, Эдвард О., карьера, 148. Женщина, Байрон о, 31; Гюго о, 63; Скотт о, 416; Шекспир о, 31; Вордсворт о, 416. Женщины в бизнесе, 293; занятия, 52; место в литературе, 103; время, проводимое перед зеркалом, 123; Бальзак о женщинах, 346; Эмиль Рейх об американских женщинах, 284. Вуд, Юджин, 201. Вудрафф, Генри, карьера, 538. Вордсворт, Уильям, 416; смерть, 433. Холостяки, всемирно известные, 156. Самые быстрые поезда в мире, 181. Великие оперы мира, 554. Сотня богатейших людей мира, 348. Величайшее наследие мира, 403. Янки, происхождение термина, 464. Глоссарий «желтой журналистики», 151. Желтая журналистика, Норман Хэпгуд о, 101. Юнг, Артур, смерть, 163. Юнг, Бригам, лидер мормонов, 430. Юнг, Томас, смерть, 260. Юношеская христианская ассоциация, основание, 430. Зам, Альберт Ф., эксперименты в полете, 449. «Заза», миссис Лесли Картер в, 67. Зем, Феликс, и Шопен, 79. Жижка, Ян, карьера, 407. Знаки зодиака, 86. Золя, Эмиль, особенности, 180.

THE SCRAP BOOK.

Vol. I.Март, 1906.
No. 1.

Нечто новое в журнальном деле.

THE SCRAP BOOK станет самым гибким журналом из всех, что когда-либо существовали — достаточно гибким, чтобы вместить всё, от жестяного свистка до линкора. Эта гибкость — именно то, что должно быть в журнальном деле, но именно этого у нас нет и быть не может в традиционных журналах, таких, например, как «The Century», «Harper’s», «Munsey’s» и «McClure’s».

Для этих журналов сложился определенный стандарт, который дает редактору сравнительно мало свободы. Обычай постановил, что они должны содержать только оригинальные материалы, и что они должны быть солидными и чрезвычайно «журнальными» — настолько «журнальными», что зачастую они столь же безвкусны, как высушенный лимон.

Перепечатывать в последующих выпусках журнала такого типа значительную часть жемчужин прошлого или лучшие вещи, напечатанные в текущих изданиях, или безрассудно отходить от условностей в иллюстрациях и оформлении — значило бы вывести журнал из его класса в какой-то другой, который публика не приняла бы как стандартный.

В THE SCRAP BOOK нас не будут связывать подобные ограничения, никакие ограничения вообще, если они укладываются в рамки хорошей журналистики. При нашем среднем объеме в двести страниц для чтения мы будем нести самый большой груз настоящего, человечного материала для чтения, который когда-либо нес какой-либо журнал во всем широком мире.

Только по размеру он будет на сорок–восемьдесят страниц больше стандартных журналов, а благодаря тому, что его пространство не занято иллюстрациями и что мы используем более мелкий, хотя и совершенно четкий шрифт, количество слов в THE SCRAP BOOK будет значительно больше, чем вдвое превышать объем, содержащийся в этих других журналах.

При таком огромном количестве и таком широком разнообразии материалов в THE SCRAP BOOK найдется что-то для каждого человека, который умеет читать и хоть немного заботится о чтении. Все, что обращается к человеческому разуму и человеческому сердцу, войдет в сферу THE SCRAP BOOK — художественная литература, которая является основой периодического тиража; биография, обзор, философия, наука, искусство, поэзия, остроумие, юмор, пафос, сатира, странное, мистическое — все, что можно классифицировать, и все, что классифицировать нельзя. Абзац, маленькая заметка, высказывание, передовица, шутка, максима, эпиграмма — все это будет включено в ежемесячный бюджет THE SCRAP BOOK. Мы начинаем с четырех хороших сериальных историй, а в следующем месяце добавится еще одна, а затем еще одна, так что мы сможем поддерживать среднее количество в шесть.

В мире нет ничего похожего на THE SCRAP BOOK — ничего, по сути, что вообще могло бы с ним сравниться. Существуют журналы обзоров, и небольшие еженедельные обзоры, и есть или были эклектичные журналы; но никогда прежде ничего не предпринималось в масштабах и величии этого журнала. Это идея, над которой мы работали несколько лет и для которой собирали материалы. Мы купили сотни и сотни сборников со всей страны, некоторые из них столетней давности, и продолжаем покупать их до сих пор. Из этих книг мы собираем и классифицируем огромное количество жемчужин, фактов и цифр, а также исторических и личных фрагментов, которые представляют редкую ценность.

Кроме того, у нас есть штат сотрудников, которые перерывают библиотеки, читают все текущие публикации, ведущие ежедневные газеты, а также извлекают любопытные и редкие факты, полезные сведения и цифры из справочников, энциклопедий и т. д.

Этот первый номер — лишь начало того, что мы задумали для журнала «The Scrap Book». Он настолько объемен по количеству слов и настолько разнообразен по тематике, что по своей структуре и содержанию неизбежно уступает тому совершенному журналу, к которому мы стремимся. Наша цель, в двух словах, — дать нашим восьмидесяти миллионам сограждан больше первоклассного материала по широкому кругу вопросов, чем когда-либо прежде предлагалось в каком-либо отдельном периодическом издании, и сделать этот журнал доступным по цене — всего за десять центов.

ФРЭНК А. МАНСИ.

Актуальные взгляды выдающихся людей

Джеймс Дж. Хилл предупреждает Америку об опасностях, угрожающих ее будущему; сэр Генри Кэмпбелл-Баннерман и лорд Эйвбери обсуждают насущные вопросы в Англии; доктор Мартин предсказывает великое пробуждение в Китае; губернатор Фолк предвидит крах «коррупции»; Льюис Никсон рассказывает о том, что он видел в России; доктор Ослер объясняет свою философию жизни; Рассел Сейдж дает несколько практических советов — а также другие яркие высказывания людей, пользующихся национальной или международной репутацией.

Составлено и отредактировано для журнала «The Scrap Book».

ГРЯДУЩЕЕ ИСПЫТАНИЕ АМЕРИКАНСКИХ РЕСУРСОВ.

Джеймс Дж. Хилл, предвидя грядущие трудности, предупреждает своих соотечественников о том, что им предстоит столкнуться с опасностями.

Наконец-то Джеймс Дж. Хилл — молчаливый «железнодорожный король» Северо-Запада — высказал свое полное и откровенное мнение о деловой политике Соединенных Штатов. На протяжении всей своей долгой карьеры он придерживался принципа «помалкивай и делай свое дело». Он был слишком занят, чтобы говорить. У человека, который, подобно ему, бросается в глухую чащу и превращает ее в четыре или пять процветающих штатов, нет времени на то, чтобы заниматься фабрикацией общественного мнения.

Но недавно, на встрече со своими друзьями в Сент-Поле, мистер Хилл развязал язык и высказался. Это была примечательная речь, произнесенная примечательным человеком, и ее суть сводилась к следующему:

Нация в целом чувствует, что она невероятно процветает. Мы идем широким шагом; в этом нет сомнений. Но если мы присмотримся внимательнее к тому, что мы делаем, то обнаружим, что живем расточительно и разбазариваем наше наследие всеми возможными способами.

Мы должны настаивать на лучшей обработке земли. Ибо от этого единственного фактора зависит ваш будущий рост и процветание, и нет другого источника, на который вы могли бы рассчитывать; нет иного источника богатства, кроме того, что дает возделывание почвы.

Если почву беречь, если обращаться с ней разумно, если правильно чередовать посевы, если землю удобрять, давать ей отдых и относиться к ней с должной заботой, то у вас в почве будет рудник, который никогда не иссякнет; в отличие от другого рудника.

Миллионы и сотни миллионов долларов, поступающие на Северо-Запад от ежегодных урожаев, хотя и составляют внушительную сумму, но не достигают и половины того, что могли бы составлять.

Наши свободные земли исчезли.

Наш государственный земельный фонд исчерпан. В прошлом году из-за Атлантики в Соединенные Штаты прибыло более миллиона человек, а естественный прирост населения, безусловно, составляет еще полтора миллиона. Что станет с этими людьми? Их попросту загонят на фабрики и заводы, и больше им некуда деться.

Они могут покинуть нашу страну и отправиться на канадский Северо-Запад, как многие и сделали. Но та страна будет заселена до предела очень скоро, гораздо скорее, чем вы думаете. У нее не безграничная территория.

Попробуйте заглянуть на двадцать или двадцать пять лет вперед. К тому времени у нас будет сто пятьдесят или сто шестьдесят миллионов человек. Куда они денутся? Кто будет их кормить? Они могут заниматься производством. У нас есть сырье. У нас есть уголь, железо, медь и свинец. Они могут производить товары. Но кто их купит?

Мы дошли до того, что распродаем наше наследие; мы распродаем наши богатые залежи железа и угля, а также нашу плодородную почву, истощая ее в придачу.

Люди в других странах проявляют величайшую, самую пристальную разумность во всем, что касается экономии производства. Возьмите, к примеру, сегодняшнюю Германию: они лидируют в мире, и в любой период мировой истории, в промышленной смекалке и управлении производством.

Конкуренция становится острее.

Я был в Англии в ноябре и видел печальное зрелище — Трафальгарская площадь, заполненная безработными, огромное количество безработных, просящих хлеба вокруг Гайд-парка. Почему? Люди, которые ведут дела, которые выплачивали зарплату, больше не занимаются этим бизнесом.

То, что у них было, они превратили в деньги и купили ценные бумаги или что-то еще, пытаясь сохранить то, что получили.

На западе Англии, который был крупным центром производства сукна и шерстяных изделий, объем выпуска продукции составляет менее четверти от того, что было двадцать пять лет назад. Германия продает столовые приборы в Шеффилде.

И я взял на себя труд осмотреться в Лондоне, зайти в магазины и все выяснить. Я не смог купить ни одной пары перчаток из нитяного полотна, которые не были бы сделаны в Германии. Нижнее белье, чулки, ткань — почти все сделано в Германии. У них в Германии есть система образования. Они обучают своих людей.

Я не собираюсь утверждать, что их путь лучше нашего, но я хочу внушить вам: когда в этой стране будет сто пятьдесят миллионов человек, им придется что-то делать; им придется зарабатывать на жизнь.

Кто будет покупать товары? Кто даст им работу? В каком положении они встретят ту конкуренцию, с которой сегодня сталкивается Англия? А полтора миллиона безработных в Англии просят хлеба, и нет для них иного хлеба, кроме того, что подает благотворительность. Их придется вывозить из Великобритании и искать для них новое место. Другого решения нет.

Хорошо рассуждать о том, что мы делаем. Присмотритесь внимательнее, и вы обнаружите, что мы не делаем ничего, кроме как распродаем наши природные ресурсы и истощаем их. Когда вы выкапываете тонну руды из земли, вы не можете посадить на ее место другую тонну, как картофель; она исчезает навсегда. И когда плодородие наших полей, плодородие почвы исчезнет, откуда мы его восстановим?

Учите мальчиков трудиться.

Я не собираюсь критиковать образование; оно никому не повредило. Но если бы вместо того, чтобы тратить столько времени и денег на языки и высшие науки, мы готовили их к той жизни, которую им предстоит вести, к той сфере, в которой им предстоит вращаться, мы сделали бы для них больше.

Я знаю, что на двух или трех железных дорогах, в которых я заинтересован, в штате числится от восьмидесяти до девяноста тысяч человек. Мы пробовали нанимать молодых людей самого разного толка — выпускников колледжей, старших школ и всех прочих, — но я возьму пятнадцатилетнего мальчишку, которому нужно зарабатывать на жизнь — его шансы будут выше, если ему приходится помогать овдовевшей матери, — я возьму его, сделаю из него человека и добьюсь от него результатов раньше, чем вы заставите большинство других вступить с ним в соревнование; просто потому, что ему приходится работать. Он должен работать, его подстегивает нужда; он обязан трудиться.

Если есть что-то, что вы можете сделать, я уверен, что вы все возьметесь за плуг и поможете; но вы никогда не построите город быстрее, чем у вас будет страна, способная его поддерживать. И это самое первое и самое важное.

СВОБОДНАЯ ТОРГОВЛЯ ЖИЗНЕННО ВАЖНА ДЛЯ ВЕЛИКОБРИТАНИИ.

Сэр Генри Фаулер заявляет, что налог на импорт продовольствия был бы губительным для английского народа.

Свободная торговля, которая была политикой Англии на протяжении шестидесяти лет, снова проходит проверку, и битва разгорается не на шутку. Растет стремление внедрить тонкий клин «умеренного тарифа, не протекционистского, а оборонительного», но оппозиция борется с этим, используя все оружие из своего арсенала протеста. Англия сегодня не обеспечивает себя сама, ее сельские отрасли промышленности приходят в упадок уже много лет, и страна получает из-за рубежа большую часть своего продовольствия и сырья.

Тридцать процентов населения недоедают и находятся на грани голода. Тридцать процентов от сорока одного миллиона — это более двенадцати миллионов человек.

Это знаменательное заявление прозвучало из уст сэра Генри Кэмпбелл-Баннермана, нового английского премьер-министра, в речи против предложения о преференциальных тарифах с колониями в Перте 5 июня 1903 года. Три года не изменили ситуацию к лучшему.

Уинстон Черчилль, член парламента, описывает ситуацию так:

Масса людей абсолютно зависит в плане продовольствия, которое они едят, и материалов, которые они используют, от поставок продовольствия и сырья, поступающих к ним в основном из-за рубежа. Они зависят от состояния урожая на одном конце света и состояния рынка на другом; и все же на этом искусственном фундаменте, благодаря этому неоценимому преимуществу свободной предприимчивости и неограниченного морского сообщения, они смогли построить огромную промышленную структуру, которую без преувеличения можно назвать экономическим чудом света.

В 1904 году объем товаров, ввезенных в Соединенное Королевство, составил почти 2 740 000 000 долларов. В течение тридцати лет импорт Англии быстро рос, в то время как экспорт, сравнительно говоря, оставался на прежнем уровне. Ситуацию можно представить в виде, легко понятном американцам, если осознать, что все Британские острова меньше штата Нью-Мексико, и при этом содержат около половины населения Соединенных Штатов.

Именно внешняя торговля Великобритании считается спасением нации. В 1904 году она составила более 4 600 000 000 долларов, а в прошлом году, данные за который еще не опубликованы, стала крупнейшей в истории внешней торговли страны.

Сэр Генри Фаулер, лидер либералов, сказал в недавней речи:

Вопрос свободной торговли — самый важный из тех, что стояли перед страной за последние полвека. Молодые люди сегодня абсолютно невежественны. Они не знают, что это значит и какие проблемы это влечет за собой. Если бы великая система свободной торговли была нарушена, если бы попытка изменить политику последних шестидесяти лет, в отношении которой было единодушно большинство политических экономистов, увенчалась успехом, я предрекаю этой стране время величайшей катастрофы. Пострадали бы все классы, особенно рабочий класс.

Рассматривая вопрос экспорта и импорта, он отметил:

Восемьдесят процентов того, что поступало в Великобританию, составляло сырье, необходимое для производства, и продовольствие, необходимое для людей. Следовательно, процветание этой страны зависит не от ее экспорта, а от ее импорта. Мы сторонники свободной торговли не потому, что это вредит другим, а в наших собственных интересах. Нам выгодно покупать дешево. Наш крупнейший импорт — это продовольствие, а затем сырье. Мы можем платить только продукцией нашего собственного производства.

ОБОРОНА АНГЛИИ И ЕЕ СТОИМОСТЬ.

Не военная мощь делает страну великой, говорит лорд Эйвбери, а правильное использование власти.

То, что бремя вооружений тяжело ложится на Европу, хорошо известно. Не так широко известно, что за последние десять лет расходы на армию и флот в Великобритании росли гораздо быстрее, чем в любой другой стране континента. Этот факт приводится в журнале «Nineteenth Century» лордом Эйвбери, который более известен американцам как сэр Джон Лаббок. Он говорит:

В нашем собственном случае за последние десять лет расходы на армию увеличились на 24 800 000 фунтов стерлингов, а на флот — на 25 000 000 фунтов стерлингов; или, если взять их вместе, в круглых цифрах увеличение составило не менее 50 000 000 фунтов стерлингов, из которых, однако, только 39 000 000 фунтов стерлингов отражены в обычных сметах. Другими словами, в то время как Италия увеличила свои военно-морские и военные расходы на 1 500 000 фунтов стерлингов; Россия — на 10 800 000 фунтов стерлингов; Германия — на 8 700 000 фунтов стерлингов, а Франция — на 6 000 000 фунтов стерлингов, мы увеличили свои на 50 000 000 фунтов стерлингов. Таким образом, эти четыре великие страны вместе взятые показывают увеличение на 27 000 000 фунтов стерлингов, в то время как наше собственное увеличение составляет 50 000 000 фунтов стерлингов, что почти вдвое больше, чем у России, Германии, Франции и Италии вместе взятых. Какое оправдание у нас есть для этого огромного увеличения?

Я не хочу преувеличивать или утверждать, что мы катимся под откос. Но наш прогресс был приостановлен, и если мы не будем мудры вовремя, последует худшее.

Политические оппоненты лорда Эйвбери могли бы возразить, что британские военные расходы были исключительными, потому что англо-бурская война доказала неготовность страны к любым крупным военным действиям и потребовала масштабных усилий. Тем не менее, цифры поразительны и подтверждают вывод лорда Эйвбери:

Мы иногда слышим о «маленьких англичанах». Надеюсь, мы не позволим подтолкнуть себя к расточительству и войне подобными насмешками. Есть много тех, кто имеет твердые взгляды на то, что составляет истинное величие страны. Это не богатство, а его применение; не численность населения, а его характер и благополучие; не сила, а то, как она используется. Мы не желаем для Англии опасной власти диктата или соблазнительного блеска завоеваний, но хотим, чтобы наш народ был счастлив и доволен; чтобы мы могли сделать все возможное для содействия миру, прогрессу и процветанию человечества, и чтобы мы могли заслужить, даже если не добьемся, уважения, доверия и доброй воли других наций.

Снова счастливо пребывая в мире со всем миром, наша финансовая политика должна быть направлена на сокращение расходов, погашение долга, увеличение наших резервов и облегчение налогов, которые сейчас так тяжело давят на источники промышленности.

БОДРЫЙ ОПТИМИЗМ МАЛЕНЬКОЙ ЯПОНИИ.

Японский государственный деятель рассказывает, как «Британия Востока» с надеждой смотрит на новые горизонты.

Японцы вызывают новое восхищение тем бодрым оптимизмом, с которым они встречают запутанные финансовые условия после войны. В январском номере журнала «Forum» барон Сибусава выражает мнение, распространенное среди японских государственных деятелей:

Было бы неуместно для нас в этот час смотреть на финансовую Японию после войны с грустью. Тем не менее, поскольку мы хорошо осознаем потрясения, которые война принесла нашим финансам, мы должны искать наилучшие возможные меры для восстановления здоровья и процветания того, что было нарушено войной. Вот и все. Но война и ее завершение принесли нам один очень великий и драгоценный дар, а именно: она приняла нас в семью великого экономического мира. Одним словом, она расширила горизонт экономического круга Ниппона, ввела нас в самое сердце общения и обмена экономическими интересами всего человечества и связала нас, в смысле, доселе нам неведомом, с мировыми рынками.

ВЕЛИКОЕ ПРОБУЖДЕНИЕ КИТАЙСКОГО ВЕЛИКАНА.

Готовятся ли четыреста миллионов китайцев выступить против западных наций?

Доктор У. А. П. Мартин, который связан с Китаем с 1850 года и чье каждое высказывание об этой стране является авторитетным, приводит интересные и важные факты в журнале «World's Work» относительно того, как пробуждается спящий китайский великан. Говоря о работе Чжана, вице-короля центрального Китая, доктор Мартин отмечает:

Берега реки перед его столицей, Учаном, на многие мили усеяны хлопчатобумажными фабриками, пеньковыми заводами, шелкомотальными фабриками, стекольными заводами, чугунолитейными заводами и пороховыми заводами, чьи высокие трубы возвещают о грядущей войне. Когда Китай сможет обеспечивать свои собственные рынки, иностранные пароходы перестанут подниматься по Янцзы.

Учитывая тот факт, что образовательная система Китая была создана более чем за две тысячи пятьсот лет до Рождества Христова и что еще несколько месяцев назад официальные экзамены ограничивались исключительно предметами, относящимися к литературе и истории Китая, то, что доктор Мартин рассказывает нам о быстром росте числа школьных зданий, является удивительным и значимым.

Войдя внутрь городских стен, мы поражаемся огромному количеству прекрасных школьных зданий в иностранном стиле, которые возвышаются над хижинами местных жителей. Наш умный вице-король знает, что промышленные искусства уходят корнями в науку и что науку нужно преподавать в школах. Таким образом, он провозглашает с крыш домов свое евангелие нового образования. Он воплотил его в книге стихов, которые поют его солдаты под бой барабанов и которые заучивают наизусть все школьники среди пятидесятимиллионного населения. Ниже приведены некоторые из его звучных периодов:

Мы гордимся своей древностью, но иностранные нации высмеивают нашу слабость. Знание — сила. Что, как не их новоприобретенные знания, позволило японцам одержать над нами победу и завоевать себе место среди великих держав земли? Против их трех маленьких островов разве у нас нет огромной территории с четырьмя сотнями миллионов? Если мы, люди желтой расы, научимся держаться вместе, где та нация, которая осмелится нас обидеть?

Вдовствующая императрица и все ее вельможи стали сторонниками нового евангелия Чжана. Она не только возобновила действие указа императора об учреждении ступенчатых школ во всех провинциях — изгоняя идолов и используя их храмы из-за нехватки зданий, — она сократила ежегодные расходы на свою театральную труппу до одной трети, а остальные две трети направила на строительство школьных зданий.

Учителя для этих китайских школ в значительной степени предоставляются педагогическими колледжами Японии, в которых обучается более четырех тысяч китайских студентов обоих полов. Таково, по крайней мере, утверждение другого недавнего автора, пишущего о пробуждении Китая; на этот раз японца, Адачи Кинносуке.

У НАС ДОЛЖНЫ БЫТЬ РАВНЫЕ ЗАКОНЫ ДЛЯ ВСЕХ.

Но любой закон кажется мрачным тому, кто хочет его нарушить, говорит губернатор Миссури Фолк.

Губернатор Джозеф У. Фолк, ставший самым популярным человеком в Миссури, потому что осмелился применять законы без страха и предпочтений, до недавнего времени был слишком занят тем, что сажал коррупционеров в тюрьму, чтобы говорить о своей работе. Но в речи, которую он произнес на днях в Бостоне, он довольно ясно изложил, к чему стремится. Он сказал:

Управляющий трестом бросает вызов законам штата против объединений и монополий, а затем взывает к защите штата для своей собственности.

Владелец питейного заведения хочет, чтобы закон применялся к человеку, который грабит его кассу, но считает, что имеет право нарушать закон, требующий закрывать его салун по воскресеньям.

Взломщик ненавидит нарушение закона со стороны треста, но считает закон против взлома домов вмешательством в свою личную свободу.

Губернатор Фолк считает, что правление «короля коррупции» подошло к концу:

Богатству больше не поклоняются с прежней преданностью. Установлен новый стандарт; новый, но старый — просто честность; вот и все. Лекарство от коррупции было найдено в сердцах американского народа.

РОССИЯ БУДЕТ ПРОДВИГАТЬСЯ ВПЕРЕД, ГОВОРИТ ЛЬЮИС НИКСОН.

С рождением демократии и индустриализма для великого славянского народа настанет новый день.

Льюис Никсон, предлагавший планы реконструкции российского флота, считает, что демократия — это правильное лекарство для страны царя, находящейся в смятении. Люди были подавлены деспотизмом, говорит он, но сейчас они делают удивительные успехи в производстве и освоении своей огромной страны. В недавнем интервью мистер Никсон говорит:

России нужны две вещи, чтобы она могла кормить остальную Европу — дешевые деньги и дешевый транспорт.

Благодаря железнодорожным предприятиям, подобным тем, что развивает Дж. Дж. Хилл, Нижняя Россия и юго-западная Сибирь могли бы выращивать пшеницу для всего мира. Но я верю, что с принятием новой идеи участия народа в управлении, на которую так искренне решился император, Россия перейдет к спокойному созиданию империи и развитию искусств мира вместо искусств войны.

Большая трудность в российской форме правления заключается в том, чтобы найти великих людей, способных справиться с этой задачей. Общественной жизни, в нашем понимании, там не существовало.

С учреждением Государственной думы сильные люди обязательно проявят себя, и результатом будет то, что у царя не будет недостатка в компетентных советниках и администраторах.

Я убежден, что как только Дума начнет работать в полную силу, для России и ее народа настанет новый день. Обязательно произойдет удивительное коммерческое развитие, а вместе с этим придет пробуждение интеллекта и осуществление ограниченного конституционного правления, что неизбежно приведет к миру и спокойствию и восстановлению России на ее высоком месте среди мировых держав.

ДОКТОР ОСЛЕР В СВОЕЙ БОЛЕЕ ЖИЗНЕРАДОСТНОЙ ФАЗЕ.

Некоторые любимые философские идеи знаменитого врача, чьи взгляды на возрастной предел — не единственная его идея.

Когда доктор Уильям Ослер признался в своей вере, что человек пригоден для творческой интеллектуальной работы только до сорока лет, он приобрел незаслуженную репутацию сурового человека. Теория возрастного предела — лишь одна из многих, которые он сформировал по различным вопросам. В его книге «Counsels and Ideals» много добродушных выражений зрелого наблюдения. Вот его совет относительно «работы»:

Как получить наибольшую возможную выгоду при наименьшем возможном напряжении? Путем культивирования системы. Я говорю «культивирования» намеренно, поскольку некоторые из вас найдут приобретение систематических привычек очень трудным. Есть умы, врожденно систематические; другие ведут пожизненную борьбу с унаследованной склонностью к разбросанности и небрежности в работе.

Чтобы противостоять «ропоту и нытью мужчин и женщин по поводу несущественного», он советует каждому из нас «поглощать свой собственный дым».

Дела не всегда могут идти по-вашему. Учитесь молча принимать мелкие неприятности, развивайте дар молчаливости и поглощайте свой собственный дым дополнительной порцией упорного труда, чтобы окружающие вас не раздражались от пыли и копоти ваших жалоб. Больше, чем кто-либо другой, практикующий врач может проиллюстрировать великий урок, что мы здесь не для того, чтобы получить от жизни все, что можем для себя, а для того, чтобы попытаться сделать жизнь других счастливой... Мужество и жизнерадостность не только помогут вам преодолеть трудные места жизни, но и позволят принести утешение и помощь слабодушным, и утешат вас в печальные часы, когда, подобно дяде Тоби, вам приходится «свистеть, чтобы не заплакать».

О конце жизни, выступая и как врач, и как философ, он говорит:

С какими раздорами и болями мы приходим в мир, мы не знаем, но обычно нелегко выбраться из него, говорит сэр Томас Браун; и, принимая во внимание неопределенность последней стадии, средний человек будет придерживаться мнения Цезаря, который, когда его спросили на последнем званом обеде о наиболее предпочтительном способе смерти, ответил: «Тот, который самый внезапный».

У меня есть тщательные записи о пятистах смертных одрах, изученные в частности в отношении способов смерти и ощущений умирающих. Здесь нас касаются только последние. Девяносто страдали от физической боли и страданий того или иного рода, одиннадцать проявляли душевное беспокойство, двое — явный ужас, один выразил духовный восторг, один — горькое раскаяние. Подавляющее большинство не подало никаких знаков ни в ту, ни в другую сторону; подобно их рождению, их смерть была «сном и забвением». Проповедник был прав: в этом деле человек не имеет преимущества перед зверем — как умирает один, так умирает и другой.

ПРАКТИЧЕСКАЯ ПОДГОТОВКА ДЛЯ НАЦИОНАЛЬНОЙ ГВАРДИИ.

Хорошие солдаты должны уметь метко стрелять и вести себя в полевых условиях.

Большая делегация членов Ассоциации Национальной гвардии штатов была принята Президентом 22 января. Он решительно подчеркнул некоторые практические рекомендации относительно подготовки как ополчения, так и регулярной армии. Маршировка на плацу и тактические маневры, сказал он, ни в коем случае не так важны, как подготовка, которая сделает людей хорошими солдатами во время войны, и он продолжил:

Поскольку война ведется в наши дни, девяносто процентов обычной работы, выполняемой либо на плацу, либо в арсенале, либо полком ополчения, либо регулярным полком, не стоят ровным счетом ничего в плане подготовки, за исключением того косвенного эффекта, который она оказывает, приучая людей действовать вместе и подчиняться; но они не собираются сражаться плечом к плечу, когда выйдут в поле. Совершенно не имеет ни малейшего значения, каково их построение, но жизненно важно, чтобы они знали, как укрываться, как стрелять и как чувствовать себя как дома при любых обстоятельствах.

ШАНС НЕГРА НА ЮГЕ.

Букер Т. Вашингтон, негритянский педагог из Таскиги, отстаивает право своей расы на труд.

Говоря о будущем людей своей расы, президент Букер Т. Вашингтон говорит в журнале «American Illustrated Magazine»:

С какими бы особыми трудностями ни приходилось сталкиваться негру, какие бы препятствия ни ставили на его пути расовые предрассудки или его собственная история, негр, будучи свободным, имеет право работать, по крайней мере на Юге, и работать ради лучших вещей, которые предлагает мир. У него есть возможность стать полезным и разделить блага, которые его гений и его труд приносят окружающим. Это, как мне кажется, и означает эмансипация на практике для негра. Это, в конце концов, почти все, что она могла бы означать.

НЕДОСТАТКИ СОВМЕСТНОГО ОБУЧЕНИЯ.

Миссис Крейги заявляет, что оно делает девочек властными, а мальчиков превращает в щеголей или слабаков.

Миссис Крейги, более известная в литературном мире как Джон Оливер Хоббс, — американка, много лет прожившая в Англии. Во время своего недавнего визита на родину она поделилась своими впечатлениями об английской жизни. Ее острое наблюдение, углубленное и усиленное жизнью на двух континентах, а также широкое и тесное общение с великими мыслителями придают вес любому предмету, по которому она высказывает свое мнение. Она находит лишь два возражения против совместного обучения: одно — его влияние на мальчиков, а другое — на девочек.

Совместное обучение, говорит она, не так опасно для рабочего класса, как для высших слоев. Английский рабочий класс — очень здравомыслящие люди, и, кроме того, полы среди них кажутся более сбалансированными, чем в высших классах. В школах совета оно может служить достаточно хорошо, но в высших классах совместное обучение невозможно. Нужно учитывать не только девочек. Совместное обучение не только делает английских девочек сорванцами, властными и лихорадочными в погоне за своими школьными товарищами-мужчинами, но и очень плохо влияет на мальчиков. Мальчики, будучи неизбежно в меньшинстве, пять к одному, либо становятся глупыми маленькими щеголями, правящими женским двором, либо подвергаются тирании со стороны девочек, пока их дух не сломлен, а амбиции не разрушены. Все, что их волнует, — это комфорт.

Ужасно, что маленькие мальчики должны быть запуганы таким образом и становиться покорными своим школьным подругам, и все же даже крепкие мальчики должны склоняться перед численным превосходством, и двадцать слабых и болезненных девочек могут тиранить четырех или пяти мальчиков.

Взгляд миссис Крейги, по-видимому, гармонирует со взглядом доктора Г. Стэнли Холла, президента Университета Кларка и одного из величайших педагогов Америки. Обсуждая высшее образование в этой стране, он говорит, что оно снижает уровень как браков, так и деторождения, так что едва три четверти наших выпускников-мужчин и только около половины наших выпускниц-женщин вступают в брак, а те, кто это делает, вступают в брак поздно и имеют мало детей. В статье, написанной для журнала «Munsey's Magazine», он говорит:

Недавние исследования показывают, что большой процент девочек на самом деле хотел бы быть мальчиками. Их идеалы становятся мужскими, и мы, кажется, медленно развиваем женский пол без женского характера. Настолько далеко зашли действия против старых ограничений, что феминистки до сих пор рассматривают каждую попытку дифференциации как угрозу возврата к старым условиям.

Опять же, быстрая феминизация наших школ поощряет женщин-учителей давать волю своим собственным мужским чертам и идеалам.

Более того, манеры девочек становятся грубее, и у них не развивается гордость за отличительно женские качества, или грация и очарование их юной женственности, или же им не хватает уважения к своему полу. Девочки несут большую ответственность за то, чтобы правильно давать стимул своему одобрению. Говорят, что общение с мальчиками делает старшеклассниц менее поэтичными, импульсивными, романтичными, их поведение — более вдумчивым, но я утверждаю, вопреки женщинам-учителям, что это прискорбно; что что-то не так с девочкой в подростковом возрасте, которая не является восторженной или сентиментальной, по крайней мере временами.

Поэтому говорят, что присутствие девочек гуманизирует мальчиков, но что-то не так с мальчиком в этом возрасте, которого можно по-настоящему назвать идеальным джентльменом. Я не хочу настаивать на том, чтобы он был немного хулиганистым или варварским, но энергичность не должна приноситься в жертву чопорности, и мужественность в этом возрасте обычно не принимает высокого лоска. Природа побуждает мальчиков в определенных отношениях держаться подальше от девочек и женщин, кем бы они ни были. Некоторые страдают от тонкого оскопления, в то время как другие реагируют грубостью по отношению к женственности, если их держат в слишком тесном контакте с девочками.

ПОКОЙНЫЙ ПРЕЗИДЕНТ ХАРПЕР И ЕГО РАБОТА.

Оценки человека, который построил из провинциального колледжа великий Чикагский университет.

Предлагаемый памятник покойному президенту Уильяму Рейни Харперу из Чикагского университета должен принять форму здания библиотеки. Таким образом будет уместно подчеркнуто практическое направление его жизни, в которой ученость сочеталась с утилитаризмом. Настолько деловыми были методы этого педагога в создании великого университета на фундаменте провинциального колледжа, что его сурово критиковали за кажущееся несоответствие между его целями и средствами, которые он использовал. И все же, как писала газета «New York Evening Post»:

Что бы ни думали о его политике, его личность теперь предстает в прекрасном и героическом свете. Никто не может рассматривать удивительную стойкость и самозабвенное спокойствие, которые он проявлял в своей долгой и безнадежной борьбе против боли и смерти, не осознавая, что здесь была героическая душа, к которой эпитеты, заимствованные из торговли, не имели надлежащего применения.

По мере того как его администрация продвигалась по золотому пути, проложенному мистером Рокфеллером, становилось очевидно, что президент Харпер рассматривал все проблемы как новые, и что его оптимизм не допускал никаких трудностей. Когда обнаружилось, что Чикагскому университету не хватает студенческой жизни и духа, студенческая жизнь и дух были немедленно импровизированы или, по крайней мере, поощрены назначением знаменитого спортсмена на факультет, а позже — строительством общежитий. Ни одна деталь университетской жизни не ускользнула от него. Если ему и не хватало некоторых более тонких симпатий и восприятий, которые делают идеального президента университета, он был фигурой, исполненной жизненной энергии, изобретательной и находчивой во всех делах — по своим качествам и недостаткам совершенно американской и нашего времени. Настоящее, в котором он жил по преимуществу, воздаст ему почти безграничным восхищением; трезвое суждение, основанное на прошлом, постепенно сгладит неровности его работы.

Президент Харпер был человеком, который действовал. Сомнительно, придавал ли он сам высшее значение своей исполнительской работе; вполне вероятно, что он предпочел бы, чтобы его помнили как ученого-гебраиста и автора глубокомысленных комментариев. Но человек не всегда сам является лучшим судьей относительной ценности своей собственной работы. Профессор Альберт Бушнелл Харт, пишущий в бостонской газете «Transcript», так оценивает карьеру президента Харпера:

Подводя итог, великой характеристикой президента Харпера была его неустанная и щедрая вера в то, что все можно сделать. За тринадцать лет своей службы он увидел, как Чикагский университет поднялся на место в первом ряду мировых учебных заведений. Ему никогда не приходило в голову, что дело нужно бросить или даже отложить, потому что оно было трудным. Когда он чувствовал, что пришло время для юридического факультета, он создавал его. Он нашел существующую Школу подготовки учителей Блейна и поглотил ее. Ничто не казалось ему невозможным, однако у него всегда находилось время для посетителя и гостя, он продолжал преподавать до самого конца и был одним из главных граждан Чикаго и Иллинойса. Кто может сомневаться в том, что интенсивность любви и служения президента Харпера университету, основателем которого он был на самом деле и всегда главной силой, сократила его дни, и все же кто мог бы пожелать оставить более прочный памятник, чем дело всей его жизни?

Президенты нескольких колледжей отозвались о нем следующим образом:

Президент Вудро Вильсон из Принстонского университета: «Смерть президента Харпера лишает страну одной из самых необычных и привлекательных фигур, а последние месяцы его жизни добавили оттенок героизма, благодаря которому он завоевал горячее восхищение всей страны. Его потеря действительно очень серьезна».

Президент Шурман из Корнеллского университета: «Президент Харпер был выдающимся администратором в области образования и был величайшим президентом колледжа за последние пятнадцать лет. Чикагский университет навсегда останется памятником его памяти».

Президент Хэдли из Йеля: «Президент Харпер был блестящим преподавателем, искусным организатором и человеком редких деловых способностей».

Президент Элиот из Гарварда: «Его жизнь, удивительно активная и энергичная, была доведена чрезмерной работой до слишком раннего завершения».

ЗНАЧЕНИЕ ОБЩЕСТВЕННОЙ СОБСТВЕННОСТИ.

Радикальный взгляд на радикальную политику, выраженный известным радикалом из Чикаго.

Публицисты в целом согласны относительно значения великих изменений, происходящих сейчас в американских политических настроениях. Страна, как нас информируют, успешно справившись с проблемами накопления богатства, готова заняться справедливым распределением того, что было накоплено. Мы богатеем почти слишком быстро. Мы производим такие огромные количества всего, что нужно человечеству, что слышим о том, что «производство опережает потребление».

В этом новом состоянии Кларенс С. Дэрроу, известный чикагский адвокат и исследователь экономики, видит объяснение роста настроений в пользу общественной собственности. Пиша в журнале «International Quarterly», он занимает передовую радикальную позицию следующим образом:

Настроения в пользу общественной собственности получили замечательный рост в Соединенных Штатах за последние десять лет. Это настроение является одним из многих проявлений глубокого убеждения в том, что нынешнее разделение богатства является одновременно несправедливым и абсурдным. Всевозможные теории более справедливого распределения богатства нашли готовых защитников на трибунах и в прессе в каждой просвещенной нации мира. Какими бы ни были планы и схемы социальных изменений, не подлежит сомнению, что тенденция всех наций была направлена к более широкой и полной коллективной жизни. В каждой стране мира люди постоянно расширяли функции и обязанности государства, а политические организации все больше становятся промышленными институтами.

В Европе муниципальная и даже национальная собственность на коммунальные услуги больше не рассматривается как радикальная или новая, и быстрый рост этих идей за рубежом оказал большое влияние на настроения в Соединенных Штатах.

Самый случайный исследователь социальных вопросов также видел огромные состояния, которые были построены на частной собственности на коммунальные услуги. Большая часть всех акций и облигаций, выпущенных корпорациями общественного обслуживания, основана на франшизах, а не на частной собственности. Таким образом, общественность постоянно и систематически облагается налогом на свою собственную собственность, и этот огромный налог в виде процентов по облигациям и дивидендов по акциям забирается горсткой эксплуататоров и биржевых спекулянтов, которые таким образом ухитрились построить частные состояния на общественном богатстве.

ХОРОШИЙ СОВЕТ, БЕСПЛАТНО, ОТ БОГАТОГО ЧЕЛОВЕКА.

Характерная философия Рассела Сейджа, самого довольного мультимиллионера в Нью-Йорке.

Почти девяносто лет от роду и обремененный десятками миллионов, Рассел Сейдж сегодня является одним из самых полностью удовлетворенных богатых людей в мире. Это правда, ибо «он сам сказал это, и это делает ему большую честь».

Рассел Сейдж сейчас старейший из денежных королей Нью-Йорка. Он родился за семнадцать лет до Эндрю Карнеги, который сбросил упряжь бизнеса пять лет назад. Оригинальный Джон Джейкоб Астор умер в восемьдесят четыре года, а коммодор Вандербильт — в восемьдесят два. Но Рассел Сейдж все еще стоит у руля своего судна, балластированного золотом, такой же проницательный и зоркий, как и всегда. Из всех знаменитых фигур Уолл-стрит только Дэниел Дрю дожил до больших лет; и Дрю потерял все свои миллионы, прежде чем закончил свою долгую карьеру спекулянта.

Мистер Сейдж так же экономен в своих мнениях, как и в деньгах, и редко удается убедить его сделать свой разум открытой книгой для широкой публики. Но недавно он согласился дать газете «New York World» полную историю жизни, какой он ее видит. Это самое полное описание философии Сейджа, которое он когда-либо давал публике. Чего бы ни стоил этот совет вам, для Рассела Сейджа он стоил около ста миллионов:

Я думаю, если бы мне пришлось прожить свою жизнь заново, она была бы такой честной, такой простой, такой домашней, какой я только мог бы ее сделать. Я бы изо всех сил стремился к домашнему уюту, счастью и долгой жизни, в противовес показухе, поверхностным удовольствиям и короткому существованию. Домашняя жизнь — лучшая. Клубы — это только место для праздных стариков и расточительных молодых людей.

Огромное богатство — это вовсе не все. Простое зарабатывание денег — не единственный критерий успеха. Многие люди, чьи имена являются нашим общим наследием, умерли в очень скромных обстоятельствах или даже в нищете. Деньги — не мерило ума.

Настоящий успех часто достигается после многих неудач. Активный человек строит успех на фундаменте неудачи; пассивный человек — нет. Настоящего человека не ранят тяжелые удары. Тяжелые удары формируют характер.

Я думаю, если бы мне пришлось прожить свою жизнь заново, я бы сделал благотворительность делом всей жизни. Это наука. Ей нельзя научиться за один день. Чем дольше человек живет, тем больше он начинает это осознавать. Из собственных расследований я обнаружил, что существует большой класс профессиональных нищих, которые наживаются на состоятельных и склонных к благотворительности людях.

Время от времени я брал целую месячную пачку писем с просьбами и поручал их тщательное расследование обученным агентам. Очень немногие из них обладали реальными достоинствами. Большинство обращений исходило от людей, которые не помогли бы себе даже с помощью протянутой руки.

Настоящая благотворительность совершается без трубного гласа. Известность и профессиональная филантропия, беспорядочная раздача милостыни в любом виде всегда были мне противны. Я никогда не просил о какой-либо огласке того, что я сделал. Молчание всегда было моим правилом и практикой.

Если бы мне пришлось прожить свою жизнь заново, я уверен, что не пытался бы вращаться в том, что называется «обществом». Я предпочел бы быть одним из немногих, собранных вместе узами дружбы, чем участвовать во всем блеске и пустоте того, что называется «Четыреста». Дружба немногих переживает саму жизнь. Дружба помнит; общество забывает. Только в доме есть истинное счастье. Именно там рождаются и растут лучшие идеи человека.

Если бы мне пришлось прожить свою жизнь заново, я бы женился еще раньше, чем сделал это. Нежная забота хорошей жены — самая прекрасная вещь в мире. Я благодарен, действительно, что имел это в полной мере.

Бережливость — первый элемент успешной мужественности. Когда вы заработали свое состояние, самое время подумать о том, чтобы его потратить. Двух костюмов достаточно для любого молодого человека. Единственная мысль, которую молодой человек должен тратить на свою одежду, — это искать выгодные покупки по самой низкой цене.

Пусть он будет в поиске дешевых шляп, выгодных покупок обуви, уценок на костюмы. Он воспитывает деловые качества, которые сулят успех в будущем.

Мальчик, который знает толк в выгодных покупках носков, становится человеком, который знает толк в выгодных покупках акций.

Пятидесяти центов достаточно для соломенной шляпы; она прослужит два сезона. Вы можете получить за тридцать девять центов некрахмаленную белую рубашку, которая превосходна. Вы можете получить хорошую майку за двадцать пять центов. Шелк не для наемных работников. Дорогая одежда приносит ложное удовольствие. Не пытайтесь соперничать с полевыми цветами.

Богатый человек работает не только для себя. Он на самом деле агент нации. Он постоянно оборачивает свое богатство таким образом, что это помогает другим. Никому не нужно беспокоиться из-за постоянного роста предела богатства. Крупные предприятия требуют крупных людей.

Не существует никакого «денежного проклятия». Дело не в деньгах, а в самом человеке, который распоряжается личным богатством неверно. Хороший человек не может иметь слишком много денег.

И потому, в заключение, позвольте мне сказать: если бы мне пришлось прожить жизнь заново, я бы изо всех сил старался приумножать свои деньги снова и снова, чтобы они принесли как можно больше пользы другим людям.

Я бы жил точно так же. Я бы работал так усердно, как только умею. Я бы не считал нужным брать отпуск для восстановления сил. Я бы находил удовольствие в простых вещах. Я бы обедал простой пищей. После обеда я бы немного читал газеты или хорошие книги, беседовал с заглянувшими друзьями, а может быть, сыграл бы в вист. Я получаю массу отдыха от захватывающей партии. Когда игра окончена, мой день завершен. Я сплю как убитый до самого утра.

Такой была бы моя жизнь, если бы мне пришлось прожить ее заново. Всю мою жизнь мой дом был моей гаванью счастья.

Рузвельт и профсоюзы.

ЭЛИША ДЖЕЙ ЭДВАРДС.

Авторитетное изложение взглядов президента на величайший промышленный вопрос современности.

Оригинальная статья, написанная для журнала «The Scrap Book».

В необычно жаркий День труда 1898 года комитет, немногочисленный, но исполненный важности и внушительного достоинства, отважился отправиться на Монток-Пойнт, чтобы обсудить с полковником Теодором Рузвельтом, из Первого добровольческого кавалерийского полка США, целесообразность его выдвижения независимым кандидатом на пост губернатора Нью-Йорка.

Когда эти вспотевшие члены комитета, за которыми следовали другие политики, взобрались на песчаные дюны, за которыми лежал лагерь «Мужественных всадников», они увидели на фоне неба, чей горизонт сливался с морем, командира этого исторического полка.

Командир людей.

Рузвельт стоял перед своей палаткой, не обращая внимания на приближение этих друзей и политиков. С горящими глазами, глядя через странные, непривычные очки в полированной стальной или никелированной оправе, он наблюдал за движением своих кавалеристов, которые передвигались по песчаной равнине не далее чем в четверти мили от него.

От полковника Рузвельта доносились быстрые и сердечные восклицания, словно он был настолько обрадован четким, дисциплинированным маршем своего полка, что не мог найти лучшего способа выразить свою радость, кроме как пылкими возгласами: «Хорошо!» или «Отлично!»

Жаркое солнце той необычайно знойной сентябрьской недели вызывало своего рода мираж — дрожащее, видимое движение воздуха, возникающее из-за отражения от песка, так что казалось, будто за «Мужественными всадниками» наблюдают через стекло.

После нескольких минут восторженного осмотра полка полковник Рузвельт радушно принял своих посетителей и жестом пригласил их в открытую палатку, обставленную со строгой простотой истинного воина, но предлагавшую щедрое гостеприимство. Когда его друзья входили в палатку, он на мгновение остановился и, повернувшись к своему полку, сказал:

«Там царит идеальный порядок, идеальная дисциплина, и при этом каждый человек в этом полку мыслит!»

Золотое правило в пересказе.

В этом комментарии можно обнаружить взгляд президента Рузвельта на то, чем в конечном итоге может стать мудрое и полезное объединение людей в профсоюзы. За много лет до этого он обдумал то, что считал истинной философией профсоюзов. Он не полностью принимал известный девиз: «Один за всех и все за одного». Вместо этого он сформулировал для себя другой, который, в сущности, был лишь пересказом золотого правила:

«Все для всех, и каждый — для того лучшего, на что он способен: лучшего в моральном, умственном и физическом отношении».

Рузвельт начал активную жизнь в то время, когда профсоюзы, под руководством искренне благонамеренных лидеров, выходили из периода борьбы и беспорядков. Их доминирующей идеей, как казалось многим наблюдателям, было использование оружия, называемого забастовкой, и усиление мощи этого оружия актами насилия. Он только что поступил в Гарвард, когда анархия и разрушения, сопровождавшие железнодорожные забастовки летом 1877 года, посеяли ужас по всей стране. Он был глубоко заинтересован ходом этого ожесточенного промышленного конфликта. Он чувствовал даже тогда, что трудящиеся не могли быть доведены до такого состояния отчаяния, чтобы быть готовыми взяться за факел, если бы не чувствовали несправедливого обращения. С другой стороны, факелы, стрельба, барабанный бой и марши войск произвели на студента колледжа самое серьезное впечатление и побудили его много размышлять над вопросом о рабочих организациях.

Рузвельт и железнодорожники.

Его внимание было особенно приковано к Братству машинистов локомотивов. Он настойчиво и упорно расспрашивал всех, кто мог дать ему информацию о философии, на которой этот орган основывал свою организацию. Он был очень заинтересован личностью мистера Артура и других, кто помогал Артуру в создании братства.

Позже, став членом Законодательного собрания штата Нью-Йорк, он присутствовал на съезде штата, проходившем в Ютике. Он был одним из значительного числа делегатов и политиков, которые отправились из Олбани в Ютику холодным и бурным зимним днем. Поезд с трудом пробивался сквозь зимнюю бурю. Когда он въехал на станцию в Ютике, Рузвельт на мгновение отделился от своих спутников, и они увидели, как он характерными быстрыми и решительными шагами направляется к паровозу. Протянув руку, он пожал руки машинисту и кочегару и сказал им сердечные слова благодарности, в которых выразил свое отношение к ним как к людям и квалифицированным мастерам, а также к тому, что они сделали в тот день.

Многие думали, что привычка президента Рузвельта пожимать руку машинисту и кочегару в конце поездки появилась недавно, но он начал это делать еще тогда, когда только вступил на общественное поприще. Возможно, и, быть может, неосознанно для самого себя, в этой любезной вежливости он отражал свое чувство интеллектуального и экономического триумфа, который характеризует совершенствование организации машинистов локомотивов.

Его интерес к битвам труда.

За год до того, как Рузвельт стал кандидатом в мэры Нью-Йорка, будучи тогда на двадцать восьмом году жизни, вспыхнула опасная агитация, вошедшая в историю как забастовка на Миссури-Пасифик. Рузвельт жадно искал подробности этого дела. Он откладывал любую работу, чтобы узнать от любого осведомленного человека не только об инцидентах забастовки, но и о характеристиках лидера бастующих Мартина Айронса и его соратников.

В то время Рузвельт решительно осуждал акты насилия, совершаемые крайне разгоряченными рабочими. Он рассматривал разрушение жизни и имущества не только как преступление само по себе, но и как верный путь, если продолжать в том же духе, к причинению вреда всем рабочим организациям. Но его, по-видимому, привлекали мастерство и энергия, личная сила, способность к дисциплине и лидерству, которые позволили железнодорожному механику, такому как Айронс, получить верховное руководство и власть над многими тысячами интеллигентных американских рабочих.

Когда Рузвельт был президентом Полицейского управления Нью-Йорка, он был почти так же обеспокоен забастовкой портных, закройщиков и других, чья работа была связана с иглой, швейной машиной или ножницами, как если бы он сам принадлежал к их профессии. Бедность бастующих была крайней, их заработная плата едва покрывала расходы на буханку хлеба и кусочек мяса раз в неделю, а также на самое тесное и убогое жилье для сна. Он узнал, что эти условия несколько улучшились благодаря объединению швейников в профсоюз. Он был очень заинтересован неким Барондессом, человеком грубой, но подлинной силы, который умело довел их организацию до совершенства.

Так было всегда, когда происходили важные забастовки или агитации: Рузвельт проявлял живейший интерес к личности. Создание того или иного профсоюза человеком с оригинальной природной силой ума неизменно вызывало у него желание узнать что-то о новом лидере. Он всегда казался гораздо более заинтересованным в личности, темпераменте и интеллектуальных дарованиях тех, кто вышел из рядов рабочих и стал лидером среди своих товарищей, чем в достижениях тех, кто строил железные дороги, концентрировал промышленные организации с огромным капиталом или овладевал тайнами природы с помощью изобретательских аппаратов.

Его вера в индивидуализм.

Ни в чем из того, что президент Рузвельт сказал или сделал с тех пор, как вступил на общественное поприще, он не проиллюстрировал свою веру в индивидуализм, если можно так выразиться, так твердо и впечатляюще, как в своих отношениях с рабочими организациями. Он рассматривает их не более чем как средство для достижения индивидуальной цели. У него мало терпения к тем, кто мечтает о великом социализме труда, где каждый человек стоит на равных.

Президент полностью сочувствует усилиям профсоюзов добиться соглашения со всеми работодателями о том, что восьмичасовой рабочий день должен составлять норму. Но он опасается, что любое ограничение объема работы, которую человеку разрешено выполнять в день, является экономической ошибкой. Он считает, что это противоречит индивидуальности и в конечном итоге приведет к подрыву прекрасных возможностей для продвижения и выгоды, которые всегда будут иметь мудро управляемые профсоюзы.

Философия жизни президента Рузвельта, ее обязательств и возможностей заключается в том, что каждый индивид должен развивать как можно совершеннее любой свой природный талант. По его мнению, это предполагает борьбу, а борьба всегда влечет за собой лидерство. И ему казалось, что в этом процессе высокого развития природных дарований человек, вынужденный работать за заработную плату, будь то квалифицированный мастер или простой механик, должен искать помощи у своих товарищей. Поэтому неизбежно возникли ассоциации тех, кто занимается производством подобных изделий.

Рузвельт и шахтеры.

Из всех выступлений и сочинений, в которых президент излагал свою философию труда, он, вероятно, лучше всего подытожил свои взгляды в речи, произнесенной перед шахтерами в Уилкс-Барре в октябре прошлого года.

«Я твердо верю, — сказал он, — в профсоюзы, которыми управляют мудро и справедливо, в которых законное стремление принести пользу своим членам не сопровождается желанием причинить несправедливость или вред другим. Я верю в обязанность капиталистов и наемных работников пытаться найти друг друга, понять точку зрения друг друга и стремиться проявлять широкое и доброе человеческое сочувствие друг к другу».

Эта философия полностью согласуется с твердой верой президента в то, что можно назвать индивидуализмом. По его мнению, профсоюз служит своей главной цели, когда делает возможным наивысшее развитие даров, дарованных каждому человеку его Создателем.

С таким пониманием легко объяснить личный интерес президента Рузвельта ко всем тем, кто является лидерами рабочих организаций. Энергия, глубокое понимание, такт и частое использование несколько властной силы — все то, что было необходимо, чтобы объединить армию шахтеров в одну компактную организацию, и все то, что было продемонстрировано Джоном Митчеллом, — не могло не найти самого живого отклика у Теодора Рузвельта.

Дважды с тех пор, как он стал президентом, у него была возможность на деле, а не только на словах, показать, каково именно его понимание рабочих организаций, их прав и ограничений. До сих пор мир не может точно оценить действия Рузвельта во время грозного противостояния между шахтерами, добывающими антрацит, и их работодателями. В тот кризисный момент, когда существовала опасность чего-то вроде гражданской войны или, по крайней мере, промышленной анархии и страданий, им, казалось, двигали те же мотивы, что и при организации мирной конференции между Россией и Японией. После конфиденциального общения с экс-президентом Кливлендом, который горячо одобрил его предложенный план, он предложил открыть путь к урегулированию отчаянной борьбы между шахтерами и владельцами шахт. Как показывает его переписка с экс-президентом Кливлендом, он не рассматривал, за исключением второстепенных моментов, права и ограничения рабочих организаций, с одной стороны, или, с другой стороны, правовое положение тех, кто контролирует капитал, кредит, транспорт и шахты. Он выступал от имени многострадальной общественности. Он понимал, что никто, кроме него, не может с какой-либо надеждой на успех предложить свои услуги в качестве посредника.

Нелицеприятный человек.

Когда представители капитала впервые встретились с президентом, они пребывали в заблуждении, что он пригласил их на встречу, потому что полностью сочувствует профсоюзу шахтеров. Но на той первой встрече эти короли финансов, транспорта и горнодобывающей промышленности поняли, что Рузвельт гордится своим чувством собственного достоинства и что его вежливость по отношению к Джону Митчеллу и признание лидерства Джона Митчелла нисколько не уменьшались присутствием людей, обладающих огромным капиталом и, следовательно, большой властью.

Капитал, однако, ошибался в своем предположении, что Рузвельт был его врагом. В ходе нескольких интервью с президентом стало ясно, что он был так же твердо убежден в необходимости объединения капитала и кредита, как и в настоятельной необходимости того, чтобы те, кто работает руками, также объединялись для общей выгоды.

В частном порядке президент Рузвельт выражал свое безграничное восхищение мужеством того делового государственного мышления, которое за одно поколение так покорило Запад, что сделало его прерии богатыми урожаями, а население — постоянным и процветающим от Атлантики до Тихого океана. Но он с не меньшим восхищением относился к природным качествам, а также к суровой подготовке и дисциплинированию этих качеств, благодаря которым шахтер сумел организовать для общей цели огромную армию людей, чей труд скрыт от солнечного света и чьи лица почернели, когда они выходят с фонарями на касках из мрачных пещер, где они трудятся.

Мистер Джордж У. Перкинс рассказывал своим друзьям о впечатлении, которое президент произвел на капиталистов, встретившихся с ним на этих интервью, где готовилась почва для урегулирования забастовки на антрацитовых шахтах. Мистер Рузвельт ясно дал понять, что он не проявляет уважения к людям из-за случайной власти, которой кто-либо может обладать, а уважает и восхищается только человеческим достоинством.

Вторая из исполнительных возможностей представилась, когда было выдвинуто требование, чтобы в одном из правительственных ведомств нанимались только члены профсоюза. Ответ президента был решительным. Правительство, как правительство, не может, сказал он, признавать ни рабочие организации против индивида, ни индивида против рабочей организации. На одной из встреч между мистером Рузвельтом и представителями рабочего мира он заявил, что никакое объединение, будь то капитал, или кредит, или любое другое, где связующим звеном является общий вид труда, не может в долгосрочной перспективе процветать, если оно забывает о правах личности. Он снова и снова внушал доктрину индивидуального права на суждение, считая, что она содержит сам дух американских институтов.

Удовольствие в труде.

Друзья президента цитируют его недавнее выражение уверенности в том, что рабочие организации начинают понимать мудрость того взгляда, что право на осуществление индивидуального суждения не должно быть забыто или проигнорировано. Он не сомневается, что в конечном итоге, при мудром и справедливом управлении, они дадут полнейшую возможность для совершенствования личности в моральном, интеллектуальном и физическом отношении.

Время, считает он, недалеко, когда чувство индивидуальности может быть достаточным, чтобы преподать урок, что в любом виде труда рабочий может найти удовольствие — флорист и жнец в тайне роста и окраски продуктов поля, гранитчик в следах геологии, плотник в красоте геометрии и в тонкой графике, которую природа оставила в натуральном дереве. Работа, предпринятая в этом духе, больше не является простой наемной каторгой, но приобщается к вдохновению, которое следует за высоким обращением к интеллектуальной и моральной способности работника.

Подводя окончательный итог взглядам президента Рузвельта на профсоюзы и рабочие организации, можно сказать, что он верит в них, потому что видит в таких объединениях большую возможность для каждого индивида развить все лучшее, что в нем есть.

Спуск в Мальстрём.

ЭДГАР АЛЛАН ПО.

Эдгар Аллан По родился в Бостоне 19 января 1809 года и умер в Балтиморе 7 октября 1849 года. Его отец, Дэвид По, будучи студентом-юристом в Балтиморе, женился на Элизабет Арнольд, красивой английской актрисе, и сам вышел на сцену. Несколько лет спустя оба умерли с разницей в несколько недель, оставив троих детей, из которых Эдгар был вторым. Впечатленный необычайной красотой и умом мальчика, Джон Аллан, богатый купец из Ричмонда, усыновил его.

Затем По был отправлен в Англию для получения образования. Там он провел пять или шесть лет в школе в Сток-Ньюингтоне. Впоследствии он был направлен в Виргинский университет и в Военную академию США в Вест-Пойнте, но пробыл в каждом учебном заведении всего несколько месяцев. В конце концов он поссорился с мистером Алланом, который вскоре после этого умер; и Эдгар не был упомянут в завещании.

В 1833 году балтиморская газета «Saturday Visitor» предложила два приза по сто долларов каждый за рассказ и стихотворение. По выиграл оба. Это привело к его работе на различных редакторских должностях в Ричмонде и Нью-Йорке. Ссоры с работодателями обычно заканчивались его увольнением. В этот период, однако, он отличался необычайной литературной активностью, и вскоре его признали одной из самых ярких фигур в американской литературе.

Множество авторов черпали вдохновение на страницах Эдгара Аллана По. Сарду, знаменитый французский драматург, основал основной сюжет своего «Скрапбука» («Клочка бумаги») на рассказе По «Украденное письмо», а Конан Дойл признал, что Дюпен, детектив, появляющийся в нескольких рассказах По, был прототипом Шерлока Холмса. «Спуск в Мальстрём» обычно считается одним из самых характерных его рассказов.

Мы достигли вершины самого высокого утеса. Несколько минут старик казался слишком истощенным, чтобы говорить.

«Не так давно, — сказал он наконец, — я мог бы провести вас по этому маршруту не хуже, чем самый младший из моих сыновей; но около трех лет назад со мной случилось событие, подобного которому никогда не случалось со смертным человеком — или, по крайней мере, такое, которое никто не пережил, чтобы рассказать о нем, — и шесть часов смертельного ужаса, которые я тогда перенес, сломили меня и телом, и душой».

«Вы принимаете меня за очень старого человека, но это не так. Потребовалось меньше одного дня, чтобы эти волосы из угольно-черных стали белыми, чтобы ослабить мои конечности и расшатать мои нервы так, что я дрожу от малейшего усилия и пугаюсь собственной тени. Знаете ли вы, что я едва могу посмотреть с этого маленького утеса, не почувствовав головокружения?»

Этот «маленький утес», на край которого он так небрежно бросился отдохнуть, что большая часть его тела свисала над ним, и лишь локоть, упиравшийся в самый край, удерживал его от падения, — этот «маленький утес» возвышался отвесной, ничем не загороженной скалой из черного блестящего камня, футов на пятнадцать-шестнадцать сотен над миром утесов внизу.

Ничто не заставило бы меня подойти ближе чем на полдюжины ярдов к его краю. По правде говоря, я был настолько взволнован опасным положением моего спутника, что растянулся на земле, вцепился в кустарник вокруг себя и не смел даже взглянуть вверх на небо, в то время как тщетно пытался избавиться от мысли, что сами основы горы находятся в опасности из-за ярости ветров.

Прошло много времени, прежде чем я смог набраться достаточной храбрости, чтобы сесть и посмотреть вдаль.

«Вы должны избавиться от этих фантазий, — сказал проводник, — ибо я привел вас сюда, чтобы вы могли получить наилучший обзор места того события, о котором я упоминал, и чтобы рассказать вам всю историю, когда это место прямо у вас перед глазами».

«Мы сейчас, — продолжал он в той детализирующей манере, которая отличала его, — мы сейчас близко к норвежскому побережью — на шестьдесят восьмой параллели — в великой провинции Нурланн — и в унылом районе Лофотенских островов. Гора, на вершине которой мы сидим, — это Хельсегген, Облачная. Теперь приподнимитесь немного выше — держитесь за траву, если чувствуете головокружение — вот так — и посмотрите за пояс пара под нами, в море».

Я с головокружением посмотрел и увидел широкую гладь океана, чьи воды имели такой чернильный оттенок, что мне сразу вспомнилось описание нубийского географа Mare Tenebrarum (Моря Мрака). Более плачевно пустынной панорамы человеческое воображение представить не может.

Справа и слева, насколько хватало глаз, простирались, словно крепостные валы мира, линии ужасно черных и нависающих скал, чей мрачный характер еще сильнее подчеркивался прибоем, который высоко вздымал у их подножия свои белые и призрачные гребни, вечно воя и визжа.

Прямо напротив мыса, на вершине которого мы находились, на расстоянии пяти или шести миль в море, был виден небольшой мрачный остров; или, точнее, его положение можно было различить сквозь дикую пучину прибоя, в которую он был окутан.

Примерно в двух милях ближе к суше возвышался другой, меньшего размера, отвратительно скалистый и бесплодный, окруженный на разных интервалах скоплением темных скал.

Вид океана в пространстве между более отдаленным островом и берегом имел что-то очень необычное. Хотя в то время дул такой сильный штормовой ветер в сторону суши, что бриг в отдалении лег в дрейф под рифленым триселем и постоянно скрывался из виду, здесь не было ничего похожего на регулярную зыбь, а только короткое, быстрое, сердитое перекрестное движение воды во всех направлениях — как против ветра, так и в других направлениях. Пены было мало, за исключением непосредственной близости скал.

«Остров вдали, — возобновил старик, — норвежцы называют Вург. Тот, что посередине, — Моске. Тот, что в миле к северу, — Амбаарен. Вон там Ислесен, Хотхольм, Кейльдхельм, Суарвен и Бакхольм. Дальше — между Моске и Вургом — Оттерхольм, Флимен, Сандфлесен и Стокхольм. Это настоящие названия мест; но почему вообще возникла необходимость давать им названия — это выше понимания и вашего, и моего. Вы что-нибудь слышите? Видите ли вы какие-нибудь изменения в воде?»

Мы провели около десяти минут на вершине Хельсеггена, куда поднялись из глубины Лофотенских островов, так что не видели моря, пока оно не открылось перед нами с вершины. Когда старик заговорил, я услышал громкий и постепенно усиливающийся звук, похожий на мычание огромного стада буйволов на американской прерии; и в тот же момент я заметил, что то, что моряки называют «рубленым» характером океана под нами, быстро меняется на течение, направленное на восток.

Даже пока я смотрел, это течение приобрело чудовищную скорость. Каждое мгновение добавляло ему скорости — его стремительной порывистости. Через пять минут все море, вплоть до Вурга, было взбито в неуправляемую ярость, но именно между Моске и побережьем главный шум держал свою власть.

Здесь огромное ложе вод, изрезанное и изборожденное тысячей конфликтующих каналов, внезапно взорвалось неистовой конвульсией: вздымаясь, бурля, шипя, вращаясь в гигантских и бесчисленных водоворотах, и все это кружилось и погружалось на восток с быстротой, которую вода никогда не принимает в других местах, кроме как при стремительных спусках.

Еще через несколько минут над сценой произошло еще одно радикальное изменение. Общая поверхность стала несколько более гладкой, и водовороты один за другим исчезли, в то время как появились огромные полосы пены там, где их раньше не было видно.

Эти полосы, наконец, распространившись на большое расстояние и объединившись, приняли вращательное движение утихших водоворотов и, казалось, сформировали зародыш другого, более обширного. Внезапно — очень внезапно — он приобрел отчетливое и определенное существование в круге диаметром более мили.

Край водоворота был представлен широким поясом сверкающих брызг; но ни одна частица этого не соскальзывала в жерло ужасной воронки, чья внутренняя часть, насколько мог видеть глаз, была гладкой, блестящей и угольно-черной стеной воды, наклоненной к горизонту под углом около сорока пяти градусов, стремительно вращающейся с покачивающимся и бурлящим движением и издающей ужасающий голос, наполовину визг, наполовину рев, такой, какой даже могучий Ниагарский водопад никогда не поднимает в своей агонии к небесам.

«Это, — сказал я наконец старику, — это не может быть ничем иным, как великим водоворотом Мальстрём».

«Так его иногда называют, — сказал он. — Мы, норвежцы, называем его Моске-стрём, от острова Моске, что посередине».

Обычные описания этого водоворота ни в коем случае не подготовили меня к тому, что я увидел. Описание Йонаса Рамуса, которое, пожалуй, является самым обстоятельным из всех, не может дать ни малейшего представления ни о величии, ни об ужасе сцены, ни о диком, ошеломляющем чувстве новизны, которое сбивает с толку наблюдателя.

Я не уверен, с какой точки зрения обозревал его упомянутый автор и в какое время; но это не могло быть ни с вершины Хельсеггена, ни во время шторма. Тем не менее, есть некоторые отрывки из его описания, которые можно процитировать ради их деталей, хотя их эффект чрезвычайно слаб в передаче впечатления от зрелища.

«Между Лофотеном и Моске, — говорит он, — глубина воды составляет от тридцати шести до сорока саженей; но с другой стороны, по направлению к Веру, эта глубина уменьшается настолько, что не обеспечивает удобного прохода для судна без риска разбиться о скалы, что случается даже в самую спокойную погоду».

«Когда начинается прилив, поток устремляется вверх по стране между Лофотеном и Моске с бурной стремительностью; но рев его стремительного отлива в море едва ли сравнится с самыми громкими и ужасными водопадами — шум слышен за несколько лиг; а водовороты или ямы имеют такой размер и глубину, что если корабль попадает в их притяжение, он неизбежно поглощается и уносится на дно, и там разбивается в щепки о скалы; а когда вода успокаивается, обломки выбрасываются снова».

«Но эти интервалы спокойствия бывают только при смене отлива и прилива, и в спокойную погоду, и длятся всего четверть часа, после чего его ярость постепенно возвращается. Когда поток наиболее бурный, а его ярость усиливается штормом, опасно приближаться к нему на норвежскую милю».

«Лодки, яхты и корабли были унесены, не приняв мер предосторожности до того, как оказались в его пределах. Также часто случается, что киты подходят слишком близко к потоку и оказываются подавлены его яростью; и тогда невозможно описать их вой и рев в их бесплодных попытках освободиться».

«Однажды медведь, пытаясь переплыть с Лофотена на Моске, был пойман потоком и унесен вниз, при этом он ужасно ревел, так что его было слышно на берегу. Большие запасы елей и сосен, будучи поглощенными течением, поднимаются снова сломанными и разорванными до такой степени, как будто на них выросла щетина. Это ясно показывает, что дно состоит из скалистых пород, среди которых они кружатся туда-сюда».

Что касается глубины воды, я не мог понять, как это можно было вообще определить в непосредственной близости от водоворота. «Сорок саженей» должно относиться только к частям канала вблизи берега Моске или Лофотена.

Глубина в центре Моске-стрёма должна быть неизмеримо больше... Глядя вниз с этой вершины на воющий Флегетон внизу, я не мог не улыбнуться простоте, с которой честный Йонас Рамус записывает как нечто труднодостоверное анекдоты о китах и медведях; ибо мне казалось самоочевидным, что крупнейшие линейные корабли, существующие в мире, попав под влияние этого смертельного притяжения, могли бы сопротивляться ему не больше, чем перышко урагану, и должны были бы исчезнуть целиком и сразу.

«Теперь вы хорошо рассмотрели водоворот, — сказал проводник; — и если вы проползете вокруг этого утеса, чтобы оказаться в его тени и приглушить рев воды, я расскажу вам историю, которая убедит вас, что я должен кое-что знать о Моске-стрёме».

Я расположился, как он просил, и он продолжил:

«Мы с двумя моими братьями когда-то владели шхуной водоизмещением около семидесяти тонн, на которой мы имели обыкновение рыбачить среди островов за Моске, почти до Вурга. Во всех бурных водоворотах в море есть хорошая рыбалка, при подходящих возможностях, если только хватит смелости попытаться; но среди всех лофотенских береговых жителей мы трое были единственными, кто сделал регулярным бизнесом выходы к островам, как я вам рассказываю».

«Обычные места находятся гораздо ниже, к югу. Там рыбу можно ловить в любое время, без особого риска, и поэтому эти места предпочитают. Однако избранные места здесь, среди скал, не только дают лучший ассортимент, но и в гораздо большем изобилии; так что мы часто получали за один день то, что более робкие из нашей братии не могли наскрести за неделю. Фактически, мы превратили это в предмет отчаянной спекуляции: риск жизнью заменял труд, а мужество служило капиталом».

«Мы держали шхуну в бухте примерно в пяти милях выше по побережью, чем это место; и у нас было заведено в хорошую погоду пользоваться пятнадцатиминутным затишьем, чтобы проскочить через главный канал Моске-стрёма, далеко выше бассейна, а затем спуститься на якорную стоянку где-нибудь возле Оттерхольма или Сандфлесена, где водовороты не такие сильные, как в других местах. Здесь мы обычно оставались почти до времени следующего затишья, когда мы поднимали якорь и направлялись домой».

«Мы никогда не отправлялись в эту экспедицию без устойчивого бокового ветра для пути туда и обратно — такого, в котором мы были уверены, что он не подведет нас до нашего возвращения; и мы редко ошибались в этом расчете. Дважды за шесть лет мы были вынуждены оставаться всю ночь на якоре из-за мертвого штиля, что здесь большая редкость; и однажды нам пришлось оставаться на местах почти неделю, умирая с голоду, из-за шторма, который поднялся вскоре после нашего прибытия и сделал канал слишком бурным, чтобы о нем можно было думать».

«В этом случае нас унесло бы в море, несмотря ни на что (ибо водовороты крутили нас так сильно, что в конце концов мы зацепили наш якорь и потащили его), если бы нас не занесло в одно из бесчисленных перекрестных течений — которые сегодня есть, а завтра нет, — которые прибили нас под прикрытие Флимена, где нам по счастливой случайности удалось остановиться».

«Я не смог бы рассказать вам и двадцатой части трудностей, с которыми мы сталкивались «на месте» — это плохое место, даже в хорошую погоду; но мы всегда ухитрялись проходить через сам Моске-стрём без происшествий, хотя временами у меня сердце уходило в пятки, когда мы случались на минуту или около того позже или раньше затишья».

«Прошло без нескольких дней три года с тех пор, как произошло то, о чем я собираюсь вам рассказать. Это было 10 июля 18— года; день, который люди этой части света никогда не забудут, ибо это был день, когда дул самый ужасный ураган, который когда-либо сходил с небес».

«И все же все утро, и даже до позднего вечера, дул легкий и устойчивый бриз с юго-запада, а солнце ярко светило, так что старейший моряк среди нас не мог предвидеть того, что последует».

«Мы втроем — двое моих братьев и я — переправились на острова около двух часов дня и вскоре почти загрузили шхуну отличной рыбой; которая, как мы все заметили, была в тот день более обильной, чем когда-либо. Было ровно семь по моим часам, когда мы подняли якорь и отправились домой, чтобы пройти худшую часть Стрёма в затишье, которое, как мы знали, будет в восемь».

«Мы отправились со свежим ветром в правый борт и некоторое время неслись с большой скоростью, даже не мечтая об опасности; ибо, по правде говоря, мы не видели ни малейшей причины опасаться ее. Внезапно нас накрыл порыв ветра из-за Хельсеггена. Это было крайне необычно; нечто такое, чего с нами никогда не случалось, и я начал чувствовать легкое беспокойство, не зная точно почему. Мы поставили лодку на ветер, но не могли продвинуться ни на шаг из-за водоворотов; и я уже собирался предложить вернуться к якорной стоянке, когда, посмотрев назад, мы увидели, что весь горизонт покрыт странным медно-цветным облаком, которое поднималось с поразительной скоростью».

«Тем временем бриз, который дул нам в лицо, стих; и мы оказались в полном штиле, дрейфуя во всех направлениях. Это состояние, однако, длилось недолго, чтобы дать нам время подумать об этом».

«Менее чем через минуту шторм обрушился на нас; менее чем через две небо было полностью затянуто; и из-за этого, а также из-за летящих брызг, внезапно стало так темно, что мы не могли видеть друг друга на шхуне».

«Описывать такой ураган — безумие. Старейший моряк в Норвегии никогда не испытывал ничего подобного. Мы спустили паруса, прежде чем он нас подхватил; но при первом же порыве обе наши мачты полетели за борт, как будто их спилили — грот-мачта увлекла за собой моего младшего брата, который привязал себя к ней для безопасности».

«Наша лодка была самым легким перышком из всего, что когда-либо сидело на воде. У нее была полностью сплошная палуба, с небольшим люком у носа; и этот люк мы всегда имели обыкновение задраивать, когда собирались пересечь Стрём, в качестве меры предосторожности против рубленых волн. Если бы не это обстоятельство, мы бы сразу пошли ко дну; ибо мы были полностью погребены под водой на несколько мгновений. Как мой старший брат избежал гибели, я не могу сказать, ибо у меня никогда не было возможности выяснить. Что касается меня, как только я спустил фок, я бросился плашмя на палубу, упершись ногами в узкий фальшборт носа, а руками вцепившись в рым-болт у основания фок-мачты».

«Это был чистый инстинкт, который побудил меня сделать это, что, несомненно, было самым лучшим, что я мог сделать; ибо я был слишком взволнован, чтобы думать».

«Некоторое время меня полностью заливало, говорю я; и все это время я задерживал дыхание и цеплялся за болт. Когда я больше не мог этого выносить, я поднялся на колени, все еще держась руками, и таким образом освободил голову. Вскоре наша маленькая лодка встряхнулась, точно так же, как собака, выходящая из воды, и таким образом в некоторой степени избавилась от воды».

«Я пытался побороть оцепенение, которое на меня нашло, и собрать мысли, чтобы увидеть, что делать, когда почувствовал, как кто-то схватил меня за руку. Это был мой старший брат — и мое сердце подпрыгнуло от радости, ибо я был уверен, что он за бортом; но в следующее мгновение вся эта радость сменилась ужасом — ибо он приложил рот к моему уху и закричал слово «Моске-стрём!»

«Никто никогда не узнает, что я чувствовал в тот момент. Я дрожал с головы до ног, как будто у меня был самый сильный приступ лихорадки. Я прекрасно понимал, что он имел в виду этим одним словом — я знал, что он хотел до меня донести. С ветром, который теперь гнал нас вперед, мы были обречены на водоворот Стрёма, и ничто не могло нас спасти!»

«Вы понимаете, что при пересечении канала Стрёма мы всегда проходили далеко выше водоворота, даже в самую спокойную погоду, а затем должны были ждать и внимательно следить за затишьем; но теперь мы неслись прямо на сам бассейн, и в такой ураган!»

«Конечно, — подумал я, — мы попадем туда как раз к затишью — в этом есть какая-то маленькая надежда»; но в тот же момент я проклинал себя за то, что был таким дураком, чтобы вообще мечтать о надежде. Я прекрасно знал, что мы обречены, даже если бы мы были девяностопушечным кораблем».

«К этому времени первая ярость бури иссякла, или, может быть, мы не чувствовали ее сильно, когда неслись перед ней; но во всяком случае, волны, которые сначала сдерживались ветром и лежали плоскими и пенящимися, теперь поднялись в абсолютные горы».

«С небесами тоже произошла странная перемена. Вокруг во всех направлениях все еще было черно, как смоль; но почти прямо над головой внезапно прорвался круговой разрыв чистого неба — такого чистого, какого я никогда не видел, и глубокого ярко-синего цвета — и сквозь него засияла полная луна с блеском, которого я никогда раньше не видел. Она осветила все вокруг нас с величайшей отчетливостью — но, о Боже, что это была за сцена, которую она осветила!»

«Я сделал одну или две попытки заговорить с братом; но каким-то образом, который я не мог понять, шум настолько усилился, что я не мог заставить его услышать ни единого слова, хотя я кричал во весь голос ему в ухо. Вскоре он покачал головой, выглядя бледным как смерть, и поднял один из своих пальцев, как бы говоря: «Слушай!»

«Сначала я не мог понять, что он имеет в виду; но вскоре ужасная мысль промелькнула у меня в голове. Я вытащил часы из кармана. Они не шли. Я взглянул на циферблат при лунном свете, а затем разрыдался, отшвырнув их далеко в океан. Они остановились в семь часов! Мы опоздали к времени затишья, и водоворот Стрёма был в полном неистовстве!»

«Когда лодка хорошо построена, правильно сбалансирована и не перегружена, волны в сильный шторм, когда она идет полным ходом, всегда, кажется, выскальзывают из-под нее — что кажется очень странным для сухопутного человека; и это то, что называется «ездой» на морском языке».

«Ну, до сих пор мы очень ловко справлялись с волнами; но вскоре гигантская волна случайно подхватила нас прямо под корму и понесла с собой, когда она поднялась — вверх — вверх — как будто в небо. Я бы не поверил, что какая-либо волна может подняться так высоко».

«А потом мы спустились вниз с размахом, скольжением и погружением, от которых меня затошнило и закружилась голова, как будто я падал с какой-то высокой горной вершины во сне. Но пока мы были наверху, я бросил быстрый взгляд вокруг, и этого одного взгляда было вполне достаточно. Я мгновенно понял наше точное положение. Водоворот Моске-стрём был примерно в четверти мили прямо по курсу, но ничем не напоминал повседневный Моске-стрём, так же как водоворот, который вы видите сейчас, не похож на мельничный поток».

«Если бы я не знал, где мы находимся и чего нам ожидать, я бы вообще не узнал это место. Как бы то ни было, я невольно закрыл глаза от ужаса. Веки сжались, как в спазме».

«Прошло не более двух минут, как мы внезапно почувствовали, что волны утихли, и были окутаны пеной. Лодка сделала резкий полуоборот на левый борт, а затем рванула в своем новом направлении, как молния. В тот же момент ревущий шум воды был полностью заглушен своего рода пронзительным визгом; такой звук, который, как вы можете себе представить, издают водопроводные трубы многих тысяч паровых судов, выпускающих пар все вместе».

«Мы были теперь в поясе прибоя, который всегда окружает водоворот; и я подумал, конечно, что еще одно мгновение погрузит нас в бездну — вниз, куда мы могли видеть лишь смутно из-за поразительной скорости, с которой нас несло. Лодка, казалось, совсем не погружалась в воду, а скользила, как воздушный пузырь, по поверхности прибоя».

«Ее правый борт был рядом с водоворотом, а на левом борту возвышался мир океана, который мы покинули. Он стоял, как огромная извивающаяся стена между нами и горизонтом».

«Это может показаться странным, но теперь, когда мы были в самых челюстях бездны, я чувствовал себя более спокойным, чем когда мы только приближались к ней. Приняв решение больше не надеяться, я избавился от большой части того ужаса, который сначала лишил меня мужества. Я полагаю, это отчаяние укрепило мои нервы».

«Это может выглядеть как хвастовство, но то, что я вам говорю, — правда: я начал размышлять, как великолепно умереть таким образом и как глупо с моей стороны думать о такой ничтожной вещи, как моя собственная индивидуальная жизнь, перед лицом столь чудесного проявления Божьей силы».

«Я верю, что покраснел от стыда, когда эта мысль пришла мне в голову. Через некоторое время я был охвачен острейшим любопытством к самому водовороту. Я положительно чувствовал желание исследовать его глубины, даже ценой жертвы, которую собирался принести; и моей главной печалью было то, что я никогда не смогу рассказать своим старым товарищам на берегу о тайнах, которые я увижу».

«Без сомнения, это были странные мысли для человека в таком отчаянном положении, и с тех пор я часто думал, что вращение лодки вокруг водоворота, возможно, немного помутило мой рассудок.

Было и другое обстоятельство, которое помогло мне вернуть самообладание: ветер стих, так как он не мог достичь нас в нашем нынешнем положении. Ведь, как вы сами видели, пояс прибоя значительно ниже общего уровня океана, и последний теперь возвышался над нами высокой, черной, гористой грядой.

Если вы никогда не были в море во время сильного шторма, вы не сможете представить себе смятение ума, вызванное ветром и брызгами вместе. Они ослепляют, оглушают, душат и лишают всякой способности действовать или размышлять. Но теперь мы в значительной степени избавились от этих неприятностей, подобно тому как приговоренным к смерти преступникам в тюрьме позволяют мелкие поблажки, запрещенные им, пока их участь еще не решена.

Сколько раз мы совершили круг по этому поясу, сказать невозможно. Мы носились по кругу, возможно, около часа, скорее летя, чем плывя, постепенно все больше погружаясь в середину волны, а затем все ближе и ближе к ее ужасному внутреннему краю.

Все это время я не выпускал рым-болт. Мой брат был на корме, держась за небольшой пустой бочонок из-под воды, который был надежно привязан под настилом кормы и был единственной вещью на палубе, которую не смыло за борт, когда нас впервые накрыл шторм.

Когда мы приблизились к краю бездны, он отпустил его и бросился к кольцу, пытаясь в агонии ужаса оторвать мои руки, так как оно было недостаточно большим, чтобы обеспечить нам обоим надежный захват. Я никогда не чувствовал более глубокого горя, чем когда увидел, как он пытается это сделать, хотя знал, что в тот момент он был безумен — неистовый маньяк от чистого страха.

Однако я не стал спорить с ним. Я знал, что нет никакой разницы, держится ли кто-то из нас вообще, поэтому я уступил ему болт и перебрался на корму к бочонку.

Сделать это было несложно, так как судно летело по кругу довольно ровно и на ровном киле, лишь покачиваясь из стороны в сторону от огромных взмахов и водоворотов вихря. Едва я закрепился на новом месте, как мы дико накренились на правый борт и устремились вниз в бездну. Я пробормотал поспешную молитву Богу и подумал, что все кончено.

Ощутив тошнотворное падение, я инстинктивно вцепился в бочонок и закрыл глаза. Несколько секунд я не решался их открыть, ожидая неминуемой гибели и удивляясь, что еще не бьюсь в предсмертных судорогах.

Но проходило мгновение за мгновением. Я все еще был жив. Ощущение падения исчезло, и движение судна казалось таким же, как и раньше, когда мы были в поясе пены, за тем исключением, что теперь оно лежало более полого. Я набрался смелости и снова взглянул на сцену.

Никогда не забуду чувства трепета, ужаса и восхищения, с которыми я оглядывался вокруг. Лодка, казалось, висела, словно по волшебству, на полпути вниз по внутренней поверхности воронки, огромной в окружности, чудовищной по глубине, чьи идеально гладкие стороны можно было бы принять за черное дерево, если бы не ошеломляющая быстрота, с которой они вращались, и не блестящее, призрачное сияние, которое они излучали, когда лучи полной луны из того круглого просвета среди облаков, который я уже описал, лились потоком золотой славы вдоль черных стен и далеко вниз, в самые недра бездны.

Сначала я был слишком сбит с толку, чтобы заметить что-либо точно. Все, что я видел, — это общий взрыв ужасающего величия. Однако, когда я немного пришел в себя, мой взгляд инстинктивно упал вниз. В этом направлении я смог получить беспрепятственный обзор из-за того, как судно висело на наклонной поверхности водоворота.

Оно было совсем на ровном киле — то есть его палуба лежала в плоскости, параллельной плоскости воды, но последняя наклонялась под углом более сорока пяти градусов, так что казалось, будто мы лежим на боку.

Тем не менее, я не мог не заметить, что мне было ненамного труднее удерживаться и стоять в этой ситуации, чем если бы мы были на ровной поверхности, и я полагаю, это объяснялось скоростью, с которой мы вращались.

Лучи луны, казалось, проникали на самое дно глубокой пропасти, но я все еще не мог ничего разглядеть отчетливо из-за густого тумана, в который было окутано все вокруг и над которым висела великолепная радуга, подобная тому узкому и шаткому мосту, который, как говорят мусульмане, является единственным путем между Временем и Вечностью.

Этот туман, или брызги, несомненно, был вызван столкновением огромных стен воронки, когда они сходились на дне, но вопль, который поднялся к небесам из этого тумана, я не осмелюсь описать.

Наше первое скольжение в саму бездну из пояса пены наверху перенесло нас на большое расстояние вниз по склону, но наше дальнейшее погружение отнюдь не было пропорциональным. Мы кружились и кружились, не с равномерным движением, а головокружительными рывками, которые иногда переносили нас всего на несколько сотен ярдов, а иногда почти на полный круг водоворота. Наше продвижение вниз при каждом обороте было медленным, но очень заметным.

Оглядываясь вокруг на широкую пустыню жидкого черного дерева, по которой нас так несло, я заметил, что наша лодка была не единственным объектом в объятиях вихря. Как выше, так и ниже нас были видны обломки судов, большие массы строительного леса и стволы деревьев, а также множество более мелких предметов, таких как части домашней мебели, сломанные ящики, бочки и клепки.

Я уже описывал неестественное любопытство, которое пришло на смену моему первоначальному ужасу. Оно, казалось, росло во мне по мере того, как я приближался к своей ужасной гибели. Теперь я начал с каким-то странным интересом наблюдать за многочисленными вещами, которые плавали вместе с нами.

Должно быть, я бредил, ибо я даже искал развлечения в размышлениях об относительной скорости их падения к пене внизу. «Эта ель, — ловил я себя на мысли в один момент, — несомненно, будет следующей вещью, которая совершит ужасное погружение и исчезнет», а затем я был разочарован, обнаружив, что обломки голландского торгового судна обогнали ее и ушли вниз раньше.

Наконец, сделав несколько подобных предположений и во всех ошибшись — этот факт, факт моих неизменных просчетов, навел меня на ряд размышлений, от которых мои конечности снова задрожали, а сердце снова тяжело забилось.

Это был не новый ужас, который так подействовал на меня, а зарождение более волнующей надежды. Эта надежда возникла отчасти из памяти, а отчасти из текущих наблюдений. Я вспомнил огромное разнообразие плавучих предметов, усеивавших побережье Лофотенских островов, которые были поглощены, а затем выброшены Мальстрёмом.

Подавляющее большинство предметов были разбиты самым необычным образом — настолько потерты и шероховаты, что казались утыканными щепками, но затем я отчетливо вспомнил, что были среди них и такие, которые совсем не были обезображены. Теперь я не мог объяснить эту разницу иначе, как предположив, что шероховатые обломки были единственными, которые были полностью поглощены, а другие вошли в вихрь в столь поздний период прилива или по какой-то причине опускались так медленно после входа, что не достигли дна до того, как наступил поворот прилива — или отлива, в зависимости от обстоятельств.

Я счел возможным, в любом случае, что их могло таким образом вынести обратно на уровень океана, не подвергнув участи тех, которые были затянуты раньше или поглощены быстрее. Я также сделал три важных наблюдения. Первое заключалось в том, что, как правило, чем больше были тела, тем быстрее их спуск; второе, что между двумя массами равного размера, одна из которых сферическая, а другая любой другой формы, преимущество в скорости спуска было у сферы; третье, что между двумя массами равного размера, одна из которых цилиндрическая, а другая любой другой формы, цилиндр поглощался медленнее.

После своего спасения я имел несколько разговоров на эту тему со старым школьным учителем из нашего округа, и именно от него я узнал использование слов «цилиндр» и «сфера». Он объяснил мне — хотя я забыл это объяснение, — как то, что я наблюдал, было на самом деле естественным следствием форм плавающих обломков, и показал мне, как случилось, что цилиндр, плавающий в вихре, оказывал большее сопротивление его всасыванию и затягивался с большей трудностью, чем столь же громоздкое тело любой другой формы.

Было одно поразительное обстоятельство, которое во многом подтверждало эти наблюдения и заставляло меня стремиться использовать их, и заключалось оно в том, что при каждом обороте мы проплывали мимо чего-то вроде бочки, или рея, или мачты судна, в то время как многие из тех вещей, которые были на нашем уровне, когда я впервые открыл глаза на чудеса водоворота, теперь были высоко над нами и, казалось, мало сдвинулись со своего первоначального места.

Я больше не колебался, что делать. Я решил надежно привязать себя к бочонку с водой, за который держался, отрезать его от кормы и броситься с ним в воду. Я привлек внимание брата знаками, указал на плавающие бочки, которые приближались к нам, и сделал все, что было в моих силах, чтобы дать ему понять, что я собираюсь сделать.

Мне показалось, что он наконец понял мой замысел, но, так это было или нет, он в отчаянии покачал головой и отказался покинуть свое место у рым-болта. Добраться до него было невозможно, ситуация не допускала промедления, и поэтому с тяжелым сердцем я оставил его на произвол судьбы, привязал себя к бочонку с помощью веревок, которыми он был закреплен на корме, и, не раздумывая ни секунды, бросился с ним в море.

Результат был в точности таким, на какой я надеялся. Поскольку именно я сейчас рассказываю вам эту историю — поскольку вы видите, что я действительно спасся, и поскольку вы уже знаете, каким образом это спасение было достигнуто, и поэтому должны предвидеть все, что я еще хочу сказать, — я быстро закончу свой рассказ.

Прошел час или около того после того, как я покинул судно, когда, опустившись на огромное расстояние подо мной, оно совершило три или четыре диких вращения в быстрой последовательности и, неся с собой моего любимого брата, устремилось вниз, сразу и навсегда, в хаос пены внизу. Бочонок, к которому я был привязан, погрузился лишь немногим дальше, чем на половину расстояния между дном бездны и местом, где я прыгнул за борт, прежде чем в характере водоворота произошла большая перемена.

Склон сторон огромной воронки с каждым мгновением становился все менее крутым. Вращения вихря постепенно становились все менее и менее яростными. Постепенно пена и радуга исчезли, и дно бездны, казалось, медленно поднималось. Небо было ясным, ветры стихли, и полная луна сияла на западе, когда я оказался на поверхности океана, в полном виду берегов Лофотенских островов, над тем местом, где был водоворот Мальстрём.

Это был час затишья, но море все еще вздымалось горными волнами от последствий урагана. Меня с силой понесло в канал Стрёма, и через несколько минут я был унесен вниз по побережью в «рыболовные угодья». Лодка подобрала меня — измученного от усталости и (теперь, когда опасность миновала) лишившегося дара речи от воспоминаний об этом ужасе.

Те, кто втащил меня на борт, были моими старыми товарищами и повседневными спутниками, но они узнали меня не больше, чем узнали бы путника из мира духов. Мои волосы, которые накануне были черными как вороново крыло, были такими же белыми, как вы видите их сейчас. Они говорят также, что все выражение моего лица изменилось. Я рассказал им свою историю; они не поверили ей. Теперь я рассказываю ее вам, и я едва ли могу ожидать, что вы поверите ей больше, чем веселые рыбаки Лофотенских островов».

ЛЮБИМЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

АБРАХАМА ЛИНКОЛЬНА

И ТЕОДОРА РУЗВЕЛЬТА.

Каким бы практичным ни был человек — как бы глубоко он ни был поглощен занятиями, которые кажутся столь же лишенными поэзии, как городской тротуар — зелени, — в его сердце есть струна, которую может затронуть настоящий поэт и наполнить его душу мелодией. Едва ли найдется человек в любой сфере жизни, который когда-либо не натыкался на стихотворение, которое, казалось, выражало его собственные идеалы.

В личном кабинете президента Рузвельта в Белом доме висит, написанное рукой автора, стихотворение покойного сенатора Джона Дж. Ингаллса из Канзаса. Название стихотворения — «Возможность». Эта рукопись в рамке и портрет президента Линкольна — единственные предметы на стенах кабинета.

В поразительном контрасте с любимым стихотворением Теодора Рузвельта находится любимое стихотворение Авраама Линкольна — «О, почему дух смертного должен гордиться?» Уильяма Нокса. Линкольн вырезал стихотворение из газеты и выучил его наизусть. Несколько лет спустя он сказал другу: «Я бы многое отдал, чтобы узнать, кто его написал, но мне так и не удалось это выяснить». Впоследствии он узнал, что автором был Нокс, шотландский поэт, умерший в 1825 году.

ВОЗМОЖНОСТЬ.

Покойного сенатора Джона Дж. Ингаллса.

Master of human destinies am I!

Fame, love and fortune on my footsteps wait,

Cities and fields I walk: I penetrate

Deserts and seas remote, and passing by

Hovel and mart and palace, soon or late

I knock unbidden, once, at every gate!

If feasting, rise; if sleeping, wake before

I turn away. It is the hour of fate,

And they who follow me reach every state

Mortals desire, and conquer every foe

Save death. But those who doubt or hesitate,

Condemned to failure, penury and woe,

Seek me in vain and ceaselessly implore;

I answer not, and I return—no more.

О, почему дух смертного должен гордиться?

УИЛЬЯМА НОКСА.

Oh, why should the spirit of mortal be proud?

Like a swift-fleeting meteor, a fast-flying cloud,

A flash of the lightning, a break of the wave,

Man passes from life to his rest in the grave.

The leaves of the oak and the willow shall fade,

Be scattered around and together be laid;

And the young and the old, and the low and the high,

Shall molder to dust and together shall lie.

The infant a mother attended and loved,

The mother that infant's affection who proved,

The husband that mother and infant who blessed,

Each, all, are away to their dwellings of rest.

The maid on whose cheek, on whose brow, in whose eye,

Shone beauty and pleasure—her triumphs are by;

And the memory of those who loved her and praised,

Are alike from the minds of the living erased.

The hand of the king that the scepter hath borne,

The brow of the priest that the miter hath worn,

The eye of the sage, and the heart of the brave,

Are hidden and lost in the depths of the grave.

The peasant whose lot was to sow and to reap,

The herdsman who climbed with his goats up the steep,

The beggar who wandered in search of his bread,

Have faded away like the grass that we tread.

The saint who enjoyed the communion of heaven,

The sinner who dared to remain unforgiven,

The wise and the foolish, the guilty and just,

Have quietly mingled their bones in the dust.

So the multitude goes, like the flower and the weed,

That wither away to let others succeed;

So the multitude comes, even those we behold,

To repeat every tale that has often been told.

For we are the same that our fathers have been;

We see the same sights that our fathers have seen,

We drink the same stream, and view the same sun,

And run the same course that our fathers have run.

They loved, but their story we cannot unfold;

They scorned, but the heart of the haughty is cold;

They grieved, but no wail from their slumbers will come;

They joyed, but the voice of their gladness is dumb.

They died—aye, they died; and we things that are now,

Who walk on the turf that lies over their brow,

Who make in their dwelling a transient abode,

Meet the changes they met on their pilgrimage road.

Yea, hope and despondency, pleasure and pain,

Are mingled together in sunshine and rain;

And the smile and the tear, the song and the dirge,

Still follow each other, like surge upon surge.

'Tis the twink of an eye, 'tis the draft of a breath,

From the blossom of health to the paleness of death,

From the gilded saloon to the bier and the shroud—

Oh, why should the spirit of mortal be proud?

Суеверия театра.

Почти все, что происходит в мире актера, содержит обещание добра или угрозу зла для «спектакля» или отдельного человека.

Составлено и отредактировано для журнала «The Scrap Book».

Помимо веры во многие распространенные суеверия, у людей театра есть ряд своих собственных. На самом деле, вряд ли что-то происходит в мире актера, что не имело бы какого-то суеверного значения, и даже самые пустяковые происшествия он истолковывает как добрые или злые предзнаменования.

Для актера такие простые вещи, как застревание занавеса или опрокидывание коробки с гримом, являются верными предвестниками неудачи, так же как и поломка палочки черного грима в руках исполнителя. Если он споткнется, выходя на сцену, он считает себя безнадежно «заколдованным» на весь оставшийся вечер.

Желтый — несчастливый цвет.

Существуют определенные оттенки желтого, которые, как предполагается, оказывают дурное влияние, если их носить в пьесе. Это суеверие не относится к общему оформлению хора или сцены, а только к отдельному костюму или части одежды, такой как галстук, жилет или шляпа.

Вряд ли найдется дирижер оркестра, который позволил бы музыканту играть на желтом кларнете под своим руководством, полагая, что если бы такое случилось, весь оркестр сбился бы с пути.

И не только желтые костюмы, как считается, накладывают злые чары на того, кто их носит. Если, например, с актером случается несчастный случай, когда он одет в определенный костюм, или если он забывает свои слова три или четыре раза, пока он на нем, несчастье неизменно приписывают костюму.

Некоторые парики считаются предвестниками удачи, и актеры часто носят их, когда роль этого на самом деле не требует. Моховой волос, который актеры используют для изготовления бород, усов и т. д., также играет свою роль в суевериях. Определенное количество должно быть использовано при каждом представлении, если актер хочет сохранить расположение судьбы.

Использовать чужой жидкий клей (клей, используемый для приклеивания мохового волоса к лицу) — верный способ навлечь на себя несчастье. Если туфли актера скрипят, когда он делает свой первый выход, это верный знак того, что публика примет его хорошо.

Сбросить туфли так, чтобы они приземлились на подошвы и остались стоять вертикально, означает удачу, но если они упадут, следует ожидать неприятностей. Они также принесут ему всяческие несчастья, если их положить на стул в гримерной.

Если акробат бросает свои манжеты на сцену перед выступлением, и они остаются скрепленными вместе, все пойдет хорошо, но если, с другой стороны, они разъединятся, ему стоит опасаться неприятностей.

Кошки всегда считались лучшим приобретением для театра, приносящим удачу, и их приветствуют и оберегают как актеры, так и рабочие сцены. Но если кошка пробежит по сцене во время действия пьесы, за этим обязательно последует несчастье. Неудача также постигнет тех, кто пнет кошку.

Зеркала и смотровые глазки.

Актер идет дальше обывателя в суевериях о зеркалах. Он верит, что принесет ему несчастье, если другой человек посмотрит в зеркало через его плечо, пока он гримируется перед ним.

Актер должен проявлять столько же осторожности при выходе на сцену, сколько и при повторении слов. Не из-за их важности как эффекта для публики, а чтобы избежать «сглаза», связанного с определенными выходами. Например: споткнуться обо что-либо при выходе на сцену, твердо верит актер, заставит его пропустить реплику или забыть слова.

Если его костюм зацепится за декорацию, когда он выходит, он должен немедленно вернуться назад и сделать новый выход, иначе он будет страдать от всякого рода неудач в течение остальной части представления.

Даже занавес вносит свою лепту в театральные суеверия, так как почти каждый актер и менеджер верит, что смотреть на публику не с той стороны занавеса, когда он опущен, — к несчастью. Некоторые говорят, что именно сторона суфлера накладывает злые чары, в то время как другие утверждают, что это противоположная сторона. Руководство, не будучи уверенным, с какой стороны может прийти неудача, делает смотровой глазок прямо в центре.

Существует еще одно суеверие, которое исчезло с появлением рамочного занавеса. В те дни занавес сворачивался, как оконная штора, вместо того чтобы двигаться вверх и вниз в пазу, как современные. В те времена сидеть на валу занавеса было верным способом привлечь главного плотника или реквизитора с подпоркой для немедленного удаления сидящего. Для них это был безошибочный знак того, что зарплату платить не будут.

Артисты водевиля верят, что менять костюмы, в которых они впервые добились успеха, — к несчастью, и многие из них цепляются за эти костюмы, пока они буквально не развалятся.

Песню ведьм обходят стороной.

Старейшие члены профессии всегда считали, что песня ведьм в «Макбете» обладает сверхъестественной силой накладывать злые чары, и большинство из них испытывают сильную неприязнь к игре в этой пьесе. Если вы только начнете напевать эту мелодию в присутствии старого актера, велика вероятность, что вы потеряете его дружбу.

Актер, который достаточно долго проработал на сцене, чтобы ознакомиться с ее суевериями, не будет повторять последние строки пьесы на репетициях, и он не выйдет на сцену, где выставлена картина со страусом, если сможет этого избежать.

Некоторые актеры верят, что если они случайно попробуют открыть не ту дверь в офисе агента или менеджера, когда ищут работу, их миссия будет неудачной. Также считается плохой приметой менять положение любого предмета мебели или «реквизита» любого описания после того, как сцена была установлена, и до поднятия занавеса.

Свист под запретом.

Все театральные люди считают, что свистеть в театре — к самой большой неудаче, и нет проступка, за который менеджер отругал бы сотрудника быстрее.

Актеры — не единственные в театре, у кого есть суеверия. У «администрации» есть свои любимые.

В кассе, если первый покупатель билетов на новую постановку — старик или старуха, для билетного кассира это означает, что пьеса будет идти долго. Молодой человек означает обратное. Порванная банкнота означает смену должности для человека в кассе, в то время как золотой сертификат, как ни странно, является признаком неудачи.

Билетер, рассаживающий первого посетителя вечера, наивно воображает, что ему будет везти до конца представления, но если первый купон, который он берет, требует одного из многих тринадцатых мест, он совершенно уверен, что это принесет ему несчастье на всю оставшуюся ночь.

Для билетера чаевые от женщины за программку также означают несчастье, и немногие из старожилов примут их. Женщина, упавшая в обморок в театре, обязательно принесет несчастье билетеру, в чьем секторе она сидит. Не услышать первые строки пьесы — значит навлечь на себя несчастье, так он считает.

Билетер чувствует уверенность, что если он совершит ошибку при рассадке первого человека в своем секторе, за ней обязательно быстро последуют еще две. Первые чаевые сезона всегда энергично натираются о штанину и хранятся в кармане получателя до конца сезона как «приманка». Получить улыбку из-за рампы от кого-то из труппы также приносит удачу.

СЕРЬЕЗНОЕ, ВЕСЕЛОЕ И ЭПИГРАММАТИЧЕСКОЕ.

ОПЛАТА МУЗЫКАНТАМ.

Вирджиния Вудворд Клауд.

The Piper sat by the river, his tireless pipe in his hand,

But ere the sun set and the white stars met

He scratched with a stick on the sand.

"My bills are due," quoth the Piper, "and now they pay," quoth he,

"Who danced and played from the sun into shade

Now render account to me.

"Here is one for a year," quoth the Piper; "a year of love's delight;

A heart that is dead and a soul unwed

Shall cancel a debt so trite!

I need not dun," quoth the Piper—and laughed, but nobody heard,

A chill in the air, and a shudder somewhere—

"They will render without one word.

"And this for my maddest playing"—oh, he wrote as he chuckled and laughed—

"I will make my dole an immortal soul;

They shall drain where they only quaffed!"

So, he did his sum in addition, till the rose and the star had met,

But although he tried to thrust it aside

One name lay unchallenged yet.

Complacently, knave and sinner, apportioned he each his due,

But when it was o'er there remained one more,

And its pattern the Piper knew.

"Rascal or thief," mused the Piper, "I play for their dancing and smile,

They have their way for a little day,

I have mine after a while.

"I can score each knave," quoth the Piper, "in Life's ill-sorted school,

For they take and they take their greed to slake,

But I am no match for the Fool!

For he pays as he goes," frowned the Piper, "pain, laughter, passion of tears!

He claims no pelf from Life for himself,

But gives his all without tears.

"The rest of my dancers laugh not, and I hold each one as a tool,

But he pays as he goes, be it rapture or woes,

And I have no bill for the Fool!

He loves and he lives," frowned the Piper, "and such poor returns suffice,

For he cries 'Voilà le diable!' and gives himself as the price!"

Then, with chagrin and reluctance, as the star sank into the pool,

The Piper made claim on each separate name,

But receipted in full—for the Fool.

Книжник.

ОТВЕТ МАРКА ТВЕНА.

Друг написал Марку Твену, спрашивая его мнение по определенному вопросу, и не получил ответа. Он подождал несколько дней и написал снова.

Его второе письмо также было проигнорировано. Тогда он отправил третью записку, вложив лист бумаги и двухцентовую марку.

С обратной почтой он получил почтовую карточку, на которой было написано: «Бумагу и марку получил. Пожалуйста, пришлите конверт». — Boston Herald.

ЧТО ЭТО БЫЛО ЗА НЕДУГ.

Один государственный деятель из Новой Англии вспоминал сухой юмор покойного сенатора Хоара, когда ему напомнили о следующем:

Однажды Хоар узнал, что друг в Вустере, у которого подозревали аппендицит, на самом деле страдал от острого расстройства желудка.

На что сенатор добродушно улыбнулся. «Действительно, — сказал он, — это хорошие новости. Я радуюсь за своего друга, что проблема заключается в оглавлении, а не в приложении». — New York Tribune.

СОЧУВСТВИЕ ФЕРМЕРА.

Большой туристический автомобиль, в котором ехали мужчина и его жена, на узкой дороге встретил полностью груженую телегу с сеном. Женщина заявила, что фермер должен сдать назад, но ее муж утверждал, что она неразумна.

«Но ты не можешь сдать автомобиль так далеко, — сказала она, — и я не собираюсь двигаться ни для кого. Он должен был нас видеть».

Муж указал, что это невозможно из-за крутого поворота дороги.

«Мне все равно, — настаивала она, — я не сдвинусь с места, даже если нам придется остаться здесь на всю ночь!»

Мужчина в автомобиле начал спорить по этому поводу, когда фермер, который тихо сидел на сене, прервал его.

«Ничего, сэр, — воскликнул он, — я попробую сдать назад. У меня дома есть точно такая же!» — Philadelphia Ledger.

ДОКАЗАНО.

«Ваш сын — философствующий студент, я слышал?»

«Да, я полагаю, что так. Я не могу понять, о чем он говорит». — Detroit Free Press.

РАВЕНСТВО.

Маттиас Барр.

Come, give me your hand, sir, my friend and my brother.

If honest, why, sure, that's enough!

One hand, if it's true, is as good as another,

No matter how brawny or rough.

Though it toil for a living at hedges or ditches,

Or make for its owner a name,

Or fold in its grasp all the dainties of riches—

If honest, I love it the same.

Not less in the sight of his Heavenly Maker

Is he who must toil for his bread;

Not more in the sight of the mute undertaker

Is majesty shrouded and dead.

Let none of us jeeringly scoff at his neighbor

Or mock at his lowly birth.

We are all of us God's. Let us earnestly labor

To better this suffering earth.

РЫБАЦКАЯ ИСТОРИЯ.

Браун вернулся из рыболовной экспедиции и, отведав весьма желанный обед, рассказывал о своих рыболовных приключениях.

«В прошлом году, — сказал он, — когда я ловил щуку, я уронил полсоверена. В этом году я отправился в то же место, и после того, как моя леска была заброшена несколько минут, я почувствовал ужасный рывок. В конце концов я вытащил щуку, которая проглотила крючок, и, разрезав ее, чтобы освободить крючок, к моему изумлению...»

«А, — сказали его друзья, — вы нашли свой полсоверена?»

«О, нет, — ответил Браун, — я нашел девять шиллингов и шесть пенсов серебром и три пенса медью».

«Ну, а что стало с остальными тремя пенсами?» — спросили его друзья.

«Я полагаю, щука заплатила ими за проход через шлюз», — ответил Браун. — Pearson's Weekly.

БАЙРОН О ЖЕНЩИНЕ.

Oh! too convincing—dangerously dear—

In woman's eye the unanswerable tear!

That weapon of her weakness she can wield,

To save, subdue—at once her spear and shield.

Corsair, Canto 2.

ОТВЕТ ЖЕНЩИНЫ.

Кроткий деловой человек спокойно читал газету в переполненном трамвае. Перед ним стояла маленькая женщина, держась за ремень. Ее рука медленно вырывалась из плеча, глаза сверкали на него, но она заставила себя молчать.

Наконец, после того как он терпел это двадцать минут, он коснулся ее руки и сказал:

«Мадам, вы стоите на моей ноге».

«О, правда? — яростно парировала она. — А я думала, это саквояж». — Kansas City Independent.

ШЕКСПИР О ЖЕНЩИНЕ.

She is mine own;

And I as rich in having such a jewel

As twenty seas, if all their sand were pearl,

The water nectar, and the rocks pure gold.

Two Gentlemen of Verona.

ПЕРВАЯ РЕЧЬ.

Очень немногие люди достойно справляются со своей первой речью. Недавно на свадебном пиру жениха, как обычно, попросили ответить на предложенный тост.

Покраснев до корней волос, он поднялся на ноги. Он намеревался дать понять, что не готов к произнесению речей, но, к несчастью, положил руку на плечо невесты и посмотрел на нее, запинаясь, произнес свои первые (и последние) слова: «Эта... э-э... штука была навязана мне». — Tit-Bits.

ДВА ВЗГЛЯДА НА СТАРОСТЬ.

ОЛИВЕР УЭНДЕЛЛ ХОЛМС.

В двадцать лет он улыбался картине, представленной патриархом — в семьдесят лет он рассказывал о мечтах старика.

ПОСЛЕДНИЙ ЛИСТ.

I saw him once before,

As he passed by the door,

And again

The pavement stones resound,

As he totters o'er the ground

With his cane.

They say that in his prime,

Ere the pruning-knife of Time

Cut him down,

Not a better man was found

By the Crier on his round

Through the town.

But now he walks the streets,

And he looks at all he meets

Sad and wan,

And he shakes his feeble head,

That it seems as if he said,

"They are gone."

The mossy marbles rest

On the lips that he has prest

In their bloom,

And the names he loved to hear

Have been carved for many a year

On the tomb.

My grandmamma has said—

Poor old lady, she is dead

Long ago—

That he had a Roman nose

And his cheek was like a rose

In the snow;

But now his nose is thin,

And it rests upon his chin

Like a staff,

And a crook is in his back

And a melancholy crack

In his laugh.

I know it is a sin

For me to sit and grin

At him here;

But the old three-cornered hat,

And the breeches, and all that,

Are so queer!

And if I should live to be

The last leaf upon the tree

In the spring,

Let them smile, as I do now,

At the old forsaken bough

Where I cling.

КАК ВИДИТСЯ В СЕМЬДЕСЯТ.

Мне было чуть больше двадцати лет, когда я написал «Последний лист». Мир был для меня тогда садом, теперь это кладбище. И все же это не горькие или обжигающие слезы, которые падают из моих глаз на «замшелый мрамор».

Те молодые, кто рано покинул мою сторону в моем жизненном пути, все еще со мной в неизменной свежести и красоте юности. Те, кто долго составлял мне компанию, продолжают жить после своего кажущегося ухода, пусть даже только в силу привычки; их образы повсюду вокруг меня, как будто каждая поверхность была чувствительной пленкой, которая фотографировала их; их голоса эхом отдаются вокруг меня, как будто они были записаны на тех незабываемых цилиндрах, которые возвращают нам тона и акценты, запечатлевшие их, подобно тому как вымершие животные оставили свои следы на затвердевшем песке.

Меланхолия старости имеет в себе божественную нежность, которую только печальный опыт жизни может придать печальной душе.

Решетка.

СЭМЮЭЛЬ ЛОВЕР.

Сэмюэль Ловер родился в Дублине в 1797 году. Как романист, он был одним из самых популярных в период, в который жил. Признано, что он написал лучшие очерки об ирландских крестьянах и лучшие песни ирландских крестьян на этом языке. Ловер был сыном дублинского биржевого маклера, который пытался подготовить сына к этому бизнесу. Однако в возрасте семнадцати лет юноша повернулся спиной к офису и на свои скудные сбережения занялся изучением искусства. Три года спустя он начал добиваться успеха как художник-миниатюрист. Восхитительная миниатюра Паганини, написаннаяловером, привлекла столько внимания в Лондоне, что молодого художника убедили отправиться в метрополию. Там он проводил значительную часть своего времени за литературной работой.

«Решетка» была одним из его первых произведений. Его трехтомный роман «Рори О'Мур» появился в 1836 году. Он был драматизирован и имел такой успех, что его разносторонний автор на время посвятил себя драматургии. Он также написал слова и музыку к нескольким опереттам. Как автор песен он стал одним из самых популярных в Соединенном Королевстве.

В день, когда Виктория была коронована королевой Англии, ее сопровождали в Букингемский дворец под звуки «Рори О'Мура». Его самым популярным романом был «Хэнди Энди». Ловер посетил Соединенные Штаты в 1846 году. Он умер в 1868 году. Помимо литературного таланта, он обладал высокой степенью музыкальных способностей. Среди потомков Сэмюэля Ловера — Виктор Герберт, известный музыкальный руководитель и композитор.

Один старый джентльмен на западе Ирландии, чья любовь к смешному вполне соответствовала его вкусу к кларету и охоте на лис, имел обыкновение по определенным праздничным случаям, когда представлялась возможность, развлекать своих друзей, вызывая на откровенность одного из своих слуг, который был чрезвычайно привязан к тому, что он называл своими «путешествиями», и в котором немало причуд, несколько странных историй и, возможно, больше всего, долгая и верная служба, установили право на болтливость.

Он был одним из тех немногих доверенных и привилегированных слуг, которые, если его хозяин необдуманно произносил резкую вещь в порыве страсти, осмеливались поправить его.

Если сквайр говорил: «Я выгоню этого негодяя», мой друг Пэт говорил: «Правда, не выгоните, сэр»; и Пэт всегда был прав, ибо если возникал какой-либо спор по рассматриваемому вопросу, он обязательно приводил какой-нибудь веский довод, либо из прежней службы — общего хорошего поведения — или «жены и детей» провинившегося, что всегда склоняло чашу весов.

Но я отвлекаюсь. На таких веселых встречах, о которых я упоминал, хозяин, сделав определенные «подходы», как сказал бы военный, в качестве подготовительных шагов к осаде какой-нибудь экстравагантности своего слуги, мог, возможно, атаковать Пэта так:

«Кстати, сэр Джон» (обращаясь к почетному гостю), «у Пэта есть очень любопытная история, которая напоминает мне кое-что из того, что вы рассказали мне сегодня. Вы помните, Пэт» (поворачиваясь к человеку, явно польщенному вниманием, оказанным ему), «вы помните то странное приключение, которое у вас было во Франции?»

«Правда, помню, сэр», — ухмыляется Пэт.

«Что!» — восклицает сэр Джон с притворным удивлением. — «Пэт когда-нибудь был во Франции?»

«Действительно был», — кричит хозяин, и Пэт добавляет: «Да, и дальше, пожалуйста, ваша честь».

«Уверяю вас, сэр Джон, — продолжает хозяин, — Пэт однажды рассказал мне историю, которая очень удивила меня относительно невежества французов».

«Действительно!» — сказал баронет. — «На самом деле, я всегда полагал, что французы — самый образованный народ».

«Правда, нет, сэр», — прерывает Пэт.

«О, ни в коем случае», — добавляет хозяин, решительно качая головой.

«Я полагаю, Пэт, это было, когда вы пересекали Атлантику?» — говорит хозяин, поворачиваясь к Пэту с соблазнительным видом и подводя к «полному и правдивому отчету» (ибо Пэт счел нужным посетить Северную Америку по «причине, которая у него была» осенью девяносто восьмого года).

«Да, сэр», — говорит Пэт, — «широкую Атлантику», — его любимая фраза, которую он произнес с акцентом, почти таким же широким, как сама Атлантика.

«Это было время, когда я потерялся, пересекая широкую Атлантику, возвращаясь домой, — начал Пэт, вовлеченный в рассказ, — когда ветры начали дуть, а море волноваться, что вы подумали бы, что у Colleen Dhas (это было ее имя) не осталось бы мачты».

«Ну, конечно, мачты в конце концов пошли за борт, а насосы засорились (черт бы их побрал за это), и, конечно, вода прибывала, и правда, быть наполненным водой — это нехорошо ни для человека, ни для зверя; и она быстро тонула, оседала, как говорят моряки, и, вера, я никогда не был хорош в оседании в своей жизни, и тогда мне это нравилось меньше, чем когда-либо. Соответственно, мы приготовились к худшему, выставили лодку, взяли мешок сухарей, бочонок свинины, бочонок воды, немного рома на борт и любые другие мелочи, о которых мы могли подумать в смертельной спешке, в которой мы были, — и, вера, времени терять было нельзя, ибо моя дорогая, Colleen Dhas, пошла ко дну, как кусок свинца, прежде чем мы успели сделать много гребков веслом от нее».

«Ну, мы дрейфовали всю ту ночь, а на следующее утро мы поставили одеяло на конец шеста, как могли, и тогда мы плыли элегантно, ибо мы не осмеливались показать ни клочка паруса накануне вечером, потому что дуло как кровавое убийство, простите за выражение, и, конечно, это чудо света, что нас не проглотило живьем яростное море».

«Ну, мы плыли больше недели, и ничего перед нашими двумя красивыми глазами, кроме небесного свода и широкого океана — широкой Атлантики — ничего не было видно, кроме моря и неба; и хотя море и небо — очень красивые вещи сами по себе, правда, это не великие вещи, когда вам не на что смотреть неделю подряд — и самая голая скала в мире, если бы это была земля, была бы более желанной».

«А потом, конечно, правда, наши запасы начали заканчиваться, сухари, и вода, и ром — правда, это закончилось в первую очередь — Боже, помоги нам! — и о! именно тогда голод начал смотреть нам в лицо. «О, убийство, убийство, капитан, дорогая, — говорю я, — я хотел бы, чтобы мы могли увидеть землю где-нибудь», — говорю я».

«Больше силы твоему локтю, Пэдди, мой мальчик, — говорит он, — за такое хорошее пожелание, и, правда, я сам желаю того же».

«О, — говорю я, — пусть это будет угодно вам, милая королева на небесах — предполагая, что это был только распутный остров, — говорю я, — населенный турками, конечно, они не были бы такими плохими христианами, чтобы отказать нам в кусочке и глотке».

«Тише, тише, Пэдди, — говорит капитан; — не говори плохо ни о ком, — говорит он; — ты не знаешь, как скоро тебе может понадобиться доброе слово, сказанное за тебя, если тебя внезапно призовут в другой мир», — говорит он.

«Правда для вас, капитан, дорогая, — говорю я — я называл его дорогой и вел себя свободно с ним, видите ли, потому что бедствие делает нас всех равными — правда для вас, капитан, жемчужина — Бог между нами и вредом, я не держу ни на кого зла» — и, правда, это была только правда.

«Ну, последний сухарь был подан, и, клянусь Богом, сама вода в конце концов закончилась, и мы провели ночь очень холодно. Ну, на рассвете солнце взошло прекраснее всего из волн, которые были яркими, как серебро, и чистыми, как кристалл».

«Но это было только более жестоко по отношению к нам, ибо мы начинали чувствовать ужасный голод; когда вдруг я подумал, что увидел землю — клянусь Богом, я подумал, что почувствовал, как мое сердце подступило к горлу в минуту, и «Гром и дерн, капитан, — говорю я, — посмотрите на подветренную сторону», — говорю я».

«Зачем?» — говорит он.

«Я думаю, я вижу землю», — говорю я. Так что он поднимает свой «принеси-ближе» — (это то, что моряки называют подзорной трубой, сэр), и смотрит, и, конечно, так оно и было.

«Ура! — говорит он, — теперь мы в порядке; гребите, мои мальчики», — говорит он.

«Берегитесь, чтобы не ошибиться, — говорю я; — может быть, это только полоса тумана, капитан, дорогая», — говорю я.

«О, нет, — говорит он, — это земля всерьез».

«О, тогда где же в широком мире мы находимся, капитан? — говорю я; — может быть, это будет в России или Пруссии, или в Германском океане», — говорю я.

«Тьфу, дурак, — говорит он — ибо у него была эта самодовольная манера, думая, что он умнее всех остальных — тьфу, дурак, — говорит он; — это Франция», — говорит он.

«Черт возьми, — говорю я, — вы мне это говорите? И как вы знаете, что это Франция, капитан, дорогой», — говорю я.

«Потому что это Бискайский залив, в котором мы сейчас находимся», — говорит он.

«Правда, я сам так думал, — говорю я, — по той качке, что у него есть; ибо я часто слышал о нем в отношении того же самого; и, правда, подобного я никогда не видел раньше и с тех пор, и, с Божьей помощью, никогда не увижу».

«Ну, с этим мое сердце начало становиться легким, и когда я увидел, что моя жизнь в безопасности, я начал становиться вдвое голоднее, чем когда-либо — поэтому я говорю: «Капитан, жемчужина, я хотел бы, чтобы у нас была решетка».

«Почему, тогда, — говорит он, — гром и дерн, — говорит он, — что вбило решетку в вашу голову?»

«Потому что я умираю от голода», — говорю я.

«И конечно, неудача тебе, — говорит он, — ты не мог бы съесть решетку, — говорит он, — если только ты не пеликан из пустыни», — говорит он.

«Съесть решетку! — говорю я. — Ох, правда, я не такой уж дурак, в конце концов. Но конечно, если бы у нас была решетка, мы могли бы приготовить бифштекс», — говорю я.

«А! но где бифштекс?» — говорит он.

«Конечно, не могли бы мы отрезать кусок от свинины?» — говорю я.

«Клянусь Богом, я никогда не думал об этом, — говорит капитан. — Ты умный парень, Пэдди», — говорит он, смеясь.

«О, есть много правдивых слов, сказанных в шутку», — говорю я.

«Правда для вас, Пэдди», — говорит он.

«Ну, тогда, — говорю я, — если вы высадите меня там, за пределами (ибо мы все время приближались к земле), и конечно, я могу попросить их одолжить мне решетку», — говорю я.

«О, клянусь Богом, масло выходит из каши всерьез, теперь, — говорит он. — Ты дурак, — говорит он, — конечно, я говорил тебе раньше, что это Франция — и конечно, они все иностранцы там», — говорит капитан.

«Ну, — говорю я, — и откуда вы знаете, что я не такой же хороший иностранец, как любой из них?»

«Что вы имеете в виду?» — говорит он.

«Я имею в виду, — говорю я, — то, что я сказал вам, что я такой же хороший иностранец, как любой из них».

«Сделайте меня понятливым», — говорит он.

«Клянусь отцом, может, это и по силам кому-то покрупнее или поважнее меня», — говорю я; и мы все начали смеяться над ним, ибо я решил отплатить ему за его спесь насчет «Гарманского океана».

«Брось ты свои шуточки, — говорит он, — прошу тебя, и скажи толком, что ты вообще имеешь в виду».

«Парле-ву франсе?» — говорю я.

«О, покорнейше благодарю, — говорит он. — Ну, клянусь богом, ты ученый человек, Пэдди».

«Истинная правда, можешь так и сказать», — говорю я.

«Ну, ты ловкий малый, Пэдди», — насмешливо говорит капитан.

«Не ты первый это сказал, — говорю я, — шутишь ты или нет».

«О, но я серьезно, — говорит капитан. — Так ты хочешь сказать, Пэдди, — говорит он, — что говоришь по-французски?»

«Парле-ву франсе?» — говорю я.

«Клянусь богом, это похлеще, чем в Банагере, а весь мир знает, что Банагер похлеще самого дьявола. Никогда не встречал таких, как ты, Пэдди, — говорит он. — Налегайте, ребята, высадите Пэдди на берег, глядишь, и мы скоро досыта наедимся».

Сказано — сделано: они налегли на весла и в мгновение ока подошли к самому берегу, вытянув лодку в небольшую бухту; а бухта была прекрасная, с чудесным белым пляжем, отличное место для дам, чтобы купаться летом; я выбрался наружу, и ноги у меня были довольно затекшие после того, как я скрючился в лодке, да и окоченел от холода и голода; но я ухитрился кое-как пробраться к небольшому леску, что был рядом с берегом, откуда так заманчиво вился дымок.

«Клянусь порохом войны, я спасен, — говорю я, — там дом», — и точно, там был дом, а в нем куча мужчин, женщин и детей, которые преспокойно ели обед вокруг стола. Я подошел к двери и решил быть с ними очень вежливым, так как слышал, что французы всегда ужасно учтивы, — и подумал, что покажу им, что знаю, что такое хорошие манеры.

Я снял шляпу, низко поклонился и говорю: «Бог в помощь всем присутствующим».

Ну, конечно, они все разом перестали есть и уставились на меня, и, честное слово, чуть не смутили меня до смерти — я подумал про себя, что это совсем не вежливо, особенно для иностранцев, которых называют такими уж учтивыми; но я не обратил на это внимания, так как мне нужна была решетка для жарки; и вот я говорю: «Прошу прощения, — говорю я, — за беспокойство, но я в беде из-за еды, — говорю я, — и осмелился побеспокоить вас, и если бы вы могли одолжить мне решетку для жарки, — говорю я, — я был бы вам премного обязан».

Клянусь богом, они уставились на меня вдвое сильнее, чем прежде, и тогда я говорю (понимая, что у них на уме): «И правда, — говорю я, — я оборван в клочья, и Бог знает, выгляжу я довольно странно, но это из-за шторма, — говорю я, — который прибил нас к берегу здесь внизу, и мы все голодаем», — говорю я.

Тогда они снова начали переглядываться, а я, сразу поняв, что у них на уме грязные мысли и что они приняли меня за нищего, пришедшего просить милостыню, говорю: «О! Совсем нет, — говорю я, — ни в коем случае; у нас самих полно мяса там, внизу, и мы бы его приготовили, — говорю я, — если бы вы были так любезны одолжить нам решетку для жарки», — говорю я, низко кланяясь.

Ну, сэр, после этого, честное слово, они уставились на меня вдвое сильнее, чем когда-либо, и я начал думать, что, может, капитан ошибся и это вовсе не Франция; и я говорю: «Прошу прощения, сэр, — говорю я, обращаясь к почтенному старику с головой, белой как серебро, — может, я ошибаюсь, — говорю я, — но я думал, что я во Франции, сэр; разве вы не иностранцы? — говорю я. — Парле-ву франсе?»

«Уи, монсеньор», — говорит он.

«Тогда не одолжите ли вы мне решетку для жарки, — говорю я, — если вам не трудно?»

О, вот тогда они уставились на меня, как будто у меня семь голов; и, честное слово, я сам начал чувствовать себя взволнованным и неловко — и вот я говорю, снова кланяясь и расшаркиваясь: «Я знаю, что беру на себя смелость, сэр, — говорю я, — но это только из-за того, что я потерпел кораблекрушение, и если вам не трудно, сэр, — говорю я, — Парле-ву франсе?»

«Уи, монсеньор», — говорит он очень резко.

«Тогда не одолжите ли вы мне решетку для жарки? — говорю я, — и вы меня обяжете».

Ну, сэр, старик начал «монсеньорить» мне в ответ, но черта с два он дал мне решетку; и я начал думать, что они все скряги, несмотря на все их изысканные манеры; и, честное слово, кровь моя закипела, и я говорю: «Клянусь душой, если бы это вы были в беде, — говорю я, — и если бы вы попали в старую Ирландию, там бы вам не только дали решетку, если бы вы попросили, но и что-нибудь, чтобы на нее положить, да еще и выпить в придачу, и cead mille failte».

Ну, слова cead mille failte, казалось, тронули его сердце, старик навострил уши, и я решил сделать еще одну попытку, чтобы он наконец понял; и я говорю еще раз, очень медленно, чтобы он мог понять: «Парле — ву — франсе, монсеньор?»

«Уи, монсеньор», — говорит он.

«Тогда одолжи мне решетку для жарки, — говорю я, — чтоб тебе пусто было».

Ну, чтоб тебе пусто было, ни черта он мне не дал, и старик начал кланяться и расшаркиваться, и сказал что-то насчет длинных щипцов.

«Тьфу! — да провались ты сам со своими щипцами, — говорю я, — мне не нужны никакие щипцы; но разве ты не можешь прислушаться к разуму, — говорю я, — Парле-ву франсе?»

«Уи, монсеньор».

«Тогда одолжи мне решетку для жарки, — говорю я, — и придержи язык».

Ну, что бы вы думали, он покачал своей старой головой, как бы говоря, что не даст; и я говорю: «Хуже некуда, что я видел — честное слово, если бы вы были в моей стране, не так бы с вами обошлись; проклятие ворон на тебя, старый грешник, — говорю я, — ни ногой больше не переступлю твой порог».

Он увидел, что я рассержен, и мне показалось, когда я отвернулся, что он начал смягчаться и что совесть его замучила; и я говорю, обернувшись: «Ну, дам тебе еще один шанс, старый вор, — ты вообще христианин? — ты иностранец, — говорю я, — которого весь мир называет таким учтивым? Неудачник ты такой, ты понимаешь свой собственный язык? — Парле-ву франсе?» — говорю я.

«Уи, монсеньор», — говорит он.

«Тогда, гром и молния, — говорю я, — одолжишь ты мне решетку для жарки?»

Ну, сэр, черта с два он мне ее дал — и тогда: «Проклятие голодных на тебя, старый скупой негодяй, — говорю я; — скатертью дорога тебе; чтоб ты сам когда-нибудь нуждался в решетке, — говорю я; — и куда бы я ни пошел, среди богатых и бедных, все услышат о тебе», — говорю я; и с этими словами я оставил их там, сэр, и ушел — и, честное слово, с тех пор я часто думал, что это было примечательно.

Трюки, которые могут выкидывать слова.

Необычные задачи для незанятого ума при составлении причудливых предложений.

Когда Полоний, обращаясь к Гамлету, спросил: «Что вы читаете, мой принц?», а Гамлет ответил: «Слова, слова, слова», Полоний не стал развивать эту конкретную линию расспросов дальше. Если бы он это сделал, Гамлет мог бы сообщить ему массу интересной информации.

Слова иногда имеют свойство выражать больше, чем намереваются те, кто их пишет или произносит. У них также есть странные обычаи, и о них человек, прервавший Гамлета, несомненно, мог бы многое узнать.

Например, Полоний мог бы спросить:

Мрачный принц, сколько раз в тридцати одном слове можно грамматически вставить «that»?

И Гамлет мог бы ответить:

Четырнадцать: He said that that that that man said was not that that that one should say, but that that that that man said was that that that man should not say.

Это напоминает нам следующие «says» и «saids»:

Мистер Б——, вы сказали или не сказали то, что, как я сказал, вы сказали? Потому что С—— сказал, что вы сказали, что вы сказали, что никогда не говорили того, что, как я сказал, вы сказали. Теперь, если вы сказали, что вы не говорили того, что, как я сказал, вы сказали, тогда что же вы сказали?

Ниже приведен пример той формы юмора, которая известна как «жонглирование словами»:

While parents pay May rents, it must be admitted

They pay rents for houses that they have not quitted;

If parents pay May rents then may rents pay parents

And May rents and pa-rents will be voted rare "rents."

Праздные умы, которые добросовестно ищут себе занятие, готовы взяться почти за любую странную работу, которая попадется под руку. Некоторые посвятили несколько часов составлению предложений, в которых каждое слово начинается и заканчивается одной и той же буквой. Вот пара образцов:

A depraved tyrant seeks devoted slaves; a growing empire seeks rather loyal subjects; America, a nation, growing yearly richer, secures equitable legal exchange.

Ships, gliding seawards, scatheless that endure

High seas, excessive storms, that sailors dread,

Experience, ere gaining destined shores,

A rougher tempest grasping doomèd dead.

Вторжение кулачного боя в драму.

Характерная статья из нью-йоркской газеты «Sun» дает яркий пример того рода «высшей критики», которая сейчас в порядке вещей.

Появление бывшего кулачного бойца в качестве звезды в бродвейском театре, который много лет был величайшим храмом шекспировской драмы в Соединенных Штатах, нанесло серьезный удар по большому числу театралов, которые не желают освобождаться от влияния старых традиций.

Отношения ринга и сцены в последние годы становились все более тесными и составляли излюбленную тему для газетных дискуссий. Сомнительно, однако, можно ли найти лучший обзор ситуации, чем следующее характерное эссе по драматической критике, которое появилось в нью-йоркской «Sun»:

Давно уже театралы и завсегдатаи премьер Бруклина не получали такого удовольствия, какое было предложено им в прошлом сезоне повторным появлением той яркой звезды в драматическом созвездии, Джеймса Дж. Корбетта. Мистер Корбетт вернулся к нам со своей новой драмой «Приятели» — замечательным средством для демонстрации его исключительных драматических талантов.

Тот факт, что это был период Великого поста, несколько подпортил посещаемость, иначе светская публика Бруклина могла бы превратить это в блестящее событие. Тем не менее, приему мистера Корбетта не хватило ни теплоты, ни признательности.

Пожертвовал рингом ради драмы.

С тех пор как в «Морском кадете» мистер Корбетт взял штурмом Американский театр, его искусство стало шире и глубже. Это более старый, более зрелый, осмелимся сказать, более изворотливый Корбетт, который вернулся к нам. В последнее время так часто утверждали, что мистер Корбетт — лучший актер в кулачном дивизионе сцены, что пришло время для сравнения его искусства с искусством тех других выдающихся джентльменов, которые покинули ринг ради вечного блага драмы: господ Джона Лоуренса Салливана, Теренса Макговерна, Джеймса Э. Бритта и Дж. Джона Джеффриса.

Правда, любое сравнение между искусством этих пяти выдающихся артистов должно быть поверхностным и в некоторой степени банальным, учитывая разнообразие драм, в которых они сочли нужным проявить свои таланты.

Стойкое искусство, честное и прямое, как правый свинг, в «Честных сердцах и готовых руках» не идет ни в какое сравнение с романтическим, но часто поверхностным «Бауэри после наступления темноты», которое мистер Теренс Макговерн так умело интерпретировал, и ни одно из них нельзя точно сравнить с сокрушительной силой правого кросса в «Дэви Крокетте» мистера Джеффриса.

Как отмечали те, кто наблюдал за мистером Корбеттом, практикующим свою ныне заброшенную профессию кулачного бойца, ему характерно не хватает спокойствия в манерах. В этом он явно уступает мистеру Дж. Лоуренсу Салливану. Джон Л. — на сцене — был сама невозмутимость. Увы, этому слову «был»! Как те реплики, произнесенные так просто, но так искренне, до сих пор звучат в ушах старых театралов:

«К черту того, кто бьет женщину!» [Бац!]

В более тонких и легких сценах, как заявляют поклонники Корбетта, он блистает ярче всех; но, в конце концов, так ли он смешон, как Терри Макговерн? Вспомните, как он произносит эти строки, когда его упрекает субретка за использование слишком большого количества сленга:

«О, я в курсе насчет сленга, и я собираюсь с этим завязать!»

Когда «блоки» слетели.

Произнесение этих строк мистером Корбеттом, безусловно, комично, более комично, чем он сам подозревает; но есть ли в этом подлинная комическая сила игры Джеймса Эдварда Бритта, артиста, малоизвестного на сцене Атлантического побережья, когда в своей драме «Джимми Бритт, парень из Фриско» он побеждает комичного китайца в бурлескном боксерском поединке, шлепая его концом его косы?

В произнесении мистером Корбеттом следующих строк есть значительная драматическая сила:

«Вот моя рука, Нед. Если ты можешь принять ее честно, то по рукам — если нет, ты мне не приятель!»

И все же, разве не было бы лучше, если бы вместо того, чтобы стоять в стойке, когда он их произносит, он сопровождал их сайд-степом и правым смещением в солнечное сплетение, как это делает Теренс Макговерн, когда произносит свою знаменитую кульминацию:

«Убери от нее руки, а не то я вышибу тебе мозги — понял?» [Бинг!]

Или клинчем, за которым следует короткий удар рукой и апперкот, как это делает мистер Дж. Джон Джеффрис в самой напряженной из всех кульминаций в кулачной драме:

«Увести женщину? Только не пока у Дэви Крокетта есть удар в рукаве!» [Шлеп! Глухой удар!]

Добросовестный и двуручный.

Подводя итог, можно сказать, что мистер Салливан был добросовестным, двуручным актером с отличным ударом; мистер Теренс Макговерн и мистер Дж. Эдвард Бритт обладают четкой дикцией и отличным прямым левым; мистер Роберт Фицсиммонс — артист, для чьей особой интенсивности не нашлось места в этом кратком и неизбежно поверхностном обзоре — обладает неловкой сценической манерой, но прекрасным коротким джебом, который, как известно, укладывал злодея спать шесть раз за один акт; мистер Джеффрис — левым хуком в корпус, который всегда приносит деньги, а мистер Корбетт — комической интенсивностью и отличной работой ног.

Пара слов о драме, которую мистер Корбетт выбрал в прошлом сезоне. Автор «Приятелей» нарушил все условности, не заставив героя встретиться с неизвестным в последнем акте. Он, однако, оказал одну великую услугу драме и выдающемуся университету. Никогда прежде атмосфера Гарварда не была так уловлена для сцены. Первый акт «Приятелей» происходит в Гарварде и представляет собой захватывающую картину студенческой жизни. Из него мы узнаем, что следующими являются характерные черты жизни в великом центре обучения в Кембридже:

Солнечное сплетение для университетского этикета.

Капитан университетской футбольной команды и чемпион по метанию молота, которые описываются как самые популярные люди в колледже и настолько богатые, что не могут сосчитать свои деньги, живут в пансионе, где дочь хозяйки вытирает пыль с бутылок шампанского, которые они держат на буфете, и за которой ухаживают как за женой главные постояльцы.

Когда «дамы сердца» постояльцев приходят навестить их в комнатах, они идут обедать под руку с дочерью хозяйки.

После университетского матча с Йелем, в котором Гарвард одержал великую победу, капитан футбольной команды возвращается в пансион к обеду, мягко замечая, что он устал, и, стряхнув пыль с рукавов своей майки, идет обедать с дамами в своей футбольной форме.

Первокурсники-спортсмены носят шелковые цилиндры и мешковатые костюмы на ежегодный матч Йель-Гарвард.

Эти зарисовки дорогих старых студенческих сцен вызвали слезы на глазах многих выпускников Гарварда, которые составляли часть блестящего собрания на премьере.

Драматические чтения Джеффриса.

Неделями Джерси-Сити с приятным трепетом ожидал появления того выдающегося артиста, Дж. Джона Джеффриса, в его серии драматических чтений. Удовольствие это было не без оттенка ревнивого триумфа, совершенно неуместного в светском сезоне; ибо Джерси-Сити, эта скромная обитель искусств, была первой общиной на Атлантическом побережье, которая оказала мистеру Джеффрису в «Дэви Крокетте» прием, который должен был быть как молодое вино для истинного артиста, коим он является.

До чего только не дойдут менеджеры в своем алчном и убогом рвении к рекламе? Свидетельства этой тенденции пылали на каждом рекламном щите в Джерси-Сити; красовались на каждом заборе. Ибо менеджеры и представители прессы пытались создать ложный и глупый интерес к этому выдающемуся артисту, рекламируя его как чемпиона мира по кулачному бою.

Какое им дело до их искусства, что Форбс Робертсон любит канареек, что Эдвин Бут был неравнодушен к вафлям? Какое значение имеет, как мистер Джеффрис развлекается в свои часы досуга? И все же в большой и модной аудитории, собравшейся в театре «Бижу», были, очевидно, многие люди, которых привлекло не что иное, как любопытство увидеть чемпиона мира по кулачному бою.

Они давали почувствовать свое присутствие, выкрикивая во время нежных, но стойких любовных сцен мистера Джеффриса:

«Апперкот ей, Джим!» Или выкрикивая в тот высший момент, когда мистер Джеффрис бросал вызов злодею:

«Врежь ему, парень! Врежь ему!»

В защиту Джерси-Сити можно сказать, что не все это было вызвано слепотой ее граждан к великому искусству. Кое-что можно списать на некомпетентность вышибалы «Бижу».

«Дэви Крокетт», который этот крепкий и первоклассный молодой артист выбрал в качестве средства для представления на сцене Нью-Йорка, — это драма, которую в последнее время не видели на американских подмостках. Мистер Джеффрис привносит в нее свежесть и стиль, присущие только ему.

Героиня — что надо.

Вот здесь-то джентльмен, который до этого пел фальцетом, срывает парик, показывает настоящие бакенбарды и берет низкое соль в басовом ключе, чтобы показать, что он на это способен.

Видите ли, злодей охотится за этой девицей. Она, безусловно, что надо. Злодей наметил своего племянника в ее постоянные кавалеры, но как только она наводит свои сочные глазки на Крокетта, любой дурак видит, что он — ее любимчик.

Оркестр выдает несколько тактов «Цветочной песни», в то время как Джим опускает голос до солнечного сплетения и дает ей понять, что она его, а он ее, только вот этому никогда не бывать.

Но в следующем акте Дэви спасает ее от волков, прижимая свои бицепсы к двери, пока реквизитор шевелит тремя чучелами волчьих голов в щелях хижины, а галерка помогает воем.

Но тут заявляется злодей с поддельными документами на ее дядю, и Дэви оказывается в дураках. А девушка дала ему понять насчет молодого Лохинвара, так что в следующем акте Дэви появляется как раз тогда, когда они собираются выдать девушку замуж.

Джим закатывает рукав и протягивает правую руку, а девушка запрыгивает на нее, как канарейка на насест, и все кончено, кроме разоблачения злодея и свадьбы в последнем акте.

Дама берет счет.

Девушка была почти повержена во втором акте и получила счет до девяти, но, войдя в клинч с Дэви, ей удалось дотянуть до конца акта. Любовные сцены Джима были великолепны. Он никогда не напирал так сильно, чтобы не было места для разрыва, и любой мог видеть, что он готов разорвать клинч, как только девушка нанесет апперкот.

Когда Джим морщил лоб и смотрел на нее с любовной улыбкой, которая достигала самых дальних границ его лица, он выглядел точно так же, как когда смотрел на Рулина в третьем раунде. Но девушка, казалось, не возражала. Она знала, что он только шутит, и прижалась прямо к его солнечному сплетению и сказала:

«Я твоя Нелл, та самая дерзкая Нелл, которая резвилась среди маргариток, когда мы были маленькими мальчиком и девочкой». Это заявление заставило Джима выглядеть искренним.

Надо признаться, что эпилог был самой удачной частью пьесы. Эпилог представлял собой более или менее быстрый трех раундовый бой. Мистер Янк Кеннеди, выдающийся кулачный артист из Калифорнии, был заявлен как поддержка мистера Джеффриса в этой сцене. Но сердечный прием нью-джерсийского общества оказался слишком сильным для артистического темперамента мистера Кеннеди.

Мистер Хеннеси из Принстонского университета был объявлен тем выдающимся импресарио мистером Билли Делани как дублер мистера Кеннеди. Игра мистера Хеннеси была отточена в атаках и контратаках, но печально не хватало защиты и сайд-степов. Он был полностью затмевался великим артистом, который играл напротив него.

В один из моментов выступления тени стали настолько густыми, что мистер Хеннеси упал, получив счет до девяти. Однако по сердечному, хотя и несколько нетвердому рукопожатию, которое он дал мистеру Джеффрису, когда опустился занавес, было ясно, что мистер Хеннеси не питает никакой артистической ревности.

Маленькие проблески XIX века

Великие события в истории последних ста лет, собранные так, чтобы представить краткую запись каждого десятилетия.

Составлено и отредактировано для «The Scrap Book».

Во многих отношениях девятнадцатый век был самым замечательным в истории мира. Ни в один сопоставимый период наука не даровала людям столько откровений, и войны не приводили к таким радикальным политическим изменениям. Это был век пара, электричества и стали; Наполеона, Веллингтона, Нельсона, Гранта, Ли и Мольтке; Бисмарка, Гладстона и Линкольна; Гарибальди и Боливара; Стивенсона, Фултона, Морзе и Эдисона; Дарвина, Хаксли и Эмерсона; Вагнера и Верди; Байрона и Скотта, Теннисона и Виктора Гюго, Диккенса и Бальзака, Готорна и По.

В девятнадцатом веке были все славы Викторианской эпохи, и в нем было отменено рабство в Соединенных Штатах и крепостное право в России. Он увидел освобождение Южной Америки, объединение Италии и создание королевств Греции, Сербии и Румынии. Он увидел, как Соединенные Штаты выросли из маленькой нации в богатую и могущественную; он стал свидетелем превращения разрозненных колоний Великобритании в самую обширную империю, которую когда-либо знал мир; и в свои последние годы он наблюдал возвышение Германии до командной военной мощи и великого промышленного процветания. Прогресс, достигнутый в области изобретений, был поразительным. Появление железной дороги и парохода произвело революцию в истории цивилизации. Искусство, литература и драма мира были значительно обогащены, и музыка вступила в то, что можно поистине назвать ее золотым веком.

Но, столкнувшись с этой огромной массой событий, сколько людей способны рассказать историю лет, в которые эти события произошли? Было написано несколько историй девятнадцатого века, но ни одной из них еще не удалось дать ясный, краткий обзор, который стремится дать тот, что публикуется сейчас в «The Scrap Book». Он будет завершен в десяти выпусках, каждый из которых охватывает период в десять лет. Мы начинаем с 1800 года, последнего года восемнадцатого века, чтобы дать читателю более ясное понимание положения дел в начале девятнадцатого.

1800

Наполеон, тогда доминирующая фигура в мире, продолжил работу по реорганизации правительства, централизуя власть в своих руках; покорил последних французских лоялистов и занял Тюильри в качестве своей резиденции. Только Павел, слабоумный царь России, дал благоприятный ответ на просьбу об установлении дружественных отношений, направленную Наполеоном державам в предыдущем декабре.

В Египте генерал Клебер, командующий французскими войсками, договорился с английским адмиралом сэром Сиднеем Смитом об эвакуации страны; договор был отвергнут английским парламентом; Клебер загнал великого визиря в Сирию; восстановил французское правление в Египте; был убит арабом; его сменил генерал Мену.

Война возобновилась между Францией и Австрией; генерал Моро разбил немцев и австрийцев под командованием Края при Энгене и Мёскирхе в Бадене и при Биберахе в Вюртемберге; в Баварии Лекурб и Ней взяли Мемминген; Ней разбил генерала Мака при Ульме; а при Гохштедте Моро снова разбил австрийцев. Наконец, при Гогенлиндене австрийцы потерпели сокрушительное поражение и запросили перемирия.

Тем временем французы под командованием Массены были зажаты в Генуе английским флотом и австрийской армией. Наполеон выступил из Франции с силой в тридцать шесть тысяч человек, за четыре дня перешел Альпы в Пьемонт и атаковал австрийцев под командованием Меласа при Маренго; Наполеон был спасен от поражения дивизией генерала Дезе, которая прибыла вовремя, чтобы совершить блестящую атаку, когда армия Наполеона отступала; Дезе был убит; Мелас запросил перемирия; французы стали хозяевами Италии. Генуя сдалась, пятнадцать тысяч человек умерли от голода, но была возвращена французам. Англия захватила Мальту. Россия присоединилась к Дании и Швеции в вооруженном нейтралитете против Англии. Англичане твердо стояли против Наполеона. Английский флот стал сильнее, а морская торговля увеличилась. Французский флот пришел в упадок, а торговля остановилась. Ирландский парламент собрался в последний раз, сто членов от Ирландии были допущены на следующую сессию английского парламента. Хлебные бунты в Англии.

Конгресс Соединенных Штатов впервые собрался в Вашингтоне. Вольтов столб открыт Вольтой. Мэри Крес, за устройство для плетения соломы, получила первый патент, выданный женщине в Америке. Уильям Купер, английский поэт, умер.

НАСЕЛЕНИЕ — Вашингтон, округ Колумбия, 3 210; Нью-Йорк (с районами, образующими ныне Большой Нью-Йорк), 79 216; Нью-Йорк (Манхэттен), 60 515; Лондон (включая столичный округ, перепись 1801 г.), 864 484; Лондон (старый город, перепись 1801 г.), 158 859; Соединенные Штаты, 5 308 433; Великобритания (перепись 1801 г.), 10 942 646.

ПРАВИТЕЛИ — Соединенные Штаты, Джон Адамс; Великобритания, Георг III; Франция, Наполеон Бонапарт, Первый консул; Испания, Карл IV; Пруссия, Фридрих Вильгельм III; Россия, Павел; Германия, включая Австрию, Франц II; Швеция, Густав IV; Португалия, Мария Франциска — старший сын, Иоанн, регент; Папа, Пий VII.

1801

Люневильский мир между Францией и Германией; Рейн до голландской границы стал границей Франции, Гельветическая (швейцарская), Цизальпинская и Лигурийская республики должны были быть признаны, а договор Кампо-Формио подтвержден. Испания уступила Луизиану Франции. Мир между Францией и Неаполем закрыл порты Неаполя для Англии и начал континентальную блокаду. Питт ушел в отставку с поста премьер-министра Англии. Король Георг III страдал от повторяющегося приступа безумия; выздоровел. Англичане разбили французов при Абукире и Александрии и захватили Каир. Французы эвакуировали Египет; турецкое правление восстановлено.

Павел, царь России, был сражен князем Зубовым и задушен последователями князя. Александр I, его преемник, был благосклонен к англичанам; Дания и Швеция продолжали вооруженный нейтралитет, и после того, как Дания отказалась от условий, предложенных Англией, флот под командованием Паркера, с Нельсоном в качестве второго в командовании, приготовился атаковать Копенгаген. Нельсон командовал атакой; казалось, она провалилась; был дан сигнал к отступлению; он приложил свой слепой глаз к телескопу и сказал: «Я действительно не вижу сигнала», а затем: «К черту сигнал! Держать мой сигнал для более тесного боя!» Продолжил атаку, захватил или уничтожил восемнадцать судов из датского флота в двадцать три корабля и решительно положил конец спору.

В Сан-Доминго Туссен-Лувертюр возглавил неудачное восстание против французов. Истощенные ресурсы потребовали прекращения военных действий между Францией и Англией, 1 октября. Католическая церковь, под государственным надзором, восстановлена во Франции. Роберт Фултон предложил построить паровые суда для Наполеона, который отверг эту идею как прожектерство.

В Соединенных Штатах Конгресс решил ничейный исход голосования предыдущего года между Джефферсоном и Бёрром в пользу Джефферсона; Бёрр стал вице-президентом; Джефферсон инаугурирован 4 марта, первый президент, инаугурированный в Вашингтоне; носил длинные брюки и вызвал бурю протеста, многие считали их опасным нововведением. Открытый конфликт между Америкой и берберийскими пиратами. Изобретен ткацкий станок Жаккара. Лафатер, физиогномист, умер.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году, за исключением того, что Томас Джефферсон стал президентом Соединенных Штатов 4 марта, а Александр I сменил Павла на посту царя России.

1802

В Англии царила всеобщая нужда; государственные расходы сокращены. Итальянская республика сменила Цизальпинскую республику, и Наполеон был избран президентом. Амьенский мир между Англией и Францией, Голландией и Испанией; Франция, Испания и Голландия получили обратно все колонии, кроме Тринидада и Цейлона, оставленных за Англией, и Англия должна была иметь открытый порт на мысе Доброй Надежды; Мальта должна была быть возвращена Англией рыцарям Святого Иоанна; Франция должна была покинуть Эльбу, Рим и Неаполь; целостность Турецкой империи должна была поддерживаться. Наполеон разрешил всем, кроме тысячи французских лоялистов, вернуться; часть их земель была возвращена, но все наследственные привилегии были отменены.

Наполеон реформировал французскую систему образования, учредил орден Почетного легиона и восстановил рабство в Вест-Индии. Туссен, после короткой и ужасной войны, был вероломно захвачен на Гаити, доставлен во Францию и умер во французской темнице в следующем году. Турция предоставила Франции доступ к Черному морю. Английское посольство восстановлено в Париже. Швейцария захвачена французами, и действия Наполеона в Италии вызвали трения с англичанами; в ответ на протесты Наполеон заявил, что Италия, Швейцария и Голландия находятся в полном распоряжении Франции. Выполняя условия Люневильского мира, Франция начала систематическое посягательство на немецкую территорию. Британский военно-морской мятеж в заливе Бантри, Ирландия, подавлен, шесть лидеров повешены. Гортензия, дочь Жозефины, вышла замуж за Луи, брата Наполеона.

Хэмфри Дэви получил свет, используя два угольных электрода и электрический ток — предшественник дуговой лампы, и начал исследования, которые привели к фотографии. Тысяча человек утонули в Лорке, Испания, из-за прорыва водохранилища. Основана военная академия Вест-Пойнт. Огайо принят в Союз.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году.

1803

30 апреля американские уполномоченные Монро и Ливингстон подписали договор о передаче, по которому Франция уступила Луизиану за сумму в пятнадцать миллионов долларов. Американский корабль «Филадельфия» захвачен пиратами в гавани Триполи, и триста американских моряков проданы в рабство; Стивен Декейтер вошел в гавань, взорвал «Филадельфию» и спасся. Восстание Эммета в Ирландии подавлено; Эммет повешен. Начата активная работа над Кодексом Наполеона, и часть гражданского кодекса обнародована. Английские путешественники во Франции объявлены пленниками; Наполеон объявил, что Англия одна бессильна против него; сделан финт с вторжением в Англию; война объявлена Англией 13 мая; французская торговля почти уничтожена. Французы изгнаны с Гаити, пострадав от болезней и понеся большие потери в войне, в которой зверства практиковались обеими сторонами.

Маратхская война в Индии; туземцы в некоторых случаях подстрекались и возглавлялись французскими офицерами; сэр Артур Уэлсли, впоследствии герцог Веллингтон, отличился; большая часть северной Индии перешла под британское правление. Английские войска вырезаны в Коломбо, Цейлон. Договор между Францией и Америкой; основан Банк Франции; цензура прессы во Франции, английские газеты исключены из страны. Роберт Фултон потерпел неудачу в своих экспериментах с пароходом на Сене. Мадам де Сталь снова изгнана из Франции.

Соединенные Штаты предоставили земли колледжам. 30 сентября заложен краеугольный камень мэрии Нью-Йорка. Мальтус опубликовал свое «Эссе о народонаселении». Установлен первый печатный станок в Новом Южном Уэльсе. Альфьери, итальянский поэт, и сэр Уильям Гамильтон, британский дипломат, умерли.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году.

1804

Англия вернула Питта к власти. Наполеон сделал дорогостоящие и тщетные приготовления к вторжению в Англию. Заговор Моро и Пишегрю против Наполеона; Пишегрю найден задушенным в тюрьме; Моро изгнан; герцог Энгиенский захвачен и расстрелян; двадцать человек гильотинированы. Франция приказала немецким государствам изгнать французских лоялистов и английских подданных. Французский Сенат призвал Наполеона основать наследственную монархию, престолонаследие должно было идти по мужской линии, или, в случае отсутствия потомства, корона должна была перейти к Жозефу, а если он умрет, то к Луи Бонапарту. 18 мая Наполеон принял, и 2 декабря он и Жозефина были коронованы; когда Пий VII собрался возложить корону на голову Наполеона, тот выхватил ее и короновал себя сам. Наполеон создал новое дворянство и восемь маршалов. Пруссия и Австрия признали его императором Франции. Дессалин, гаитянский негр, последовал примеру Бонапарта и провозгласил себя императором Жаном Жаком I.

Льюис и Кларк отправились в свое путешествие через американский континент. Бёрр убил Гамильтона на дуэли. Америка продолжала вести борьбу с берберийскими пиратами. Заложена шахта для туннеля под Темзой; работы позже заброшены. Англия захватила испанские корабли, везущие десять миллионов долларов дани Наполеону; Испания объявила войну. Основано Английское библейское общество. Иммануил Кант, немецкий философ, умер.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году, за исключением того, что Наполеон Бонапарт стал императором Франции, а Франц II Германский принял титул императора Австрии Франца I.

1805

Россия и Швеция присоединились к коалиции против Наполеона. Активные военные приготовления во Франции; грандиозный смотр французской армии на поле Маренго; Генуя аннексирована Францией; Наполеон коронован королем Италии. Франция, Испания и южногерманские государства противопоставлены Англии, России, Австрии и Швеции. Адмирал Вильнев выступил против британского флота; заблокирован в Кадисе адмиралом Коллингвудом; угрозы позора заставили Вильнева предпринять отчаянный рывок; встречен недалеко от мыса Трафальгар Нельсоном и Коллингвудом 21 октября; в последовавшей битве французский и испанский флот был практически уничтожен. Нельсон был смертельно ранен в час победы; Вильнев был захвачен и позже покончил с собой.

Отказавшись от своего плана вторжения в Англию, Наполеон двинулся в Германию, загнал сильно потрепанные австрийские силы под командованием генерала Мака в Ульм и захватил город с двадцатью тремя тысячами человек. В Италии Массена, французский командующий, нанес тяжелые потери эрцгерцогу Карлу и заставил его запросить перемирия. Вена захвачена Мюратом. Прусский премьер-министр потребовал репараций за нарушение Францией прусской территории, но Талейран затягивал переговоры, пока Наполеон готовился к движению против русских и австрийцев. 2 декабря он нанес сокрушительное поражение союзникам при Аустерлице, и русская армия отступила. Австрия вынуждена была удовлетворить все требования. Далмация и Венеция отобраны у Австрии и переданы Италии; союз против Франции временно разорван; Англия осталась воевать в одиночку.

Джефферсон начал свой второй срок на посту президента Соединенных Штатов. Берберийские пираты разбиты американскими силами под командованием генерала Итона и вынуждены отказаться от своих притязаний на дань. В Соединенных Штатах сильна агитация за войну с Испанией и за аннексию Техаса и части Мексики; агитация утихла, когда французский посол заявил, что Франция будет на стороне Испании. Аарон Бёрр отправился на Запад и начал планировать вторжение в Техас. Жером Бонапарт женился на мисс Элизе Паттерсон, американке.

Пять тысяч человек погибли в результате землетрясения недалеко от Неаполя. Шиллер, немецкий поэт, историк и драматург; Пейли, английский теолог; и Мунго Парк, шотландский путешественник, умерли.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году.

1806

Наполеон сверг Бурбонов в Неаполе и сделал Жозефа Бонапарта королем Неаполя и Сицилии; Луи Бонапарт стал королем Голландии, а Жерому Бонапарту было приказано оставить свою американскую жену и ребенка, жениться на Екатерине Вюртембергской и править Вестфалией; Люсьен Бонапарт изгнан за отказ оставить свою жену и стать королем. Наполеон распределил приобретенные территории между своими последователями и членами своей семьи; обязал соседние страны содержать и поддерживать французскую армию и приказал завершить строительство Лувра.

Английские адмиралы Страчан, Дакворт, Уоррен и Худ уничтожили почти все немногие оставшиеся французские военные корабли. Англия и Франция взаимно ввели эмбарго. Английское вмешательство в торговлю всех наций; президент Джефферсон протестовал безрезультатно; гнев в Америке из-за убийства американского моряка случайным выстрелом с британского крейсера «Леандр».

При Майде, Калабрия, четыре тысячи англичан под командованием сэра Джона Стюарта убили или захватили четыре тысячи из семи тысяч французов, потеряв при этом всего сорок пять человек убитыми. Франция, однако, подавила восстание в Калабрии с большими человеческими жертвами.

Священная Римская империя распущена, и образован Рейнский союз. Дания аннексировала Гольштейн. Пальм, нюрнбергский издатель, расстрелян за распространение антинаполеоновской книги. Королева Луиза возглавила прусскую оппозицию Наполеону, и Пруссия вступила в войну против него. Германия захвачена, и при Ауэрштедте Даву разбил Карла Вильгельма Брауншвейгского, в то время как при Йене Наполеон разбил принца Гогенлоэ; в обеих битвах, состоявшихся 14 августа, пруссаки потеряли почти пятьдесят тысяч убитыми, ранеными и пленными, в то время как французы потеряли около шестнадцати тысяч. Французы вошли в Берлин, и Наполеон осквернил гробницу Фридриха Великого своим мечом. Наполеон создал королевство Вестфалия из части Пруссии, Ганновера, Гессен-Касселя и верхней Саксонии; потребовал контрибуцию в тридцать миллионов долларов с Пруссии; запретил торговлю с Великобританией и подстрекал поляков к восстанию против России, которая тогда воевала с Турцией. Он продвигался через Польшу против России, выиграл упорные сражения при Мёрунгене, Голымине и Пултуске. Французская армия зимовала вокруг Варшавы. Здесь Наполеон встретил графиню Валевскую, которая позже стала матерью его сына Александра.

Льюис и Кларк вернулись из своего путешествия через Америку. Уильям Питт и Чарльз Фокс, английские государственные деятели, умерли. Публичные похороны Нельсона.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году.

1807

Зимние квартиры армии Наполеона в Варшаве были невыносимы, и при попытке двинуться на Кёнигсберг французы были атакованы русскими при Эйлау, где обе стороны потеряли шестьдесят тысяч человек в отчаянной, но нерешительной битве. Русский царь Александр освободил крепостных в прибалтийских провинциях. Англия объявила войну Турции, чтобы помочь России. Продолжение борьбы русских и пруссаков против французов в Польше. Прусская крепость Данциг захвачена французами. Швеция была вынуждена заключить перемирие с Россией. При Гейльсберге русские и пруссаки нанесли французам потери в десять тысяч человек. 14 июня, в годовщину Маренго, Наполеон одержал великолепную победу при Фридланде, Ней спас положение блестящей атакой. Россия и Пруссия вынуждены были просить о перемирии.

Наполеон встретился с Александром на богато устланном коврами плоту на Немане, и был заключен мир; Россия должна была разорвать отношения с Англией и присоединить Финляндию; Пруссия исключалась из Рейнского союза; Ионические острова и Черногория отторгались от Турции, и объявлялась война Швеции, Дании и Португалии, если они не присоединятся к блокаде против Англии. Британцы эвакуировали Египет. Наполеон начал внутренние реформы у себя в стране и стал оказывать помощь промышленникам.

Столкновение между американским фрегатом «Чесапик» и британским кораблем «Леопард»; трое американцев убиты, восемь ранены; коммодор Бэррон с «Чесапика» опозорен; трое матросов, снятых с «Чесапика», получили по пятьсот ударов плетьми каждый, один был повешен. Америка пригрозила войной, но английские власти одобрили действия экипажа. Англия захватила датский флот, чтобы помешать Наполеону использовать его против себя. Английский парламент отменил работорговлю. Англия запретила американским судам торговать с кем-либо, кроме своих собственных или британских портов. Султан Селим был свергнут своими сторонниками. Швеция потеряла Штральзунд, уступив его французам. Пруссия отменила крепостное право и феодальные сословные различия. Французские войска оккупировали Португалию, вынудив португальский двор и королевскую семью бежать в Бразилию. Америка ввела эмбарго на британские товары. Суд над Аароном Бёрром по обвинению в государственной измене и его оправдание, растущие споры о рабстве в американском Конгрессе и проблемы с Англией изматывали Джефферсона и делали его положение почти невыносимым.

В августе Роберт Фултон наконец преуспел в своих экспериментах на Гудзоне, и 14 сентября его пароход «Клермонт» начал рейс из Нью-Йорка в Олбани, преодолев сто десять миль за двадцать четыре часа. Великий Синедрион, или съезд еврейских раввинов, в Париже рассмотрел и изменил толкование Моисеева закона. Открыта искусственная аэрация воды. В Олбани построено первое здание капитолия. Дэви выделил калий и натрий. В Лондоне впервые использован светильный газ.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году.

1808

Франция захватила опорные пункты в северной Испании; Мюрат принял командование французскими силами. Испанский министр Годой, обладатель огромных богатств, разграбленных у государства, сложил с себя полномочия. Король Испании Карл отрекся от престола в пользу своего сына Фердинанда. Мюрат вошел в Мадрид; там вспыхнули мятежи против французов. Фердинанд Испанский, заманенный на встречу с Наполеоном, был принужден к отречению и взят под стражу. Наполеон вторгся в Рим и, получив угрозу отлучения от церкви, захватил часть Папской области. Жозеф Бонапарт стал королем Испании. Англия направила войска и деньги на помощь Испании против Франции. Мюрат коронован как король Неаполя. Испанские партизаны изматывали французские войска, но Наполеон пренебрег тем, чтобы лично принять командование своими силами. Французский отряд разграбил Кордову, был захвачен при Байлене и отправлен на галеры. Французы отбиты при Сарагосе и Жироне. Король Жозеф, пробыв в Мадриде девять дней, бежал с испанской королевской казной. Веллингтон высадился в Португалии. Испанские солдаты во французской армии дезертировали вместе со своим предводителем, маркизом Романой.

Австрия, Пруссия и Турция — где янычары свергли Мустафу и сделали султаном Махмуда — готовились развить успехи, достигнутые Испанией. Наполеон пытался привлечь Соединенные Штаты к войне против Англии, но Джефферсон держался в стороне от конфликта. Испанские колонии в Америке изгнали французских поселенцев. Наполеон притеснял Пруссию и вымогал деньги. Гёте награжден Наполеоном крестом Почетного легиона. Россия и Франция заключили союз и безуспешно представили Англии мирные предложения. Наполеон принял командование в Испании, разгромил испанцев при Эспиносе, Бургосе и Туделе и пробился к Мадриду. Китай приостановил торговлю с Англией.

Торговля в Америке была разрушена эмбарго, что привело к тяжелым страданиям. Мэдисон избран президентом; Джордж Клинтон — вице-президентом. Запрещен ввоз рабов в Соединенные Штаты. Антрацит впервые использован в качестве топлива в Соединенных Штатах. В Бразилии основана первая типография. В округе Саратога, штат Нью-Йорк, основано первое американское общество трезвости.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году, за исключением того, что Карл IV Испанский отрекся от престола в пользу своего сына Фердинанда VII, который, в свою очередь, был принужден Наполеоном отречься в пользу Жозефа Бонапарта.

1809

При отступлении к Ла-Корунье британцы понесли тяжелые потери, дали там бой, отбили французов и успешно эвакуировались; сэр Джон Мур был убит; многие британские транспортные суда потерпели крушение, и войска вернулись в плачевном состоянии. Герцог Йоркский, главнокомандующий британскими силами, был вынужден уйти в отставку из-за должностных преступлений. Миссис Кларк была его посредницей при продаже военных чинов. Граф Чатем ушел в отставку с поста генерал-мастера артиллерии после того, как допустил гибель десяти тысяч британских солдат в болотах Вальхерена в Голландии.

Наполеон вернулся в Париж, на одном из этапов преодолев восемьдесят пять миль верхом за пять часов, поссорился с Талейраном и Фуше, сделал выговор Луи Бонапарту и открыто оскорбил Жозефину. Сарагоса взята французами после поразительного сопротивления. Война между Францией и Австрией. Австрийцы разбиты при Абенсберге, Экмюле и Регенсбурге и вынуждены отступить. Французы заняли Вену. Оставшаяся часть Папской области присоединена к Италии. Наполеон отлучен от церкви; он захватил Пия VII и заключил его в тюрьму в Савоне. Французские армии в Испании и Португалии потерпели неудачи. При Асперне и Эсслинге в Австрии Наполеон был разбит, но он исправил это поражение в великой битве при Ваграме, в которой пало шестьдесят тысяч человек с обеих сторон, и Австрия запросила перемирия, причем Наполеон потребовал контрибуцию в сорок семь миллионов долларов. Британцы уничтожили французский флот при Экс. При Талавере Веллингтон разбил французов, но позднее был вынужден отступить. Испанцы были разбиты при Оканье, а французы захватили Кордову, Севилью и Жирону. Андреас Гофер, лидер тирольцев, был предан и казнен французами в феврале следующего года. Мир подписан в Вене 14 октября. Наполеон срыл укрепления Вены и отобрал пятьдесят тысяч квадратных миль австрийской территории. Он также приказал конфисковать все американские товары и издал указ о разводе с Жозефиной.

Мэдисон вступил в должность президента Соединенных Штатов. Эмбарго против Англии снято. Американская торговля разрушена. Джефферсон покинул свой пост, будучи повсеместно осуждаемым. Новое британское министерство дезавуировало соглашение с Соединенными Штатами, и трения между двумя странами усилились.

Штапс, немецкий студент, казнен за покушение на жизнь Наполеона. По всей Англии — всеобщая нужда и хлебные бунты; весь континент погрузился в нищету и бедствия. Густав IV Шведский свергнут, и его дядя стал Карлом XIII. Россия повернулась против Франции. Финляндия официально уступлена России.

Умерли публицист Томас Пейн и музыкант Йозеф Гайдн. Открыта Мамонтова пещера в Кентукки.

ПРАВИТЕЛИ — Те же, что и в предыдущем году, за исключением того, что Джеймс Мэдисон стал президентом Соединенных Штатов 4 марта, а Карл XIII сменил Густава IV в Швеции.

1810

Антиправительственные бунты в Лондоне. Французы успешны в Испании, одержав победы при Байлене, Кордове, Севилье, Гранаде и Малаге. При Валенсии они были разбиты, но вырезали гарнизон в Остальрике. Наполеон женился на эрцгерцогине Марии Луизе в Вене по доверенности, церемония была повторена позже в Париже. Приказал захватить все американские корабли в портах Франции. Поскольку Луи Бонапарт возражал, французские войска вошли в Голландию, и Луи отрекся от престола. Голландия присоединена к Франции. Люсьен Бонапарт ушел в добровольное изгнание. После смерти наследного принца Швеции маршал Бернадот, некогда простой солдат французской морской пехоты, стал наследным принцем.

Веллингтон отбил французов в Португалии со своих позиций при Торрес-Ведрас. Кадис храбро сопротивлялся французам. Война между Турцией и Россией остановлена из-за приближающегося конфликта России с Францией. Наполеон приказал сжечь все товары английского производства. Испанские провинции по всей Америке восстали. Британцы захватили французские Гваделупу и остров Бурбон. Фуше отправлен в изгнание. Умерла королева Пруссии Луиза.

Дэниел О'Коннелл начал агитацию за отмену унии Ирландии с Англией. Торговля по всему миру разрушена, многие купцы покончили с собой. Принц Уэльский стал регентом; Георг III окончательно лишился рассудка. Швеция объявила войну Англии. Умер ученый Генри Кавендиш. Основана Астория, штат Орегон. Доктор Ганеман из Лейпцига провозгласил теорию, которая легла в основу гомеопатической медицины.

НАСЕЛЕНИЕ — Вашингтон, округ Колумбия, 8 208; Нью-Йорк (с боро, ныне составляющими Большой Нью-Йорк), 119 734; Нью-Йорк (Манхэттен), 96 373; Лондон (включая столичный округ, перепись 1811 г.), 1 009 546; Лондон (старый город), 120 909; Соединенные Штаты, 7 239 881; Великобритания и Ирландия (перепись 1811 г.), 15 547 720.

ПРАВИТЕЛИ — Соединенные Штаты, Джеймс Мэдисон; Великобритания, Георг III; Франция, Наполеон Бонапарт, император; Испания, Жозеф Бонапарт; Пруссия, Фридрих Вильгельм III; Россия, Александр I; Австрия, Франц I; Швеция, Карл XIII; Португалия, Мария Франциска — старший сын, Жоан, регент; Папа Римский, Пий VII.

СТИХИ О ДОБРОМ ТОВАРИЩЕСТВЕ.

Несколько стихотворных строк, которые могут послужить руководством для добрых самаритян, когда они встречают путников, которым не повезло и которые не могут разглядеть июньское солнце сквозь февральские небеса.

ДРУГ МОЕГО СЕРДЦА.

Commend me to the friend that comes

When I am sad and lone,

And makes the anguish of my heart

The suffering of his own;

Who coldly shuns the glittering throng

At pleasure's gay levee,

And comes to gild a somber hour

And give his heart to me.

He hears me count my sorrows o'er,

And when the task is done

He freely gives me all I ask—

A sigh for every one.

He cannot wear a smiling face

When mine is touched with gloom,

But, like the violet, seeks to cheer

The midnight with perfume.

Commend me to that generous heart

Which, like the pine on high,

Uplifts the same unvarying brow

To every change of sky;

Whose friendship does not fade away

When wintry tempests blow,

But, like the winter's icy crown,

Looks greener through the snow.

He flies not with the flitting stork

That seeks a southern sky,

But lingers where the wounded bird

Hath laid him down to die.

Oh, such a friend! He is in truth,

Whate'er his lot may be,

A rainbow on the storm of life,

An anchor on its sea.

Answers.

ТО, ЧТО СЛЕДУЕТ ЗАБЫТЬ.

If you see a tall fellow ahead of a crowd,

A leader of men, marching fearless and proud,

And you know of a tale whose mere telling aloud

Would cause his proud head to in anguish be bowed,

It's a pretty good plan to forget it.

If you know of a skeleton hidden away

In a closet, and guarded, and kept from the day

In the dark; and whose showing, whose sudden display,

Would cause grief and sorrow and lifelong dismay,

It's a pretty good plan to forget it.

If you know of a thing that will darken the joy

Of a man or a woman, a girl or a boy,

That will wipe out a smile or the least way annoy

A fellow, or cause any gladness to cloy,

It's a pretty good plan to forget it.

Answers.

ДРУЗЬЯ.

When a fellow's kind of wobbly and uncertain on his feet,

And has to work like sixty for to get both ends to meet—

When he's not of much account and has to take what he can get—

The people don't come flockin' to be friends of his, you bet!

They don't come sayin', "Old chap, I'm the only friend you've got,"

And "Remember that we're brothers," and that kind of tommyrot.

No, indeed!

And they don't get jealous of you when friends are what you need.

If a fellow's kind of lonesome and would like a friend or two

Just to come around and jolly him when things are lookin' blue;

If the shirt that he's wearin' is the only one he's got,

And he never showed the public that he's really on the spot,

They don't come crowdin' round him, nor stick out their hands and say,

"We're your friends, old man; we love you—we've the same blood anyway"—

No, indeed!

But they watch to give the boot to you when friends are what you need.

When things have got to comin' as a fellow wants 'em to,

When his pockets are all bulgin' and his clo's are fine and new;

When he steps out proud and lordly and ain't got a thing to fear,

There's a sudden change comes over folks that used to wink and sneer.

They come runnin' then to tell you that they're all your friends, and say

That they've always been dead anxious for to help you out some way—

Yes, indeed!

Friends are always mighty plentiful when friends ain't what you need.

Tit-Bits.

БОЛЬШЕ УДАЧИ В СЛЕДУЮЩЕМ ГОДУ.

У. Гилмора Симмса.

Oh, never sink 'neath Fortune's frown,

But brave her with a shout of cheer,

And front her fairly—face her down—

She's only stern to those who fear!

Here's "Better luck another year!"

Another year!

Aye, better luck another year!

We'll have her smile instead of sneer—

A thousand smiles for every tear,

With home made glad and goodly cheer,

And better luck another year—

Another year!

The damsel Fortune still denies

The plea that yet delights her ear;

'Tis but our manhood that she tries—

She's coy to those who doubt and fear—

She'll grant the suit another year!

Another year!

Here's "Better luck another year!"

She now denies the golden prize;

But, spite of frown and scorn and sneer,

Be firm, and we will win and wear,

With home made glad and goodly cheer,

In better luck another year!

Another year! Another year!

«АЛЛО!»

С. У. Фосса.

W'en you see a man in wo,

Walk right up and say "hullo!"

Say "hullo," an' "how d'ye do?"

"How's the world a-usin' you?"

Slap the fellow on his back,

Bring yer han' down with a whack;

Waltz right up, an' don't go slow,

Grin an' shake an' say "hullo!"

Is he clothed in rags? Oh, sho!

Walk right up an' say "hullo!"

Rags is but a cotton roll

Jest for wrappin' up a soul;

An' a soul is worth a true

Hale an' hearty "how d'ye do?"

Don't wait for the crowd to go;

Walk right up an' say "hullo!"

W'en big vessels meet, they say,

They saloot an' sail away.

Jest the same are you an' me,

Lonesome ships upon a sea;

Each one sailing his own jog

For a port beyond the fog.

Let yer speakin'-trumpet blow,

Lift yer horn' an' cry "hullo!"

Say "hullo," an' "how d'ye do?"

Other folks are good as you.

W'en ye leave yer house of clay,

Wanderin' in the Far-Away,

W'en you travel through the strange

Country t'other side the range,

Then the souls you've cheered will know

Who ye be, an' say "hullo!"

ОН ОТ ЭТОГО НИЧУТЬ НЕ ХУЖЕ.

What though the homespun suit he wears,

Best suited to the sons of toil—

What though on coarsest food he fares,

And tends the loom, or tills the soil—

What though no gold-leaf gilds the tongue,

Devoted to congenial chat—

If right prevails, and not the wrong,

The man is not the worse for that.

What though within his humble cot

No costly ornament is seen—

What though his wife possesses not

Her satin gowns of black and green—

What though the merry household band

Half naked fly to ball and bat—

If Conscience guides the heart and hand,

The man is none the worse for that.

True worth is not a thing of dress—

Of splendor, wealth, or classic lore;

Would that these trappings we loved less,

And clung to honest worth the more!

Though pride may spurn the toiling crowd,

The faded garb, the napless hat,

Yet God and Nature cry aloud—

The man is none the worse for that.

ОТ ЛОРДА ТЕННИСОНА.

His gain is loss; for he that wrongs his friend

Wrongs himself more, and ever bears about

A silent court of justice in his breast,

Himself a judge and jury, and himself

The prisoner at the bar, ever condemned.

Зимняя фотография для любителей.

Ценные советы для последователей камеры, желающих получить наилучшие результаты, когда земля укрыта снежным ковром.

Составлено и отредактировано для журнала «The Scrap Book».

Многие любители не осознают того факта, что зимой можно сделать очень красивые снимки, и слишком часто бывает так, что по окончании летнего отпуска камеру откладывают в сторону.

Снежные пейзажи при правильном подходе окажутся одними из самых интересных и эффектных кадров в коллекции художника, и они вполне стоят затраченных на них усилий. Поэтому держите камеру наготове; если вам посчастливилось жить в сельской местности, берите ее с собой, когда отправляетесь на прогулку. Если вы житель города, следите за хорошим старомодным снегопадом; выходите в самую гущу событий, и вы удивитесь тому, сколько очаровательных сцен сможете запечатлеть.

Атмосферные условия, резкие контрасты черных объектов на фоне ослепительного снега, эффект тени и солнечного света на просторах нетронутой белизны, падение тяжелых, похожих на вату хлопьев на тихой, укутанной в белое улице под туманным светом электрических фонарей — все это требует иного подхода, нежели обычная фотографическая работа; и все это благодаря самим этим контрастам может быть сделано поразительно эффектным.

Следите за тем, кто «делает остальное».

Из-за зимнего холода и сложности обращения с аппаратурой онемевшими пальцами или в толстых перчатках, хорошо иметь как можно более простое снаряжение. Обычная камера с фиксированным фокусом хороша для такой работы. Объектив на камере такого типа обычно работает при диафрагме F-16, а затвор — примерно на 1/20 секунды. Если солнце яркое, подойдет следующее меньшее значение диафрагмы.

При съемке снежных пейзажей любителю, который нажимает на кнопку и позволяет дилеру сделать остальное, следует посоветовать последнему проявлять пленку с меньшим контрастом, чем обычно. Среднестатистический дилер обычно проявляет с максимально возможным контрастом, и этот метод даст отпечаток с пустыми белыми пятнами вместо снега и жесткими черными блоками вместо деревьев.

Для более серьезных фотографов следует использовать камеру на штативе. Камера должна быть оснащена оборотной задней стенкой и длинным мехом. Дорогой объектив не обязателен. Наиболее полезным окажется объектив со средним углом обзора.

Затворы склонны плохо работать на холоде из-за сжатия металлических деталей. Это необходимо учитывать при экспонировании, устанавливая большую скорость.

Фокусировочную ткань следует прикрепить к камере. Удобно использовать фокусировочный капюшон «Эврика». Он сделан так, чтобы точно соответствовать камере, и имеет небольшие эластичные петли, которые надеваются на уши и удерживают окуляр на месте во время фокусировки.

Устойчивый штатив и фиксатор, предотвращающий его скольжение, являются желательными дополнениями к снаряжению. Камеру следует максимально защищать от сырости и падающего снега.

Для достижения наилучших результатов необходима антиореольная пластина. Пластины с подложкой дадут лучшие результаты, чем пластины без нее. Причина, по которой световые эффекты на многих пейзажах получаются такими чрезвычайно белыми и жесткими, заключается в том, что сильный свет от снега проникает через чувствительную пленку и отражается в нее обратно от задней стороны пластины, создавая тем самым чрезмерные контрасты и фактически давая двойную экспозицию. Это известно как ореол.

Другие необходимые меры предосторожности.

Корректированная пластина необходима в снежной фотографии, чтобы эффекты света и тени не были слишком резко контрастными. Изохроматические и ортохроматические пластины, имеющиеся в продаже, являются корректированными и лучше всего подходят для использования.

Раннее утро и поздний вечер — лучшее время для съемки снежных пейзажей. Длинные тени придают интерес и характер тому, что в противном случае было бы бессмысленным пространством белизны. Передний план часто представляет наибольший интерес на снежных снимках. Тени и градации на поверхности часто формируют мотив для прекрасных композиций.

Никогда не пытайтесь вместить слишком много на одну пластину. Многого можно добиться, имея лишь несколько кустов, выступающих над снегом. Свежевыпавший снег иногда следует нарушить для живописного эффекта; прогулка один или два раза по переднему плану также поможет делу. Делая это, будьте внимательны, чтобы заметить, как именно должны проходить следы, чтобы придать лучшие линии вашему снимку.

Три класса снежных снимков.

Существует практически три класса снежных снимков, каждый из которых требует своего собственного подходящего проявления и обработки.

Класс 1 — Где снежное пространство оживляется только нежными тенями, или где снимок сделан во время снегопада, когда все объекты становятся более или менее нечеткими и светлыми из-за частиц снега в воздухе. Для них экспозиция должна быть короткой, согласно правилу, что короткие выдержки увеличивают контраст, а в сценах такого описания контраст — это то, что нужно. В яркий день 1/100 секунды будет достаточно. Очень рано утром или очень поздно вечером 1/25 секунды даст достаточно времени.

Проявление пластин этого класса может быть довольно энергичным — то есть с использованием нормального проявителя и доведением пластины до довольно хорошей плотности печати. Этот метод придает характер светлым участкам и приятную насыщенность легким теням, присутствующим на поверхности снега. Пирогалловый проявитель хорош.

Родинал — хороший проявитель для контрастов при использовании в таких пропорциях: родинал — четверть унции; вода — пять унций; бромистый калий (десятипроцентный раствор) — пять капель. Температуру проявителя следует поддерживать в пределах от шестидесяти пяти до семидесяти градусов по Фаренгейту.

Класс 2 — Когда на переднем плане есть темные массы, средний план довольно открыт, а снег нарушен, а также когда в кадре появляются сильные контрасты между снегом и другими объектами — тогда требуется более длительная экспозиция: от одной десятой до целой секунды, в зависимости от освещения. Используйте диафрагму № 8.

Снимки этого класса следует проявлять в слабом растворе. Подходящий метол-гидрохиноновый проявитель готовится следующим образом: метол — тридцать гран; гидрохинон — тридцать гран; двадцать унций воды. Затем добавьте сульфит натрия (кристаллический) — одну унцию, и карбонат натрия (кристаллический) — три четверти унции.

Возьмите две унции этого состава и добавьте четыре унции воды, если на переднем плане нет очень тяжелых темных масс, и восемь унций воды, если такие массы есть. Перед использованием добавьте одну каплю десятипроцентного раствора бромистого калия на каждую унцию раствора.

Класс 3 включает снежные снимки с фигурами, уличные сцены, сцены катания на коньках и санях и т. д. Здесь требуется короткая выдержка из-за движения фигур. Корректировку необходимо производить при проявлении.

Проявление пластин такого рода, где в кадре есть темные объекты и ярко освещенный снег или лед, практически такое же, как в № 2.

ВРЕМЯ, ЗА КОТОРОЕ ДЕНЬГИ УДВАИВАЮТСЯ ПРИ РАЗЛИЧНЫХ ПРОЦЕНТНЫХ СТАВКАХ.

Rate of Int. Simple Interest. Compound Interest.Rate of Int. Simple Interest. Compound Interest.
1% 100 years. 69 years and 245 days. 5% 20 years. 14 years and 75 days.
2% 50 years. 35 years. 6% 16 years and 243 days. 11 years and 327 days.
2½% 40 years. 28 years and 26 days. 7% 14 years and 104 days. 10 years and 89 days.
3% 33 years and 4 months. 23 years and 164 days. 8% 12 years and 183 days. 9 years and 2 days.
3½% 28 years and 208 days. 20 years and 54 days. 9% 11 years and 40 days. 8 years and 16 days.
4% 25 years. 17 years and 246 days. 10% 10 years. 7 years and 100 days.
4½% 22 years and 81 days. 15 years and 273 days.

ПРОГРЕСС ЖЕНЩИН.

АВТОР: ЛИДИЯ КИНГСМИЛЛ КОММАНДЕР.

Оригинальная статья, написанная для журнала «The Scrap Book».

Нет ничего более удивительного в наш век чудес, чем прогресс женщин во всех цивилизованных странах мира. Никогда прежде двери возможностей не были открыты так широко; никогда прежде барьеры пола не были так низки.

Современная молодая женщина не стоит перед тем единственным выбором, который был у ее бабушки — замужество или участь «старой девы». Перед ней открывается так много путей, что ее единственная трудность — сделать выбор.

Юность ее бабушки проходила дома. Ей говорили, что «счастливая женщина — это женщина без истории»; и «имя женщины должно появляться в газетах всего три раза — когда она рождается, когда выходит замуж и когда умирает».

Это мертвая доктрина для девушки, которая вихрем проносится через континент или вокруг света, без сопровождения и в одиночку, и возвращается, чтобы встретить восхищение своих друзей и интерес публики.

Сидя на палубе прибывающего парохода, высказывая мнения о королях и странах, болтая о книге, которую она собирается написать, и раздавая свои фотографии группе репортеров, она мало напоминает тех падающих в обморок Аманд и Кларисс, которые «возводили свои плачущие очи к небесам» или лишались чувств каждый раз, когда слышался таинственный звук или даже когда мимо проходила заблудшая корова.

КАК ПУТЕШЕСТВИЯ ПРИНОСЯТ ДОХОД.

Если наша путешественница практична и зависит от собственного кошелька, а не от папиного, она выбирает специализацию и делает так, чтобы ее поездки окупали себя. Она может быть прикреплена к какой-нибудь газете или журналу; ибо «синий чулок» сегодня так же моден, как когда-то был позорен. Некоторые женщины извлекают капитал из своих путешествий необычными способами. Одна бьет рекорды, покоряя горные вершины с риском для жизни, а затем читает лекции тысячам людей о рисках и удовольствиях своих подвигов.

Другая находится со своим мужем в Конго, разыскивая следы древних африканских цивилизаций для Британского музея. В Мексике и Южной Америке несколько женщин-археологов работают, раскапывая реликвии ацтеков, перуанцев и коренных племен реки Амазонки. Недавняя книга о египетских иероглифах была частично работой женщины.

Затем есть женщины, которые возят группы за границу, договариваясь о пароходах, поездах, лодках и отелях; покупая билеты; присматривая за багажом и поддерживая интерес, осведомленность и удовлетворенность каждого.

Такие женщины — а их много — должны знать полдюжины языков, быть знакомы с историей, обычаями и достопримечательностями посещаемых стран, быть быстрыми в чрезвычайных ситуациях, полными такта, чтобы поддерживать гармонию в группе, и достаточно ловкими деловыми женщинами, чтобы обеспечить каждому выгодные тарифы и получить солидную прибыль в конце каждой поездки.

Но путешествия по делам принимают и другие формы. В Соединенных Штатах насчитывается почти тысяча женщин-коммивояжеров, продающих все: от парфюмерии до мужской обуви и детских успокоительных средств. Есть женщины-инспекторы фабрик, которые постоянно ездят с места на место. Правительство Соединенных Штатов нанимает женщину на должность суперинтенданта индейских школ. Она преодолевает тысячи миль каждый год и обладает абсолютной властью над учреждениями, находящимися под ее опекой.

Женщине, которая не путешествует, больше не нужно сидеть дома в старом смысле этого слова. Действительно, у нее мало что может ее там удержать. Прядение, ткачество, шитье и вязание, которые раньше были домашними промыслами, были вытеснены на крупные фабрики. В результате женщина, которая не хочет бездельничать, следует за работой вне дома и в деловой центр.

В АМЕРИКЕ СЕМЬДЕСЯТ ЛЕТ НАЗАД.

В 1834 году, когда Гарриет Мартино посетила эту страну, она обнаружила только семь профессий, открытых для женщин: ведение домашнего хозяйства, содержание пансионов, рукоделие, преподавание, работа на хлопчатобумажных фабриках, переплетное дело и набор текста.

Только последние четыре можно было действительно считать внедомашними занятиями, поскольку содержание пансионов и шитье не требовали никаких новых знаний или навыков, помимо подготовки по ведению домашнего хозяйства, которую получали все девушки.

Можно с уверенностью сказать, что из этих семи профессий по крайней мере шесть не были переполнены. Работа в мире выполнялась дома, и ведение домашнего хозяйства было занятием женщин. Прядильных фабрик было мало, но старомодное колесо было в каждом доме. Оно хранилось не в нише гостиной, чтобы доказать свое древнее происхождение, а весь день ровно и деловито гудело, пока мягкие шерстяные рулоны превращались в мотки и клубки пряжи или ниток.

После работы на прялке приходили ткацкий станок и вязальные спицы. Ткани и чулки, одеяла, варежки и шарфы изготавливались руками хозяйки и ее дочерей.

Не было фабрик по производству консервированных фруктов, солений или варений. Все это нужно было приготовить и запасти на зиму.

Теперь магазины предоставляют все: от носового платка до бального платья, и от хлеба до консервированной жареной говядины. Стирку и глажку можно отдать в прачечную, а семейные запасы можно купить.

РЫВОК В ДЕЛОВУЮ ЖИЗНЬ.

Поскольку женщины работали с тех пор, как началась работа, они не могли согласиться оставаться дома в бездействии. Результат виден в стремлении современной женщины в деловую жизнь.

Последняя перепись показывает, что в Соединенных Штатах женщины занимаются всеми ремеслами и профессиями, кроме армии и флота. Даже в армии есть женщина-врач, доктор Анита Макги, которая носит форму. В Европе женщина в форме — отнюдь не редкость. Почти каждая женщина королевской крови носит военные награды.

Напомним, что королеву Викторию везли к месту погребения на орудийном лафете, как офицера, потому что как королева Англии и императрица Индии она была главой британской армии и величайшего флота в мире.

Иметь профессию для американской девушки сегодня почти так же естественно, как и для ее брата. Раньше для женщины пойти в бизнес было все равно что взобраться на гору; теперь это почти как спуск с санной горки. Когда она заканчивает школу, она ожидает, что будет работать.

Иногда она заканчивает образование в государственной школе и идет в магазин, на фабрику или мельницу. Она может стать одной из 75 000 модисток, 100 000 продавщиц, 120 000 работниц хлопчатобумажной промышленности, 275 000 прачек или 340 000 портних.

Если она может дольше оставаться в школе, она может стать одной из 320 000 школьных учителей. Или она может пойти в колледж, который сурово закрыл свои двери перед ее бабушкой, и забрать призы и награды у мужчин. Она может поступить в университет, выйти оттуда бакалавром, магистром или доктором философии и присоединиться к тысяче женщин, которые уже являются профессорами колледжей.

В ПОСЛЕДНИХ ОПЛОТАХ МУЖЧИН.

Если она увлекается правом, медициной или церковью, ее путь ясен. Все три профессии насчитывают тысячи женщин, хотя поколение назад первопроходцы в каждой области боролись с насмешками и противодействием.

Живопись и скульптура когда-то считались мужскими достижениями, но сегодня 15 000 женщин имеют свои студии. Музыкантов в три раза больше.

Даже более необычные профессии хорошо представлены. Есть 261 оптовый торговец, 1 271 банковский служащий, 1 932 животновода, 378 мясников и 193 кузнеца. Есть 200 женщин, которые смешивают коктейли или подают джин-физ за барной стойкой. Если они продают после закрытия или несовершеннолетним, есть 879 полицейских и детективов, чтобы следить за ними.

Путешествующая публика зависит в своей безопасности и несчастных случаях в основном от мужчин. Но женщины уже заявляют о 2 вагоновожатых, 13 кондукторах, 4 станционных смотрителях, 2 пилотах, 1 смотрителе маяка, 127 инженерах и 153 лодочниках в своих рядах.

Почти каждая газета, которую берешь в руки, рассказывает об успехах женщин в той или иной сфере деятельности. Дюжина женщин в Чикаго, и, вероятно, в три раза больше в Нью-Йорке, зарабатывают десять тысяч долларов в год или больше, либо в виде зарплаты, либо в виде прибыли от бизнеса.

Собственность, принадлежащая актрисам и певицам, должна приносить солидную сумму налогов. Говорят, что Хетти Грин, самая проницательная деловая женщина в мире, может стоять на площади Сити-Холл в Нью-Йорке и видеть пять миллионов долларов своей собственной собственности; и каждый знает, что своими миллионами она обязана собственной смекалке, а не мужу или отцу.

Женское здание было особенностью многих наших великих национальных выставок. Они были заполнены продуктами женского труда; но до сих пор конструкции, хотя и спроектированные женщинами, возводились мужчинами. Это можно исправить в любое время, когда это будет необходимо.

Существуют женщины-строители всех видов: 167 каменщиков, 545 плотников, 45 штукатуров, 126 сантехников, 1 750 маляров и стекольщиков и 241 оклейщик обоев. Правда, кровельные работы были бы долгим делом, так как во всей стране можно найти только двух женщин-кровельщиков и сланцевиков. Но 1 775 жестянщиков могли бы помочь. Если бы потребовался стальной каркас, 3 370 рабочих по железу и стали были бы готовы; а восемь производителей паровых котлов установили бы отопительную и энергетическую установку.

ПРОФЕССИИ, СВОЙСТВЕННЫЕ ПОЛУ.

Женщины не только покорили все устоявшиеся профессии, но и изобрели некоторые свои собственные. О профессиональных покупателях никогда не слышали в старые времена, хотя с тех пор, как идея была запущена, некоторые мужчины переняли этот бизнес. Секретарь по социальным вопросам, который является «гидом, философом и другом» для девушек на фабриках или в универмагах, недавно появился на свет. Затем есть консультант по покупкам, который направляет неуверенную миссис Новобрачную по одному магазину или через многие, помогая ей обставить новый дом гармонично, модно и на определенную сумму.

Одна женщина обязана своим процветанием созданию профессии «агента драматургов». Западная женщина выращивает животных для зверинцев и зоопарков. Другая зарабатывает три тысячи долларов в год, выращивая фиалки, в то время как третья богатеет на доходах от своей страусиной фермы.

В общей сложности пять с четвертью миллионов американских женщин — или одна пятая всех работников в стране — зарабатывают свои собственные деньги.

СТАТУС ЖЕНЩИНЫ В ЕВРОПЕ.

Женщины Соединенных Штатов лидируют в этой гонке за образованием и трудом, но в других странах происходит то же продвижение, пусть и более медленное.

В Великобритании тридцать пять сотен выпускниц университетов. Пятнадцать сотен из них — из Гиртона, Ньюнэма и Оксфордских залов для женщин, придатков исторических университетов, но с экзаменами такими же строгими. Прошло дюжина лет с тех пор, как мисс Фосетт получила высшие математические награды, которые может присудить английский университет.

Германия косо смотрит на любое образование для женщины, которое дает ей интересы вне дома. Четыре «К» кайзера, которые в переводе становятся на «К» — Одежда (Kleider), Кухня (Küche), Церковь (Kirche) и Дети (Kinder) — общепринято считаются определяющими мир немецкой домохозяйки. Шутка американца о «женской сфере» давно устарела; но эта сфера очень реальна и очень ограничена в большинстве европейских стран.

Тем не менее, даже в более консервативных странах женщины прогрессируют. Старым стоматологам в Германии и Австрии приходилось ехать в Америку за дипломами. Сегодня можно найти профессиональные школы, университеты и колледжи, где женщина может следовать любому направлению обучения и подготовить себя к профессиям.

В России, хотя борьба за демократию едва началась, а представительное правительство пока является лишь требованием, высшее образование женщин является свершившимся фактом уже в течение ряда лет. Русские женщины-врачи, юристы и профессора — не редкость.

Норвегия и Швеция пережили женскую революцию за последнюю четверть века. Законы были пересмотрены и исправлены; школы и колледжи открыты; торговля и профессии сбросили свои барьеры; и работа, когда-то бывшая позором, стала честью для женщин. Швеция лидировала в этом движении, но Норвегия быстро последовала за ней, и теперь вопрос в том, кто первым достигнет цели полного равенства между женщинами и мужчинами.

В политических правах английские и скандинавские женщины стоят примерно на одном уровне. Ни те, ни другие не могут голосовать за членов парламента, но обе имеют муниципальное и местное избирательное право, что дает им возможность использовать свои дарования для ведения домашнего хозяйства и экономичного управления как в гражданских, так и в домашних делах.

ЮРИДИЧЕСКИЕ ПРАВА ЖЕНЩИНЫ.

Эта растущая свобода женщин повлияла на ее положение как жены и матери. В те дни, когда у нее не было сферы, кроме дома, и никакой карьеры, кроме замужества, она была очень незначительным существом даже в этих пределах.

Она не могла владеть своим домом, не могла выбирать его местоположение или иметь хоть какое-то право голоса по этому поводу. Дом, дети и она сама принадлежали мужу, который был «лордом и хозяином» в смысле владельца и диктатора.

Теперь, в тех странах, где женщины получили финансовое, промышленное и политическое положение, они занимают более достойное положение в доме. Раньше вдова могла остаться без гроша, а ее детей могли отдать по завещанию другим.

Нынешний английский закон дает вдове одну треть имущества и половину опеки над детьми. В случае развода дети до шестнадцати лет принадлежат матери, если только она не является общеизвестно непригодной для их воспитания.

Очень похожи на эти законы в британских колониях, Соединенных Штатах и Скандинавии. В этих странах также, за исключением некоторых наших штатов, замужняя женщина может владеть собственностью, зарабатывать деньги и получать свою собственную зарплату, подавать в суд или быть судимой, заключать контракт с другими, а в некоторых местах — со своим собственным мужем.

Она также имеет право на содержание для себя и своих детей, а также на развод по различным причинам, включая неверность, жестокость, пьянство, дезертирство, неспособность обеспечить и уголовное преступление.

В Германии жена юридически имеет право на определенную долю дохода своего мужа, право, которое женщины не имеют ни в одной другой стране. Везде используется расплывчатый термин «содержание», и даже он не предоставляется в семи наших штатах.

В Голландии, Австро-Венгрии, Бельгии и Дании женское движение является недавним и медленным. Голландская королева — единственная женщина там, которой не правят; и голландцы хотели, чтобы ее называли «королем», чтобы уменьшить свою неприязнь к подчинению приказам женщины.

Швейцария, хотя и хвастается своей демократией, исключает своих женщин из влияния и политической власти. Она не отказывает им в работе, но, как и немецкие, французские и русские крестьянки, швейцарские женщины несут тяжелое бремя полевых работ и уборки улиц без всякой причины полагать, что в труде есть достоинство.

В Италии, Испании и Португалии движение женщин вверх пришло в основном от масс, а не, как в России, от аристократов, или, как среди англоговорящих рас, от среднего класса.

В ГРЕЦИИ И НА ВОСТОКЕ.

В Греции образованные женщины возглавляют крестовый поход. Директор женского колледжа в Афинах недавно сказала: «Это правда и не подлежит сомнению, что Греция сегодняшнего дня обязана своим быстрым прогрессом своим женщинам».

Хотя греческие женщины не могут голосовать, они принимают активное участие в политической жизни. Во время кампаний они выступают с речами за своих мужей и братьев, а в другое время путешествуют по стране, разъясняя доктрины партии, которую они поддерживают. Они напоминают английскую политическую женщину в стиле «Марселлы» миссис Хамфри Уорд, тип, который вряд ли можно найти в какой-либо другой стране.

Даже в дремлющую Турцию, страну гаремов, греческие женщины несут современные идеи образования. В Константинополе есть греческая школа для девочек; и, главным образом благодаря греческому влиянию, турецкие женщины изучают европейские языки, читают иностранные книги и смотрят на великий мир, где женщины могут быть товарищами, друзьями и равными мужчинам, вместо того чтобы быть их игрушками и рабынями.

По всему Востоку условия Турции практически воспроизводятся. Несмотря на отмену сати, бедные вдовы Индии имеют печальную участь. Только самые смелые из китайских матерей оставили бы ноги своей маленькой дочери несвязанными. Несколько японских женщин бунтуют против того, чтобы бросать дом и детей просто потому, что милорд устал от своей жены; но для большинства мысль о противостоянии обычаям веков все еще далека.

Даже азиатские женщины, тем не менее, прогрессируют. Некоторые приезжают в Америку за образованием, которое их собственный континент не может предоставить. Китайская женщина-врач недавно читала лекции о своей стране по всем Соединенным Штатам; и японских женщин можно найти в наших колледжах.

ЗЕМЛИ ЭМАНСИПАЦИИ.

В Тихом океане, далеко за пределами Китая и Японии, лежат две единственные страны в мире, которые полностью признают равенство мужчин и женщин, предоставляя политические права всем гражданам двадцати одного года, независимо от пола. Это Новая Зеландия и Австралия.

Новая Зеландия была первой на дюжину лет, поставившей своих дочерей в равное положение со своими сыновьями. Именно в 1867 году был поднят крик: «Должны ли наши матери, жены и сестры быть нашими равными или нашими подданными?»

Ответ был дан в 1893 году полным предоставлением избирательных прав женщинам. В Австралии изменение происходило более постепенно, провинция за провинцией. Но несколько месяцев назад была сделана окончательная уступка, и теперь австралийские женщины, как и их сестры из Новой Зеландии, являются равными, а не подданными своих мужей, братьев и сыновей.

Более консервативным, чем колонии Англии в Южных морях, является ее великое Северное владение — Канада. Там вдовы и старые девы пользуются большим расположением, ибо им принадлежит полное муниципальное избирательное право. Но замужняя женщина исключена. Это, вероятно, пережиток подчинения жены; но канадская женщина спрашивает, следует ли считать принятие мужа неизменным доказательством ее неполноценного суждения.

ПРОГРЕСС В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ.

В Союзе есть четыре штата — Айдахо, Вайоминг, Колорадо и Юта, — где женщины имеют полные политические права. Они голосуют на каждых выборах, от школьного попечителя до президента. Они имеют право занимать любую должность, от смотрителя фунта до губернатора. Они заседали в различных законодательных органах и занимали многие исполнительные должности.

Эти четыре штата, однако, не обладают монополией на женщин-избирателей. Еще четыре имеют некоторую форму местного избирательного права, а в двадцати пяти женщины могут голосовать на школьных выборах. В Нью-Йорке, например, женщины-налогоплательщики могут голосовать по всем предложениям о расходовании государственных денег. Кроме того, они имеют школьное избирательное право и могут быть попечителями.

Существуют клубы и общества, которые насчитывают в этой стране около четырех миллионов женщин. Существуют ассоциации разных наций для продвижения интересов всех женщин, независимо от страны. Таков Международный совет женщин, представляющий двадцать стран. Его великие конгрессы, собирающиеся каждые пять лет, являются событием года в той стране, где они созываются.

Существует Международный альянс избирательного права женщин и Женский христианский союз трезвости с отделениями в каждой стране. Действительно, границы стран исчезают перед этим новым сестринством женщин.

О знаменитых женщинах было бы безумием пытаться говорить. Америка по праву гордится своими многими умными дочерьми, но каждая нация имеет своих блестящих женщин. Мадам Кюри, которая была удостоена Нобелевской премии по науке, родилась и выросла в Польше и живет во Франции. В этом году Нобелевская премия мира досталась австрийской баронессе фон Зуттнер.

Учитывая прогресс последних пятидесяти лет, можно только гадать, что принесут следующие сто лет.

РИФМЫ БАРДОВ КОРРУПЦИИ.

СЕМЬ ВОЗРАСТОВ КОРРУПЦИИ.

All the world is graft,

And all the men and women merely grafters.

They have their sure things and their bunco games,

And one man in his time works many grafts,

His bluffs being seven ages. At first the infant

Conning his dad until he walks the floor;

And then the whining schoolboy, poring o'er his book,

Jollying his teacher into marking him

A goodly grade. And then the lover,

Making each maiden think that she

Is but the only one. And then the soldier,

Full of strange words and bearded like a pard,

Seeking the bubble reputation,

Even in the magazines. And then the justice,

Handing out the bull con to the bench

And jollying the jury till it thinks

He knows it all. The sixth age shifts

To lean and slippered pantaloon,

With spectacles on nose—his is a graft!

For he is then the Old Inhabitant

And all must hear him talk. Last scene of all,

That ends this strange, eventful history,

Is second childishness and mere oblivion,

Sans graft, sans pull, sans cinch, sans everything.

Chicago Tribune.

ЧТО ТЫ МНЕ ДАШЬ?

"Whatchy goin' t' gimme?" says the youngest boy to pa;

"Whatchy goin' t' gimme?" says the youngest girl to ma;

"Whatchy goin' t' gimme?" says the maiden to her beau;

Everywhere the answer is, "Oh, sumpin, I dunno."

"Whatchy goin' t' gimme?" asks the little boy at school—

His just 'fore Christmas goodness makes him mindful of each rule;

"Whatchy goin' t' gimme?" sings the gamin in the street;

"Whatchy goin' t' gimme?" on our every hand we meet.

"Whatchy goin' t' gimme?" asks the yawning money-box

Meant to catch the coin to feed the hungry folks in flocks;

"Whatchy goin' t' gimme?" asks the wretched and the poor,

Living in their penury a stone's throw from your door.

"Whatchy goin' t' gimme?" asks the great big world, of you;

"Lifetime full of usefulness, heart sincere and true?"

"Whatchy goin' t' gimme?" Hear it everywhere you go—

Always comes the answer, "Oh, just sumpin, I dunno."

Baltimore American.

ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЙ КОРРУПЦИОНЕР.

«И Крез возвысил голос свой и воскликнул: "Солон! Солон!" И царь Кир приказал, чтобы огонь был потушен, а пленник освобожден». — Геродот.

There's a basis for a thesis in the history of Crœsus—

Mr. Crœsus, Greece's captain of finance;

It contains an exegesis on the clippings of the fleeces

Of the lambs, when Wall Street's breezes are not tempered, and the geese's

Ravished feathers pay the piper for the dance.

"In the days of old Rameses, this here story had paresis"—

So says Kipling, and what he says goes with me,

But old or new, it pleases me at times to save the pieces

Of the stories of the glories and the grandeurs that were Greece's,

When they prophesy a modern case, you see.

The capture of old Crœsus was a stunt of the police's

That for up-to-dateness seizes me with joy.

He was roasted like a cheese is, out there on the Chersonesus,

Till he hollered for his lawyer—"Solon!"

Ay, that's where the squeeze is—

"Technicality"—trial ceases—"vindication"—this release is

What the grafters count on nowadays, my boy!

Cleveland Leader.

Дьявол и Том Уокер.

ВАШИНГТОНА ИРВИНГА.

Вашингтон Ирвинг родился в городе Нью-Йорке 3 апреля 1783 года и умер в Саннисайде, недалеко от Тарритауна, штат Нью-Йорк, 28 ноября 1859 года. Ирвинга часто называют основателем американской литературы. Хотя он любил читать, в юности у него было мало склонности к учебе, и он не посещал колледж.

Слабое здоровье заставило его отправиться в Европу, где он путешествовал несколько лет. Его первой литературной работой, имевшей значение, была «История Нью-Йорка Дидриха Никербокера». Вскоре после этого, будучи вовлеченным в коммерческое предприятие со своими братьями, он счел необходимым совершить вторую поездку в Англию. Фирма обанкротилась, и, все еще находясь в Англии, Ирвинг снова посвятил все свое внимание литературе.

«Сборник» был первой из работ молодого автора, завоевавшей признание на той стороне. За ним последовали «Брейсбридж-Холл» и «Рассказы путешественника». Затем Ирвинг отправился в Испанию, и за несколько лет, проведенных там, он написал «Жизнь Колумба», «Завоевание Гранады» и «Альгамбру». Впоследствии он написал свои две самые знаменитые биографические работы — «Жизнь Вашингтона» и «Жизнь Голдсмита».

Ирвинг был известен главным образом своим причудливым юмором и изящным литературным слогом. Следующий рассказ, «Дьявол и Том Уокер», взят из «Рассказов путешественника».

В нескольких милях от Бостона, в Массачусетсе, есть глубокий залив, извивающийся на несколько миль вглубь страны от залива Чарльз и заканчивающийся густо заросшим болотом или топью. На одной стороне этого залива находится красивая темная роща; на противоположной стороне земля резко поднимается от кромки воды в высокий хребет, на котором растут несколько разбросанных дубов огромного возраста и колоссальных размеров.

Именно под одним из этих гигантских деревьев, согласно старым преданиям, пират Кидд зарыл свой клад. Залив позволял тайно доставлять деньги на лодке ночью прямо к подножию холма. Возвышенность места позволяла вести хороший обзор, чтобы никто не оказался поблизости, в то время как примечательные деревья служили хорошими ориентирами, по которым место можно было легко найти снова.

Старые предания добавляют, более того, что дьявол председательствовал при сокрытии денег и взял их под свою опеку; но это, как хорошо известно, он всегда делает с зарытыми сокровищами, особенно когда они были добыты нечестным путем. Как бы то ни было, Кидд никогда не возвращался, чтобы вернуть свое богатство, будучи вскоре после этого схваченным в Бостоне, отправленным в Англию и там повешенным как пират.

Примерно в 1727 году, как раз в то время, когда в Новой Англии были часты землетрясения, которые заставляли многих высоких грешников падать на колени, недалеко от этого места жил скупой, прижимистый малый по имени Том Уокер. У него была жена, такая же скупая, как и он сам; они были настолько скупы, что даже сговорились обманывать друг друга. Все, до чего женщина могла дотянуться, она прятала; курица не могла закудахтать, как она уже была начеку, чтобы прибрать свежее яйцо. Ее муж постоянно вынюхивал, чтобы обнаружить ее тайные запасы, и многие и яростные конфликты происходили из-за того, что должно было быть общей собственностью.

Они жили в заброшенном на вид доме, который стоял одиноко и имел вид голода. Несколько разбросанных можжевельников, эмблем бесплодия, росли рядом с ним; из его трубы никогда не вился дым; ни один путник не останавливался у его дверей. Жалкая лошадь, чьи ребра были так же отчетливы, как прутья решетки, бродила по полю, где тонкий ковер мха, едва покрывающий неровные пласты пудинг-стоуна, дразнил и пресекал ее голод, и иногда она клала голову на забор, жалобно смотрела на прохожего и, казалось, просила избавления от этой земли голода.

Дом и его обитатели пользовались дурной славой. Жена Тома была высокой сварливой бабой, свирепой нравом, крикливой и сильной рукой. Ее голос часто слышался во время словесных баталий с мужем, а на его лице порой виднелись следы того, что их конфликты не ограничивались одними словами. Впрочем, никто не решался вмешиваться в их ссоры; одинокий путник съеживался от ужасного шума и брани, косился на это логово раздора и поспешно уходил своей дорогой, радуясь, если был холостяком, своему безбрачию.

Однажды, когда Том Уокер побывал в отдаленной части округи, он выбрал путь домой через болото, который посчитал коротким. Как и большинство коротких путей, это был неудачный маршрут. Болото густо заросло огромными мрачными соснами и тсугами, некоторые из которых достигали девяноста футов в высоту, из-за чего там было темно даже в полдень, и служило убежищем для всех сов в округе. Оно было полно ям и трясин, частично покрытых сорняками и мхом, где зеленая поверхность часто заманивала путника в пучину черной удушливой грязи; там также были темные и стоячие пруды, обиталища головастиков, лягушек-быков и водяных змей, где стволы сосен и тсуг лежали полузатопленные, полусгнившие, похожие на аллигаторов, спящих в тине.

Том долго и осторожно пробирался через этот коварный лес, переступая с кочки на кочку, с камышей на корни, которые давали ненадежную опору среди глубоких топей, или осторожно ступая, как кошка, по поваленным стволам деревьев; время от времени его пугал внезапный крик выпи или кряканье дикой утки, взлетающей с какого-нибудь уединенного пруда.

Наконец он добрался до участка твердой земли, который выдавался подобно полуострову в самую глубь болота. Это было одно из укреплений индейцев во время их войн с первыми колонистами. Здесь они возвели некое подобие форта, который считали почти неприступным и использовали как убежище для своих скво и детей. От индейского форта не осталось ничего, кроме нескольких валов, постепенно оседающих до уровня окружающей земли и уже частично заросших дубами и другими лесными деревьями, листва которых контрастировала с темными соснами и тсугами болота.

Уже в глубоких сумерках Том Уокер добрался до старого форта и остановился там на некоторое время, чтобы передохнуть. Кто угодно другой не захотел бы задерживаться в этом уединенном, меланхоличном месте, ибо простой народ был невысокого мнения о нем из-за историй, передававшихся со времен индейских войн, когда утверждалось, что дикари проводили здесь заклинания и приносили жертвы злым духам. Том Уокер, однако, не был человеком, которого могли бы беспокоить подобные страхи.

Он некоторое время отдыхал на стволе поваленной тсуги, прислушиваясь к зловещему крику квакши и ковыряя своей тростью кучу черной плесени у своих ног. Когда он машинально перевернул почву, его трость наткнулась на что-то твердое. Он выгреб это из растительного перегноя, и, о чудо! перед ним лежал расколотый череп с глубоко вонзившимся в него индейским томагавком. Ржавчина на оружии свидетельствовала о том, сколько времени прошло с тех пор, как был нанесен этот смертельный удар. Это было мрачное напоминание о жестокой борьбе, которая происходила в этом последнем оплоте индейских воинов.

— Хм! — сказал Том Уокер, пнув череп, чтобы стряхнуть с него грязь.

— Оставь этот череп в покое! — произнес грубый голос.

Том поднял глаза и увидел большого черного человека, сидевшего прямо напротив него на пне дерева.

Он был крайне удивлен, так как не видел и не слышал, чтобы кто-то приближался, и был еще больше озадачен, заметив, насколько позволяли сгущающиеся сумерки, что незнакомец не был ни негром, ни индейцем.

Правда, он был одет в грубую, полуиндейскую одежду, а вокруг тела был обмотан красный пояс или кушак, но его лицо было не черным и не медным, а смуглым, грязным и перепачканным сажей, словно он привык трудиться у огня и горнов. У него была копна жестких черных волос, торчавших во все стороны, и на плече он нес топор.

Он на мгновение нахмурился на Тома парой больших красных глаз.

— Что ты делаешь на моих землях? — спросил черный человек хриплым, рычащим голосом.

— На твоих землях? — насмешливо переспросил Том. — Это не больше твои земли, чем мои: они принадлежат дьякону Пибоди.

— Дьякон Пибоди пусть катится к черту, — сказал незнакомец, — как, смею надеяться, он и сделает, если не будет больше следить за своими собственными грехами, а не за грехами соседей. Посмотри вон туда и увидишь, как поживает дьякон Пибоди.

Том посмотрел в ту сторону, куда указывал незнакомец, и увидел одно из больших деревьев, прекрасное и цветущее снаружи, но гнилое внутри, и заметил, что оно было почти подрублено, так что первый же сильный ветер мог его повалить. На коре дерева было вырезано имя дьякона Пибоди.

Теперь он огляделся и обнаружил, что большинство высоких деревьев помечены именами некоторых знатных людей колонии и все они были в той или иной степени подрублены топором. На том дереве, на котором он сидел и которое, очевидно, только что было срублено, значилось имя Крауниншилда; и он вспомнил очень богатого человека с таким именем, который вульгарно выставлял напоказ свое богатство, которое, как шептались, он нажил пиратством.

— Он как раз готов для растопки! — сказал черный человек с торжествующим рычанием. — Видишь, у меня будет хороший запас дров на зиму.

— Но какое право ты имеешь, — сказал Том, — рубить лес дьякона Пибоди?

— Право первоочередного владения, — ответил другой. — Этот лесной участок принадлежал мне задолго до того, как кто-либо из вашей белолицей расы ступил на эту землю.

— И позвольте узнать, кто вы такой, если я могу быть столь дерзок? — спросил Том.

— О, я ношу разные имена. В некоторых странах я Дикий Охотник; в других — Черный Шахтер. В этой округе меня знают под именем Черного Лесоруба. Я тот, кому краснокожие посвятили это место и время от времени зажаривали белого человека в качестве благоуханной жертвы. С тех пор как краснокожие были истреблены вами, белыми дикарями, я развлекаюсь тем, что председательствую на преследованиях квакеров и анабаптистов; я великий покровитель и подстрекатель работорговцев и великий магистр салемских ведьм.

— Итог всего этого, если я не ошибаюсь, — твердо сказал Том, — в том, что вы тот, кого обычно называют «Старый Скрэтч».

— Тот самый, к вашим услугам! — ответил черный человек с полувежливым кивком.

Таково было начало этой встречи, согласно старому преданию, хотя оно кажется почти слишком знакомым, чтобы в него поверить. Можно было бы подумать, что встреча с такой необычной особой в этом диком, уединенном месте потрясла бы нервы любого человека; но Том был твердым малым, которого нелегко запугать, и он так долго жил с женой-мегерой, что даже не боялся дьявола.

Говорят, что после этого начала у них состоялся долгий и серьезный разговор, пока Том возвращался домой. Черный человек рассказал ему о больших суммах денег, которые были зарыты пиратом Киддом под дубами на высоком хребте недалеко от болота. Все они находились под его командованием и были защищены его силой, так что никто не мог найти их, кроме тех, кто снискал его расположение. Он предложил сделать их доступными для Тома Уокера, проникшись к нему особой симпатией, но получить их можно было только на определенных условиях.

Каковы были эти условия, легко догадаться, хотя Том никогда не раскрывал их публично. Они, должно быть, были очень тяжелыми, ибо ему требовалось время, чтобы обдумать их, а он не был человеком, который останавливается перед мелочами, когда на кону деньги. Когда они достигли края болота, незнакомец остановился.

— Какое у меня доказательство, что все, что ты мне наговорил, — правда? — спросил Том.

— Вот моя подпись, — сказал черный человек, прижав палец ко лбу Тома. Сказав это, он свернул в заросли болота и, как говорил Том, словно ушел вниз, вниз, вниз, в землю, пока полностью не исчез.

Когда Том добрался до дома, он обнаружил на своем лбу черный отпечаток пальца, словно выжженный, который ничем нельзя было стереть.

Первой новостью, которую сообщила ему жена, была внезапная смерть Авессалома Крауниншилда, богатого пирата. В газетах было объявлено с обычным пафосом, что «великий муж пал в Израиле».

Том вспомнил дерево, которое его черный друг только что срубил и которое было готово для растопки. «Пусть пират жарится, — сказал Том, — кому какое дело!» Теперь он почувствовал уверенность, что все, что он слышал и видел, не было иллюзией.

Он не был склонен посвящать жену в свои тайны, но, поскольку это был беспокойный секрет, он охотно поделился им с ней. Вся ее алчность проснулась при упоминании спрятанного золота, и она стала настаивать, чтобы муж выполнил условия черного человека и обеспечил то, что сделает их богатыми на всю жизнь. Как бы Том ни был склонен продать себя дьяволу, он был полон решимости не делать этого в угоду жене; поэтому он наотрез отказался из чистого духа противоречия. Много и горько они ссорились на эту тему, но чем больше она говорила, тем решительнее Том не хотел быть проклятым ради нее. В конце концов она решила заключить сделку от своего имени и, если преуспеет, оставить всю выгоду себе.

Будучи такого же бесстрашного нрава, как и ее муж, она отправилась к старому индейскому форту ближе к концу летнего дня. Ее не было много часов. Когда она вернулась, она была сдержанна и угрюма в своих ответах. Она что-то говорила о черном человеке, которого встретила в сумерках, рубившем корень высокого дерева. Он был угрюм и не хотел идти на уступки; она должна была пойти снова с примирительным даром, но что это было, она умолчала.

На следующий вечер она снова отправилась на болото с тяжело нагруженным фартуком. Том ждал и ждал ее, но тщетно: наступила полночь, но она не появилась; утро, день, ночь сменяли друг друга, но она так и не пришла. Том теперь забеспокоился о ее безопасности, особенно когда обнаружил, что она унесла в своем фартуке серебряный чайник, ложки и все ценные вещи, которые можно было унести. Прошла еще одна ночь, наступило еще одно утро, но жены не было. Одним словом, о ней больше никто никогда не слышал.

Какова была ее настоящая судьба, никто не знает, из-за того, что слишком многие претендуют на то, что знают. Это один из тех фактов, которые были перепутаны множеством историков. Одни утверждали, что она сбилась с пути в запутанных лабиринтах болота и утонула в какой-нибудь яме или трясине; другие, более недоброжелательные, намекали, что она сбежала с домашней добычей и направилась в какую-то другую провинцию; в то время как третьи утверждают, что искуситель заманил ее в мрачную трясину, на поверхности которой была найдена ее шляпа. В подтверждение этого говорили, что поздно вечером того же дня видели большого черного человека с топором на плече, выходящего из болота и несущего узел, завязанный в клетчатый фартук, с видом угрюмого торжества.

Самая распространенная и вероятная история, однако, гласит, что Том Уокер стал настолько беспокоиться о судьбе своей жены и своего имущества, что в конце концов отправился искать их обоих в индейский форт. В течение долгого летнего дня он искал в мрачном месте, но жены нигде не было видно. Он неоднократно звал ее по имени, но ее нигде не было слышно. Только выпь отзывалась на его голос, пролетая с криком мимо; или лягушка-бык уныло квакала из соседнего пруда.

Наконец, говорят, как раз в смутный час сумерек, когда совы начали ухать, а летучие мыши порхать, его внимание привлек шум воронья, кружившего над кипарисом. Он посмотрел и увидел узел, завязанный в клетчатый фартук и висящий на ветвях дерева; а рядом сидел большой стервятник, словно охраняя его. Он подпрыгнул от радости, ибо узнал фартук своей жены и предположил, что в нем находятся домашние ценности.

— Давай-ка приберем имущество к рукам, — утешительно сказал он сам себе, — а мы постараемся обойтись без женщины.

Когда он полез на дерево, стервятник расправил свои широкие крылья и улетел с криком в глубокие тени леса. Том схватил клетчатый фартук, но, о горестное зрелище! не нашел в нем ничего, кроме сердца и печени, завернутых в него.

Таково, согласно самому достоверному старому преданию, было все, что удалось найти от жены Тома. Она, вероятно, пыталась иметь дело с черным человеком так же, как привыкла иметь дело со своим мужем; но хотя сварливая женщина обычно считается ровней дьяволу, в данном случае, похоже, она осталась в проигрыше.

Она, должно быть, умерла, не сдаваясь: судя по той части, которая осталась непокоренной. Действительно, говорят, Том заметил множество отпечатков раздвоенных копыт, глубоко отпечатавшихся вокруг дерева, и несколько клочьев волос, которые выглядели так, будто их вырвали из жесткой черной копны лесоруба. Том по опыту знал о доблести своей жены. Он пожал плечами, глядя на следы ожесточенной драки. «Черт возьми, — сказал он про себя, — Старому Скрэтчу, должно быть, пришлось несладко!»

Том утешился потерей своего имущества потерей своей жены; ибо он был немного философом. Он даже почувствовал нечто вроде благодарности к черному лесорубу, который, как он считал, оказал ему услугу. Поэтому он попытался наладить с ним дальнейшее знакомство, но некоторое время безуспешно; старый черт играл в прятки, ибо, что бы люди ни думали, он не всегда доступен по первому зову; он знает, как разыграть свои карты, когда уверен в своей игре.

Наконец, говорят, когда ожидание обострило нетерпение Тома до предела и подготовило его согласиться на что угодно, лишь бы не упустить обещанное сокровище, он встретил черного человека однажды вечером в его обычном костюме лесоруба, с топором на плече, прогуливающимся вдоль края болота и напевающим мелодию. Он сделал вид, что принял предложение Тома с большим безразличием, отвечал кратко и продолжал напевать свою мелодию.

Постепенно, однако, Том перевел его к делу, и они начали торговаться об условиях, на которых первый должен был получить пиратское сокровище. Было одно условие, о котором не стоит упоминать, поскольку оно общеизвестно во всех случаях, когда дьявол оказывает услуги; но были и другие, о которых, хотя и менее важных, он был непреклонно упрям. Он настаивал, чтобы деньги, найденные с его помощью, были использованы на его службе. Он предложил, чтобы Том использовал их в черном деле — то есть, чтобы он снарядил работорговое судно. Это, однако, Том решительно отверг; он был достаточно плох, по совести говоря, но даже сам дьявол не мог соблазнить его стать работорговцем.

Обнаружив, что Том так брезглив в этом вопросе, он не стал настаивать, а предложил вместо этого, чтобы он стал ростовщиком; дьявол был крайне заинтересован в увеличении числа ростовщиков, считая их своими особыми людьми.

На это возражений не последовало, ибо это было как раз по вкусу Тому.

— В следующем месяце ты откроешь брокерскую контору в Бостоне, — сказал черный человек.

— Я сделаю это завтра, если хочешь, — сказал Том Уокер.

— Ты будешь давать деньги в долг под два процента в месяц.

— Черт возьми, я буду брать четыре! — ответил Том Уокер.

— Ты будешь вымогать облигации, накладывать взыскания на ипотеки, доводить купцов до банкротства...

— Я доведу их до дьявола! — с жаром воскликнул Том Уокер.

— Ты именно тот ростовщик, который мне нужен! — с восторгом сказал черт.

— Когда тебе понадобятся деньги?

— Сегодня же ночью.

— По рукам! — сказал дьявол.

— По рукам! — сказал Том Уокер.

Так они пожали друг другу руки и ударили по рукам.

Через несколько дней Том Уокер уже сидел за своим столом в конторе в Бостоне. Его репутация человека с наличными деньгами, который готов ссудить их за хорошее вознаграждение, вскоре распространилась повсюду. Все помнят времена губернатора Белчера, когда денег было особенно мало. Это было время бумажного кредита.

Страна была наводнена правительственными векселями; был основан знаменитый Земельный банк; царила мания спекуляций; люди сошли с ума от планов новых поселений, строительства городов в пустыне; земельные спекулянты ходили с картами грантов и поселков и Эльдорадо, лежащих неизвестно где, но которые каждый был готов купить. Одним словом, великая спекулятивная лихорадка, которая время от времени вспыхивает в стране, свирепствовала до тревожной степени, и все мечтали о внезапном богатстве из ничего. Как обычно, лихорадка спала; мечта прошла, а вместе с ней и воображаемые состояния; пациенты остались в плачевном положении, и вся страна гудела от последовавшего крика о «тяжелых временах».

В это благоприятное время общественных бедствий Том Уокер открыл дело ростовщика в Бостоне. Его дверь вскоре была осаждена клиентами. Нуждающиеся и авантюристы; спекулянты-игроки; мечтательные земельные дельцы; нерадивые торговцы; купцы с подорванным кредитом; короче говоря, каждый, кто был вынужден добывать деньги отчаянными средствами и отчаянными жертвами, спешил к Тому Уокеру.

Таким образом, Том стал всеобщим другом нуждающихся, и он действовал как «друг в беде» — то есть он всегда требовал хорошую плату и хорошее обеспечение. В зависимости от степени бедствия просителя была и жесткость его условий. Он накапливал облигации и ипотеки; постепенно все сильнее сжимал своих клиентов и в конце концов выставлял их за дверь сухими, как губку.

Таким образом он делал деньги не по дням, а по часам; стал богатым и могущественным человеком и возвысил свою треуголку на бирже. Он построил себе, как обычно, огромный дом из тщеславия, но оставил большую его часть недостроенной и необставленной из скупости. Он даже завел карету в полноте своего тщеславия, хотя почти морил голодом лошадей, которые ее везли; и когда несмазанные колеса скрипели и визжали на осях, можно было подумать, что слышишь души бедных должников, которых он выжимал.

Однако, когда Том состарился, он стал задумчивым. Обеспечив себе блага этого мира, он начал беспокоиться о благах следующего. Он с сожалением думал о сделке, которую заключил со своим черным другом, и ломал голову, как обмануть его в условиях. Поэтому он внезапно стал ярым прихожанином церкви. Он молился громко и усердно, как будто небеса можно было взять силой легких. Действительно, всегда можно было сказать, когда он больше всего грешил в течение недели, по шуму его воскресного благочестия.

Тихие христиане, которые скромно и неуклонно шли к Сиону, испытывали угрызения совести, видя, как их внезапно обогнал в их карьере этот новообращенный. Том был так же строг в религиозных вопросах, как и в денежных; он был суровым надзирателем и цензором своих соседей и, казалось, думал, что каждый грех, записанный на их счет, становится кредитом на его собственной странице. Он даже говорил о целесообразности возобновления преследований квакеров и анабаптистов. Одним словом, рвение Тома стало таким же известным, как и его богатство.

Тем не менее, несмотря на все это напряженное внимание к формам, у Тома был скрытый страх, что дьявол, в конце концов, возьмет свое. Чтобы его не застали врасплох, говорят, он всегда носил маленькую Библию в кармане своего сюртука. У него также была большая Библия в фолианте на столе в конторе, и его часто можно было застать за чтением, когда люди приходили по делам; в таких случаях он клал свои зеленые очки на книгу, чтобы отметить место, пока поворачивался, чтобы провернуть какую-нибудь ростовщическую сделку.

Некоторые говорят, что Том немного повредился в уме в свои последние дни и что, воображая, что его конец близок, он велел перековать свою лошадь, оседлать и взнуздать ее, и похоронить ее ногами вверх, потому что предполагал, что в последний день мир перевернется вверх дном; в этом случае он найдет свою лошадь готовой к седловке, и он был полон решимости в худшем случае дать своему старому другу фору. Это, однако, вероятно, просто бабьи сказки. Если он действительно принял такую предосторожность, она была совершенно излишней; по крайней мере, так гласит достоверная старая легенда, которая завершает его историю следующим образом:

В один жаркий день в собачьи дни, как раз когда надвигался ужасный черный грозовой шквал, Том сидел в своей конторе в белой полотняной шапочке и утреннем халате из индийского шелка. Он был на грани наложения взыскания на ипотеку, с помощью которой он завершил бы разорение неудачливого земельного спекулянта, которому он выражал величайшую дружбу. Бедный земельный делец умолял его предоставить несколько месяцев отсрочки. Том стал раздражительным и отказал еще на один день.

— Моя семья будет разорена и пущена по миру, — сказал земельный делец.

— Благотворительность начинается дома, — ответил Том. — Я должен заботиться о себе в эти тяжелые времена.

— Вы заработали на мне так много денег, — сказал спекулянт.

Том потерял терпение и благочестие. — Пусть меня заберет дьявол, — сказал он, — если я заработал хоть фартинг!

В этот момент раздались три громких стука в уличную дверь. Он вышел, чтобы посмотреть, кто там.

Черный человек держал черную лошадь, которая ржала и била копытом от нетерпения.

— Том, за тобой пришли! — грубо сказал черный малый.

Том отпрянул, но было слишком поздно. Он оставил свою маленькую Библию на дне кармана своего сюртука, а свою большую Библию на столе, погребенную под ипотекой, на которую собирался наложить взыскание. Никогда еще грешник не был застигнут врасплох более неожиданно. Черный человек подхватил его, как ребенка, верхом на лошадь, и они ускакали прочь посреди грозы.

Клерки воткнули перья за уши и смотрели ему вслед из окон. Прочь умчался Том Уокер, несясь по улице, его белая шапочка подпрыгивала вверх-вниз, утренний халат развевался на ветру, а его скакун высекал искры из мостовой. Когда клерки обернулись, чтобы поискать черного человека, он исчез.

Том Уокер так и не вернулся, чтобы наложить взыскание на ипотеку. Фермер, живший на краю болота, сообщил, что в разгар грозы он слышал сильный стук копыт и вой вдоль дороги, и что, когда он подбежал к окну, он успел заметить фигуру, такую, как я описал, на лошади, которая бешено скакала через поля, через холмы и вниз в черное болото тсуг к старому индейскому форту, и что вскоре после этого в том направлении ударил удар молнии, который, казалось, охватил весь лес пламенем.

Добрые люди Бостона качали головами и пожимали плечами, но они были настолько привычны к ведьмам, гоблинам и проделкам дьявола во всех видах с самого основания колонии, что не были так потрясены, как можно было ожидать.

Были назначены попечители, чтобы взять на себя управление имуществом Тома. Однако управлять было нечем. При обыске его сундуков все его облигации и ипотеки оказались превращенными в пепел. Вместо золота и серебра его железный сундук был наполнен бесполезными щепками и стружками; в его конюшне лежали два скелета вместо его полуголодных лошадей, а на следующий же день его огромный дом загорелся и сгорел дотла.

Таков был конец Тома Уокера и его неправедно нажитого богатства. Пусть все алчные денежные брокеры примут эту историю к сердцу. В правдивости ее сомневаться не приходится. Сама яма под дубами, откуда он выкопал деньги Кидда, видна и по сей день, а соседнее болото и старый индейский форт часто посещаются в штормовые ночи фигурой верхом на лошади, в утреннем халате и белой шапочке, что, несомненно, является мятежным духом ростовщика.

Фактически, история превратилась в пословицу и является источником того выражения, распространенного по всей Новой Англии: «Дьявол и Том Уокер».

ШЕЛЛИ О ДЕТЯХ.

Они были чистейшими детьми земли, юными и прекрасными, с глазами — святилищами непробужденной мысли, и челами, яркими, как весна или утро.

ВИКТОР ГЮГО О ЖЕНЩИНЕ.

Вы смотрите на звезду по двум причинам: потому что она светится и потому что она вне вашей досягаемости и понимания. Рядом с вами есть более сладкое сияние и большая тайна — женщина.

Отверженные.

Начало сценической карьеры.

МЭТЬЮ УАЙТ-младший.

Серия статей, которая будет продолжаться из месяца в месяц и включать всех известных актеров.

Как он начал? Как она умудрилась получить шанс показать, на что способна? Было ли это «связи», настойчивость или факт рождения в профессии?

Это то, что хотят знать театралы — а кто в наши дни не театрал? — об актерах, которые «состоялись». В ответах, изложенных здесь, есть немалое разнообразие. В некоторых случаях довольно трудно сказать, когда именно было положено реальное начало; в других — дебюты в младенческом возрасте вряд ли можно считать «в счет».

Но в одном читатель может быть уверен: ни в одном случае постоянный успех не был достигнут без труда, будь то актер — новобранец из делового мира, светского салона или из рядов самих теспианцев.

ВОЗМОЖНОСТЬ МЭНСФИЛДА.

Он не смог заработать на жизнь как художник и перешел из комической оперы в драму.

Хотя матерью Ричарда Мэнсфилда была примадонна мадам Рудерсдорф, он в некотором смысле не был колыбелью театра. Его младенческие глаза впервые увидели свет на Гельголанде, острове в Северном море, который тогда принадлежал Англии. Это было в 1857 году, и его воспитывали с мыслью, что однажды он станет художником. Именно когда он был школьником в Дерби, Англия, он получил первый толчок к карьере, которая поставила его во главе его коллег на американской сцене.

Мальчики договорились сыграть «Венецианского купца» по особому торжественному случаю, известному как «День речи», и юному Мэнсфилду досталась роль Шейлока. Он так хорошо проявил себя тогда, что не кто иной, как епископ, пожал ему руку со словами, которые, должно быть, до сих пор звучат в ушах ныне могущественного Ричарда: «Упаси Боже, чтобы я поощрял тебя стать актером; но если ты им станешь, если я не ошибаюсь, ты будешь великим».

Подготовительное обучение закончилось, его занятия искусством в Южном Кенсингтоне были прерваны из-за неудавшегося семейного состояния и необходимости зарабатывать деньги в настоящем, а не ждать, чтобы собрать, возможно, большие суммы в будущем. Поэтому через друзей своего отца он отплыл в Бостон, где для него было открыто место в большом галантерейном магазине Jordan, Marsh & Co.

Но бизнес не был его коньком. Все свободное время он проводил за рисованием картин, которые, к тому же, обнаружил, что может очень легко продать. Он жаждал более артистической атмосферы города на Темзе и, воодушевленный успехом в продаже своих картин, бросил свою торговую работу и уехал в Лондон.

И теперь для него начались семь памятных лет — лет острых разочарований, глубокой горечи, отложенной надежды, реальных страданий как тела, так и разума. Те картины, которые он легко продавал в Бостоне, не находили покупателей в Англии, и дела его быстро шли от плохого к худшему.

Инцидент, который он использовал в своей пьесе «Месье», о том, как его герой нанимается играть на пианино и падает со стула из-за слабости, вызванной голодом, взят из его собственного опыта. Эпизод произошел в концертном зале, когда у него был только один костюм и не было дома.

Мэнсфилд встречает У. С. Гилберта.

Именно его умение играть и петь действительно поддерживало его тело и душу в эти ужасные дни и ночи, ибо время от времени, цепляясь за остатки дружбы, оставшиеся у него с прежних времен, он мог получить ангажемент развлекать компанию литературных или театральных людей. На одном из таких мероприятий он познакомился с У. С. Гилбертом. «Пинафор» только что взял публику штурмом, и его создатели спешили воспользоваться волной популярности, чтобы проталкивать все свои доступные товары на гребне этой волны.

— Я думаю, этот молодой человек подойдет для Веллингтона Уэллса в «Чародее», — заметил Гилберт своему менеджеру Р. Д'Ойли Карту.

Это должна была быть труппа для провинций, и поскольку мистер Карт подумал, что довольно поношенно одетый молодой человек, который играл на пианино, не будет чрезмерным в своих требованиях к зарплате, он решил, что он подойдет, и предложил Мэнсфилду три фунта, или пятнадцать долларов, в неделю.

Для оборванного, битого судьбой артиста это казалось огромной суммой, и он принял предложение с рвением, которое, как он надеялся, не было столь очевидным, как того требовали его нужды. Но его спина выпрямилась немного позже, когда, преуспев с Веллингтоном Уэллсом и одной-двумя другими ролями в репертуаре Гилберта и Салливана, он попросил прибавку к зарплате в два доллара в неделю. Мистер Карт отказался ее дать, и Мэнсфилд уволился.

Но благодаря своему первому ангажементу, получить второй было не так уж сложно, и, как и все остальные его амбициозные британские собратья-актеры, он направил свой курс через Атлантику. Он нашел шанс появиться в роли Дромеза в комической опере «Черные плащи», которая шла в Нью-Йорке в театре Standard, ныне известном как Manhattan.

Это было в начале восьмидесятых. Его следующим предприятием был Ник Веддер в музыкальной постановке «Рип Ван Винкль», после чего он вернулся к линии Гилберта и Салливана и появился в роли Лорда-канцлера в «Иоланте».

Счастливая неудача.

И именно здесь вступает в игру одна из самых счастливых неудач, которые когда-либо случались с человеком. Ибо если бы Мэнсфилд не подвернул лодыжку во время танца в роли Канцлера в Балтиморе, он, возможно, остался бы в комической опере, пока не оспаривал бы почести двадцатого века в этой области с Де Вулфом Хоппером и Джеффом Де Анджелисом.

Несчастный случай вывел его из состава труппы и отправил обратно в Нью-Йорк, прямо на путь А. М. Палмера, который как раз искал кого-то на роль Тиранделя в «Парижском романе». Это была небольшая роль, но, будучи в прямой драме, а не в комической опере, она рассматривалась Мэнсфилдом как шаг вверх, и он не колебался, принимая ангажемент.

То, что последовало за этим, рассказывалось так часто со стороны Мэнсфилда, что читатель, возможно, будет рад получить историю из уст человека, который сделал возможным для коллеги-актера подняться за одну ночь из безвестности к славе. Я цитирую из «Воспоминаний актера» Джеймса Г. Стоддарта, чьим последним творением на сцене был Лаклан в «Бонни Брайер Буш» и который сейчас живет на пенсии в своем доме в Сьюарене, Нью-Джерси.

Из мемуаров Джеймса Г. Стоддарта.

«После прочтения пьесы труппа была единодушна в своем мнении, что «Парижский роман» — это пьеса одной роли, и эта роль — Барон, и все главные актеры положили на нее глаз. После некоторой задержки и больших ожиданий роль была отдана мне. Мисс Минни Конуэй, которая была членом труппы и видела пьесу в Париже, сказала, что считает Барона странной ролью для меня.

— Это роль Лестера Уоллака, — сказала она.

Эта информация несколько смутила меня, но я репетировал роль около недели, а затем, убедившись, что она мне не подходит, пошел к мистеру Палмеру и сказал ему, что очень сомневаюсь, смогу ли я отдать должное ему или себе в ней.

Он и слышать не хотел о том, чтобы я отказался, говоря, что знает меня лучше, чем я сам; что я всегда сомневаюсь; но что он готов рискнуть. Он также прочитал письмо, которое получил от кого-то в Париже с советами относительно постановки, в котором, среди прочего, говорилось, что Барон Шевриаль — главная роль, что все зависит от него, и что «если вы сможете сделать так, чтобы Стоддарт хорошо выглядел во фраке, он тот человек, который должен ее играть».

Я покинул мистера Палмера, решив попробовать еще раз и сделать все, что в моих силах. Мистер Мэнсфилд был в пьесе на небольшой роли, и, как я обнаружил, наблюдал за мной, как кошка, во время репетиций.

В мою гримерную прислали кучу модных картинок с инструкциями выбрать костюм. Поскольку я до сих пор некоторое время был связан с бродягами, злодеями и т. д., я думаю, эти модные картинки имели тенденцию нервировать меня больше, чем что-либо другое. Поэтому я снова пошел к мистеру Палмеру и сказал ему, что не могу играть Барона.

Триумф юного Мэнсфилда.

— Вы должны, — сказал мистер Палмер. — Я скорее думаю, что мистер Мэнсфилд, должно быть, подозревал что-то в этом роде, ибо он приходил ко мне, прося, в случае, если вы не будете ее играть, отдать ее ему. Я никогда не видел, как играет мистер Мэнсфилд; у него не было большого опыта, и он может погубить постановку.

По настоятельной просьбе мистера Палмера я пообещал попробовать еще раз. К этому времени я довел себя до такого состояния нервозности, что моя жена вмешалась.

— Все театры в мире, — сказала она, — не стоят того, что ты терпишь. Иди и скажи мистеру Палмеру, что ты категорически не можешь играть эту роль.

Опасаясь исхода, я не рискнул на еще одну встречу с моим менеджером, а разыскал мистера Казаурана и вернул ему роль с сообщением мистеру Палмеру, что я категорически отказываюсь ее играть.

Результат был таков, что мистер Мэнсфилд был поставлен на мое место. Результат хорошо известен.

Мистер Палмер был в восторге, и я утешил себя мыслью, что мой отказ от роли оказался не только гораздо лучше для интересов постановки, но и стал непосредственной причиной того, что дал раннюю возможность тому, кто с тех пор сделал много для сцены.

Назад к комической опере.

Как ни странно, несмотря на его сенсационный успех в роли дряхлого Барона, следующим ангажементом Мэнсфилда после того, как «Парижский роман» прошел в театре Union Square, была роль Коко в «Микадо» Гилберта и Салливана. Но остановка этой труппы в Бостоне дала молодому актеру шанс связать себя с известной музейной труппой там, и он навсегда попрощался с комической оперой, когда впервые ступил на сцену музея в роли Шевриаля, последовав за этим заглавной ролью в «Принце Карле».

Затем последовала драматизация мощной истории Роберта Льюиса Стивенсона «Доктор Джекил и мистер Хайд», также в музее. Именно в Нью-Йорке, летом 1886 года, двадцать лет назад, состоялся практический старт Мэнсфилда как звезды с «Принцем Карлом» в театре Madison Square, где четыре года спустя он представил «Бо Браммела».

Тем временем он был приглашен Генри Ирвингом играть в Лондоне, где он сделал свою первую шекспировскую постановку в виде «Короля Ричарда III».

ВОСХОЖДЕНИЕ МИСС ЭНГЛИН.

Умная канадка в роли Роксаны за одну ночь вырвалась из безвестности.

От мистера Мэнсфилда вполне естественно перейти к Маргарет Энглин, которая из практической безвестности за одну ночь вырвалась к известности в роли Роксаны, героини «Сирано де Бержерака». Это было поставлено в театре Garden, Нью-Йорк, 2 октября 1898 года, и на следующее утро читатели газет спрашивали себя, почему они никогда раньше не слышали об этой молодой женщине, которая почти разделила равные почести с самим грозным Ричардом.

Первая скудная информация о ней была предоставлена Актоном Дэвисом в его заметке о пьесе в Evening Sun, из которой может оказаться интересным процитировать пару абзацев:

«Редко случается, чтобы актриса добивалась успеха так неброско, как мисс Маргарет Энглин. Все, что было известно о ней ранее, — это факты, что она канадка и что в прошлом сезоне, будучи дублером в труппе Сотерна, она сыграла леди Урсулу в пьесе Хоупа с таким поразительным успехом, что это заставило мисс Вирджинию Харнед оправиться от довольно серьезной болезни и возобновить свою роль после пропуска одного спектакля. Когда мисс Энглин впервые появилась в роли Роксаны вчера вечером, со всех сторон зала раздался вздох: «Вот еще одна белокурая и жеманная инженю».

«Но как только она заговорила, мисс Энглин привлекла внимание. Ее голос был очарователен, и она двигалась по сцене с легкостью, которая показывала, что, какой бы короткой ни была ее подготовка, она была во всех смыслах опытной актрисой. По мере развития пьесы эта молодая девушка, у которой нет ни красоты, ни изящной сценической внешности, чтобы помочь ей, буквально покорила публику грацией и нежностью, с которыми она наделила самую неблагодарную и трудную роль».

Так мисс Энглин начала карьеру, в которой она не сделала ни шагу назад. В ночь перед наступлением двадцатого века, когда, будучи ведущей актрисой труппы Empire, она выступила в «Защите миссис Дейн», она оправдала каждое предсказание, которое когда-либо делалось относительно направления ее достижений, которые она разнообразила со времен Роксаны, доказав, что она изысканно патетическая Мими с Генри Миллером в «Единственном пути». И в течение нынешнего сезона в роли звезды Зиры в переработанной «Новой Магдалине» Уилки Коллинза она заставляла людей приходить в Princess с сентября до середины января.

Как она получила свое первое открытие, спрашиваете вы? Я получил ответ на это из ее собственных уст для аудитории The Scrap Book.

«У меня была амбиция стать профессиональным чтецом. Довольно абсурдная, не так ли? Сама сцена, казалось, не имела для меня особого притяжения. Что ж, после некоторого сопротивления со стороны моей семьи я приехала в Нью-Йорк в семнадцать лет, имея достаточно денег, чтобы оплатить сезон обучения в школе актерского мастерства, которая только что открылась при театре Empire.

«Я была одной из самых первых учениц, зачисленных, и, несмотря на мое безразличие к театральной стороне ораторского искусства, я не могла не быть ослеплена приманкой, которую Чарльз Фроман подвесил перед глазами студентов. Это было обещание ангажемента четырем ученикам, которые лучше всего проявят себя на публичных выступлениях школы.

«Наступил решающий день, и я отыграла свою роль. Осмелюсь сказать, мистер Уиткрофт, наш директор, был более взволнован, чем я, так как это было первое выступление его учеников, и я знала, что у меня есть несколько других возможностей проявить себя в случае, если моя роль не покажет меня с лучшей стороны в данном случае. Судите же о моем изумлении, когда пришло известие от мистера Фромана, что он готов дать мне роль Милдред Уэст в «Шенандоа» прямо сейчас.

«Конечно, это была крошечная роль, но в моих воспоминаниях сейчас она кажется большой, так как она стала воротами к карьере, о которой я и не думала, когда платила свои четыреста долларов за год обучения в драматической школе».

ТЯЖЕЛАЯ БОРЬБА МИССИС КАРТЕР.

Вынужденная зарабатывать на жизнь самостоятельно, она с трудом убеждала менеджеров дать ей возможность прослушаться.

Скорость, с которой театральная слава обретается и утрачивается, поразительно видна, если заглянуть в книгу о знаменитых актерах того времени, опубликованную всего десять лет назад. Из тридцати артистов лишь пятеро сегодня находятся в центре внимания так же, как тогда. Остальные либо умерли, либо канули в безвестность.

В этом томе, например, нет упоминания имени, столь высоко стоящего сегодня в драматическом списке, как имя миссис Лесли Картер. Именно в том самом 1896 году миссис Картер закладывала фундамент своей популярности, раскачиваясь на колокольне в пьесе Дэвида Беласко «Сердце Мэриленда».

Она родом с Запада и выросла как Кэролайн Луиза Дадли, не питая никаких стремлений к сцене. Она вспоминает, что первым спектаклем, который она увидела, был «Сверчок за очагом» с «Джо» Джефферсоном в театре Макколи в Луисвилле. Она не была им особенно увлечена, хотя некоторое время спустя отец в шутку прозвал ее «Тилли» в честь Тилли Слоубой из рассказа Диккенса.

После смерти отца семья переехала из Кентукки в Огайо, где она встретила богатого Лесли Картера из Чикаго и вышла за него замуж. Но брак оказался несчастливым, последовал развод, и миссис Картер долгое время тяжело болела. Выздоровев, она столкнулась с необходимостью зарабатывать на жизнь, и, поскольку она не умела ни шить, ни преподавать, ни печатать на машинке, она обратилась к сцене, как и многие другие в подобных обстоятельствах до нее.

Но найти кого-то, кто дал бы ей хотя бы шанс показать, на что она способна, было душераздирающей задачей. Осада офисов менеджеров изо дня в день, назначение встреч, которые они никогда не соблюдали и не собирались соблюдать, ожидание их в темных поворотах лестниц и перебежки через улицу, чтобы перехватить их во время прогулок — все это выпало на долю Луизы Лесли Картер, как ее называли, когда Беласко наконец согласился выпустить ее в пьесе Пола Поттера «Гадкий утенок».

Но спектакль провалился, и казалось, что все потеряно, кроме двух вещей: веры мистера Беласко в миссис Картер и ее доверия к его суждению о ее способностях. В следующем, 1891 году, была предпринята еще одна попытка, на этот раз в совершенно ином жанре: «Мисс Элиетт», музыкальной комедии с партитурой Эдмона Одрана, написавшего «Оливетту» и «Талисман», в которой миссис Картер играла роль квакерской девушки, попадающей в забавные приключения в испанских Пиренеях.

Это прошло лучше, чем «Гадкий утенок», но звезда все еще не «взошла», и они с менеджером продолжали верить друг в друга. Мистер Беласко решил попробовать пьесу собственного сочинения, и с ней была одержана победа.

Нет, не совсем. Оставалось еще «Заза», адаптированная с французского и поставленная в театре Гаррик в Нью-Йорке 9 января 1899 года, чтобы завершить небольшую историю, которую Дэвид Беласко рассказал в своей речи перед занавесом в ту теперь уже историческую ночь. Он произнес всего два предложения, но они охватили карьеру звезды, ставшей вдохновением для всех театров, которые теперь носят его имя.

И вот что он сказал:

«Девять лет назад бедная женщина бросилась к моим ногам и попросила помочь ей. Теперь она самая счастливая женщина в мире, ибо может телеграфировать своему сыну, что вы полюбили ее в "Зазе" и что мальчик может гордиться своей матерью».

Газеты на следующий день рассказывали историю того вечера заголовками вроде: «Гениальность — вот слово для миссис Картер», «Миссис Картер добивается величайшего успеха своего времени», «Новая Бернар».

РИЧМАН ОСТАВИЛ ТОРГОВЛЮ.

Он работал в чикагском магазине и проводил многие вечера в любительских спектаклях.

Упоминание премьеры «Защиты миссис Дэйн» в абзаце о Маргарет Энглин напоминает о том, что этот случай ознаменовал первое появление Чарльза Ричмана в составе труппы «Эмпайр», где он играл роль, противоположную роли мисс Энглин. Он завоевал признание как ведущий актер вместе с Энни Рассел в спектаклях «Мисс Хоббс» и «Королевская семья», в труппу которых он перешел из «Великого рубина» в театре Дэйли, где играл с Адой Рехан во время смерти мистера Дэйли.

Мистер Ричман пришел из торговли в театр через любительскую сцену. Он работал в чикагском магазине и проводил многие вечера в любительской драматической ассоциации, одним из самых активных членов которой он был. Благотворительный спектакль однажды имел такой успех, что друг с деньгами и желанием «покровительствовать» искусству предложил отправить труппу на гастроли на летний сезон.

«Я был невероятно взволнован и доволен этой идеей, — объяснил мистер Ричман, рассказывая мне о своем начале в качестве профессионала, — но остальные актеры довольно скептически отнеслись к этому эксперименту, а их друзья и родственники были решительно против. Но я убеждал, а мой богатый друг уговаривал, и в конце концов мы отправились в путь».

«Три матери настояли на том, чтобы поехать с нами, так что мы, должно быть, напоминали передвижной пансион. Результат можно себе представить. Человек с деньгами расстался с ними в обмен на опыт, но, к счастью, никому не пришлось добираться домой пешком по шпалам. Однако жребий был брошен, что касается меня. Я вдохнул театральный воздух, и с клерчеством было покончено. Я приехал в Нью-Йорк, сумел встретиться с покойным Джеймсом А. Херном, который назначил меня на роль Филипа Флеминга в паре с Маргарет, которую играла его жена. Под его руководством я также был Странником в той странно впечатляющей пьесе "Ханнеле"».

Мистер Ричман, чья звездная карьера два сезона назад сильно пострадала из-за плохого управления, сейчас ожидает завершения новой пьесы, чтобы снова окунуться в активную жизнь театральной деятельности, где его несомненные способности оправдывают его присутствие. За время своей карьеры ведущего актера в театре Дэйли он доказал свое право на этот высокий пост достойным исполнением персонажей, столь же далеких друг от друга, как шекспировские комедии и мелодрамы Друри-Лейн.

ФЭЙ ТЕМПЛТОН РОЖДЕНА ДЛЯ ЭТОГО.

Эта популярная актриса добилась успеха в трех разных амплуа в результате изменения веса.

Фэй Темплтон сделала три отдельных и самостоятельных старта в своей карьере, и это не считая ее младенческих дней, когда, поскольку ее отец был управляющим театра в Сент-Джозефе, штат Миссури, ее включали в афишу всякий раз, когда требовался младенец. В свое время, однако, ее увезли из-за кулис и отправили за границу получать образование. По возвращении Райс обеспечил ей роль Габриэля в «Эванджелине» и таким образом запустил ее — в трико — в первую из трех ее эпох: эпоху мужского костюма.

В роли Габриэля она стала притчей во языцех, но когда несколько сезонов спустя она появилась в том же театре — на Четырнадцатой улице — в роли Хендрика Гудзона в бурлетте с таким же названием, ее бывшие поклонники заявили, что она растолстела, и отказались поклоняться ей дальше. Так вышло, что когда Эдвард Э. Райс, ее старый менеджер по «Эванджелине», нанял ее на заглавную роль в «Эксельсиор, младший», с которой он открыл театральную часть своей «Олимпии» в 1895 году, он поставил условие, что к началу репетиций она должна весить не более ста пятидесяти фунтов.

Удалось ли ей сбросить вес до этой цифры — вопрос не вполне достоверный, но правда в том, что она имела успех в мужской одежде и стала авторитетом в желтой прессе по части мужского костюма. Но процесс похудения ей не понравился, поэтому мисс Темплтон в конце концов решила искать такие роли, где ее полнота не играла бы никакой роли в художественных результатах. Так она пришла в труппу Вебера и Филдса, вступив во вторую фазу своей карьеры как бурлескная актриса первого ранга.

Ее пародии на Ирен Ванбру в «Веселом лорде Квексе», на Этель Бэрримор в «Капитане Джинксе», на Энни Рассел в «Девушке и судье» были по-своему удивительны, и, возможно, если бы она согласилась остаться в мюзик-холле на Двадцать девятой улице дольше, чем на сезон после прихода Лилиан Рассел, два партнера могли бы никогда не расстаться. Но она ушла и отправилась в «Нью-Йорк», где ее пародию на Фужер в «Бродвее в Токио» один из критиков назвал классикой.

Неспособность авторов предоставить подходящий материал ответственна за переход мисс Темплтон к ее третьему этапу триумфа. Он был только что достигнут в «Сорока пяти минутах от Бродвея», этом бесклассовом творении Джорджа М. Коэна, которое показывает ее как степенную горничную в мрачной одежде и сдержанной манере поведения. Но ее искусство настолько тонко, что она заполняет огромный театр «Новый Амстердам» так, как до нее удавалось только Мэнсфилду. Там нет мишуры, нет танцев, ни одной пародии, но в совершенно новой области Фэй Темплтон проложила путь благодаря чистому мастерству своего умения достигать результатов самыми простыми средствами.

КОГДА МЫ, СТАРЫЕ МАЛЬЧИКИ, БЫЛИ МОЛОДЫ.

ДАВНЫМ-ДАВНО.

I once knew all the birds that came

And nestled in our orchard trees;

For every flower I had a name—

My friends were woodchucks, toads, and bees;

I knew where thrived in yonder glen

What plants would soothe a stone-bruised toe—

Oh, I was very learned then—

But that was very long ago.

And, pining for the joys of youth,

I tread the old familiar spot,

Only to learn the solemn truth—

I have forgotten, am forgot.

Yet here's this youngster at my knee

Knows all the things I used to know;

To think I once was as wise as he—

But that was very long ago.

I know it's folly to complain

Of whatsoe'er the Fates decree;

Yet, were not wishes all in vain,

I tell you what my wish should be;

I'd wish to be a boy again,

Back with the friends I used to know;

For I was, oh! so happy then—

But that was very long ago.

Eugene Field.

КОГДА АДАМ БЫЛ МАЛЬЧИКОМ.

Earth wasn't as it is to-day

When Adam was a boy;

Nobody's hair was streaked with gray

When Adam was a boy.

Then when the sun would scorch and stew

There wasn't anybody who

Asked, "Is it hot enough for you?"

When Adam was a boy.

There were no front lawns to be mowed

When Adam was a boy;

No kitchen gardens to be hoed

When Adam was a boy.

No ice-cream freezers to be turned,

No crocks of cream that must be churned,

No grammar lessons to be learned,

When Adam was a boy.

There was no staying after school,

When Adam was a boy,

Because somebody broke a rule

When Adam was a boy.

Nobody had to go to bed

Without a sup of broth or bread,

Because of something done or said,

When Adam was a boy.

Yet life was pretty dull, no doubt,

When Adam was a boy;

There were no baseball clubs about

When Adam was a boy.

No street piano stopped each day

In front of where he lived to play;

No brass band ever marched his way,

When Adam was a boy.

There were no fireworks at all

When Adam was a boy;

No one could pitch a drop curve ball

When Adam was a boy.

But here is why our times are so

Much better than the long ago—

There was no Santa Claus, you know,

When Adam was a boy.

Nixon Waterman, in the

Woman's Home Companion.

ЗАМОК ВЧЕРАШНЕГО ДНЯ.

In the Valley of Contentment, just beyond the Hills of Old,

Where the streams are always silver and the sunshine always gold,

Where the hour is ever morning and the skies are never gray,

In the yellow haze of springtime stands the Castle Yesterday.

Oh, the seasons that we spent there when the whole wide world was young;

The friends we've had as maid and lad, the songs that we have sung!

The echoes of their music cannot quite have died away,

But still must thrill the roof-tree of the Castle Yesterday.

And the loving hearts we knew there in the time of trust and truth,

Surely still they wait behind us in the Pantheon of Youth!

But the angel of the valley at the portal bars our way,

And a flaming sword forbids us from the Castle Yesterday.

When the pilgrimage is ended, may we turn then, may we change

To the vanished and familiar from the present and the strange?

Who so chooses to his heaven—I shall be content to stay

Where the ghosts of dead years wander through the halls of Yesterday.

Saturday Evening Post.

Определения «Друга».

Первый человек, который приходит, когда весь мир ушел.

Кредитный банк, из которого мы можем черпать запасы доверия, совета, сочувствия, помощи и любви.

Тот, кто сочетает для вас как удовольствия и преимущества общества, так и уединения.

Драгоценный камень, блеск которого не могут потускнить сильные кислоты бедности и несчастья.

Тот, кто умножает радости, делит горести и чья честность неприкосновенна.

Тот, кто любит истину и вас, и скажет правду вопреки вам.

Тройственный союз трех великих сил: Любви, Сочувствия и Помощи.

Часы, которые бьют верно во все времена и никогда не «останавливаются».

Постоянное укрепление, когда дела находятся в состоянии осады.

Тот, кто верен самому себе, а значит, должен быть верен и вам.

Балансирный шест для того, кто идет по канату жизни.

Звено в длинной цепи жизни, которое выдерживает наибольшее напряжение.

Гавань убежища от штормовых волн невзгод.

Тот, кто учитывает мою нужду прежде моих заслуг.

Драгоценный камень, который ярче всего сияет в темноте.

Стимул к благородной стороне нашей натуры.

Том сочувствия в переплете.

Бриллиант в кольце знакомств.

Звезда надежды в облаке невзгод.

Тот, кто вернее мне, чем я сам себе.

Дружба — одна душа в двух телах.

Страховка от мизантропии.

Золотое звено в цепи жизни.

Тот, кто понимает наше молчание.

Сущность чистой преданности.

Солнечный свет в беде.

Вторая правая рука.

В результате объявления конкурса на лучшее оригинальное определение «Друга» несколько лет назад лондонский журнал «Tit-Bits» получил тысячи ответов со всех концов света. Из них были отобраны вышеприведенные как наиболее яркие. Приз был присужден первому.

Одежда на все случаи жизни.

Краткий кодекс портновского этикета для мужчин и женщин — что носить и когда это носить.

Составлено и отредактировано для журнала «The Scrap Book».

«Что мне надеть?» — часто один из самых озадачивающих вопросов, которые мы можем задать себе. Ничто не вызывает более неприятных ощущений, чем обнаружить, что вы одеты неподобающе для какого-либо случая. Мужчины страдают от этого не меньше женщин и часто так же нуждаются в помощи.

Быть хорошо одетым не обязательно означает, что нужно быть «разодетым в пух и прах» по последней моде и с предельными затратами. Стиль заключается в умении носить одежду так же, как и в знании того, что носить. Но как бы стильно ни выглядел человек, если он или она носит не то, что нужно, и не тогда, когда нужно, эффект будет сведен к нулю.

Поэтому следующие советы будут полезны как для него, так и для нее:

УТРЕННИЙ ТУАЛЕТ.

Для женщин. — Это должно быть как можно проще. Нет ничего хуже, чем появляться по утрам в центре города, за покупками или по делам в чрезмерно вычурных костюмах. Они могут быть полностью на шелковой подкладке, из самых лучших материалов, которые можно купить за деньги, но они должны быть простыми. Для деловых встреч носите простую блузку, желательно белую, не из слишком тонкого материала, чтобы ее можно было легко и часто стирать. Темная юбка с жакетом в тон; простая шляпка и пояс, гармонирующие с остальным костюмом; льняной воротничок или воротник с галстуком и темные перчатки. Никаких украшений, кроме, возможно, простого кольца или броши.

Для ношения дома по утрам допускается немного больше свободы, хотя золотое правило утреннего туалета — простота.

Для мужчин. — То же золотое правило остается в силе. Простой темный деловой костюм, пиджак и жилет в тон; котелок или мягкая шляпа и плотные темные перчатки. Никогда не надевайте высокий цилиндр утром, если только это не особый случай, и не надевайте фрак, который по правилам следует приберечь для дневного выхода.

ДНЕВНОЙ ТУАЛЕТ.

Для женщин. — Это может быть просто или так вычурно, как хочется, с единственным ограничением: платье должно быть закрытым у шеи и из более плотного материала, чем тот, который может быть использован для вечернего платья.

Для дневных чаепитий, приемов и т. д. хозяйка надевает закрытое платье с длинными рукавами из любой богатой ткани, бархата или шелка, богато отделанное, всегда с длинной юбкой и с драгоценностями. Хозяйка или те, кто ей помогает, не должны быть в шляпках. Обычно носят белые лайковые перчатки, если только мероприятие не является очень маленьким и неформальным. Если хозяйка в перчатках, ее помощницы также должны быть в них.

Гости на чаепитии никогда не снимают шляпки, если только их не попросили принимать гостей или если их об этом специально не попросила хозяйка. Можно носить легкие шляпки или чепцы; белые или очень светлые перчатки и туфли для выхода.

Дебютантка всегда должна быть в белом, платье должно быть максимально подходящим и изысканным. Для ее помощниц — белые или очень светлые платья.

Для мужчин. — При визитах, на дневных чаепитиях, приемах и т. д. осенью и зимой правильным костюмом является двубортный или однобортный фрак черного или очень темно-серого цвета, из мягкого шевиота или викуньи, с двубортным или однобортным жилетом, либо в тон фраку, либо из нарядной ткани. Серые брюки; белое белье; широкий галстук из светлого шелка; цилиндр, серые перчатки и лакированные туфли.

ВЕЧЕРНИЙ ТУАЛЕТ.

Для женщин. — Его никогда не следует носить до шести часов вечера. В целом он одинаков для балов, обедов, приемов и т. д., и для крупных мероприятий может быть таким вычурным и дорогим, насколько позволяет кошелек владелицы. Он всегда должен быть с открытой шеей, вырезанным квадратом, кругом или сердечком на груди и плечах, с короткими рукавами. Обязательно носить длинные перчатки, по крайней мере до локтя. Туфли должны либо соответствовать цвету платья, либо быть лакированными.

Для небольших мероприятий и летом платья из более простых материалов и с меньшим количеством драгоценностей выглядят лучше.

Девушка в свой первый сезон должна носить мало драгоценностей, а ее платья должны быть светлых тонов. Шляпку с вечерним платьем носить не следует. Кружевной шарф, наброшенный на голову, обеспечит достаточную защиту.

Для женщины считается дурным тоном надевать полный вечерний туалет для определенных случаев — например, в театр, на обед в общественном месте и т. д.

Для мужчин. — Вечерний туалет можно носить в любом случае после шести часов. Фрак обязателен для всех крупных и официальных мероприятий. Черный фрак с соответствующими брюками; белый жилет, скроенный низко спереди, чтобы показать накрахмаленную и безупречную манишку; белый галстук-бабочка с высоким белым воротником; широкие манжеты, перламутровые пуговицы и запонки, лакированные туфли. Белые перчатки также следует носить в опере, на балу или официальном приеме.

Существует лишь два возможных варианта этого костюма: один — смокинг, который можно носить для неформальных мероприятий (к нему полагается черный галстук); другой — короткий пиджак для обеда, который всегда носят с черным галстуком и который подходит только для обеда дома без гостей.

ОДЕЖДА ДЛЯ ТЕАТРА И ОПЕРЫ.

Для женщин. — Закрытое платье с длинными рукавами, такое, какое можно надеть на дневной прием. Перчатки белые или очень светлого цвета. Прическа должна быть тщательно и красиво уложена. Для кресла в партере оперы можно надеть тот же костюм или более вычурный. Для ложи в театре подходят светлые платья, также закрытые у шеи, которые носят с белыми перчатками и нарядными шляпками. Для ложи в опере следует надевать полный вечерний туалет.

Для мужчин. — В сопровождении дам или в ложе театра, оперы или концерта следует носить полный вечерний туалет. Белые перчатки часто носят, но они не обязательны. Короткий пиджак для обеда допустим, когда мужчина находится с другом, но никогда, если он в компании или с дамой, не являющейся его близкой родственницей. С пиджаком для обеда носят черный шелковый или атласный галстук-бабочку и жилет в тон пиджаку. С фраком уместен жесткий шелковый цилиндр или складной оперный цилиндр.

ОДЕЖДА ДЛЯ СВАДЕБ.

Для женщин. — На церковных или домашних свадьбах, проводимых утром или днем, носят изысканные дневные или приемные платья. Шляпки носят на последующем приеме или завтраке, а перчатки следует снимать только во время еды. Для ближайших родственников невесты или жениха глубокий траур следует отложить на день свадьбы, надев вместо него серый и сиреневый или черный и фиолетовый цвета.

На вечерней свадьбе можно надеть полный вечерний туалет или очень изысканные закрытые платья с длинными рукавами, без шляпок и с белыми перчатками.

Невеста-девушка должна быть в белом и в фате из кружева, тюля или газа. Каким бы ни был материал свадебного платья, его юбка должна быть со шлейфом, а для полуденной или дневной церемонии лиф должен быть закрытым и с длинными рукавами. Для вечерней свадьбы лиф может быть с вырезом и без рукавов. Следует носить мало драгоценностей, желательно подаренных семьей или женихом. Следует надеть белые перчатки и туфли.

Для второго брака невеста должна надеть дорожный костюм или, если свадьба пышно празднуется в церкви, красивое приемное платье. В обоих случаях следует надеть шляпку. Костюм не должен быть чисто белым, но должен быть светлым и не мрачным по цвету.

Для мужчин. — Гости на полуденной или дневной свадьбе должны носить традиционный дневной костюм: черный фрак, серые брюки, галстук-пластрон или аскот светлого цвета, жилет из белого пике или в тон фраку, лакированные туфли, серые перчатки и цилиндр. На вечерней свадьбе допустим только полный вечерний туалет. На утренней свадьбе можно носить тот же костюм, что и днем, но чаще надевают полный костюм из серебристо-серой шерсти, где пиджак представляет собой так называемый английский прогулочный сюртук, довольно длинный редингот. Черный жилет к нему и серые брюки всегда уместны. Серые перчатки, лакированные туфли, белое белье и широкие шелковые или атласные галстуки подходят к этим последним костюмам.

Жених на полуденной или дневной свадьбе должен быть в черном или темно-синем фраке; высоком белом двубортном жилете из пике или в тон фраку; серых брюках; белом белье; широком шелковом или атласном галстуке светлого цвета с жемчужной булавкой; серых замшевых перчатках, лакированных туфлях и цилиндре. Для ночной свадьбы необходим полный вечерний туалет.

Шафер одевается как можно ближе к стилю жениха.

Шаферы должны одеваться как можно более одинаково. Для дневных свадеб — черные фраки, серые брюки, жилеты из белого пике или черные, широкий галстук из темного шелка с более светлым узором и серые перчатки. Шляпы не следует носить во время службы, их нужно оставить на хранение кому-нибудь в вестибюле. Для вечерних свадеб необходимо носить полный вечерний туалет. Бутоньерки, присланные невестой, всегда должны быть надеты, как и подарки жениха, будь то запонки или булавки для галстука. Перчатки следует не снимать во время выполнения обязанностей в проходах.

ДЛЯ ЛАНЧЕЙ И ЗАВТРАКОВ.

Для женщин. — Гости, как и хозяйка, должны надеть на большой ланч просто лучшее дневное платье, которое у них есть. Хозяйка должна быть без шляпки; гостья — в нарядной, с белыми или светлыми перчатками. Летом подходят тонкое платье из легкого шелка или органди, шляпка с цветами, белые перчатки, тонкие туфли и яркий зонтик от солнца.

Для мужчин. — Зимой на ланч следует надевать традиционные дневные костюмы. На полуденный завтрак — то же самое. На более ранний завтрак — полный утренний костюм с пиджаком. К нему допустима цветная рубашка; галстук-пластрон, котелок, утренние перчатки и черные туфли.

Для летних ланчей и завтраков можно носить белый дак или очень легкую фланель в полоску; коричневые или белые оксфорды и соломенную шляпу.

ОДЕЖДА ДЛЯ МУЗЫКАЛЬНЫХ ВЕЧЕРОВ, ЛЮБИТЕЛЬСКИХ СПЕКТАКЛЕЙ И Т. Д.

Для женщин. — На вечернем представлении — полный вечерний туалет, драгоценности и белые перчатки. Для дневного представления — одежда, подходящая для ланчей, приемов и т. д.

Для мужчин. — Если представление вечером, необходимо надеть полный вечерний туалет. Если днем — фрак, серые брюки и так далее, как описано ранее.

ТРАУРНЫЙ ТУАЛЕТ.

Для женщин. — Вдова носит в качестве первого траурного костюма черную шерстяную юбку и блузку, сшитые как можно проще и отделанные складками английского крепа; маленький чепец, сделанный полностью из крепа, с длинной креповой вуалью, падающей сзади до колен, а в первый месяц — вуалью такой же длины, закрывающей лицо. Внутри спереди чепца вставлена белая рюша из лисса, безошибочный знак вдовства. При желании можно без нарушения приличий носить полоски из подрубленного органди на запястьях и шее. Черные лайковые перчатки, платок с черной каймой, черные туфли из мягкой матовой кожи завершают костюм. Через полтора-два года вместо платьев с креповой отделкой можно носить крепдешин, неблестящий шелк и т. д. с черными шляпками или чепцами и украшениями из матового гагата. Через шесть месяцев можно экономно использовать белый и сиреневый цвета, а еще через шесть месяцев, при желании, можно вернуться к цветам.

Замужняя женщина в трауре по ребенку, сестре, брату или родителю носит вышеуказанный костюм, за исключением белой рюши в чепце. Траур следует носить примерно такое же время.

Носить ли траур по младенцам — дело добровольное. Если да, то достаточно простого черного без крепа.

По свекрови или свекру следует носить черное без крепа в течение одного месяца; за этим последует черный с белым или серый с сиреневым в течение еще одного месяца.

Молодым незамужним женщинам не следует носить черный чепец и вуаль. Черное платье с креповой отделкой, шляпка, полностью отделанная крепом, маленькая вуаль на лицо из черной сетки с широкой креповой каймой; черные перчатки, платок с черной каймой и украшения из матового гагата уместны в течение первых шести месяцев или года. Для второго траура используется белый цвет вместе с черным и сиреневым.

Незамужние женщины среднего возраста носят то же, что и замужние, за исключением вдовьих одежд, и в течение того же времени.

По тете, дяде или бабушке/дедушке принято носить простой черный цвет без крепа в течение трех месяцев. С этим можно носить украшения, которые не бросаются в глаза.

Детей до пятнадцати лет не следует облачать в траур. Ни одна девушка до семнадцати лет не должна носить креп.

Для мужчин. — Вдовец в течение первых восемнадцати месяцев должен носить полный черный костюм, черные неблестящие шелковые галстуки, белое белье, запонки из матовой черной эмали, туфли из матовой черной кожи, черные перчатки и креповую ленту на шляпе. Через год ленту можно снять. Для второго траура уместны серые или черные костюмы, черно-белые шелковые галстуки, серые перчатки и белое или черно-белое белье.

Траур по родителю, ребенку, сестре или брату носят шесть месяцев или год, по желанию. В этих случаях также используется креповая лента на шляпе, но она уже, чем та, которую носит вдовец.

Обычай нашивать черную тканевую или креповую ленту на левый рукав пиджака не заслуживает одобрения.

Бокс-Туннель.

ЧАРЛЬЗ РИД.

Чарльз Рид родился в Ипсдене, Англия, 8 июня 1814 года и умер в Лондоне 11 апреля 1884 года. После окончания Оксфорда в 1835 году он изучал право и был принят в адвокатуру в 1843 году. Вскоре после этого он решил посвятить себя литературе. Свой первый роман он опубликовал в 1852 году. Это был «Пег Уоффингтон», и его успех был настолько безоговорочным, что если у автора и были какие-либо сомнения относительно мудрости смены профессии, они вскоре развеялись. Среди его последующих романов были «Никогда не поздно исправиться», «Монастырь и очаг», «Твердая наличность», «Нечестная игра», «Поставь себя на его место» и «Ужасное искушение».

Большинство романов Чарльза Рида были связаны с определенными социальными и правовыми злоупотреблениями, существовавшими тогда в Англии, и они во многом способствовали значительному улучшению условий, которые подвергались критике.

«Бокс-Туннель», который приводится здесь, — это короткий рассказ, написанный в 1857 году. Это отличный образец того особого качества юмора, которым славился его одаренный автор.

Поезд в 10:15 плавно отошел от Паддингтона 7 мая 1847 года. В левом купе определенного вагона первого класса было четыре пассажира; двое из них заслуживали описания. У дамы был гладкий, белый, нежный лоб, сильно очерченные брови, длинные ресницы, глаза, которые, казалось, меняли цвет, и довольно большой, восхитительный рот с зубами белыми, как молоко. Мужчина не мог разглядеть ее нос из-за глаз и рта; ее собственный пол мог бы и рассказал бы нам какую-нибудь чепуху об этом. Она была одета в непритязательное сероватое платье, застегнутое до горла на пуговицы ромбовидной формы, и шотландскую шаль, которая приятно избегала цвета. Она была похожа на утку, так плотно облегали ее простые перья, и вот она сидела, гладкая, уютная и восхитительная, с книгой в руке, и кончик ее запястья был едва виден, когда она держала ее. Ее сосед напротив был тем, что я называю хорошим типом мужчины — тем более к его чести, поскольку он принадлежал к корпорации, которая часто выпускает худший из возможных типов молодых людей. Он был кавалерийским офицером двадцати пяти лет. У него были усы, но не очень отталкивающие; не одна из тех подносовых косичек, на которых суп висит, как роса на кустарнике; они были короткими, густыми и черными, как уголь. Его зубы еще не были испорчены табачным дымом до цвета сока, его одежда не липла и не висела на нем, у него была привлекательная улыбка, и, за что я любил этого парня, его тщеславие, которое было чрезмерным, находилось на своем месте, в его сердце, а не на лице, толкаясь с моим и других людей, у которых его нет — одним словом, он был тем, о ком чаще слышишь, чем встречаешь — молодым джентльменом.

Он оживленно шептался со своим спутником, сослуживцем; они говорили о том, о чем лучше не стоит — о женщинах. Наш друг явно не хотел, чтобы его подслушали; ибо он то и дело бросал украдкой взгляд на свою прекрасную визави и понижал голос. Она казалась полностью поглощенной своей книгой, и это его успокоило.

Наконец двое солдат перешли на шепот (правда должна быть сказана), тот, кто вышел в Слау и был потерян для потомства, поспорил на десять фунтов против трех, что тот, кто едет с нами до Бата и бессмертия, не поцелует ни одну из дам напротив по дороге. «По рукам, по рукам!»

Теперь мне жаль, что человек, которого я до сих пор хвалил, позволил себе, пусть даже шепотом, такое предположение; «но никто не бывает мудр во все часы», даже когда часы бьют двадцать пять; и вы должны учитывать его профессию, его внешность и искушение — десять к трем.

После Слау компания сократилась до трех; в Твайфорде одна дама уронила платок; капитан Долиньян бросился на него, как ягненок; по этому случаю было обменено два или три слова.

В Рединге Мальборо нашего рассказа сделал одну из тех безопасных инвестиций того дня, он купил «Таймс» и «Панч»; последний был полон уколов стального пера и гравюр. Доблесть и красота соизволили посмеяться над каким-то раздутым обманом, проколотым «Панчем». Теперь совместный смех растапливает наш человеческий лед; задолго до Суиндона это был разговорный матч — в Суиндоне кто был более предан, чем капитан Долиньян? — он помогал им выйти — он кормил их супом — он кормил их жесткой курицей — он поил одну бренди с кошенилью, а другую бренди с жженым сахаром; по возвращении в вагон одна дама перешла во внутреннее купе, чтобы осмотреть место определенного джентльмена на той стороне линии.

Читатель, если бы это были вы или я, красавица была бы дезертиром, средняя осталась бы с нами, пока все не стало бы синим, включая нас самих; не более верно наш кусок хлеба с маслом, когда он выскальзывает из нашей руки, вращается, сколько бы раз ни вращался, приземляется маслом вниз на ковер.

Но это был щеголь, Адонис, драгун — поэтому Венера осталась тет-а-тет с ним. Вы видели, как собака встречает неизвестную самку своего вида; какой красивой, какой импрессивной, какой выразительной она становится; таким был Долиньян после Суиндона, и, отдавая должное собаке, он становился все красивее и красивее; и вы видели кошку, предчувствующую приближение сливок — такой была мисс Хейторн; она становилась все скромнее и скромнее; вскоре наш капитан выглянул в окно и рассмеялся; это вызвало вопросительный взгляд мисс Хейторн.

«Мы всего в миле от Бокс-Туннеля».

«Вы всегда смеетесь за милю от Бокс-Туннеля?» — сказала дама.

«Неизменно».

«Зачем?»

«Ну, гм! Это джентльменская шутка».

Затем капитан Долиньян рассказал мисс Хейторн следующее:

«Дама и ее муж сидели вместе, проезжая через Бокс-Туннель — напротив сидел один джентльмен; было совершенно темно; после туннеля дама сказала: "Джордж, как нелепо с твоей стороны целовать меня в туннеле". "Я ничего подобного не делал". "Ты не делал?" "Нет! Почему?" "Потому что мне почему-то показалось, что ты сделал!"»

Здесь капитан Долиньян рассмеялся и попытался заставить свою спутницу рассмеяться, но это было невозможно. Поезд въехал в туннель.

Мисс Хейторн. Ах!

Долиньян. В чем дело?

Мисс Хейторн. Я напугана.

Долиньян (пересаживаясь к ней). Прошу вас, не беспокойтесь; я рядом с вами.

Мисс Хейторн. Вы рядом со мной — очень рядом, капитан Долиньян.

Долиньян. Вы знаете мое имя?

Мисс Хейторн. Я слышала, как вы упоминали его. Хотела бы я, чтобы мы выбрались из этого темного места.

Долиньян. Я мог бы часами сидеть здесь, успокаивая вас, моя дорогая леди.

Мисс Хейторн. Чепуха!

Долиньян. Пьюп! (Серьезный читатель, не прикладывай свои губы к следующему прелестному созданию, которое встретишь, иначе поймешь, что это значит.)

Мисс Хейторн. Э! Э!

Друг. В чем дело?

Мисс Хейторн. Откройте дверь! Откройте дверь!

Раздался звук поспешного шепота, дверь захлопнулась, и штора была опущена с враждебной резкостью.

Если какой-нибудь критик набросится на меня за то, что я вставил нечленораздельные звуки в диалог, как выше, я отвечу со всей дерзостью, на которую способен в данный момент: «Бей мальчиков, которые больше тебя»; может быть, даже больше, таких как Софокл, Еврипид и Аристофан; они начали это, а я научился этому у них, к моему большому сожалению.

Крик мисс Хейторн потерял большую часть своего эффекта, потому что паровоз в тот же момент пронзительно свистнул сорок тысяч раз; и вымышленное горе дает о себе знать, когда реальное не может.

Между туннелем и Батом у нашего юного друга было время спросить себя, отличалось ли его поведение той деликатной сдержанностью, которая, как предполагается, отличает настоящего джентльмена.

С длинным лицом, реальным или притворным, он придержал дверь; его бывшие друзья попытались сбежать с другой стороны — невозможно! они должны были пройти мимо него. Та, которую он оскорбил (по-латыни — поцеловал), оставила где-то у его ног взгляд нежного, краснеющего упрека; другая, которую он не оскорблял, метнула в него раскаленные кинжалы из своих глаз; и так они расстались.

Возможно, для Долиньяна было удачей, что у него хватило такта быть другом майора Хоскинса из своего полка, ветерана, над которым посмеивались юнцы, ибо майор был слишком склонен холодно смотреть на бильярдные шары и сигары; он видел пушечные ядра и фитили. Он также, по правде говоря, проглотил изрядную долю армейского высокомерия, что делало невозможным для майора Хоскинса опуститься до неджентльменского слова или действия, так же как и почистить собственные брюки ниже колена.

Капитан Долиньян рассказал этому джентльмену свою историю в радостных тонах; но майор Хоскинс выслушал его холодно и так же холодно ответил, что знал человека, который потерял жизнь из-за того же самого.

«Это еще ничего, — продолжил майор, — но, к несчастью, он заслуживал того, чтобы ее потерять».

При этом кровь бросилась в виски молодого человека; и его старший добавил: «Я хочу сказать, что ему было тридцать пять; вам, я полагаю, двадцать один!»

«Двадцать пять».

«Это почти одно и то же; последуете ли вы моему совету?»

«Если вы дадите мне совет».

«Никому не говорите об этом и пришлите Уайту три фунта, чтобы он думал, что вы проиграли пари».

«Это тяжело, когда я его выиграл».

«Сделайте это, несмотря ни на что, сэр».

Пусть неверующие в человеческое совершенство знают, что этот драгун, способный краснеть, совершил этот добродетельный поступок, хотя и с яростным нежеланием; и это был его первый удар. Через неделю после этих событий он был на балу. Он был в том состоянии придирчивого недовольства, которое свойственно нам, любезным англичанам. Он тщетно искал даму, равную по личной привлекательности тому представлению, которое он составил о Джордже Долиньяне как о человеке, когда вдруг мимо него проскользнуло самое восхитительное видение! дама, чья красота и симметрия поразили его глаза — еще один взгляд: «Не может быть! Да, это она!» Мисс Хейторн! (не то чтобы он знал ее имя), но что за апофеоз!

Утка превратилась в паву — сияющая, ослепительная, она выглядела вдвое красивее и почти вдвое крупнее, чем раньше. Он потерял ее из виду. Он нашел ее снова. Она была так прекрасна, что ему стало дурно — а он, один, не должен танцевать с ней, говорить с ней. Если бы он был доволен тем, что начал знакомство обычным способом, оно могло бы закончиться поцелуями: теперь оно не должно было закончиться ничем.

Когда она танцевала, искры красоты падали от нее на всех вокруг, кроме него — она не видела его; было ясно, что она никогда его не увидит — один джентльмен был особенно настойчив; она улыбалась его настойчивости; он был уродлив, но она улыбалась ему. Долиньян был удивлен его успехом, его дурным вкусом, его уродством, его дерзостью. Долиньян наконец почувствовал себя оскорбленным; «кто был этот человек? и какое право он имел так себя вести? Я полагаю, он никогда не целовал ее», — сказал Долли. Долиньян не мог доказать это, но он чувствовал, что каким-то образом права собственности были нарушены.

Он пошел домой, мечтал о мисс Хейторн и ненавидел всех уродливых счастливчиков. Он потратил две недели, пытаясь выяснить, кто была его красавица — он больше никогда не мог встретить ее. Наконец он услышал о ней таким образом: адвокатский клерк нанес ему небольшой визит и начал небольшой иск против него от имени мисс Хейторн за оскорбление ее в поезде.

Молодой человек был потрясен; пытался смягчить адвокатского клерка; эта машина не совсем понимала значение этого термина. Имя дамы, однако, было наконец раскрыто этим досадным инцидентом; от ее имени до ее адреса был всего один шаг; и в тот же день наш приунывший герой лежал в засаде у ее двери, и много последующих дней, безрезультатно.

Но однажды прекрасным днем она вышла совершенно естественно, как будто делала это каждый день, и бодро зашагала по параду. Долиньян сделал то же самое, встречал и проходил мимо нее много раз на параде и искал жалости в ее глазах, но не нашел ни взгляда, ни узнавания, ни какого-либо другого чувства; несмотря на все это, она гуляла и гуляла, пока все остальные гуляющие не устали и не ушли — тогда ее преступник набрался решимости и, сняв шляпу, голосом, впервые дрожащим, попросил разрешения обратиться к ней.

Она остановилась, покраснела и не признала, и не отвергла его знакомство. Он покраснел, пробормотал, как ему стыдно, как он заслуживает наказания, как он наказан, как мало она знает, как он несчастен, и закончил тем, что умолял ее не давать знать всему миру о позоре человека, который уже достаточно унижен потерей ее знакомства.

Она попросила объяснений; он рассказал ей об иске, который был начат от ее имени; она слегка пожала плечами и сказала: «Какие они глупые!» Ободренный этим, он попросил узнать, не сотрет ли жизнь в отдаленной, непритязательной преданности через несколько лет память о его безумии — его преступлении!

«Она не знала!»

«Она должна теперь попрощаться с ним, так как ей нужно готовиться к балу в Кресент, где должны быть все».

Они расстались, и Долиньян решил быть на балу, где должны были быть все. Он был там, и через некоторое время он получил представление мисс Хейторн, и он танцевал с ней. Ее манера была любезной. С удивительным тактом своего пола она, казалось, начала знакомство в тот вечер.

В ту ночь Долиньян впервые влюбился. Я избавлю читателя от описания всех уловок влюбленного, с помощью которых ему удавалось обедать там, где обедала она, танцевать там, где танцевала она, и «случайно» нагонять ее во время верховых прогулок. Его преданность следовала за ней в церковь, где драгун был вознагражден осознанием того, что существует мир, в котором не танцуют польку и не курят — два главных мерзостных порока этого мира.

Он познакомился с ее дядей, которому пришелся по душе, и наконец с радостью увидел, что ее взгляд задерживается на нем, когда она думала, что он не замечает ее. Спустя три месяца после случая в Бокс-Туннеле капитан Долиньян однажды нанес визит капитану Хейторну, офицеру Королевского флота, с которым встречался в жизни дважды и которого слегка расположил к себе, с неистовым вниманием выслушав рассказ об экспедиции по вырезанию экипажа; он пришел и, как принято, попросил разрешения ухаживать за его дочерью.

Достойный капитан немедленно начал разыгрывать из себя командира на квартердеке, но внезапно был вызван из комнаты таинственным сообщением. Вернувшись, он совершенно другим голосом объявил, что «все в порядке и его гость может швартоваться рядом, как только пожелает». Мой читатель уже догадался: этот морской командир находился в полной и счастливой зависимости от своей дочери, нашей героини.

Уходя, Долиньян увидел, как его божество скользнуло в гостиную. Он последовал за ней, заметив, как сладкое осознание сменяется смущением — она попыталась рассмеяться, но вместо этого заплакала, а затем снова улыбнулась; когда он поцеловал ей руку у двери, они уже были «Джорджем» и «Мэриан», а не «капитаном таким-то» и «мисс такой-то».

Спустя разумное время после этого (ибо моя история милосердна и пропускает формальности и мучительные проволочки), эти двое были очень счастливы; они снова ехали по железной дороге, чтобы насладиться медовым месяцем вдвоем. Мэриан Долиньян была одета так же, как и прежде — прелестно и очаровательно; все в ней сияло, кроме наряда; но на этот раз Джордж сидел рядом с ней, а не напротив, и она нежно впитывала его взглядом из-под длинных ресниц.

— Мэриан, — сказал Джордж, — супруги должны рассказывать друг другу все. Простишь ли ты меня когда-нибудь, если я признаюсь тебе; нет...

— Да! Да!

— Ну что ж, ты помнишь Бокс-Туннель. (Это был первый намек, который он осмелился сделать). — Мне стыдно признаться, но я поспорил с Уайтом на три фунта десять шиллингов, что поцелую одну из вас, двух дам, — и Джордж, внешне выглядевший жалким, внутренне посмеивался.

— Я знаю это, Джордж; я подслушала тебя, — последовал скромный ответ.

— О! Ты подслушала меня! Не может быть.

— А разве ты не слышал, как я прошептала своей спутнице? Я заключила с ней пари.

— Ты заключила пари! Как необычно! О чем оно было?

— Всего лишь о паре перчаток, Джордж.

— Да, я знаю; но что в нем было?

— Что если ты это сделаешь, то станешь моим мужем, дорогой.

— О! Но постой; значит, ты не могла так сильно на меня сердиться, любимая. Почему же, дорогая, ты тогда подала на меня в суд?

Миссис Долиньян потупилась.

— Я боялась, что ты забудешь меня! Джордж, ты никогда не простишь меня?

— Ангел мой! Смотри, вот и Бокс-Туннель!

Ну же, читатель — фу! Нет! Ничего подобного! Вы не можете ожидать, что вам будут потакать каждый раз, когда мы въезжаем в темное место. К тому же, это не принято. Подумайте, двое разумных супругов. Уверяю вас, никакого подобного феномена не произошло. Никакого крика, безнадежно соперничающего с паровозом — на этот раз!

ПОВСЕДНЕВНЫЕ ВЫРАЖЕНИЯ.

Откуда они взялись, кто произнес их первым и как они изменились с течением времени.

Многие из наших привычных выражений, столь банальных и емких, используются без малейшего представления о том, из чьих уст или из-под чьего пера они вышли изначально. Вероятно, произведения Шекспира дают нам больше таких знакомых максим, чем любой другой писатель, ибо ему мы обязаны фразами: «Не все то золото, что блестит»; «Сделать добродетель из необходимости»; «Напряги свое мужество до предела» (а не до точки); «Смеется тот, кто выигрывает»; «Вот и все, коротко и ясно»; «Удвой уверенность» (а не «удвоенно»); «Веселый, как день длинный»; «Даниил пришел на суд»; «О, слабость, имя тебе — женщина»; и множеством других.

Вашингтон Ирвинг подарил нам «Всемогущий доллар»; Томас Нортон еще давно задавался вопросом: «Что скажет миссис Гранди?», в то время как Голдсмит отвечает: «Не задавай мне вопросов, и я не скажу тебе лжи». Чарльз К. Пинкни: «Миллионы на оборону, но ни цента на дань». Фраза «Первый в войне, первый в мире и первый в сердцах своих сограждан» (а не «земляков») появилась в резолюциях, представленных в Палату представителей в декабре 1790 года и подготовленных генералом Генри Ли.

Томас Тассер, писатель XVI века, дал нам: «Нет худа без добра», «Лучше поздно, чем никогда», «Смотри, прежде чем прыгнуть» и «Под лежачий камень вода не течет». Выражение «Много шума, а шерсти нет» встречается в «Гудибрасе» Батлера.

Драйден говорит: «Только храбрым покоряется красавица», «Люди — лишь дети, только выросшие» и «Сквозь огонь и воду». «Никакая тесная Ютика не ограничивает ваши силы», — провозгласил Джонатан Сьюэлл.

«Когда греки сошлись с греками, тогда и началась настоящая битва». — Натаниэль Ли (1655–1692).

«Цель оправдывает средства» — это от Мэттью Прайора. Мы обязаны Колли Сибберу приятным известием, что «Ричард снова стал самим собой». Джонсон рассказывает нам о «хорошем ненавистнике»; а сэр Джеймс Макинтош в 1791 году использовал фразу, часто приписываемую Джону Рэндольфу: «Мудрое и мастерское бездействие».

«Разнообразие — сама приправа жизни» и «Не сильно хуже от носки» — Купер; «Человек предполагает, а Бог располагает» — Томас Кемпийский.

Кристофер Марло выпустил в свет приглашение, так часто повторяемое его братьями в менее публичной обстановке: «Люби меня мало, люби меня долго». Сэр Эдвард Коук придерживался мнения, что «дом человека — его крепость». Мильтону мы обязаны выражениями «Рай для дураков», «Свежие леса и новые пастбища» и «Мир имеет свои победы, не менее прославленные, чем война».

Эдвард Юнг говорит нам: «Смерть любит яркую мишень», «Дурак в сорок лет — действительно дурак», но увы его знанию человеческой природы, когда он добавляет, что «человеку нужно немного, и ненадолго»!

От Бэкона пришло: «Знание — сила».

Многое из так называемого сленга является классикой. «Спастись кожей своих зубов» — из Иова. «Он — кирпич» — из Плутарха. Этот историк рассказывает о спартанском царе, который хвастался, что его армия — единственная стена города, «и каждый человек — кирпич». Мы называем честного и порядочного человека «квадратным человеком», но греки описывают того же человека как tetragonos — «четырехугольный человек».

«У каждой собаки бывает свой день» обычно приписывают Шекспиру, в речи Гамлета: «Кошка будет мяукать, а у собаки будет свой день». Но за сорок лет до «Гамлета» Хейвуд писал: «Но, как говорит каждый человек, у собаки бывает свой день».

МАЛЕНЬКИЕ ИСТОРИИ О ВЕЛИКИХ ЛЮДЯХ.

«ПОДДЕЛЬНЫЕ» СИГАРЫ ЭДИСОНА.

Друг изобретателя говорит, что Томас А. Эдисон очень любит курить, но иногда настолько погружается в работу, что даже забывает о сигаре во рту.

Мистер Эдисон однажды пожаловался человеку, занимающемуся табачным бизнесом, что он, изобретатель, не может понять, с какой быстротой исчезают сигары из коробки, которую он всегда держал в своем кабинете. «Волшебник» не был склонен думать, что выкуривает их все сам. Наконец, он спросил табачника, что можно сделать, чтобы исправить ситуацию.

Тот предложил ему сделать несколько сигар — «подделать» их, другими словами — с известной этикеткой снаружи. «Я начиню их конским волосом и твердой резиной, — сказал он. — Тогда вы увидите, что их будет пропадать не так много».

«Хорошо», — сказал мистер Эдисон и тут же забыл об этом деле.

Несколько недель спустя, когда табачник снова зашел к изобретателю, тот внезапно сказал:

«Послушайте! Я думал, вы собирались сделать мне несколько поддельных сигар!»

«Почему же, я сделал!» — воскликнул другой в обиженном удивлении.

«Когда?»

«Разве вы не помните плоскую коробку с зеленой этикеткой — сигары в пучке, перевязанные желтой лентой?»

Эдисон задумчиво улыбнулся. «Знаете ли, — наконец сказал он смущенным тоном, — я выкурил каждую из этих сигар сам!» — Saturday Evening Post.

«ХАЛЯВЩИК» И ПРОПУСК.

Среди ораторов, выступающих после обеда, Джозеф Джефферсон считался тем, кто мог рассказать хорошую историю в сухой, восхитительной манере. Его истории касались в основном театральных тем.

«Когда я несколько лет назад гастролировал по Индиане, — сказал он однажды вечером за обедом, — к моему менеджеру подошел человек, имевший местную репутацию «просителя» пропусков, или халявщика. Он рассказал обычную байку о том, что был бывшим актером, и закончил просьбой о профессиональных любезностях.

«Я был бы рад помочь вам, — сказал менеджер, — но, к сожалению, у меня нет с собой карточки». Тут его осенила счастливая мысль, и он добавил: «Я скажу вам, что сделаю. Я напишу пропуск там, где вам будет легко его показать».

Наклонившись, он карандашом написал «Пропустить предъявителя» на белой манишке парня и подписал свое имя. Халявщик поблагодарил его и поспешил к воротам. Билетер серьезно изучил надпись и позволил ему сделать несколько шагов внутрь, а затем окликнул его, сказав громким голосом:

«Подождите, мой друг; я забыл. Вам необходимо оставить этот пропуск у меня». — Harper's Weekly.

ХОЗЯИН БЫЛ ДОВОЛЕН.

«Эдвард Эверетт Хейл, — сказал один адвокат, — был одним из гостей на обеде у миллионера.

Миллионер был щедрым транжирой, но хотел получить полное признание за каждый потраченный доллар.

И по мере того, как обед продолжался, он рассказывал своим гостям, сколько стоили самые дорогие блюда. Он особенно останавливался на стоимости больших и красивых виноградин, каждая гроздь длиной в фут, каждая виноградина больше сливы. Он до пенни рассказывал, во сколько, по его подсчетам, ему обошлась каждая виноградина.

Гости выглядели раздраженными. Они ели дорогой виноград с опаской. Но доктор Хейл, улыбаясь, протянул свою тарелку и сказал:

«Не могли бы вы отрезать мне еще примерно на 1 доллар 87 центов, пожалуйста?» — New York Tribune.

«ВДОХНОВЕНИЕ» ШОПЕНА.

Многие слышали «Траурный марш» Шопена, но немногие знают, что он возник в результате довольно жуткой послеобеденной шутки.

Художник Зим, все еще живущий в добром здравии в преклонном возрасте, рассказывает, как около пятидесяти шести лет назад он устроил небольшой богемный обед в своей студии, которая была разделена занавесками на три секции. В одной секции находился скелет, иногда используемый Зимом для «драпировки», и старое пианино, накрытое простыней.

Во время послеобеденного веселья Зим и художник Рикар прокрались в эту секцию и, завернув старую простыню как саван вокруг скелета, вынесли его к своим товарищам, где Полиньяк схватил его и, завернувшись вместе со скелетом в простыню, сел играть странный танец смерти на скрипучем старом пианино.

В разгар всего этого Шопен, который был в компании, был охвачен вдохновением и, сев за пианино с восклицанием, которое привело гуляк в чувство, тут же импровизировал знаменитый «Траурный марш», в то время как его богемная аудитория аплодировала в неистовом восторге. — London Globe.

ОЧЕНЬ ПРЕВОСХОДНАЯ ГЛИНА.

Покойный Юджин Филд во время одного из своих лекционных турне въехал в Филадельфию.

На мосту через реку Скулкилл произошла задержка, и внимание юмориста привлек мутный, цвета кофе поток, текущий внизу. Он спросил темнокожего носильщика:

«Разве вы, люди, не берете питьевую воду из этой реки?»

«Да, сэр! Больше негде взять, кроме как из Делавэра. Да, сэр!»

«Я думаю, — сказал юморист, — что вы побоялись бы пить такую воду; особенно учитывая, что просачивание с того кладбища, которое я вижу на холме, должно стекать прямо в реку и загрязнять ее».

«Я полагаю, вы не очень хорошо знаете Филадельфию, сэр, иначе вы бы знали, что это кладбище Лорел-Хилл!» — сказал сын Хама.

«Ну и что с того?» — спросил Филд.

«Эта вода нам, филадельфийцам, ничуть не вредит, сэр, — ответил местный житель. — Ведь почти все люди, похороненные там, из наших самых лучших семей!» — Success.

ПОПЫТКА МИСТЕРА КРОУФОРДА.

«У. Б. Йейтс, английский поэт, выдал отличную вещь, когда был на днях на обеде во Франклин Инн, — сказал Литератор. — Конечно, он весь за искусство ради искусства, но он рассказал об одной женщине, которая однажды сказала Мэриону Кроуфорду, романисту:

«Вы когда-нибудь писали что-то, что будет жить после того, как вы уйдете?»

«Мадам, — ответил Кроуфорд, — я пытаюсь написать что-то, что позволит мне жить, пока я здесь». — Philadelphia Press.

ЛЕЧЕНИЕ ГОРЯЧЕЙ ВОДОЙ.

Доктор Уильям Ослер всегда чрезвычайно точен в своих указаниях пациентам. Он рассказывает случай, который однажды произошел с его коллегой, иллюстрирующий опасности отсутствия точности.

Молодой человек однажды посетил этого врача и описал обычный недуг, который его постиг.

«Что вам нужно сделать, — сказал врач, — так это пить горячую воду за час до завтрака каждое утро».

Пациент ушел и через неделю вернулся.

«Ну, как вы себя чувствуете?» — спросил врач.

«Хуже, доктор; хуже, если вообще не сказать больше», — был ответ.

«Ах! Вы последовали моему совету и пили горячую воду за час до завтрака?»

«Я старался изо всех сил, сэр, — сказал молодой человек, — но я не мог выдержать больше десяти минут подряд». — Woman's Home Companion.

САМАЯ НЕКРАСИВАЯ СЕМЬЯ В АНГЛИИ.

В жизни нередко можно увидеть, как неловкий человек делает неверный шаг. Он пытается восстановить равновесие и делает еще один; за вторым следует третий, и он падает. Вот иллюстрация того, что мы имеем в виду:

Джентльмен однажды сказал лорду Норту: «Прошу вас, милорд, кто эта чрезвычайно некрасивая женщина, сидящая вон там?»

«Это моя младшая сестра», — сказал его светлость.

«Боже мой! — сказал джентльмен. — Я не ее имею в виду, я имею в виду следующую».

«Это моя старшая сестра», — ответил дворянин.

«Уверяю вас, — воскликнул несчастный джентльмен, — я не ее имею в виду, а третью».

«Это моя жена», — сказал лорд Норт.

«Черт возьми!» — воскликнул бедняга.

«Вы вполне можете так сказать, — сказал лорд Норт, — ибо она некрасива, как черт. Но утешьтесь, мой дорогой сэр, мы — самая некрасивая семья в Англии». — Golden Penny.

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ УДАРИЛ КОРОЛЯ.

Граф Уэмисс, который, будучи восьмидесятилетним старцем, является одним из самых пылких членов Палаты лордов, может похвастаться тем, что он единственный человек, который когда-либо ударил короля на публике. Это произошло, когда его величество был принцем Уэльским, во время дебатов в Палате лордов.

Принц, как герцог Корнуольский, присутствовал и сидел прямо перед лордом Уэмиссом. Благородный лорд произносил речь, во время которой, как обычно, разгорячился и в ходе жестикуляции опустил кулак прямо на шляпу Его Королевского Высочества.

Принц, оценив силу аргумента графа, удалился на место подальше от него. Лорд Уэмисс был хорошо известен до вступления в графство как лорд Элко, энтузиаст волонтерского движения и стрельбы из винтовки. — Pearson's Weekly.

БЕНДЖАМИН ФРАНКЛИН.

ТИПИЧНЫЙ АМЕРИКАНСКИЙ ГРАЖДАНИН.

Двухсотлетие знаменитого человека, которого Джозеф Х. Чоут назвал «величайшим из американских дипломатов» — Контрасты успешной карьеры — Практические правила поведения Франклина и эпитафия, которую он написал для самого себя.

Оригинальная статья, написанная для «The Scrap Book».

Прошло двести лет со дня рождения Бенджамина Франклина. Эта годовщина, какой бы важной она ни была, привела скорее к размышлениям о человеке, чем к восторгу по поводу него. Мы поражены огромным разнообразием его деятельности и достижений, а также здравым смыслом его поведения.

Бенджамин Франклин не назван величайшим американцем. Вашингтон и Линкольн всегда будут стоять выше него, потому что в определенных достижениях они стоят совершенно особняком. Деяния, которые сделали Вашингтона и Линкольна великими, требовали особых дарований ума и характера — качеств, встречающихся в такой полной мере лишь у немногих людей и через редкие промежутки времени.

Красноречивая дань уважения мистера Чоута.

Джозеф Х. Чоут, недавно посол в Великобритании, в своей инаугурационной речи в качестве президента Бирмингемского и Мидлендского института в 1903 году отдал красноречивую дань уважения Франклину:

Вся его карьера была подытожена великим французским государственным деятелем, который был одним из его личных друзей и корреспондентов, шестью словами, конечно же, латинскими: «Eripuit caelo fulmen sceptrumque tyrannis», что, к сожалению для нашего языка, невозможно перевести на английский менее чем двенадцатью: «Он вырвал молнию с небес, а скипетр — у тиранов».

Безусловно, самая краткая и блестящая биография из когда-либо написанных. Он расширил границы человеческого знания, открыв законы и факты природы, ранее неизвестные, и применив их на пользу и службу человеку; и это дает ему право на вечную славу.

Но его другое служение человечеству отличалось от этого только по роду и было вполне равно по степени. Ибо он стоит вторым после Вашингтона в списке героических патриотов, которые по обе стороны Атлантики отстаивали те фундаментальные принципы английской свободы, которые завершились независимостью Соединенных Штатов и с тех пор разделяются англоязычной расой по всему миру.

Принимая во внимание его пятнадцатилетнюю службу в Англии и десятилетнюю во Франции, огромные препятствия и трудности, которые ему пришлось преодолеть, искусство и мудрость, которые он проявил, и неоценимую ценность для страны договоров, которые он заключил, он по-прежнему остается, безусловно, величайшим из американских дипломатов.

Хотя Франклин не был величайшим ни в чем одном, он был велик во многом. Он был, в свое время и на своем месте, великим государственным деятелем, великим дипломатом. Он был великим ученым, великим философом, великим изобретателем, великим литератором, великим деловым человеком.

Разнообразие его талантов.

Все его качества становились ценными благодаря его практическому смыслу. Он ничем не интересовался, если не видел в этом какой-то пользы. В результате он находил пользу почти во всем. Неудивительно, что его называют «многогранным Франклином».

Эта практическая натура делает Франклина типичным американцем. Большинство крупных фигур восемнадцатого века, когда мы оглядываемся на них сейчас, кажутся немного далекими в своем образе мышления и действий. Они несут в себе особый аромат своего периода. Но Франклин, каким мы его знаем, мог бы быть человеком сегодняшнего дня — любого дня в американской истории.

В течение своей жизни он пробился вверх через каждый социальный слой. Человек, сделавший себя сам, он практически не получал помощи в своих усилиях продвинуться. Он был пятнадцатым ребенком бедного свечника и мыловара. Все свое образование в государственной школе он получил до одиннадцати лет.

Управляющий людьми.

И все же мы видим его в более поздней жизни кумиром французского двора, противопоставленным самым проницательным дипломатам Старого Света, чтобы ходатайствовать за борющиеся американские колонии, и достигающим своих целей почти в такой же степени благодаря социальному такту и обаянию, как и силой хорошо тренированного ума. Он не вел людей — он управлял ими.

Контрасты в его карьере можно увидеть в этой сжатой биографии:

1706 — Родился в Бостоне, 17 января. 1716 — Забран из школы и поставлен работать в свечной лавке отца. 1718 — Отдан в ученики к брату в печатное дело. 1723 — Сбежал в Филадельфию, где работал печатником. 1725 — Оказался в Лондоне и был вынужден работать по своей специальности. 1729 — Начал издание «Pennsylvania Gazette». 1732 — Первое появление «Альманаха бедного Ричарда». Основал Филадельфийскую библиотеку, первую публичную библиотеку в Америке. 1737 — Назначен почтмейстером Филадельфии. Организовал первую пожарную команду в Америке. 1742 — Изобрел первую печь, использовавшуюся в этой стране. 1743 — Основал Американское философское общество и Университет Пенсильвании. 1748 — Ушел из активного бизнеса с оценочным состоянием в 75 000 долларов. 1752 — Демонстрация с воздушным змеем, чтобы доказать, что молния — это электричество. 1755 — Возглавил оборону Пенсильвании против индейцев. 1757 — Отправлен в Лондон в качестве агента Колониальной ассамблеи Пенсильвании. 1763 — Проехал шестнадцатьсот миль, расширяя и улучшая почтовую систему. 1766 — Дал показания по Закону о гербовом сборе и выступил за колонии перед Палатой общин. 1775 — После одиннадцати лет в Англии вернулся в Америку, чтобы принять участие в борьбе за независимость, и был избран во второй Континентальный конгресс. 1776 — В Комитете пяти по составлению Декларации независимости. Назначен комиссаром для получения помощи от Франции. 1778 — Обеспечил договор о союзе с Францией. 1781 — Член комиссии по ведению переговоров о мирном договоре с Великобританией. 1785 — Президент Содружества Пенсильвании. 1787 — Помогал в составлении Конституции Соединенных Штатов. 1790 — Умер в своем доме в Филадельфии в возрасте восьмидесяти четырех лет.

«Оказался в Лондоне в 1725 году»; в 1748 году уходит из бизнеса «с оценочным состоянием в семьдесят пять тысяч долларов» — настоящее состояние в те дни — помимо гарантированного дохода в пять тысяч долларов в год от своего издательского бизнеса. Вот это продвижение!

Франклин — ученый.

Если бы Франклин остался в отставке, его бы помнили как успешного колониального джентльмена, который внес много максим и пословиц в литературу здравого смысла.

Но примерно в это время люди, у которых был досуг, повсюду играли с электричеством. Эксперименты в естественных науках стали причудой, примерно так же, как в последние годы были эксперименты со столоверчением, автоматическим письмом и другими феноменами того, что называется «подсознательным я».

Франклин изучал электричество вместе с остальными, но с той разницей, что он сделал свою электрическую работу значимой. Результаты его экспериментов были опубликованы, вызвав большой интерес в Европе.

Предположение о том, что гром и молния — это электрические явления, подобные тем, что производятся искусственно, было сделано Франклином в 1749 году. Идея была не совсем новой. Он, однако, подчеркнул ее и предложил эксперимент, с помощью которого можно было бы доказать идентичность двух проявлений электрического флюида.

Его схема включала установку железного стержня на церковном шпиле или высокой башне, чтобы притягивать электричество от проходящих облаков. Эксперимент был впервые фактически проведен французом Д'Алибаром.

Когда Франклин провел свой знаменитый эксперимент с воздушным змеем в 1752 году, теория, которую он стремился доказать, уже была установлена. И все же заслуга открытия принадлежит ему по праву первоначального предположения.

Франклин предложил вместо двухжидкостной теории электричества тогдашнюю революционную одножидкостную теорию; открыл ядовитую природу воздуха, выдыхаемого из легких; сделал важные метеорологические открытия, включая тот факт, что Гольфстрим теплее окружающего океана; доказал с помощью эксперимента с цветными тканями на снегу, что разные цвета поглощают тепло солнца в разных количествах.

Это лишь некоторые из его научных достижений. Из каждого он делал какой-то практический вывод. Он изобрел громоотвод; разработал системы вентиляции для зданий и предположил, что белый цвет, поскольку он поглощает меньше всего тепла, является лучшим цветом для ношения летом.

В ЛИТЕРАТУРЕ И ОБЩЕСТВЕННОЙ ЖИЗНИ.

Его репутация как литератора основывается на его журналистской работе, эссе, переписке и уникальной автобиографии. Он основал первую литературную газету в Америке, став таким образом первым редактором, в отличие от простого сборщика новостей. Он основал первый литературный клуб в Америке — знаменитый «Джунто». Он был первым, кто проиллюстрировал газету и указал на преимущества иллюстрированной рекламы.

Хотя его претензию на выдающееся положение как литератора нельзя отрицать, он не был, в более тонком различении, литературным человеком. Он не представлял никакой литературной традиции и не создал ее. Его практический гений ограничил элементы его литературной манеры ясностью, простотой и прямотой. В его письме не было по-настоящему идеалистического оттенка. Но его откровенность и добродушный юмор не давали ему стать скучным. Его автобиография — одно из самых интересных личных повествований, когда-либо написанных.

Но величайшей работой Франклина была его работа как государственного деятеля и дипломата. Между 1757 и 1775 годами он представлял в Англии сначала свою собственную колонию Пенсильванию, а затем группу колоний. Его рвение доставило ему неприятности, ибо он опубликовал, хотя и с разрешения, некоторые письма, написанные губернатором Хатчисоном из Массачусетса, в которых английскому правительству советовали использовать жесткие меры в отношении колонии.

Атакованный в Тайном совете за свою «недобросовестность», Франклин хранил молчание, пока поношения не закончились, а затем тихо удалился. Его поведение вдохновило Горация Уолпола на знаменитую эпиграмму:

The calm philosopher, without reply,

Withdrew, and gave his country liberty.

В тот роковой день Франклин был одет в «новый костюм из пятнистого манчестерского бархата». Чувство юмора этого человека проявляется в том факте, что он намеренно отложил этот костюм в сторону и не надевал его снова до того дня, когда подписал договор о союзе между Францией и американскими колониями.

Его труды во Франции в период Американской революции являются частью истории того времени. Как говорит французский историк Лакретель:

Его добродетели и слава вели переговоры за него; и прежде чем истек второй год его миссии, никто не считал возможным отказать в флотах и армиях соотечественникам Франклина.

ПРАКТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ ЖИЗНИ.

Как Франклин сделал себя таким эффективным человеком? Как он преуспел там, где другие потерпели неудачу? Секрет кроется в его практической философии жизни. К счастью, он завещал этот секрет нам в максимах, которые он сочинил для собственного руководства во время своего путешествия обратно в Америку из Англии, когда ему было двадцать два года. Емкие фразы полны жизненной силы и сегодня.

Ешь не до отупения; пей не до возбуждения.

Говори только то, что может принести пользу другим или тебе самому; избегай пустых разговоров.

Не теряй времени; будь всегда занят чем-то полезным; отсекай все ненужные действия.

Не используй вредный обман; думай невинно и справедливо, и если говоришь, говори соответственно.

Не допускай никакой нечистоплотности в теле, одежде или жилище.

Не беспокойся по пустякам или по поводу обычных или неизбежных случайностей.

Управляй своим делом; не позволяй своему делу управлять тобой.

Кто рано ложится и рано встает, тот будет здоровым, богатым и мудрым.

Один сегодняшний день стоит двух завтрашних.

Покупай то, в чем не нуждаешься, и вскоре тебе придется продавать то, что необходимо.

До брака держите глаза широко открытыми, после — полуприкрытыми.

Тому, кто не желает слушать советов, нельзя помочь.

Человек, который не умеет сберегать то, что зарабатывает, может всю жизнь гнуть спину и в итоге умереть, не скопив ни гроша.

Эти максимы полны житейской мудрости, но это здравые правила поведения. Франклин не был выжившим из ума Полонием, ищущим выгоду там, где другие не могли ее найти. Он был мудр житейски, но использовал свою мудрость не только себе во благо, но и на пользу своим друзьям, соседям и, в конечном счете, своей стране.

ФРАНКЛИН КАК РЕЛИГИОЗНЫЙ ЧЕЛОВЕК.

Почтенный Эдвард Эверетт Хейл, чья жизнь охватывает столь долгий срок, что почти соприкасается с великими и достойными мужами времен становления нации, проливает новый свет на религиозную жизнь Бенджамина Франклина в недавней статье в «Индепендент»:

Франклин питал почти забавное безразличие к сектантским разногласиям в христианской церкви. Из-за этого вечно забавного безразличия к сектам в крайних кругах возникло сомнение, был ли Франклин тем, кого называют религиозным человеком. Но совершенно точно, нет ничего более верного, что он признавал Божественное Провидение, бытие и любовь Божью, труд и Евангелие Иисуса Христа и бессмертие человека, и что он стремился как христианин принимать участие в лучшей работе христианской церкви.

Доктор Хейл признает, что Франклин «не знал разницы между епископалом и католиком», но полагает, что он тем не менее был «одним из тех людей, которые, как величественно сказано в английском молитвеннике, «исповедуют себя христианами и называют себя таковыми».

После смерти Франклина среди его бумаг была найдена эпитафия, написанная им самим в возрасте двадцати трех лет. Хотя она не была высечена на его надгробии, мы можем привести ее здесь:

Тело Б. ФРАНКЛИНА, печатника, подобно обложке старой книги, из которой вырвано содержание, лишенной надписей и позолоты, лежит здесь, став пищей для червей. Но труд не пропадет бесследно; ибо он, как он верил, появится вновь в новом и более совершенном издании, исправленном и дополненном автором. Родился 17 января 1706 года. Умер 17... Б.Ф.

СТРАУСИНЫЙ УДАР АРРОЙО ЭЛА.

I was broke in Arizony, and was gloomy as a tomb

When I got a chance at punchin' for an outfit called Star-Plume;

I didn't ask no wherefores, but jest lit out with my tarp,

As happy as an angel with the newest make o' harp.

When I struck out from the bunkhouse, for my first day on the range,

I thought the tracks we follered was peculiar like and strange,

And when I asked about it, the roundup foreman sez:

"You ain't a punchin' cattle, but are herdin' ostriches."

Well, we chased a bunch o' critters on the hot and sandy plain,

Though 'twas like a purp a-racin' with a U.S.A. mail train;

But at last we got 'em herded in a wire fence corral,

And the foreman sez, offhand like: "Jest go in and rope one, Al."

Well, the first one that I tackled was an Eiffel Tower bird,

But the noose ain't pinched his thorax 'fore several things occurred:

He spread his millinery jest as if he meant to fly,

And then he reached out with a stilt and kicked me in the eye.

They pulled me out from under that millin' mass o' legs,

And they fed me on hot whisky and the yelks of ostrich eggs;

And, as soon as I was able, I pulled freight fer Cattle Land,

And the ostrich punchin' bizness never gits my O.K. brand.

Denver Republican.

Гороскоп месяцев.

Автор: МЭРИОН Й. БАННЕР.

Что значит родиться под знаком «Рыбы», который представляет период с 19 февраля по 20 марта.

Составлено и отредактировано для журнала «The Scrap Book».

С незапамятных времен человек стремился разгадать тайну звезд и узнать, какое влияние созвездия могут оказывать на его жизнь. Древние египтяне, ассирийцы, халдеи и греки передали нам свои знания и домыслы, а другие дополняли и приукрашивали их труд, пока астрология не превратилась в настоящую сокровищницу живописных легенд. Даже сегодня, в этот самый прозаический и материалистический век в истории мира, когда некоторые из наших самых заветных мифов и сказок были низвергнуты в Лимб презрения, многие все еще питают определенное доверие к магическим преданиям звезд.

Данная серия статей представит читателям журнала «The Scrap Book» самые интересные и примечательные из старых астрологических традиций, рассматривая знаки и предзнаменования последовательных месяцев на их надлежащих местах и давая их применение, реальное или воображаемое, к жизни их «подопечных».

РЫБЫ. 19 ФЕВРАЛЯ — 20 МАРТА. КУСП: 19 ФЕВРАЛЯ — 25 ФЕВРАЛЯ.

Двенадцать знаков зодиака представляют физическое строение человека — голову, шею, плечи, сердце, поясницу, руки, ноги и т. д. Четыре стихии — огонь, земля, воздух и вода — являются четырьмя триплицитетами, которые управляют этими знаками, и в каждом триплицитете по три знака. Семь планет по очереди управляют последними: Юпитер и Венера, которые благоприятны; Марс и Сатурн, которые неблагоприятны; Меркурий, который крайне нерешителен и изменчив; а также Солнце и Луна, которые видоизменяют благоприятные или неблагоприятные влияния других.

Солнце проходит через каждый из знаков зодиака последовательно в течение года; продолжительность каждого знака составляет около тридцати дней. Но смена знака начинается примерно двадцатого числа каждого месяца, так что знак охватывает лишь две трети своего собственного месяца и захватывает около десяти дней предыдущего месяца.

Когда Солнце переходит из одного знака в другой, этот период называется куспом. Рожденные во время куспов будут обладать характеристиками как старого знака, который Солнце покидает, так и нового, в который оно входит. Это может быть преимуществом или недостатком, в зависимости от того, находятся ли два знака в гармонии. Солнце должно находиться в новом знаке в течение шести дней; любой срок меньше этого наделяет человека некоторыми характеристиками предыдущего знака.

Между людьми, принадлежащими к знакам одной группы, или триплицитета, существует сильная и прочная симпатия. Они всегда будут ладить друг с другом, будь то в дружбе или в деловом мире.

Созвездие Рыб, двенадцатый знак зодиака, — это флегматичный, ночной, женственный, водный знак, управляющий ступнями. Это последний знак водного триплицитета, его спутники — Рак и Скорпион. Его высшие атрибуты — эмоции и молчание.

Рожденные под этим знаком вдумчивы, трудолюбивы, рассудительны и настойчивы. Они стремятся получить знания по любому предмету, особенно в научных и технических вопросах, и обладают большими техническими способностями. Они логичны и тверды в своих мнениях; и, будучи приветливыми и внешне покорными, в действительности очень решительны в осуществлении своих планов, которые всегда являются результатом долгих и тщательных размышлений.

В выполнении долга или обещания они столь же решительны и верны. Они требуют обоснования для всего и всегда могут привести доводы в пользу своих собственных действий в любом деле. Они скептичны и глубоко материалистичны.

У них сильное чувство справедливости, они добросовестны, стремятся заработать то, чем владеют, и боятся зависеть от других.

Эти люди любят ответственность, и на них обычно можно положиться в выполнении ответственных поручений. У них великодушные и самоотверженные порывы, они активно занимаются благотворительностью. Они не желают добровольно подчиняться хозяину.

Они любят прекрасное в природе и искусстве, и среди них можно найти художников и писателей. Врожденная скромность присуща как старым, так и молодым, рожденным под этим знаком.

Люди-Рыбы обычно имеют полное лицо с безмятежными, сонными глазами. Они склонны к сутулости. Физический темперамент будет лимфатико-желчным в южном климате и лимфатико-нервным в северных широтах.

Они найдут своих самых подходящих друзей среди людей знаков Девы и Козерога. Когда Рыбы вступают в брак с Девой или Козерогом, потомство бывает ярким и интеллектуальным. Домашний уют и удовлетворение обычно становятся результатом таких браков.

Многие рано развивающиеся дети рождаются под этим знаком. Следует уделять все возможное внимание развитию силы воли этих детей. Иногда они проявляют своеобразное упрямство, которое следует ломать. Их нужно побуждать действовать и принимать решения самостоятельно, опираясь на принципы, которые они очень быстро поймут.

Некоторые из знаменитых людей, рожденных под этим знаком: Виктор Гюго, Чарльз Дарвин, Рашель и Филипп Г. Шеридан. Это хорошие примеры настойчивости и добросовестности, типичных для Рыб.

Март, третий месяц нашего современного года, содержит тридцать один день. Существует старая поговорка, распространенная в Англии и Шотландии, что последние три дня из тридцати одного были позаимствованы мартом у апреля; их до сих пор иногда называют «заемными днями». В римском календаре март — или, на латыни, Martius, месяц Марса — был первым месяцем года. Саксы называли его Hlyd, шумный или бурный месяц. В Англии это часто месяц чрезмерных дождей; отсюда старая пословица, которая гласит, что «бушель мартовской пыли стоит выкупа графа».

В астрологии Рыбы, Рак и Скорпион называются «плодородными знаками» из-за их водного характера. Это совпадает с древней аллегорией Сотворения мира и верой в то, что все живое «вышло из вод».

Удачный день недели для Рыб — четверг. Май и июнь — месяцы, в которые им следует начинать любое деловое предприятие, если они хотят, чтобы оно было успешным.

Управляющие планеты марта — Юпитер и Нептун. Драгоценные камни месяца — хризолит и гелиотроп. Астральные цвета — белый, розовый, изумрудно-зеленый и черный. Цветок — нарцисс.

Ниже приведены знаки зодиака в обычном порядке, с соответствующими датами и четырьмя триплицитетами.

THE ZODIACAL SIGNS.
1.AriesThe Ram.Reigns from March 21 to April 19.
2.TaurusThe Bull.Reigns from April 20 to May 19.
3.GeminiThe Twins.Reigns from May 20 to June 18.
4.CancerThe Crab.Reigns from June 19 to July 23.
5.LeoThe Lion.Reigns from July 24 to August 23.
6.VirgoThe Virgin.Reigns from August 24 to September 21.
7.LibraThe Scales.Reigns from September 22 to October 21.
8.ScorpioThe Scorpion.Reigns from October 22 to November 20.
9.SagittariusThe Archer.Reigns from November 21 to December 20.
10.CapricornusThe Sea-Goat.Reigns from December 21 to January 19.
11.AquariusThe Water Bearer.Reigns from January 20 to February 18.
12.PiscesThe Fishes.Reigns from February 19 to March 20.

THE FOUR TRIPLICITIES.
DOMAINS.HEAD.MIDDLE.NEGATIVE.
FireAriesLeoSagittarius.
EarthTaurusVirgoCapricornus.
AirGeminiLibraAquarius.
WaterCancerScorpioPisces.

СУДЬБА.

АВТОР: СЬЮЗЕН МАРР СПОЛДИНГ.

Two shall be born the whole wide world apart,

And speak in different tongues, and have no thought

Each of the other's being, and no heed:

And these o'er unknown seas, to unknown lands,

Shall cross, escaping wreck, defying death;

And all unconsciously shape every act

And bend each wandering step to this one end—

That one day out of darkness they shall meet

And read life's meaning in each other's eyes.

And two shall walk some narrow way of life,

So nearly side by side that should one turn

Ever so little space to left or right,

They needs must stand acknowledged face to face;

And yet with wistful eyes that never meet,

With groping hands that never clasp, and lips

Calling in vain to ears that never hear,

They seek each other all their weary days,

And die unsatisfied. And this is Fate.

Сьюзен Марр Сполдинг родилась в штате Мэн, и, хотя она написала сравнительно немного для публики, у нее тысячи поклонников среди любителей настоящей поэзии. Ее прекрасное стихотворение «Судьба», перепечатанное выше, было впервые опубликовано в нью-йоркской газете «Graphic» тридцать лет назад. Если бы не собиратели альбомов с вырезками, оно, несомненно, исчезло бы через несколько лет после того, как было написано. Однако вместо этого оно нашло место в недавно опубликованных сборниках стихов и считается одним из самых красивых и выразительных высказываний на английском языке.

С УСТ АНАНИИ.

Коллекция жемчужин, от которых покойный барон Мюнхгаузен встал бы и в отчаянии покинул комнату.

ЛЬВИНАЯ БЛАГОДАРНОСТЬ.

Джон Берроуз, натуралист, посмеивался над историей, широко опубликованной не так давно, о дикой утке, у которой морская мидия застряла на языке, и у которой хватило ума перелететь из соленой воды в пресную, где она окунула мидию, ослабив ее осмосом и тем самым заставив разжать свою крепкую хватку.

«Я верю в историю об утке, которая поняла теорию осмоса, — сказал мистер Берроуз. — Я верю в нее так же безоговорочно, как верю в историю о покалеченном льве и молодом лейтенанте.

— Молодой лейтенант во время африканской кампании однажды наткнулся на тяжело покалеченного льва. Огромный зверь ковылял по желтому песку на трех лапах, держа четвертую на весу. И время от времени, со стоном, он останавливался и жалобно лизал поврежденную лапу.

— Когда лев увидел молодого лейтенанта, он медленно направился к нему. Тот стоял на своем, с ружьем в руках. Но зверь не причинил вреда. Он подошел к нему вплотную, потерся о него с мягким кошачьим мурлыканьем и протянул свою больную лапу.

— Лейтенант осмотрел лапу и обнаружил в ней большой шип. Он извлек шип, лев взревел от боли, и он перевязал рану своим носовым платком. Затем, со всеми проявлениями облегчения и благодарности, животное удалилось.

— Но оно запомнило своего благодетеля. Оно было благодарно. И весьма практичным образом вознаградило молодого человека.

— Этот лев просмотрел список офицеров полка и съел всех, кто был выше лейтенанта по званию. Таким образом, через несколько недель молодой человек, благодаря проницательному животному, стал полковником». — «Chicago Inter-Ocean».

КАНЗАССКИЙ СОРТ.

Из южного Канзаса пришло известие, что мальчик залез на стебель кукурузы, чтобы посмотреть, как выглядят небо и облака, и теперь стебель растет быстрее, чем мальчик может спуститься вниз.

Мальчика уже совсем не видно.

Трое мужчин заключили контракт на вырубку стебля топорами, чтобы спасти мальчика от ужасной смерти от голода, но стебель растет так быстро, что они не могут ударить дважды в одно и то же место. Мальчик питается только зеленой кукурузой и уже сбросил вниз более четырех бушелей початков.

Даже если кукуруза не закончится, все еще есть опасность, что мальчик достигнет высоты, на которой замерзнет насмерть. Идут разговоры о попытке спасти его с помощью воздушного шара. — «Topeka Capital».

ВОСПОМИНАНИЕ.

«Последние три или четыре года было так сыро, — заметил Правдивый Джеймс, — что многие люди забыли, как сухо бывало раньше.

— Я помню год, когда река Миссури была пыльной на всем пути от Канзас-Сити до Миссисипи. Конечно, река текла все это время, но вода в ней стала такой сухой, что превратилась в пыль и улетела. Я плыл тогда на лодке вниз по реке, но на лодке было так пыльно, что нельзя было увидеть корму, стоя на носу. Это было самое худшее, что я когда-либо видел. У меня во рту было столько песка и пыли, что я мог в любой момент зажечь спичку о небо.

— Однажды лодка застряла в пятнадцати футах воды реки Миссури. Было так сухо и пыльно, что колесо не могло вращаться. Что мы сделали? Ну, сэр, мы пошли и наняли фермера, чтобы он привез свежей колодезной воды за пятнадцать миль, чтобы смешать ее с речной водой, пока она не стала достаточно жидкой, чтобы лодка могла плыть». — «Kansas City Journal».

ЧТОБЫ «ОБМАНУТЬ» СВОИХ КОРОВ.

Фрэнк Лейдген, который живет к северо-востоку от города, заходил на этой неделе в поисках зеленых очков для своего скота. Конечно, наши торговцы очками были вынуждены признать это сложной задачей. На вопрос, зачем он хочет, чтобы его скот их носил, Лейдген ответил:

«На пастбище зеленые очки сделают траву зеленой, и скот будет думать, что сейчас весна и пастбище зеленое».

Правда, в этой части Оклахомы некоторое время не было дождей, и трава очень сухая. У нас есть патенты на все, что только можно придумать, кроме патентованных очков для коров.

Может ли кто-нибудь помочь джентльмену? — «Frederick (Oklahoma) Free Press».

БЕЛКА СТАЛА ДЕРЕВОМ.

Следующую историю рассказал нам джентльмен, в правдивости которого мы не сомневаемся:

Около шести лет назад осенью охотник подстрелил белку, которая застряла между двумя маленькими веточками размером с карандаш. Поскольку это было недалеко от дома мужчины, он наблюдал за белкой каждую неделю.

Первой весной веточки выросли, а белка осталась в том же положении, в котором застряла.

На второй год веточки, которые выросли до размера пальцев человека, засохли; засохла и ветка.

На третий год изменений не было, но в течение четвертого года хвост белки отпал, и мужчина не заметил изменений на пятый, но на шестой год он достал ветку с белкой и к своему удивлению обнаружил, что белка превратилась в нарост на белом дубе.

Под микроскопом можно было увидеть волоски в древесине. Места для глаз и ушей были идеальными, а там, где подбородок и передние лапы касались веточки, она приросла к ним. Ноги были целы, но ступни исчезли. Тело белки выросло примерно до четырех дюймов в диаметре.

Что озадачило джентльмена, который рассказал нам это, так это то, каким образом мертвое животное могло стать деревом? В качестве доказательства истории мы можем предоставить имя человека, у которого находится этот «причудливый объект природы» и который наблюдал за ним с того момента, как он впервые застрял. — «Smith's Grove (Kentucky) Times».

НАСТОЯЩИЙ ВАШИНГТОН.

Автор: Макс Аделер.

— Вы говорите, — заметил я старому негру, который управлял извозчичьей коляской, — что вы были личным слугой генерала Вашингтона?

— Это так! Это точно так, хозяин. Я прислуживал Вашингтону с тех пор, как он был вот такой — не больше маленького ребенка.

— Вы знаете историю про вишневое дерево и топорик?

— Знаю ли? Да я же был там, на месте. Я видел, как хозяин Джордж залез на дерево за вишнями, и видел, как он швырнул топорик в мальчишек, которые закидывали его камнями. Я сам прогнал тех мальчишек с участка.

— Вы помните, как он выглядел в зрелом возрасте? На кого он был похож?

— Да, конечно. Он был такой невысокий, коренастый мужчина; толстенький и пышущий здоровьем. У него были бородка на подбородке, усы и очки. Чаще всего он носил высокий цилиндр; но я видел его и в меховой шапке с наушниками!

— Вы, конечно, не были с ним, когда он переправлялся через Делавэр — когда он переезжал через реку Делавэр?

— С ним? Да, сэр; я был прямо там. Я был не дальше двух футов от него, когда он ехал через мост в своей коляске! Это факт. Я шел рядом с задним правым колесом той коляски всю дорогу.

— Значит, вы видели его, когда он сражался с британцами при Трентоне?

— Будьте уверены, видел! Я держал пальто и шляпу хозяина Джорджа, пока он сражался с британцами в том самом месте. Хозяин Джордж схватился с ним, и потом они боролись и боролись, и сначала тот повалил хозяина Джорджа, а потом хозяин Джордж швырнул его, сел на него и колотил, пока тот не закричал «хватит!». Хозяин Джордж выиграл ту битву. Я видел это своими собственными глазами! И я вернулся домой вместе с ним в вагонах!

— Но вы ведь не были с ним, когда он сбил яблоко с головы мальчика?

— Кто не был с ним? Я не был? Я был единственным человеком там, кроме одного белого. Я зарядил револьвер хозяина Джорджа, подал его ему, подобрал яблоко и съел его, как только он его сбил. Никто не может рассказывать этому старому негру ничего об этом случае.

— Вы, полагаю, знали и всех родственников генерала? Мартина Лютера, Петра Пустынника и остальных?

— Знал их всех. Много-много раз я прислуживал за столом, когда хозяин Джордж приглашал их на обед. Я помню тех двух джентльменов так же хорошо, как если бы видел их вчера. Да, сэр; и я часто возил их!

— Я часто видел картины с изображением Вашингтона, где он сидит на белой лошади. Он действительно ездил на белой лошади, или вы не помните масть его лошади?

— Да помилуйте, хозяин; помню ли я масть лошади — помню ли я ее масть? Видите эту лошадь, которой я сейчас управляю, прямо здесь? Ну так это та самая лошадь, на которой ездил хозяин Джордж. Он оставил ее мне в своем завещании!

В этот момент мы подъехали к станции, и я вышел из коляски и заплатил личному слуге Вашингтона за его услуги. Несомненно, более долгий разговор с ним открыл бы другие новые и поразительные факты, касающиеся Отца Отечества.

ЖЕМЧУЖИНЫ ОТ УЭБСТЕРА.

Почтенные мужи! Вы пришли к нам из прошлого поколения. Небо щедро продлило ваши жизни, чтобы вы могли увидеть этот радостный день. Вы сейчас там, где стояли пятьдесят лет назад в этот самый час, со своими братьями и соседями, плечом к плечу, в борьбе за свою страну. Посмотрите, как все изменилось! Те же небеса, конечно, над вашими головами; тот же океан катит волны у ваших ног; но все остальное, как все изменилось! Вы не слышите теперь грохота вражеских пушек, вы не видите смешанных клубов дыма и пламени, поднимающихся от горящего Чарльзтауна. Земля, усеянная мертвыми и умирающими; стремительная атака; стойкий и успешный отпор; громкий призыв к повторному штурму; призыв ко всему мужественному для повторного сопротивления — тысячи сердец, свободно и бесстрашно обнаженных в одно мгновение перед всем тем ужасом, который может быть в войне и смерти — все это вы видели, но вы больше не увидите их... Все — мир; и Бог даровал вам это зрелище счастья вашей страны, прежде чем вы уснете навеки в могиле. Он позволил вам увидеть и разделить награду за ваши патриотические труды; и Он позволил нам, вашим сыновьям и соотечественникам, встретить вас здесь и от имени нынешнего поколения, от имени вашей страны, от имени свободы, поблагодарить вас! — Из «Речи при закладке краеугольного камня памятника Банкер-Хилл», 17 июня 1825 г.

Если в национальной Конституции обнаружится что-либо, будь то в силу первоначального положения или последующего толкования, чего в ней быть не должно, народ знает, как от этого избавиться. Если будет установлено какое-либо толкование, неприемлемое для него, так что оно практически станет частью Конституции, он изменит его по своему суверенному усмотрению. Но пока народ предпочитает поддерживать ее в том виде, в каком она есть, пока он удовлетворен ею и отказывается ее менять, кто дал или кто может дать законодательным органам штатов право изменять ее, будь то путем вмешательства, толкования или иным образом? — Из речи, произнесенной в Сенате США, 26 января 1830 г.

Америка подарила миру характер Вашингтона. И если бы наши американские институты не сделали ничего другого, одного этого было бы достаточно, чтобы заслужить уважение человечества. — Из речи на завершении строительства памятника Банкер-Хилл, 17 июня 1843 г.

Он ударил по скале национальных ресурсов, и хлынули обильные потоки доходов. Он коснулся мертвого трупа Государственного кредита, и тот встал на ноги. — Речь о Гамильтоне, 10 марта 1831 г.

Когда начинается земледелие, следуют другие искусства. Фермеры, следовательно, являются основателями человеческой цивилизации. — Из «Замечаний о сельском хозяйстве», 13 января 1840 г.

Труд в этой стране независим и горд. Ему не нужно просить покровительства капитала, но капитал ищет помощи труда. — Речь, апрель 1824 г.

Нет иного убежища от признания, кроме самоубийства; а самоубийство — это признание. — Из аргументации по делу об убийстве капитана Уайта, 6 апреля 1830 г.

Тонуть или плыть, жить или умереть, выжить или погибнуть, я отдаю свою руку и свое сердце этому голосованию. — Панегирик Адамсу и Джефферсону, 2 августа 1826 г.

Бог дарует свободу только тем, кто любит ее и всегда готов охранять и защищать ее. — Речь, 3 июня 1834 г.

Все, что делает людей хорошими христианами, делает их хорошими гражданами. — Из речи в Плимуте, 22 декабря 1820 г.

Одна страна, одна конституция, одна судьба. — Речь, 15 марта 1837 г.

ПРИЧУДЫ МАТЕМАТИКИ.

«Скучно, как арифметика» — фраза, знакомая почти каждому школьнику, и это сравнение часто используется теми мудрецами, которые просиживают на пустых ящиках из-под крекеров в сельских универсальных магазинах. Однако факт в том, что арифметика не всегда вдвое скучнее, чем кажется. Как и некоторые из тех людей, которые зарабатывают на жизнь, обучая ей молодежь, она обладает сухим юмором и несколькими собственными причудами.

Одна из этих причуд связана с цифрой 9, и она описана Уильямом Уолшем в его «Удобной книге литературных курьезов»:

Это самое романтичное число, самое настойчивое, своевольное и упрямое. Вы не можете умножить его до исчезновения или избавиться от него каким-либо образом. Что бы вы ни делали, оно обязательно появится снова, как тело жертвы Юджина Арама.

Математик по имени Грин, умерший в 1794 году, как говорят, первым обратил внимание на тот факт, что во всей таблице умножения произведение девятки сводится к девятке. Умножьте на любую цифру, какую хотите, и сумма полученных цифр неизменно будет равна девяти. Так, дважды 9 — 18; сложите цифры вместе, и 1 и 8 дадут 9. Трижды 9 — 27; а 2 и 7 — 9. Так продолжается до 11 раз 9, что дает 99. Очень хорошо. Сложите цифры вместе; 9 и 9 — 18, а 8 и 1 — 9.

Продолжайте до бесконечности, и вы обнаружите, что невозможно уйти от цифры 9. Возьмем пример наугад: 9 раз 339 — 3051; сложите цифры вместе, и они дадут 9. Или снова, 9 раз 2127 — 19143; сложите цифры вместе, они дадут 18, а 8 и 1 — 9. Или еще раз, 9 раз 5071 — 45639; сумма этих цифр — 27, а 2 и 7 — 9.

Это кажется достаточно поразительным. Тем не менее, есть и другие странные примеры такой же формы настойчивости. Именно М. де Майван обнаружил, что если взять любой ряд цифр и, изменив их порядок, произвести вычитание прямого и обратного чисел, то конечный результат сложения цифр ответа всегда будет 9. Как, например:

2941
Reverse,1492
——
1449

Теперь. 1 + 4 + 4 + 9 = 18; и 1 + 8 = 9.

Тот же результат получается, если возвести измененные числа в квадрат или куб. Начнем заново, например, с 62; перевернув его, получим 26. Теперь, 62 - 26 = 36, и 3 + 6 = 9. Квадраты 26 и 62 — соответственно 676 и 3844. Вычтите одно из другого, и вы получите 3168 = 18, и 1 + 8 = 9.

So with the cubes of 26 and 62, which are 17,576 and
238,328. Subtracting, the result is 220,752 = 18, and 1 + 8
= 9.

Опять же, вы сталкиваетесь с той же озадачивающей особенностью в другой форме. Запишите любое число, как, например, 7 549 132, вычтите из него сумму его цифр, и, независимо от того, с каких цифр вы начнете, цифры произведения всегда будут в сумме давать 9.

7549132, сумма цифр = 31. 31 ——— 7549101, сумма цифр = 27, и 2 + 7 = 9.

Опять же, запишите цифру 9 при умножении, вот так:

1 × 9 = 9 2 × 9 = 18 3 × 9 = 27 4 × 9 = 36 5 × 9 = 45 6 × 9 = 54 7 × 9 = 63 8 × 9 = 72 9 × 9 = 81 10 × 9 = 90

Теперь вы увидите, что столбец десятков читается вниз 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, а столбец единиц вверх 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9.

Вот другое свойство того же числа. Если вы расположите в ряд кардинальные числа от 1 до 9, с единственным пропуском 8, и умножите сумму, представленную таким образом, на любую из цифр, умноженных на 9, результат представит последовательность цифр, идентичную той, которая была умножена на 9. Таким образом, если вы хотите серию пятерок, вы берете 5 × 9 = 45 в качестве множителя, с таким результатом:

12345679 45 ———— 61728395 49382716 ———— 555555555

Очень любопытное число — 142 857, которое при умножении на 1, 2, 3, 4, 5 или 6 дает те же цифры в том же порядке, начиная с другой точки, но при умножении на 7 дает одни девятки. Умноженное на 1, оно равно 142 857; умноженное на 2, равно 285 714; умноженное на 3, равно 428 571; умноженное на 4, равно 571 428; умноженное на 5, равно 714 285; умноженное на 6, равно 857 142; умноженное на 7, равно 999 999.

Умножьте 142 857 на 8, и вы получите 1 142 856. Затем сложите первую цифру с последней, и вы получите 142 857, исходное число, цифры точно такие же, как в начале.

Число 37 обладает такой странной особенностью: умноженное на 3 или на любое кратное 3 до 27, оно дает три одинаковые цифры. Таким образом, трижды 37 будет 111. Дважды трижды (6 раз) 37 будет 222; трижды трижды (9 раз) 37 дает три тройки; четырежды трижды (12 раз) 37 — три четверки и так далее.

Чудесная плодовитая сила цифр, или, скорее, их кумулятивный рост, была проиллюстрирована в той известной истории о фермере, который, взявшись платить своему кузнецу по одному зерну пшеницы за первый гвоздь, два за второй, четыре за третий и так далее, обнаружил, что договорился дать кузнецу больше пшеницы, чем было выращено во всей Англии.

Мои дорогие юные друзья, которые любят посещать рулеточный стол, знаете ли вы, что если вы начнете с десяти центов и вам будет позволено оставлять все свои выигрыши на столе, пять последовательных удачных догадок принесут вам почти полтора миллиона долларов, или, если быть точным, 1 450 625,52 доллара?

И все же это был бы результат выигрыша тридцати пяти к одному пять раз подряд.

Вот еще один пример. Возьмем, скажем, число 15. Умножьте его на само себя, и вы получите 225. Теперь умножьте 225 на само себя и так далее, пока пятнадцать произведений не будут умножены на самих себя по очереди.

Вы не думаете, что это сложная задача? Ну, вы можете быть умным математиком, но у вас ушло бы около четверти века, чтобы решить эту простую маленькую задачку.

Конечный результат содержит 38 589 цифр, первые из которых — 1442. Если допустить три цифры на дюйм, ответ был бы длиной более тысячи футов. Для выполнения операции потребовалось бы около 500 000 000 цифр. Если их можно делать со скоростью одна в минуту, человеку, работающему десять часов в день в течение трехсот дней в году, потребовалось бы двадцать восемь лет.

ЧИСЛА, КОТОРЫЕ ЛУКАВИЛИ.

Журнал «Woman's Home Companion» повторяет хорошую историю, рассказанную о находчивом ирландце с природной склонностью к ментальной арифметике, который работал в поле с голландцем, когда они выкопали ящик с серебряными монетами. Алчный голландец тут же заявил права на всю добычу, потому что он первым вскрыл ее и обнаружил ценное содержимое.

— Полегче, — сказал ирландец, — ибо все это мое. Это немного денег, которые оставил мне дядя, и я закопал их здесь для сохранности. Там была тысяча долларов.

— С этим согласен, — ответил голландец, клюнув на приманку. — Если ты скажешь мне, сколько там денег, они твои; если ошибешься, они мои.

— Это справедливо, и у тебя чувства джентльмена, — ответил Пэт, быстро прикинув в уме по весу ящика, что там должно быть где-то от пятидесяти до трехсот пятидесяти долларов. — Я отправил шестьсот сорок два доллара пятьдесят три цента своей матери на старую родину, так что прибавь эту сумму к тому, что есть в ящике.

— Это сделано так быстро, — сказал голландец.

— Тогда вычти эту сумму из суммы в тысячу долларов, которая была оставлена мне, — сказал Пэт.

— Сделано снова, — сказал голландец.

— Теперь вычти эти цифры из трехсот пятидесяти семи долларов сорока семи центов, которые я должен был заплатить адвокатам, и это оставит точную сумму до цента, которую ты найдешь в ящике.

— Это правильные деньги до пенни, — сказал голландец, тщательно пересчитав их, — и это доказывает, что ты честный человек.

Не каждый может разобраться в математике этой головоломки, чтобы понять, что задача Пэта сработала бы правильно, если бы в ящике была любая сумма до трехсот пятидесяти долларов.

ПРИЧУДЛИВЫЕ КОМБИНАЦИИ.

Известный профессор обратил внимание на следующую серию чисел, которые здесь приведены без комментариев:

1 × 9 + 2 = 11 12 × 9 + 3 = 111 123 × 9 + 4 = 1111 1234 × 9 + 5 = 11111 12345 × 9 + 6 = 111111 123456 × 9 + 7 = 1111111 1234567 × 9 + 8 = 11111111 123456789 × 9 + 9 = 111111111 1 × 8 + 1 = 9 12 × 8 + 2 = 98 123 × 8 + 3 = 987 1234 × 8 + 4 = 9876 12345 × 8 + 5 = 98765 123456 × 8 + 6 = 987654 1234567 × 8 + 7 = 9876543 12345678 × 8 + 8 = 98765432 123456789 × 8 + 9 = 987654321

Панегирик собаке.

АВТОР: ДЖОРДЖ Г. ВЕСТ.

Господа присяжные: лучший друг, который есть у человека в этом мире, может повернуться против него и стать его врагом. Его сын или дочь, которых он вырастил с любящей заботой, могут оказаться неблагодарными. Те, кто ближе и дороже всего нам, те, кому мы доверяем наше счастье и наше доброе имя, могут стать предателями своей веры. Деньги, которые есть у человека, он может потерять. Они улетают от него, возможно, тогда, когда они нужны ему больше всего. Репутация человека может быть принесена в жертву в момент необдуманного действия. Люди, склонные падать на колени, чтобы оказать нам честь, когда успех с нами, могут первыми бросить камень злобы, когда неудача опускает свое облако на наши головы. Единственный абсолютно бескорыстный друг, который может быть у человека в этом эгоистичном мире, тот, который никогда не покидает его, тот, который никогда не оказывается неблагодарным или вероломным, — это его собака.

Господа присяжные, собака человека остается с ним в процветании и в бедности, в здравии и в болезни. Она будет спать на холодной земле, где дуют зимние ветры и яростно метет снег, если только она может быть рядом со своим хозяином. Она будет целовать руку, которой нечего предложить, она будет зализывать раны и язвы, полученные в столкновениях с суровостью мира. Она охраняет сон своего нищего хозяина, как если бы он был принцем. Когда все другие друзья покидают, она остается. Когда богатство отращивает крылья, а репутация рассыпается в прах, она так же постоянна в своей любви, как солнце в своем путешествии по небесам. Если судьба гонит хозяина прочь, изгоем в этом мире, без друзей и без крова, верная собака не просит большей привилегии, чем сопровождать его, чтобы защищать от опасности, бороться с его врагами, и когда приходит последняя сцена, и смерть берет хозяина в свои объятия, а его тело предают холодной земле, неважно, если все другие друзья продолжают свой путь, там, у его могилы, будет найдена благородная собака, голова между лапами, глаза печальные, но открытые в бдительном наблюдении, верная и преданная даже до смерти.

Одна из самых известных речей, когда-либо произнесенных покойным сенатором Вестом из Миссури, была произнесена во время суда над человеком, который бессмысленно застрелил собаку, принадлежавшую соседу. Вест представлял истца, который требовал двести долларов в качестве возмещения ущерба. Когда Вест закончил говорить, присяжные после двух минут обсуждения присудили истцу пятьсот долларов. Полный текст речи напечатан выше.

Абу Бен Адем.

АВТОР: ЛИ ХАНТ.

Abou Ben Adhem (may his tribe increase!)

Awoke one night from a deep dream of peace,

And saw within the moonlight in his room,

Making it rich and like a lily in bloom,

An angel writing in a book of gold.

Exceeding peace had made Ben Adhem bold,

And to the presence in the room he said,

"What writest thou?" The vision raised its head,

And with a look made of all sweet accord,

Answered, "The names of those who love the Lord."

"And is mine one?" said Abou. "Nay, not so,"

Replied the angel. Abou spoke more low,

But cheerly still, and said, "I pray thee, then,

Write me as one that loves his fellow-men."

The angel wrote and vanished. The next night

It came again, with a great wakening light,

And showed the names whom love of God had blessed—

And lo, Ben Adhem's name led all the rest!

Ли Хант родился в Саутгейте, Мидлсекс, Англия, 19 октября 1784 года; умер в Патни, близ Лондона, 28 августа 1859 года. Сын священника, он получил образование в больнице Христа под руководством того же учителя, что и Кольридж и Лэм.

Он был ярым политическим реформатором, и именно в тюрьме за клевету на принца-регента он впервые встретил лорда Байрона, чью биографию он впоследствии написал.

Помимо этого, длинной поэмы «Римини» и «Автобиографии», его работы — это в основном эссе и короткие стихотворения, из которых «Абу Бен Адем», пожалуй, самое известное.

Мало найдется школьников, которые не читали наизусть «Абу Бен Адем», и в более серьезных делах жизни она служила для того, чтобы указать на мораль при самых разных обстоятельствах; на рынках торговли и в зале сената она одинаково знакома, ибо, как бы коротка она ни была, это воплощение истинного христианства.