ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ
против
М. ГЮСТАВА ФЛАБЕРА

Номера страниц, на которые ссылаются в ходе судебного процесса, относятся либо к «Ревю де Пари», либо к первому изданию книги. — ПРИМЕЧАНИЕ РЕДАКТОРА.

Речь Прокурора

М. ЭРНЕСТ ПИНАР

Господа, приступая к этому прению, Прокурор сталкивается с трудностью, которую не может не признать. Ее нельзя сформулировать даже в виде обвинения, поскольку оскорбления общественной морали и религии — понятия несколько неопределенные и растяжимые, которые необходимо четко очертить. Тем не менее, когда мы обращаемся к здравомыслящим, практичным людям, мы уверены, что нас поймут достаточно хорошо, чтобы отличить, несет ли в себе определенная страница книги посягательство на религию и мораль или нет. Трудность заключается вовсе не в разжигании предрассудков, а скорее в объяснении произведения, которое вам предстоит судить. Речь идет исключительно о романе. Если бы мы привлекли к суду газетную статью, было бы сразу видно, где начинается вина и где она заканчивается; она была бы просто прочитана министерством и передана вам на рассмотрение. Здесь мы имеем дело не с газетной статьей, а всецело с романом, который начинается первого октября, заканчивается пятнадцатого декабря и состоит из шести номеров в «Ревю де Пари» за 1856 год. Что делать в таком случае? Каков долг Прокуратуры? Прочитать весь роман? Это невозможно. С другой стороны, читать только инкриминируемые отрывки — значит подвергнуть себя суровой критике. Нам могут сказать: если вы не показываете дело во всех частях, если вы обходите молчанием то, что предшествует инкриминируемым пассажам, и то, что за ними следует, очевидно, что вы хотите замять прения, сузив почву для обсуждения. Чтобы избежать этой двоякой трудности, остается лишь один путь: пересказать вам всю историю романа, не зачитывая ни единой строчки и не указывая ни на один инкриминирующий отрывок; затем процитировать инкриминируемые тексты и, наконец, ответить на возражения, которые могут возникнуть против общего метода обвинения.

Каково название романа? «Мадам Бовари». Само по себе это название ничего не объясняет. Есть второе, в скобках: «Нравы и обычаи провинции». Это тоже название, которое не раскрывает мысль автора, но дает о ней некоторое представление. Автор не стремится следовать той или иной философской системе, истинной или ложной; он стремится создавать определенные картины — и вы увидите, какого рода эти картины! Безусловно, именно муж начинает и заканчивает книгу; но самый серьезный портрет в произведении, тот, который освещает остальные полотна, — это портрет мадам Бовари.

Здесь я веду повествование, а не цитирую. Сначала он берет мужа в годы учебы в коллеже, и следует отметить, что мальчик уже тогда выказывал задатки того, каким мужем он станет. Он чрезвычайно тяжел на подъем и робок, настолько робок, что, когда он прибывает в коллеж и его спрашивают имя, он отвечает: «Шарбовари». Он настолько туп, что занимается непрерывно, не делая успехов. Он никогда не бывает ни первым, ни последним в классе; он — олицетворение, если не нуля, то во всяком случае всеобщего посмешища в коллеже. Окончив учебу здесь, он отправляется изучать медицину в Руан, в комнату на четвертом этаже с видом на Сену, которую мать сняла для него в доме знакомого крадильщика. Здесь он штудирует свои медицинские книги и постепенно доходит не до степени доктора медицины, а до звания офицера здоровья. Он хаживал по трактирам, завалил учебу, но в остальном не имел иной страсти, кроме игры в домино. Таков м-р Бовари.

Приходит время ему жениться. Мать находит ему жену в лице вдовы судебного пристава из Дьеппа; она добродетельна и дурна собой, ей сорок пять лет, и у нее шесть тысяч франков годового дохода. Только вот стряпчий, которому было поручено вложить ее капитал, в одно прекрасное утро отправился в Америку, и младшая мадам Бовари была так поражена, так удручена этим неожиданным ударом, что скончалась от него. Вот вам первый брак и первая сцена.

М-р Бовари, овдовев, начинает подумывать о повторной женитьбе. Он обращается к своей памяти; нет нужды заглядывать далеко; ему сразу же приходит на ум дочь соседнего фермера, мадемуазель Эмма Руо, которая странным образом возбуждала подозрения мадам Бовари. У фермера Руо была всего одна дочь, и она воспитывалась у сестер-урсулинок в Руане. Ее мало интересовали дела на ферме; отец же ее жаждал ее замужества. Офицер здоровья явился собственной персоной, никаких проблем с приданым не возникло, и вы понимаете, что при таком настрое с обеих сторон подобные дела улаживаются быстро. Состоялась свадьба. М-р Бовари падает к коленям своей жены, он — самый счастливый из людей и самый слепой из мужей. Его единственное занятие — предугадывать желания супруги.

На этом роль м-ра Бовари заканчивается; роль мадам Бовари становится серьезной работой книги.

Господа, любит ли мадам Бовари своего мужа или пытается ли полюбить его? Нет; и с самого начала происходит то, что мы могли бы назвать сценой инициации. С момента замужества перед ней раскинулся иной горизонт, ей явилась новая жизнь. Владелец замка Вобиессар давал грандиозный прием. Он пригласил офицера здоровья и его жену, и это стало для нее посвящением во все безумство сладострастия! Там она открыла для себя герцога де Лавальера, имевшего некоторый успех при Дворе, вальсировала с виконтом и испытала необычайное душевное волнение. С этого момента она зажила новой жизнью; муж ее и все ее окружение стали ей невыносимы. Однажды, перебирая вещи, она задела проволоку, которая распорола ей палец; это была проволока от ее свадебного букета.

Пытаясь рассеять снедающую ее хандру, м-р Бовари пожертвовал своей практикой и обосновался в Ионвиле. Здесь разыгралась сцена первого падения. Теперь мы находимся во втором номере. Мадам прибыла в Ионвиль, и там первым человеком, на котором она смогла сосредоточить свое внимание, оказался — вовсе не местный нотариус, а единственный помощник этого нотариуса, Леон Дюпюи. Это молодой человек, который делает карьеру и собирается уехать в столицу. Любой другой на месте м-ра Бовари встревожился бы из-за визитов молодого клерка, но м-р Бовари до того простодушен, что верит в добродетель своей жены. Леон, совершенно неопытный, придерживается того же мнения. Он уезжает, и момент упущен; но моменты легко находятся вновь.

В окрестностях Ионвиля обитал некий Родольф Буланже (вы же понимаете, что я веду повествование). Ему было тридцать четыре года, и он обладал брутальным темпераментом; он имел большой успех и множество легких побед; в ту пору его любовницей была актриса. Он увидел мадам Бовари; она была молода и очаровательна; он решил сделать ее своей любовницей. Дело было простым; хватило трех встреч, чтобы добиться этого. В первый раз он пришел на сельскохозяйственную выставку, во второй раз нанес ей визит, в третий раз сопровождал ее на конной прогулке, которую ее муж счел необходимой для ее здоровья; именно тогда, во время первой поездки в лес, и произошло падение. Их встречи участились после этого — в замке Родольфа и в саду офицера здоровья. Влюбленные достигли предельных границ сладострастия! Мадам Бовари пожелала бежать с Родольфом, но хотя Родольф не смел сказать нет, он написал письмо, в котором попытался показать ей, что по многим причинам он не может бежать. Сломленная получением этого письма, мадам Бовари слегла с воспалением мозга, за которым последовала тифозная горячка. Лихорадка убила любовь, но болезнь осталась. Такова вторая сцена.

Теперь мы подходим к третьей сцене. За падением с Родольфом последовала религиозная реакция, но она была недолгой; мадам Бовари была готова упасть вновь. Муж счел театр полезным для выздоровления жены и повез ее в Руан. В ложе напротив той, что занимали м-р и мадам Бовари, сидел Леон Дюпюи, молодой помощник нотариуса, сделавший карьеру в Париже и ставший теперь странно опытным и просвещенным. Он отправился навестить мадам Бовари и предложил ей свидание. Мадам Бовари предложила собор. Выходя из собора, Леон предложил взять экипаж. Сначала она сопротивлялась, но Леон сказал ей, что в Париже так принято, и никаких препятствий больше не осталось. Падение происходит в экипаже! Встречи продолжаются — для Леона, как и для Родольфа, в доме офицера здоровья, а затем на квартире, которую они сняли в Руане. Наконец, она пресытилась второй любовью, и здесь начинается сцена бедствия; это финал романа.

Мадам Бовари была расточительна, осыпая подарками Родольфа и Леона; она вела роскошный образ жизни и, чтобы покрывать такие расходы, подписала множество векселей. Получив от мужа доверенность на управление их общим достоянием, она связалась с ростовщиком, который дисконтировал векселя; когда те не оплачивались в срок, их перезаключали на имя собутыльника. Затем появились гербовая бумага, протесты, судебные решения и описи имущества и, наконец, объявление о продаже с молотка мебели господина Бовари, который ничего об этом не знал. Доведенная до самых жестоких крайностей, мадам Бовари просила денег у всех подряд, но не получила ничего. У Леона ничего не было, и он отпрянул в ужасе при мысли о преступлении, которое ему предложили совершить ради добывания средств. Пройдя через все круги унижения, мадам Бовари обратилась к Родольфу; ее ждала неудача; у Родольфа не нашлось 3000 франков. Ей оставался лишь один путь: вымолить прощение у мужа? Нет. Объяснить ему все? Нет, ибо этот муж окажется достаточно великодушен, чтобы простить ее, а этого унижения она принять не могла: ей оставалось отравить себя.

Теперь мы подходим к скорбным сценам. Муж стоит рядом с ледяным телом жены. Он велет принести ее ночную сорочку, приказывает завернуть ее в нее и поместить ее останки в тройной гроб.

В один прекрасный день он открывает секретер и находит там портрет Родольфа, его письма и письма Леона. Думаете, его любовь тогда рушится? О нет, нет! Напротив, он возбужден и превозносит эту женщину, которой обладали другие, о чем свидетельствуют эти сувениры сладострастия, оставленные ею; и с этого момента он забрасывает свою практику, свою семью, пускает по ветру последние остатки своего достояния и однажды его находят мертвым в беседке в его саду, сжимающим в руке длинную прядь черных волос. Таков роман. Я пересказал его вам, не опустив ни единой сцены. Он называется «Мадам Бовари». Вы по справедливости могли бы дать ему другое названье и озаглавить его: «История прелюбодеяний одной провинциалки».

Господа, первая часть моей задачи выполнена. Я вел повествование, теперь я буду цитировать, а за цитатами последуют обвинения, которые выдвигаются по двум пунктам: оскорбление общественной морали и оскорбление религиозной морали. Оскорбление общественной морали заключается в сладострастных картинах, которые я представил вашему взору; оскорбление религиозной морали состоит в смешении сладострастных образов со священными предметами. Я перехожу к цитатам. Я буду краток, ибо вы прочтете весь роман целиком. Я ограничусь цитированием четырех сцен, или, скорее, четырех картин. Первой будет сцена падения с Родольфом; второй — религиозная реакция между двумя прелюбодеяниями; третьей — падение с Леоном, что составляет второе прелюбодеяние, и, наконец, четвертой — смерть мадам Бовари.

Прежде чем поднять занавес над этими четырьмя картинами, позвольте мне спросить, какие краски, какими манерами кисти пользуется м-р Флобер — ибо этот роман есть картина, и необходимо знать, к какой школе он принадлежит, — какие краски он использует и какого рода портрет он пишет со своей героини.

Общий колорит автора, позвольте мне сказать вам, есть колорит сладострастный — до, во время и после падений! Когда она еще ребенок лет десяти или двенадцати, она находится в монастыре урсулинок. В этом возрасте, когда юная девушка еще не сформировалась, когда женщина еще не способна испытывать те эмоции, что открывают ей новый мир, она отправляется на исповедь:

«Когда она шла на исповедь, она выдумывала мелкие грехи, чтобы подольше остаться там, на коленях во мраке, со сложенными руками, прижавшись лицом к решетке под шепот священника. Сравнения с женихом, мужем, небесным возлюбленным и вечным браком, то и дело звучавшие в проповедях, будоражили в глубинках ее души неожиданную сладость».

Естественно ли для маленькой девочки выдумывать мелкие грехи, коль скоро мы знаем, что для ребенка малейшие прегрешения исповедуются с величайшим трудом? И к тому же, разве в этом возрасте, когда девочка еще не сформировалась, не является тем, что я назвал сладострастной картиной, изображение того, как она выдумывает мелкие грехи в тени, под шепот священника, вспоминая услышанные ею сравнения с суженым, небесным возлюбленным и вечным браком, которые вызывали у нее дрожь сладострастия?

Хотите ли вы увидеть мадам Бовари в ее малых делах, в свободном состоянии, без любовника и без греха? Я опускаю эти слова — «на следующий день» — и ту невесту, которая не оставила ничего такого, чего нельзя было бы угадать или обнаружить, поскольку фраза сама по себе более чем двусмысленна; но мы увидим, каков был муж:

Муж на следующий день, «которого можно было принять за старую деву», новобрачный этой невесты, которая «не оставила ничего неразгаданного, что можно было бы угадать», встал и вышел, «с сердцем, полным блаженства ночи, со спокойным умом и довольной плотью», расхаживая вокруг и «размышляя о своем счастье, подобно тому, кто все еще наслаждается после обеда вкусом трюфелей, которые он переваривает».

Теперь остается, господа, определить литературную печать м-ра Флобера и манеру его кисти. Скажите, что в замке Вобиессар привлекло эту молодую женщину больше всего, что поразило ее сильнее всего? Это все то же самое — герцог де Лавальер, любовник, «как говорится, Марии-Антуанетты, меж господами де Коиньи и де Лозеном». «Взгляд Эммы сам собой обратился к нему как к чему-то необыкновенному и августейшему; он жил при Дворе и спал в постели королев!» Можно ли сказать, что это всего лишь исторический экскурс? Печальный и бесполезный экскурс! История может порождать подозрения, но не имеет права возводить их в ранг фактов. История говорила о колье во всех романах; история говорила о тысяче вещей; но это лишь подозрения, и, повторяю, я не знаю, на каком основании эти подозрения должны утверждаться как факты. И поскольку Мария-Антуанетта умерла с достоинством государыни и спокойствием христианинки, ее кровь должна смыть прегрешения, в отношении которых имеются сильнейшие подозрения! М-ру Флоберу потребовался яркий пример для изображения своей героини, но бог весть почему он взял именно этот, чтобы выразить разом извращенные инстинкты и честолюбие мадам Бовари!

Мадам Бовари превосходно танцует, и вот она вальсирует:

«Они начали медленно, затем пошли быстрее. Они кружились; вокруг них все кружилось — лампы, мебель, панели стен, пол, словно диск на оси. При проходе возле дверей подол платья Эммы зацепился за его брюки. Их ноги соприкоснулись; он опустил взгляд на нее; она подняла глаза на него. Оцепенение охватило ее; она остановилась. Они тронулись снова, и уже стремительнее; виконт, увлекая ее за собой, скрылся с ней в конце галереи, где она, задыхаясь, чуть не упала и на мгновение прислонила голову к его груди. А затем, все так же кружась, но медленнее, он привел ее обратно к месту. Она прислонилась спиной к стене и закрыла глаза руками».

Я прекрасно знаю, что вальс устроен более или менее так же, но от этого он не становится более моральным!

Возьмите мадам Бовари в ее простейших поступках, и мы повсюду, на каждой странице обнаружим ту же самую манеру письма. Даже Жюстен, мальчик соседа-аптекаря, испытывает некоторое изумление, когда его посвящают в секреты туалета этой женщины. Он доносит свое сладострастное восхищение аж до кухни.

«Опершись локтями о длинную доску, на которой она гладила, он жадно разглядывал разложенную вокруг него женскую одежду: ситцевые нижние юбки, косынки, воротнички и панталоны на завязках, широкие на бедрах и сужающиеся книзу».

«Для чего это нужно?» — спрашивал юноша, проводя рукой по кринолину или крючкам.

«Ну что ты, неужели никогда ничего не видел? — смеясь, отвечала Фелисите. — Будто твоя госпожа, мадам Оме, носит не то же самое».

Муж тоже вопрошает в присутствии этой пахнущей свежестью женщины, исходит ли этот аромат от кожи или от сорочки.

«Каждый вечер его ждали пылающий очаг, готовый обед, кресла и хорошо одетая женщина, очаровательная своей пахнущей свежестью, хотя никто не мог сказать, откуда исходит этот парфюм и не кожа ли делает благоуханной ее сорочку».

Хватит цитат в деталях! Вы знаете теперь облик мадам Бовари в покое, когда она никого не подстрекает, когда она не грешит, когда она еще совершенно невинна и когда, по возвращении со свидания, она находится рядом с мужем, которого ненавидит; вы знаете теперь общий колорит картины, общий облик мадам Бовари. Автор приложил величайшие усилия, задействовал весь престиж своего стиля при написании портрета этой женщины. Пытался ли он показать ее со стороны интеллекта? Никогда. Со стороны сердца? Ни в коей мере. Со стороны ума? Нет. Со стороны физической красоты? Даже не это. О! Я прекрасно знаю, что портрет мадам Бовари после прелюбодеяния чрезвычайно ярок; но картина эта прежде всего сладострастна, поза — похотлива, а красота — это красота вызова.

Я перехожу к четырем важным цитатам; я приведу ровно четыре; я придерживаюсь своей схемы: я сказал, что первой будет любовь к Родольфу, второй — религиозная реакция, третьей — любовь к Леону, четвертой — ее смерть.

Вот первая. Мадам Бовари близка к падению, почти готова поддаться.

«Домашняя серость толкала ее на распутные фантазии, супружеские нежности — на прелюбодейные желания. Ей хотелось бы, чтобы Шарль бил ее, дабы получить больше прав ненавидеть его, отомстить ему».

Что соблазнило Родольфа и подготовило его? Вырез платья мадам Бовари, который в некоторых местах разошелся по швам корсажа. Родольф привел своего слугу к Бовари, чтобы пустить тому кровь. Слуга был очень болен, и мадам Бовари держала таз.

«Мадам Бовари взяла таз, чтобы поставить его под стол. При движении, которое она совершила, наклонившись, ее юбка (это было летнее платье с четырьмя воланами, желтое, с длинной талией и широким подолом) распустилась вокруг нее на плитах комнаты; и поскольку Эмма, сгибаясь, слегка покачнулась при вытягивании рук, материя то тут, то там подавалась в соответствии с изгибами ее бюста».

Вот размышление Родольфа: «Он снова увидел Эмму в ее комнате, одетую так же, как он ее видел, и он раздел ее».

Это первый день, когда они заговорили друг с другом. «Они посмотрели друг на друга. Высшее желание заставило их сухие губы затрепетать, и мягко, без всяких усилий их пальцы сплелись».

Таковы прелюдии падения. Необходимо прочитать о самом падении.

«Когда амазонка была готова, Шарль написал господину Буланже, что его жена к его услугам и что они надеются на его любезность.

На следующий день в полдень Родольф появился у дверей Шарля с двумя верховыми лошадьми. У одной на ушах были розовые розетки, а на спине красовалось дамское седло из оленьей кожи.

Родольф надел высокие мягкие сапоги, говоря себе, что она, без сомнения, никогда ничего подобного не видела. В самом деле, Эмма была зачарована его видом, когда он стоял на площадке в своем длинном бархатном сюртуке и белых вельветовых бриджах».

«Как только он коснулся земли, лошадь Эммы пустилась в галоп. Родольф поскакал рядом с ней».

Вот они в лесу.

«Он увлек ее дальше, к небольшому водоему, где ряска зеленела на воде. Увядшие кувшинки неподвижно лежали между камышами. От шума их шагов в траве лягушки прыгали в стороны, чтобы спрятаться.

— Я неправа! Я неправа! — говорила она. — Я безумна, что слушаю вас!»

«— Почему же? Эмма! Эмма!»

«— О, Родольф! — медленно произнесла молодая женщина, прислоняясь к его плечу».

«Сукно ее амазонки зацепилось за бархат его сюртука. Она откинула назад свою белую шею, вздымающуюся от вздоха, и, запинаясь, в слезах, охваченная долгой дрожью и пряча лицо, она предалась ему».

Затем она встала и, стряхнув усталость сладострастия, вернулась к домашнему очагу, к тому очагу, где ее ждал обожавший ее муж. Испытывает ли она после этого первого падения, после этого первого прелюбодеяния, после этой первой ошибки чувство раскаяния в присутствии этого обманутого мужа, который ее боготворит? Нет! С поднятой головой она входит, прославляя прелюбодеяние.

«Но когда она увидела себя в зеркале, она изумилась своему лицу. Никогда ее глаза не были такими большими, такими черными, такой глубокой глубины. Что-то неуловимое в ее существе преобразило ее. Она повторяла: "У меня есть любовник! любовник!" — наслаждаясь этой мыслью так, словно к ней вернулась вторая юность. Итак, наконец-то она познает эти радости любви, эту лихорадку счастья, в которой уже отчаялась! Она вступала в чудеса, где все будет страстью, экстазом, бредом».

Итак, начиная с этой первой ошибки, этого первого падения, она превозносила прелюбодеяние, она воспевала песнь прелюбодеяния, его поэзию и его прелести. Это, господа, на мой взгляд, куда опаснее и безнравственнее самого падения! Господа, все меркнет перед этой апологией прелюбодеяния, даже ночные свидания некоторое время спустя:

«Чтобы позвать ее, Родольф бросал щепотку песку в ставни. Она вскакивала от неожиданности; но иногда ему приходилось ждать, ибо у Шарля была мания болтать у камина, и он не мог остановиться. Она безумствовала от нетерпения; будь на то воля ее глаз, она выбросила бы его в окно. Наконец она начинала раздеваться, затем брала книгу и продолжала преспокойно читать, словно книга ее забавляла. Но Шарль, лежа в постели, звал ее присоединиться к нему.

— Ну же, Эмма, — говорил он, — пора.

— Да, иду, — отвечала она.

Затем, поскольку свечи слепили его, он отворачивался к стене и засыпал. Она ускользала — улыбающаяся, трепещущая, раздетая.

У Родольфа был большой плащ; он закутывал ее в него и, обхватив рукой за талию, безмолвно уводил в конец сада».

«Это было в беседке, на той же скамье из старых сучьев, где некогда Леон так влюбленно глядел на нее летними вечерами. Теперь она о нем и не вспоминала.

Ночной холодок заставлял их прижиматься друг к другу ближе; вздохи их губ казались им глубже; глаза их, различимые с трудом, — крупнее; и среди тишины произносились негромкие слова, что падали на их души звучно, кристаллично и отзывались многократными вибрациями».

Господа, знаете ли вы где-нибудь в мире язык более выразительный? Видывали ли вы картину более сладострастную? Послушайте дальше:

«Никогда еще мадам Бовари не была столь прекрасна, как в этот период; обладала она той неописуемой красотой, что проистекает от радости, от энтузиазма, от успеха и является лишь гармонией темперамента с обстоятельствами. Ее желания, ее горести, пережитый опыт наслаждения и ее вечно юные иллюзии — подобно тому, как почва, дождь, ветры и солнце заставляют расти цветы — постепенно развивали ее, и она наконец расцвела во всей полноте своей природы. Ее веки казались выточенными нарочно для ее долгих влюбленных взглядов, в которых исчезавший зрачок тонул, тогда как сильное дыхание расширяло ее нежные ноздри и приподнимало мясистый угол губ, оттененный на свету легким черным пушком. Можно было подумать, что искусный в замыслах художник расположил завитки волос на ее шее; они падали густой массой, небрежно и с изменчивыми перипетиями их прелюбодеяния, распускавшего их изо дня в день. Голос ее приобрел теперь более мягкие интонации, фигура тоже; что-то неуловимое и проникающее исходило даже из складок ее платья и от линии ее стопы. Шарль, как и в первые дни их брака, находил ее восхитительной и совершенно неотразимой».

До сего времени красота этой женщины заключалась в ее грации, ее элегантности и ее нарядах; наконец она предстает перед вами без покрывала, и вы можете судить, украсило ее прелюбодеяние или нет.

«— Уведи меня, — вскричала она, — унеси меня! О, умоляю тебя!»

«И она бросилась ему на губы, словно желая исторгнуть там неожиданное согласие, источаемое им в поцелуе».

Вот портрет, господа, который м-р Флобер умеет рисовать. Как расширяются глаза этой женщины! Что-то восхитительное разливается вокруг нее, а затем — ее падение! Ее красота никогда не была столь блистательна, как на следующий день после ее падения и в последующие дни. То, что показывает вам автор, — это поэзия прелюбодеяния, и я снова спрашиваю вас, не выражают ли эти сладострастные страницы глубокую безнравственность!

Я перехожу ко второй ситуации, каковой является религиозная реакция. Мадам Бовари тяжело больна, она при смерти. Ее возвращают к жизни, и ее выздоровление знаменуется небольшим религиозным пробуждением.

«Именно в этот час господин Бурнизьен приходил навестить ее. Он справлялся о ее здоровье, сообщал новости, увещевал ее обратиться к религии вкрадчивой болтовней, не лишенной своего очарования. Самая мысль о его сутане утешала ее».

Наконец она отправляется к причастию. Мне не очень по душе встречать эти святые вещи в романе; но по крайней мере, когда о них говорят, не следует искажать их своим языком. Есть ли в этой прелюбодейной женщине, идущей к причастию, хоть что-то от раскаявшейся веры Магдалины? Нет, нет; она все та же страстная женщина, ищущая иллюзий и ищущая их даже среди самых августейших и святых предметов.

«Однажды, в разгар болезни, она сочла себя умирающей и попросила причастия; и пока в ее комнате готовились к таинству, пока превращали покрытый сиропами ночной столик в алтарь, а Фелисите усыпала пол лепестками георгинов, Эмма чувствовала проходящую сквозь нее силу, освобождающую ее от мук, от всякого восприятия, от всякого чувства. Ее исцелившееся тело больше не мыслило; начиналась другая жизнь; ей казалось, что ее сущность, возносясь к Богу, аннигилируется в этой любви, подобно сгорающему ладану, что тает в пару».

На каком же языке молятся Богу языком, обращенным к любовнику в излияниях прелюбодеяния? Без сомнения, нам скажут, что это местный колорит, и оправдают тем, что экзальтированная, романтическая женщина ничего не делает, даже в религии, как все остальные. Никакой местный колорит не может оправдать эту смесь! Сладострастная в один день, религиозная в другой, нет такой женщины — даже в других странах, под небом Испании или Италии, — которая шептала бы Богу прелюбодейные ласки, даримые ею любовнику. Вы можете оценить этот язык, господа, и вы не оправдаете внедрения прелюбодейных слов в святилище Божества ни при каких обстоятельствах!

Такова вторая ситуация. Я перехожу к третьей, представляющей собой череду прелюбодеяний.

После религиозного перехода мадам Бовари снова готова пасть. Она отправляется в театр в Руане. Дают «Лючию ди Ламмермур». Эмма возвращается к своему старому "я".

«Ах, если бы в свежести своей красоты, до осквернения браком и разочарований прелюбодеяния она могла закрепить свою жизнь на каком-нибудь великом, сильном сердце, тогда добродетель, нежность, сладострастие и долг слились бы воедино, и она никогда не пала бы с такого высокого счастья».

Увидев на сцене Лагарди, она испытала желание броститься к нему в объятия, найти прибежище в его силе, словно в воплощении любви, и сказать ему: "Возьми меня, уведи меня, пойдем! Твоя, твоя, с тобой все мои пыл и все мои мечты!"

Леон был вместе с Бовари.

«Он стоял позади нее, прислонившись плечом к стене ложи; время от времени она чувствовала, как вздрагивает под горячим дыханием его ноздрей, падавшим на ее волосы».

Вам только что говорили об осквернении браком; затем вам показывают прелюбодеяние во всей его поэзии, в его неизъяснимых соблазнах. Я говорил, что выражение следует исправить на следующее: разочарования брака и осквернение прелюбодеянием. Очень часто, находясь в браке, вместо безоблачного счастья, которое себе обещают, находят лишь жертвы и горечь. Слово "разочарование" тогда может быть использовано оправданно, а "осквернение" — никогда.

У Леона и Эммы свидание в соборе. Оглядываются они по сторонам или нет — не имеет значения. Они выходят.

«Какой-то мальчишка резвился у ограды.

— Поди позови мне кеб!»

«Ребенок подпрыгнул мячиком по улице Катр-Ван; затем они остались одни на несколько минут, лицом к лицу, немного смущенные.

— Ах, Леон! Право... я не знаю... должна ли я, — прошептала она. Затем с более серьезным видом: — Знаешь, это ведь очень неприлично?

— С чего бы? — возразил клерк. — В Париже так принято.

И это как неотразимый аргумент решило дело».

Теперь мы знаем, господа, что падение в кебе не произошло. Из щепетильности, которая делает ему честь, редактор «Ревю де Пари» вымарал пассаж о падении в кебе. Но если «Ревю» и опустило шторки кеба, оно позволяет нам проникнуть в комнату, где у них было назначено свидание.

Эмма хотела уйти, потому что дала слово вернуться в тот же вечер.

«К тому же Шарль ждал ее, и в сердце своем она уже ощущала ту трусливую покорность, что для некоторых женщин является одновременно наказанием и искуплением прелюбодеяния».

Оказавшись на тротуаре, Леон продолжал идти; она следовала за ним до самого отеля; он поднялся по лестнице, открыл дверь и вошел. Какое объятие! Слова следовали одно за другим быстро после поцелуев. Они рассказывали о разочарованиях недели, о своих предчувствиях, о страхах насчет писем; но теперь все было забыто, и они стояли лицом к лицу, с их смехом сладострастия и ласковыми прозвищами.

«Кровать была большой, красного дерева, в форме ладьи. Занавеси из красного левантина свисали с потолка и слишком сильно выгибались к колоколообразному изголовью; и не было на свете ничего прекраснее ее темной головки и белой кожи, выделявшихся на этом пурпурном фоне, когда она с движением стыдливости скрестила оголенные руки, пряча лицо в ладонях.

Теплая комната с ее неброским ковром, веселыми украшениями и спокойным светом казалась созданной для интимности страсти».

Нам рассказывают, что произошло в той комнате. Вот еще отрывок, весьма важный как образец сладострастной живописи:

«Как они любили эту милую комнатку, полную веселья, несмотря на ее несколько поблекшее великолепие! Они всегда находили мебель на тех же местах, а иногда шпильки для волос, которые она забыла в прошлый четверг под пьедесталом часов. Они завтракали у камина за маленьким круглым столом, инкрустированным палисандром. Эмма резала мясо, клала кусочки ему в тарелку со всевозможными кокетливыми ужимками и смеялась звонким и распутным смехом, когда пена шампанского переливалась из бокала на кольца ее пальцев. Они были настолько погружены в обладание друг другом, что мнили себя у себя дома и думали, будто проживут там до самой смерти, как две вечно юные супружеские пары. Они говорили "наша комната", "наш ковер", она даже говорила "мои туфельки" — подарок Леона, бывший ее капризом. Они были из розового атласа, окаймленные лебяжьим пухом. Когда она садилась к нему на колени, ее ножка, казавшаяся тогда короткой, повисала в воздухе, и изящная туфелька без задника держалась лишь на носках ее босой стопы.

Он впервые вкусил неизъяснимую утонченность женских изысканных мелочей. Он никогда не встречал этой градости речи, этой сдержанности в одежде, этих поз утомленной горлицы. Он восхищался экзальтацией ее души и кружевом на ее нижней юбке. К тому же разве она не была "дамой" и замужней женщиной — настоящей любовницей, в конце концов?»

Это, господа, описание, которое, я надеюсь, не оставляет желать ничего лучшего с точки зрения убедительности. Вот еще одно, или, вернее, продолжение той же сцены:

«Она произносила слова, которые воспламеняли его, с такими поцелуями, что исторгали его душу. Где она научилась этим ласкам — почти бестелесным, столь глубоким и ускользающим?»

О! Я прекрасно понимаю, господа, то отвращение, которое внушал ей тот муж, что желал обнять ее по ее возвращении; я отлично постигаю, что после свидания подобного рода она ночью ощущала с ужасом «этого мужчину, простертого рядом с ее плотью и спящего».

Это еще не все, ибо, согласно последней картине, которую я не могу опустить, она пресытилась своим сладострастием.

«Она постоянно сулила себе глубокое блаженство в следующую поездку. Затем она признавалась себе, что не чувствует ничего необыкновенного. Это разочарование быстро сменялось новой надеждой, и Эмма возвращалась к нему более распаленная, более алчущая, чем прежде. Она торопливо раздевалась, срывая тонкие шнурки своего корсета, что вились вокруг ее бедер словно скользящая змея. Она шла на цыпочках, босиком, чтобы еще раз убедиться, что дверь заперта; затем, бледная, сосредоточенная и молчаливая, единым движением бросалась к нему на грудь с долгой дрожью».

Я замечаю здесь две вещи, господа: восхитительную картину, порожденную талантливой рукой, но отвратительную картину с моральной точки зрения. Да, м-р Флобер умеет украшать свои полотна всеми ресурсами искусства, но без художественной сдержанности. У него нет никакой марли, никаких вуалей, это природа во всей ее наготе, во всей ее сырости!

Еще одна цитата:

«Они знали друг друга слишком хорошо для любых неожиданностей обладания, удесятеряющих его радости. Она была так же сыта им, как он пресыщен ею. Эмма находила в прелюбодеянии всю пошлость брака».

Пошлость брака и поэзия прелюбодеяния! Порой это осквернение брака, порой пошлость, но неизменно — поэзия прелюбодеяния. Вот те ситуации, господа, которые м-р Флобер любит живописать и которые, к несчастью, живописует слишком хорошо.

Я рассказал о трех сценах: сцена с Родольфом, и вы видели падение в лесу, апологию прелюбодеяния и эту женщину, чья красота возрастала благодаря этой поэзии. Я говорил о религиозном переходе, и вы увидели там молитву, запечатленную прелюбодейным языком. Я говорил о втором падении, я развернул перед вами сцены, происходившие с Леоном. Я показал вам сцену в кебе — вымаранную — и представил вам картину комнаты и постели. Теперь, когда мы полагаем, что ваши убеждения сформированы, мы переходим к последней сцене — сцене возмездия.

Многочисленные купюры были сделаны, судя по всему, «Ревю де Пари». Вот в каких выражениях м-р Флобер жалуется на это:

«Какое-то соображение, мне непонятное, побудило "Ревю де Пари" изъять номер от 1 декабря. Вновь охваченное сомнениями по случаю выхода текущего номера, оно сочло нужным вырезать еще больше пассажей. Вследствие этого я желаю снять с себя всякую ответственность за строки, следующие ниже; читателю сообщается, что он видит лишь фрагменты, а не законченное произведение».

Пройдем же мимо этих фрагментов и обратимся к смерти. Она отравляет себя. Она травит себя — почему? Ах, смерть — это такая мелочь, думает она; я засну, и все будет кончено. Затем, без угрызений совести, без признания, без слезы раскаяния в этом самоубийстве, вызванном ночными прелюбодеяниями, она идет принимать таинство для умирающих. К чему таинство, коль скоро в своей последней мысли она направляется к небытию? К чему, когда нет ни слезы, ни вздоха Магдалины по поводу ее греха неверности, ее самоубийства или ее прелюбодеяний?

Следом за этой сценой идет сцена соборования. Это святые и священные слова для каждого. Именно с этими словами засыпали наши предки, наши отцы и наши родственники, и с ними однажды наши дети увидят засыпающими нас. Когда хотят к ним прибегнуть, делать это следует с точностью; не нужно по меньшей мере сопровождать их сладострастным образом прошлой жизни.

Вы знаете, как священник совершает священные помазания на лбу, ушах, рту, стопах, произнося при этом литургические фразы: quidquam per pedes, per auras, per pectus и т. д., неизменно сопровождая их словом misericordia… грех с одной стороны и жалость с другой. Эти святые, священные слова должны воспроизводиться точно; и если их нельзя воспроизвести точно, по крайней мере ничего сладострастного не должно быть к ним примешано.

«Она медленно повернула лицо и, казалось, преисполнилась радости при внезапном виде фиолетовой епитрахили, вновь обретя, без сомнения, посреди временного затишья в своей боли утерянное сладострастие первых мистических порывов с начинающимися видениями вечного блаженства.

Священник поднялся, чтобы взять распятие; тогда она протянула вперед шею, как жаждущий, и, припав губами к телу Богочеловека, придавила его изо всех угасающих сил самым полным поцелуем любви, какой когда-либо давала. Затем он прочитал Misereatur и Indulgentiam, омочил правый большой палец в масле и начал совершать соборование. Сначала на глаза, столь алкавшие всякой мирской помпы; затем на ноздри, жадные до теплого ветерка и любовных ароматов; затем на рот, извергавший ложь, кривившийся в гордыне и вопивший в похоти; затем на руки, наслаждавшиеся чувственными прикосновениями; и, наконец, на подошвы ног, некогда столь быстрые, когда она бежала удовлетворять свои желания, и которые не будут ходить больше никогда».

Теперь в молитвах за упокой умирающих, которые читает священник, в конце или по окончании каждого стиха звучат такие слова: "Христианская душа, исходи в высшую обитель". Они шепчутся в тот момент, когда последний вздох умирающего слетает с его губ. Священник читает и т. д.

«По мере того как предсмертный хрип становился сильнее, священник молился быстрее; его молитвы сливались с подавленными рыданиями Бовари, и порой все казалось потонувшим в глухом бормотании латинских слогов, что гудели, словно погребальный звон».

На манер чередования этих слов автор попытался составить для них нечто вроде отклика. Он помещает на тротуаре слепца, который заводит песню, чьи профанные слова служат своего рода ответом на молитвы об уходящих из жизни.

Вдруг на мостовой послышался громкий стук деревянных башмаков и треск палки; и раздался голос — хриплый голос, который запел —

"Служанки в знойный летний день
В любви находят лишь усладу.
А ветер дует в этот день,
И юбку унесло за ограду".

Это момент, когда умирает мадам Бовари.

Итак, мы видим здесь следующую картину: с одной стороны — священник, читающий молитвы об уходящих; с другой — шарманщик, который исторгает из умирающей женщины

"ужасный, неистовый, отчаянный смех, ибо ей показалось, будто она видит безобразное лицо бедняка, выделяющееся на фоне вечной ночи, как угроза… Она в судорогах откинулась на матрас. Все приблизились. Она была мертва".

А затем позже, когда тело остывает, прежде всего следует уважать труп, который только что покинула душа. Когда муж стоит там на коленях, оплакивая свою жену, когда он расправляет над ней саван, любой другой остановился бы, но м. Флобер делает последний мазок кистью:

"Простыня провалилась от груди до колен, а затем приподнялась на кончиках пальцев ног".

Такова сцена смерти. Я сократил ее и скомпоновал определенным образом. Теперь вам предстоит рассудить и определить, присутствует ли в ней смешение священного и профанного, или, вернее, смешение священного и сладострастного.

Я рассказал этот роман, я предъявил ему обвинение и, позвольте мне сказать, против того рода искусства, который культивирует м. Флобер — искусства реалистичного, но не сдержанного. Вы увидите, до каких пределов он дошел. Недавно мне в руки попал экземпляр журнала «Ревю де Пари» — не нам выдвигать обвинения против «Ревю де Пари», а нам предстоит узнать, к какой школе принадлежит м. Флобер, и я прошу вашего разрешения зачитать вам несколько строк, не имеющих отношения к преследуемой в судебном порядке книге м. Флобера, лишь для того, чтобы показать, до какой степени он преуспевает в этом роде живописи. Он любит изображать искушения, особенно те искушения, которым поддалась Мадам Бовари. Что ж, я нахожу образец в своем роде в следующих строках из «Ревю де Пари» за январь месяц за подписью Гюстав Флобер, посвященных искушению святого Антония. Бог знает, что это за тема, о которой можно сказать многое, но я не верю, что можно придать изображению большую живость, а картине — более сильные штрихи. Аполлоний говорит святому Антонию: —

"Что такое знание? Что такое слава? Желаешь ли ты освежить свои взоры под влажными жасминами? Желаешь ли ты ощутить, как твое тело погружается, словно в волну, в сладкую плоть изнывающих от страсти женщин?"

Ах! Что же! Здесь та же краска, та же сила кисти, та же живость выражения!

Резюмирую. Я проанализировал книгу, я рассказал историю, не пропустив ни единой страницы, затем я выдвинул обвинение, что составило вторую часть моей задачи. Я представил некоторые портреты, я показал Мадам Бовари в покое, рядом с ее мужем, в контакте с теми, кого она не смогла искусить, и я указал вам на сладострастный колорит этого портрета! Затем я проанализировал некоторые из великих сцен: падение с Родольфом, религиозный переход, встречи с Леоном, сценой смерти, и во всем этом я нахожу двойной состав правонарушения против общественной морали и против религии.

Мне понадобилось всего две сцены: разве вы не видите морального надругательства в падении с Родольфом? Разве вы не видите в этом прославления прелюбодеяния? И затем религиозное надругательство, которое я нахожу в описании исповеди, в религиозном переходе и, наконец, в сцене смерти.

Перед вами, господа, трое виновных: м. Флобер, автор книги, м. Лоран-Пиша, который принял ее к публикации, и м. Пилле, который ее отпечатал. В данном деле нет проступка без огласки, и все лица, причастные к огласке, должны понести равное наказание. Но мы спешим заявить, что заведующий журналом и печатник занимают лишь второстепенное положение. Главный преступник — это автор, м. Флобер; м. Флобер, предупрежденный запиской редактора, протестовал против изъятий, сделанных в его произведении. За ним следует м. Лоран-Пиша, с которого вы потребуете отчета не в том изъятии, которое он совершил, а в том, которое он должен был совершить; и, наконец, появляется печатник, являющийся часовым у дверей скандала. М. Пилле, к тому же, честный человек, против которого я ничего не имею. Мы просим от вас лишь одного — применить к нему закон. Печатники должны читать; если они не читают или не читают то, что печатают, они делают это на свой страх и риск. Печатники — не машины; они обладают привилегией, они приносят присягу, они находятся в особом положении и они несут ответственность. Более того, они, если позволите так выразиться, подобны передовому отряду; если они пропускают проступок, это все равно что пропустить врага. Сделайте наказание для Пилле столь мягким, сколь пожелаете, будьте столь снисходительны к заведующему журналом, сколь вам угодно; но что касается Флобера, главного виновника, то именно для него вы должны приберечь свою строжайшую карательную меру!

Моя задача выполнена; мы ждем возражений со стороны защиты. Общее возражение будет звучать так: но в конце концов роман в целом морален, ибо разве прелюбодеяние не наказывается?

На это возражение есть два ответа: я считаю, что в гипотетически моральном произведении морального вывода нельзя достичь путем представления сладострастных деталей, которые мы здесь находим. И опять же я говорю: произведение не морально в своей основе.

Я утверждаю, господа, что сладострастные детали не могут быть прикрыты моральным выводом, иначе можно было бы описывать любые вообразимые оргии, описывать всю мерзость падшей женщины, заставив ее умереть на больничной койке для неимущих. Было бы дозволено изучать и изображать все позы сладострастия. Это шло бы вразрез со всеми правилами здравого смысла. Это означало бы подносить яд к дверям каждого, а противоядие — лишь немногим, если таковое вообще найдется. Кто те люди, которые читают роман м. Флобера? Интересуются ли они политической или социальной экономией? Нет! Легкие страницы «Мадам Бовари» попадают в руки еще более легкие, в руки молодых девушек, порой замужних женщин. Что ж, когда воображение совращено, когда это совращение падает на сердце, когда сердце поведает об этом чувствам, неужели вы думаете, что холодный рассудок будет иметь большую силу против этого соблазна чувств и настроений? И затем, человек не должен слишком сильно полагаться на свою силу и свою способность к добродетели; у человека низкие инстинкты и высокие идеи, и при всем том добродетель — лишь результат порой кропотливого усилия. Сладострастные картины обычно имеют большее влияние, чем холодный рассудок. Вот что я отвечаю на эту теорию, то есть мой первый ответ; но у меня есть и второй.

Я утверждаю, что роман «Мадам Бовари» с философской точки зрения безнравственен. Без сомнения, мадам Бовари умерла от яда; она много страдала, это правда; но она умерла в свое время и по своей воле, не потому, что совершила прелюбодеяние, а потому, что сама этого захотела; она умерла во всем блеске своей юности и красоты; она умерла после того, как у нее было два любовника, оставив мужа, который любил ее, который боготворил ее, который нашел портрет Родольфа, его письма и письма Леона, который читал послания женщины, дважды прелюбодейки, и который после этого продолжал любить ее еще сильнее, даже по ту сторону могилы. Кто осудит эту женщину в книге? Никто. Таков итог. В книге нет ни одного человека, который осудил бы ее. Если вы сможете найти хоть одного мудрого человека, если вы сможете найти хотя бы одну главную добродетель, с помощью которой прелюбодейка подвергается осуждению, я неправ. Но если во всей книге нет ни одного человека, который заставил бы ее склонить голову, если нет ни единой идеи, ни единой строки, силой которых прелюбодейка была бы бичевана, то прав я, и книга безнравственна!

Должна ли книга быть осуждена во имя супружеской чести? Нет, ибо супружеская честь представлена здесь преданным мужем, который после смерти жены встречается с Родольфом и пытается отыскать на лице любовника черты любимой им женщины. Спрашиваю вас, можете ли вы клеймить эту женщину во имя супружеской чести, когда в книге нет ни единого слова, в котором муж не склонялся бы перед прелюбодейкой?

Должна ли она быть осуждена во имя общественного мнения? Нет, ибо общественное мнение олицетворено в гротескном существе, в аптекаре Оме, окруженном смешными людьми, над которыми эта женщина доминировала.

Осудите ли вы ее во имя религиозного чувства? Нет, ибо это чувство вы видите воплощенным в кюре Бурнизьене, священнике столь же гротескном, как и аптекарь, верующем лишь в физические страдания, но никогда — в моральные, и являющемся чуть более чем материалистом.

Осудите ли вы ее во имя совести автора? Я не знаю, что думает автор, но в главе 10, единственной философской главе его книги, я читаю следующее:

"После смерти любого человека всегда наступает своего рода оцепенение; до того трудно постичь это наступление небытия и смириться с мыслью о нем".

Это не крик неверия, но это по меньшей мере крик скептицизма. Без сомнения, это трудно постичь и в это трудно поверить, но к чему это оцепенение, которое проявляется при смерти? К чему? Потому что этот испуг есть нечто таинственное, потому что это трудно постичь и судить, хотя с этим и приходится смиряться. И что до меня, то я говорю: если смерть есть начало уничтожения, если преданный муж чувствует, как растет его любовь при известии о прелюбодеяниях его жены, если мнение представлено гротескным существом, если религиозное чувство представлено смешным священником, то прав только один человек, и этот человек — Эмма Бовари, — Мессалина была права против Ювенала.

Таков финал книги, составленный не автором, а человеком думающим и проникающим в суть вещей, человеком, который искал в этой книге лицо, способное подчинить себе эту женщину. Таковых там нет. Единственным лицом, которое властвовало, была мадам Бовари. Необходимо искать за пределами книги; мы должны обратиться к христианской морали, которая является фундаментом современной цивилизации. По этому стандарту все объясняется, все становится ясным.

Во имя ее прелюбодейка заклеймена, осуждена не потому, что ее поступок является опрометчивостью, подвергающей ее разочарованиям и сожалениям, а потому, что это преступление против семьи. Вы клеймите и осуждаете самоубийство не потому, что это глупость (безумец не несет ответственности), не потому, что это трусливый поступок (ибо он порой требует определенного физического мужества), а потому, что это презрение к долгу в жизни, которую мы проживаем, и крик неверия в жизнь будущую.

Этот кодекс морали клеймит реалистическую литературу не за то, что она рисует страсти: ненависть, месть, любовь (мир видит лишь внешнюю сторону, и искусство должно их рисовать), а за то, что рисует их без уз, без границ. Искусство без правил — это не искусство. Оно подобно женщине, сбросившей с себя всю одежду. Навязывать искусству единственное правило общественной приличия — значит не подчинять его, не бесчестить его. Возвышаются только благодаря правилу. Таковы, господа, принципы, которые мы исповедуем, такова доктрина, которую мы защищаем по совести.

 * * * * *

Речь защиты

М. СЕНАРА

Господа, м. Гюстав Флобер обвинен перед вами в создании дурной книги; в том, что в этой книге он оскорбил общественную мораль и религию. М. Гюстав Флобер находится рядом со мной и утверждает перед вами, что он создал честную книгу; он утверждает перед вами, что мысль в его книге, от первой до последней строки, есть мысль нравственная; и что, если бы она не была извращена (а вы имели возможность убедиться за последний час, каким огромным талантом можно обладать для извращения мысли), она была бы (и вновь станет в скором времени) для вас, как она уже стала для читателей этой книги, сугубо нравственной и религиозной мыслью, способной перевестись на следующий язык: возбуждение добродетели через ужас перед пороком.

Я приношу сюда утверждение м. Гюстава Флобера и бесстрашно выставляю его на свет речи прокурора, ибо это утверждение серьезно; и именно через личность его создателя, через те обстоятельства, которые привели к написанию книги, я собираюсь разъяснить его вам.

Это утверждение серьезно в силу личности того, кто его делает: и, позвольте мне сказать вам, м. Гюстав Флобер для меня не незнакомец, который дает мне указания и нуждается в моих рекомендациях — я говорю не только о его нравственности, но и о его положении. Я прихожу сюда, в это помещение, исполняя долг совести после прочтения книги, после того как почувствовал себя возвышенным этим чтением во всем том, что есть честного и глубоко религиозного. Но в то же время, приходя сюда во исполнение долга совести, я прихожу исполнить и долг дружбы. Я помню и никогда не забуду, что его отец был моим давним другом. Его отец, чьей дружбой я долго гордился до самого последнего дня его жизни, его отец — позвольте мне назвать его прославленным отцом — в течение тридцати лет был главным хирургом больницы в Руане. Он заведовал анатомическим театром Дюпюитрена и, передавая науке великие знания, обогатил ее некоторыми громкими именами; я упомяну лишь одно — имя Клоке. Он оставил по себе не только доброе имя в науке, он оставил великую память в своем огромном служении человечеству. И в то же время, вспоминая о своих узах дружбы с ним, я хочу сказать вам, что его сын, привлеченный к суду за оскорбление нравственности и религии, этот сын — друг моих детей, каким я был другом его отца. Я знаю его мысли, я знаю его намерения, и адвокат имеет здесь право выступить в качестве личного поручителя своего клиента.

Господа, великое имя и великие воспоминания налагают обязательства. У м. Флобера не было недостатка в детях. Их было трое: два сына и дочь, умершая в двадцать один год. Старший был признан достойным сменить отца; и сегодня, как и на протяжении многих лет, он продолжает миссию, которую его отец вел тридцать лет. Младший сын здесь; он находится на скамье подсудимых. Оставив им значительное состояние и великое имя, их отец возложил на них обязанность быть людьми ума и сердца, то есть людьми полезными. Брат моего клиента бросился на поприще, где каждый день приносит свою службу. Этот же посвятил свою жизнь науке и словесности, причем лежащая перед вами работа является его первым трудом. Эта первая работа, господа, которая вызывает страсти, как выразился прокурор, является результатом долгих штудий и глубоких размышлений. М. Гюстав Флобер — человек серьезного склада, по самой своей природе обращающий свое внимание на серьезные темы, на печальные сюжеты. Он вовсе не тот человек, которого прокурор в пятнадцати или двадцати вырванных тут и там фразах представил вам создателем сладострастных картин. Нет; в его натуре, повторяю я, есть все самое суровое, самое серьезное и даже самое печальное, что только можно вообразить. Его книга, если восстановить единую фразу, если поставить рядом с процитированными строками те, которые предшествуют им и следуют за ними, приобретет свой истинный колорит, как только вы поймете намерения автора. И от тех слишком ловких слов, которые вы прослушали, у вас останется лишь воспоминание о чувстве глубокого восхищения перед талантом, способным так преображать вещи.

Я уже говорил вам, что м. Гюстав Флобер — человек серьезный и строгий. Его штудии, соответствующие его характеру, были серьезными и широкими. Они охватывали не только все ветви литературы, но и надлежащие сферы. М. Флобер не из тех людей, кто довольствуется наблюдениями даже в лучших местах, где он жил; он искал лучшее в других краях; Qui mores multorum vidit et urbes.

После смерти отца и окончания учебы в колледже он посетил Италию и с 1848 по 1852 год путешествовал по странам Востока — Египту, Палестине, Малой Азии, — в каковых странах человек путешествующий и привносящий в свои странствия тонкий ум, несомненно, мог приобрести нечто возвышенное, нечто поэтическое, равно как и тот колорит и престиж стиля, на которые только что указал прокурор, чтобы обосновать вменяемый в вину проступок. Тот престиж стиля, те литературные достоинства, на которые было указано с таким блеском в этих дебатах, налицо, но никоим образом они не могут служить поводом для обвинения.

С момента своего возвращения в 1852 году м. Гюстав Флобер писал и стремился воплотить в крупном замысле результат своих тщательных и серьезных штудий, результат того, что он собрал во время своих путешествий.

Каков же выбранный им замысел, каков сюжет, который он взял, и как он его трактовал? Мой клиент принадлежит к любой из школ, названия которых я только что услышал в речи прокурора. Бог знает, он принадлежит к реалистической школе в том смысле, что занимается реальностью вещей. Он принадлежит к психологической школе в том смысле, что его занимают не материальные вещи, а человеческие чувства и развитие страстей всюду, где оказывается человек. К романтической школе он принадлежит, пожалуй, меньше, чем к любой другой, потому что, если романтизм и проявляется в его книге так же, как и реализм, то лишь в некоторых иронических выражениях тут и там, которые прокурор принял всерьез. Больше всего м. Флобер желал взять сюжет для изучения из реальной жизни, создав из него несколько правдивых типов среднего класса и придя в конце концов к какому-то полезному результату. Да, больше всего моего клиента в предпринятых им штудиях занимала именно эта полезная цель, преследуемая путем выведения на сцену трех-четырех персонажей из реального общества, живущих в условиях действительной жизни и предстающих перед глазами читателя в верной картине того, что очень часто встречается в мире.

Прокурор, суммируя свое мнение о «Мадам Бовари», сказал:

"Вторым названием этого произведения могло бы быть: «История прелюбодеяний провинциальной женщины»".

Я решительно протестую против такого названия. Одно это, если бы я не слушал вашу речь от начала до конца, доказало бы мне предвзятость, в которой вы накрепко увязли. Нет! Вторым названием этого произведения является вовсе не «История прелюбодеяний провинциальной женщины»; это, если уж абсолютно необходимо иметь второе название: история воспитания, слишком часто встречающегося в провинции; история тех опасностей, к которым ведет подобное воспитание; история деградации, нечестности, самоубийства, рассматриваемых как следствие первого проступка — проступка, к которому приводит дурной путь, увлекающий порой молодую женщину. Это история воспитания и той плачевной жизни, прологом которой такое воспитание часто служит. Вот что хотел изобразить м. Флобер, а вовсе не прелюбодеяния провинциальной женщины. Вы тотчас же поймете это, прочитав инкриминируемую книгу.

Теперь прокурор усматривает во всем этом и сквозь все это сладострастный колорит. Если бы удалось взять то количество строк книги, которые он вырезал, и сопоставить их параллельно с другими строками, которые он оставил, мы получили бы общую пропорцию примерно один к пятистам; и вы увидели бы, что эта пропорция один к пятистам никоим образом не носит сладострастного характера; она существует лишь при условии вырезания и комментирования.

Итак, что же пожелал изобразить м. Флобер? Во-первых, воспитание, данное женщине и стоящее выше тех условий, в которых она родилась, — нечто такое, что слишком часто случается среди нас, надо признаться. Затем — смесь несогласующихся элементов, которые таким образом порождаются в сознании женщины; и затем, когда наступает брак, особенно если брак не соответствует воспитанию, а скорее условиям, в которых женщина родилась, автор объясняет все эти факты, происходящие в той обстановке, которую он описывает.

Что он показал? Он показывает женщину, вступающую на путь порока из-за разочаровывающего брака; затем порок в его последней степени, деградацию и нищету. Вскоре, когда через чтение нескольких пассажей я ознакомлю вас с книгой в целом, я потребую от этого трибунала привилегии принять постановку вопроса на следующих условиях: будет ли эта книга, попавшая в руки молодой женщины, иметь следствием направление ее к легким удовольствиям, к прелюбодеянию, или, напротив, покажет ли она ей опасность первого шага и вызовет ли у нее трепет ужаса? Если поставить вопрос так, ваша совесть скоро примет решение.

Я заявил здесь, что м. Флобер хотел изобразить женщину, которая вместо того, чтобы попытаться приспособиться к условиям, в которых она оказалась, к своему положению и своему рождению, вместо того чтобы стремиться стать частью той жизни, к которой принадлежала, была занята тысячей чужеродных устремлений, почерпнутых из образования, стоявшего слишком высоко над ней; вместо того чтобы сообразоваться с обязанностями своего положения, быть спокойной женой сельского врача, с которым она должна была проводить дни, вместо того чтобы искать счастье в своем доме и своем браке, она искала его в бесконечных фантазиях; и затем, встретив на пути молодого человека, который флиртовала с ней, она вела с ним ту же игру (Бог знает, оба они были достаточно неопытны!), постепенно подталкивая себя вперед и пугаясь, когда она обращалась к религии своих ранних лет и находила ее недостаточной. Вскоре мы увидим, почему так происходило. Сначала незнание молодого человека и ее собственное оберегают ее от опасности. Но вскоре она встречает человека такого сорта, каких слишком много на свете, который завладевает ею — этой бедной женщиной, уже развращенной и готовой сбиться с пути. Вот главный пункт; теперь необходимо посмотреть, что делает с этим книга.

Прокурор приходит в негодование — и, на мой взгляд, несправедливо с точки зрения совести и человеческого сердца — по поводу той первой сцены, где мадам Бовари находит своего рода удовольствие, радость в том, что она сломала свою тюрьму, и возвращается домой со словами: «У меня есть любовник». Полагаете ли вы, что это не первый крик человеческого сердца! Доказательство между вами и мной. Но мы должны заглянуть немного дальше, и тогда мы увидим, что если первый момент, первый миг падения вызывает у этой женщины своего рода транспорт радости, делириума, то в нескольких строчках дальше разоблачение себя обнаруживает и, следуя выражению автора, она кажется униженной в собственных глазах.

Да, разочарование, горе и раскаяние приходят к ней одновременно. Человек, которому она доверилась, которому она отдалась, воспользовался ею лишь на мгновение, как игрушкой; раскаяние и сожаление терзают теперь ее сердце. Вас шокировало, когда это назвали разочарованием от прелюбодеяния; вы предпочли бы осквернение со стороны писателя, который поставил бы перед вами женщину, не понявшую брака, почувствовавшую себя оскверненной от соприкосновения с мужем и искавшую свой идеал в другом месте, но обнаружившую разочарования от прелюбодеяния. Это слово вас шокировало; вместо разочарования вы пожелали бы осквернения прелюбодеянием. Этот трибунал будет судьей. Что до меня, если бы я изобразил того же персонажа, я сказал бы ей: Бедная женщина! Если ты веришь, что поцелуи твоего мужа монотонны и томительны, если ты нашла лишь банальности — это слово особо привлекало наше внимание — банальности брака, — если тебе кажется, что ты видишь осквернение в союзе, где любовь не председательствует, берегись, ибо твои мечты суть иллюзия, и однажды ты будешь жестоко обманута. Но этот человек, господа, который умеет говорить сильно, использует слово «осквернение», чтобы выразить то, что мы назвали бы «разочарованием», и он употребил истинное слово, хотя и туманное для того, кто не привносит в него никакого ума. Я предпочел бы, чтобы он не выражался столь сильно, не произносил слова «осквернение», а скорее отвращал женщину от обмана, от разочарования и говорил ей: там, где ты думаешь обрести любовь, ты найдешь лишь распутство; где ты мнишь найти счастье, там лишь горечь. Муж, который спокойно занимается своими делами, целует тебя, надевает домашний колпак и ест с тобой суп, — прозаический муж, вызывающий у тебя отвращение; ты стремишься к мужчине, который будет любить тебя, боготворить; дитя мое! этот мужчина окажется распутником, который взял тебя на минуту ради забавы. В первый раз в этом будет некоторая иллюзия, возможно, во второй; ты можешь вернуться домой радостной, распевая песню прелюбодеяния: «У меня есть любовник!», но в третий раз ты уже не захочешь идти к нему, ибо придет разочарование. Мужчина, о котором ты мечтала, потеряет весь свой престиж; ты снова найдешь в любви банальности брака, и на сей раз с презрением, брезгливостью, отвращением и мучительным расколом совести.

Вот что, господа, сказал м. Флобер, что он изобразил, что содержится в каждой строке его книги; и это отличает его произведение от всех других произведений подобного рода. Под его рукой великие беспорядки общества фигурируют на каждой странице, и прелюбодеяние шествует повсюду, преисполненное отвращения и стыда. Он привнес в обычные жизненные отношения самое мощное поучение, какое только можно дать молодой женщине. И Бог знает, что для тех из наших молодых женщин, которые не находят в возвышенных, честных принципах и строгой религии достаточных сил, чтобы удержаться в исполнении своих обязанностей матерей, или не находят их в том смирении и практической науке жизни, которая велит нам сообразоваться с тем, что мы имеем, но уносят свои мечты вовне (а самые честные, самые чистые из наших молодых женщин в прозаической жизни своих домашних очагов порой терзаемы тем, что происходит извне), книга вроде этой принесла бы лишь одно размышление. В этом вы можете быть уверены. И именно это имел в виду м. Флобер.

И обратите особое внимание на одну вещь: м. Флобер вовсе не тот человек, который живописал для вас очаровательное прелюбодеяние, чтобы явиться позже с Deus ex machina; нет, вас слишком быстро уводят к последней странице. Прелюбодеяние у него — лишь череда терзаний, раскаяния и сожалений; и затем он приходит к финальной, страшной искупительной развязке. Это чрезмерно. Если м. Флобер и грешит, то чрезмерностью; и я покажу вам сейчас, что под этим подразумевается. Искуплению не дают ждать, и именно это делает книгу сугубо нравственной и полезной. Она не обещает молодой женщине несколько прекрасных лет, по окончании которых она сможет сказать: после такого и умереть не жалко. Нет! Со второго дня наступают горечь и разочарование. Вывод для нравственности обнаруживается в каждой строке книги.

Эта книга написана с силой наблюдения, которой отдал должное правительственный прокурор. И именно на это я хотел бы обратить ваше внимание, потому что если обвинение не имеет под собой оснований, оно должно рухнуть. Эта книга написана с поистине замечательной силой наблюдения за мельчайшими деталями. Статья в «Ревю де Пари», подписанная Флобером, послужила еще одним поводом для обвинения. Пусть правительственный прокурор отметит, во-первых, что эта статья не имеет отношения к обвинению; во-вторых, что мы признаем его невиновным и нравственным в глазах этого трибунала при одном условии: если он будет столь любезен, что зачитает всю статью целиком, начиная с места купюры.

Самое примечательное в книге м. Флобера — это то, что в некоторых отзывах назвали всецело дагерротипной верностью в воспроизведении типа вещей и сокровенной природы человеческой мысли, — и это воспроизведение становится еще более мощным благодаря магии его стиля. Теперь заметьте: если бы он применил эту верность лишь к сценам деградации, вы могли бы с полным правом сказать: автору доставило удовольствие живописать сцены деградации с той силой описания, которая свойственна только ему. С первой и до последней страницы своей книги он неуклонно следует за всеми фактами жизни Эммы, без всяких оговорок, от ее детства в отцовском доме до воспитания в монастыре, ничего не щадя. И те из нас, кто прочитал книгу от корки до корки, могут сказать — и это примечательный момент, который должен представить его в благоприятном для вас свете, не только добиваясь его оправдания, но и снимая с него всякое недоразумение, — что когда он подходит к трудным частям, как раз ко времени деградации, вместо того чтобы поступить так, как поступали некоторые классические авторы (как прекрасно знает прокурор, но позабыл об этом, когда писал свою речь, — несколько страниц сочинений которых у меня с собой здесь, не для того, чтобы зачитывать вам, а чтобы вы могли бегло просмотреть их в суде, и я мог бы процитировать здесь пару строк прямо сейчас), вместо того чтобы поступить так, как поступали наши великие классические авторы, наши великие мастера, которые никогда не колеблются в описаниях, доходя до сцены чувственного соития между мужчиной и женщиной, м. Флобер ограничивается одним словом. Вся его описательная сила исчезает, потому что его мысль целомудренна; потому что там, где он мог бы писать в собственной манере и с магией своего стиля, он чувствует, что есть вещи, которые не следует описывать или даже затрагивать. Прокурор находит, что он все же сказал слишком много. Когда я покажу ему людей, которые в великих философских трудах наслаждались описаниями подобных вещей, и когда в свете этого факта я покажу этого человека, обладающего способностью к описанию в столь высокой степени и который, вместо того чтобы использовать ее, воздерживается и отказывается от нее, я действительно получу право спросить: почему было выдвинуто это обвинение?

Тем не менее, господа, точно так же, как он описал нам приятную колыбель детства Эммы с ее листвой, розоватыми и белыми цветами, радовавшими ее своим цветением и ароматом, он описал ее и тогда, когда она вышла оттуда на другие тропы, на тропы, где она встретила грязь, где ее ноги испачкались от соприкосновения с ней, когда грязь поднялась выше нее самой, и — ему не нужно было об этом рассказывать! Но это означало бы полностью уничтожить книгу, и я захожу достаточно далеко, утверждая, что это уничтожило бы ее моральный элемент под предлогом ее защиты; ибо если порок не может быть показан, если на него нельзя указать, если в картине реальной жизни, имеющей целью показать через мысль, опасность, падение и возмездие, вы запретите подобную живопись, очевидно, что вы вырежете из книги весь ее смысл.

Эта книга не была для моего клиента делом нескольких часов развлечения. Она представляет собой два или три года непрерывного труда. И сейчас я скажу вам кое-что еще: м. Флобер, который после стольких лет труда, стольких штудий, стольких путешествий, стольких заметок, почерпнутых у прочитанных им авторов, — и дай бог вам увидеть первоисточники, из которых он черпал, ибо этот странный факт послужит его оправданию, — м. Флобер (и его сладострастный колорит) весь насквозь проникнут Боссюэ и Массильоном. Именно в изучении этих авторов мы обнаружим его в скором времени ищущим не плагиата, а воспроизведения в своих описаниях мыслей и красок, использованных ими. И можете ли вы поверить после всего этого, проделав эту работу с такой любовью к ней и с определенной целью, что, преисполненный уверенности в себе и после стольких раздумий и размышлений, он пожелал бы немедленно броситься на арену? Он сделал бы это, без сомнения, будь он неизвестным человеком, если бы его имя принадлежало ему на правах единоличной собственности, если бы он считал себя способным распоряжаться им и использовать его так, как ему кажется благоугодно; но, повторяю, он принадлежит к тем, на ком лежит обязательство высокого положения. Его имя — Флобер, он второй сын м. Флобера, и он пожелал занять подобающее место в литературе, глубоко уважая ее моральные и религиозные стороны — не ради скандальной известности судебного процесса, ибо подобная цель не могла прийти ему в голову, а ради личного достоинства, не желая, чтобы его имя стояло во главе публикации, которая не казалась некоторым людям и тем, в кого он верил, достойной опубликования. М. Флобер читал в отрывках и даже целиком друзьям, занимавшим высокое положение в литературном мире, те страницы, которые он надеялся когда-нибудь напечатать, и я уверяю вас, что ни один из них не был оскорблен тем, что сейчас вызвало столь живую строгость со стороны правительственного прокурора. Ни у кого даже мысли такой не возникло. Они просто оценивали и изучали литературную ценность книги. Что же касается нравственной цели, то она настолько очевидна, начертана в каждой строке столь недвусмысленными терминами, что не было никакой нужды поднимать этот вопрос.

Успокоенный насчет достоинств книги, ободренный к тому же виднейшими деятелями прессы, м. Флобер думал лишь о том, чтобы напечатать ее и предать гласности. Повторяю: все единодушно воздали должное ее литературным достоинствам, ее стилю и в то же время той превосходной мысли, которая пронизывала ее от первой строки до последней. И когда этот иск был возбужден, удивлен и глубоко потрясен был не он один, но, позвольте мне сказать, и мы, неспособные постичь этот иск, и я более всех остальных, прочитавший книгу с самым живым интересом сразу же после ее выхода. Но мы — его близкие друзья. Бог знает, что есть некоторые оттенки смысла, которые могли ускользнуть от нас в наших непринужденных привычках, но которые никогда не могли ускользнуть от женщин большого ума, великой чистоты и бесспорного целомудрия. Эти имена не могут быть произнесены перед этой аудиторией, но если бы я мог рассказать вам, что говорили Флоберу, что говорили даже мне матери семейств, прочитавшие эту книгу, если бы я мог поведать об их изумлении после того, как они вынесли из этого чтения столь благое впечатление, что сочли своим долгом поблагодарить автора, если бы я мог рассказать об их изумлении, об их горе, когда они узнали, что эту книгу сочли противоречащей общественной морали и религиозной вере, вере всей их жизни, — ей-богу, в сумме этих оценок нашлось бы достаточно сил, чтобы укрепить меня, если бы я нуждался в укреплении для этой битвы с прокурором.

Однако среди всех голосов одобрения со стороны современной литературы есть один, который я хочу вам назвать. Есть человек, который уважаем не только благодаря великому и прекрасному характеру, который посреди невзгод и даже страданий мужественно боролся каждый день; который велик не только в силу множества деяний, излишних здесь для упоминания, но велик своими литературными трудами, которые необходимо упомянуть, поскольку здесь он авторитет; велик главным образом чистотой, присутствующей во всех его произведениях, целомудрием всех его сочинений — Ламартином.

Ламартин не знал моего клиента; он не знал о его существовании. Ламартин у себя дома в деревне читал «Мадам Бовари» в каждом номере «Ревю де Пари», и Ламартин находил в ней такую силу, что возвращался к ней снова и снова, о чем я вам сейчас расскажу.

Спустя несколько дней Ламартин вернулся в Париж и на следующий день навел справки о том, где живет м. Гюстав Флобер. Он послал в редакцию «Ревю», чтобы узнать, где живет м. Гюстав Флобер, опубликовавший в журнале статьи под заглавием «Мадам Бовари». Затем он поручил своему секретарю пойти и передать приветствие м. Флоберу, выразить ему удовлетворение, испытанное им от чтения его книги, а также желание увидеть нового автора, проявившего себя в произведении подобного рода.

Мой клиент отправился к Ламартину; и нашел в нем не только человека, который ободрил его, но который сказал ему:

"Вы написали лучшую книгу из тех, что я читал за двадцать лет".

Одним словом, его похвала была такова, что в своей скромности мой клиент едва ли решался повторять ее мне. Ламартин доказал ему, что прочел каждый номер, доказав это самым любезным образом — повторяя целиком целые страницы оттуда. Ламартин лишь добавил:

"Хотя я читал даже до последней страницы без оговорок, я осуждаю последние страницы. Вы причинили мне боль, вы буквально заставили меня страдать! Наказание абсолютно несоразмерно преступлению; вы создали жалостливо-страшную смерть! Безусловно, женщина, оскверняющая супружеское ложе, должна ожидать наказания, но это ужасно; это кара, подобной которой я никогда не видел. Вы зашли слишком далеко; вы расшатали мои нервы. Та сила описания, которую вы применили к последнему мгновению смерти, оставила во мне неизгладимое страдание!"

И когда Гюстав Флобер сказал ему:

"Но, месье де Ламартин, знаете ли вы, что я привлечен к суду и вызван в исправительный суд за преступление против общественной морали и религии за то, что написал такую книгу?"

Ламартин ответил:

"Я полагаю, что всю жизнь был человеком, который как в литературных произведениях, так и в прочих всецело понимает, что служит общественной и религиозной морали; мой дорогой дитя, во Франции невозможно найти трибунал, который вас осудит".

Вот что произошло между Ламартином и Флобером вчера, и я имею право сказать вам, что это одобрение принадлежит к числу тех, которые заслуживают того, чтобы их как следует взвесить.

Уяснив это, давайте посмотрим, как моя совесть могла подсказать мне, что «Мадам Бовари» — это хорошая книга, благое дело. И я прошу вашего разрешения добавить, что я не поддаюсь на эти вещи легко, эта легкость не входит в мои привычки. Я беру в руки некоторые литературные произведения, которые, хотя и исходят от наших великих писателей, не задерживаются перед моими глазами и на две минуты. Я передам вам в совещательную комнату несколько строк, чтение которых не доставило мне удовольствия, и я попрошу вашего разрешения сказать вам, что, когда я дошел до конца произведения м. Флобера, я был убежден, что причиной всего этого послужила купюра, сделанная «Ревю де Пари». Я попрошу вас также приплюсовать мою оценку к этой высочайшей и самой выдающейся оценке, о которой я только что упомянул.

Вот, господа, папка, наполненная мнениями всех литераторов нашего времени о произведении, с которым мы имеем дело, среди коих есть самые выдающиеся, выражающие свое изумление при чтении этого нового сочинения, столь же нравственного, сколь и полезного!

Теперь, как же случилось, что подобное произведение может навлечь на себя судебное преследование? Если вы позволите, я расскажу вам. Редллегия «Ревю де Пари», чей читательский комитет прочитал произведение целиком, ибо рукопись была прислана задолго до публикации, очевидно, не нашла ничего предосудительного. Когда настало время печатать номер от 1 декабря 1856 года, один из директоров «Ревю» испугался сцены в экипаже. Он сказал: «Это неконвенционально, мы должны это исключить». Флобер был задет этим изъятием. Он не желал, чтобы оно было сделано без помещения соответствующего примечания внизу страницы. Именно он потребовал этого примечания. Именно он в силу своего авторского самоуважения, не желая ни того, чтобы его труд был искажен, ни того, чтобы создавать проблемы для «Ревю», сказал: «Вы можете убрать это, если находите это наилучшим, но вы укажете, что нечто изъяли». И они согласовали следующее примечание:

"Дирекция сочла необходимым опустить здесь отрывок, который показался «Ревю де Пари» неуместным; мы ставим об этом в известность автора".

Вот исключенный пассаж, который я собираюсь вам зачитать. У нас есть лишь гранка, добыть которую стоило больших трудов. В первой части нет ни единой правки; во второй части исправлено одно слово.

"— Куда прикажете, сударь? — спросил кучер.

"— Куда угодно, — сказал Леон, заталкивая Эмму в экипаж.

"И громыхающая машина тронулась. Она спустилась по улице Гран-Пон, пересекла площадь Искусств, Наполеоновскую набережную, Новий мост и остановилась как вкопанная перед памятником Пьеру Корнелю.

"— Едем дальше! — крикнул голос изнутри.

"Экипаж снова поехал и, едва достигнув перекрестка Лафайет, покатился под уклон и на галопе въехал на станцию.

"— Нет, прямо! — крикнул тот же голос.

"Экипаж выехал через ворота и вскоре, достигнув бульвара, тихонько потрусил под вязами. Кучер отер лоб, зажал кожаную шляпу между колен и погнал экипаж мимо боковой аллеи луга к самой кромке воды.

"Он двигался вдоль реки, по бечевнику, вымощенному острой галькой, и долго ехал в сторону Осселя, за острова.

"Но вдруг он лихо повернул через Катр-Маре, Соттвиль, Ла-Гранд-Шоссе, улицу Эльбёф и сделал третью остановку перед Ботаническим садом.

"— Пошел! Да поживей же! — яростнее прежнего закричал голос.

"И, немедленно возобновив путь, он проехал мимо Сен-Севера, набережной Курандье, набережной Мюль, снова через мост, через площадь Марсова поля и позади больничных садов, где старики в черных сюртуках прогуливались на солнце по террасе, сплошь зеленой от плюща. Он поднялся по бульвар Буврёй, миновал бульвар Кошуаз, затем весь Мон-Рибуде до девильских высот.

«Оно вернулось; и тогда без всякого определенного плана и направления забродило наугад. Экипаж видели у Сен-Поля, у Лескюра, у Мон-Гаргана, у Ла-Руж-Марк и на площади Гайардбуа; на улице Маладрири, улице Динандери, перед церквами Сен-Ромен, Сен-Вивьян, Сен-Маклу, Сен-Никез — возле таможни, у „Вьей Тур“, „Тру Пайп“ и у Монументального кладбища. Время от времени кучер на козлах бросал отчаянные взгляды на кабачки. Он не мог понять, какое яростное стремление к движению заставляет этих людей ни за что не желать останавливаться. Время от времени он пытался сделать это, и тотчас позади него раздавались возгласы гнева. Тогда он снова погонял своих вспотевших кляч, не обращая внимания на их тряску, то и дело натыкаясь на разные предметы, не заботясь об этом, деморализованный и чуть не плача от жажды, усталости и угнетенности.

«А на пристани посреди повозок и бочек и на углах улиц добрый народ таращил глаза на это зрелище, столь необычное в провинции, — экипаж с опущенными шторами, который казался постоянно запертым прочнее, чем гроб, и раскачивался, как судно.

«Однажды среди бела дня в чистом поле, как раз когда солнце сильнее всего пало на старые граненые фонари, голая рука просунулась из-под маленьких штор из желтой ткани и выбросила какие-то обрывки бумаги, которые разлетелись по ветру и вдалеке опустились, словно белые бабочки, на поле цветущего красного клевера.

«Около шести часов экипаж остановился в тихой улочке квартала Бовуазен, и оттуда вышла женщина, которая шла с опущенной вуалью и не поворачивая головы.

«Дoбравшись до постоялого двора, мадам Бовари с удивлением не увидела дилижанса. Ивер, прождавший ее пятьдесят три минуты, наконец уехал.

«Ничто, однако, не могло помешать ей отправиться в путь; она обещала вернуться в тот же вечер. К тому же Шарль ждал ее, и в глубине души она уже ощущала ту трусливую покорность, которая для некоторых женщин служит одновременно наказанием и искуплением за прелюбодеяние».

М. Флобер обращает мое внимание на то, что прокурор осудил эту последнюю фразу.

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПРОКУРОР:

Нет, я на нее указал.

М. СЕНАР:

Несомненно, если бы он высказал порицание, оно бы разбилось о слова: «одновременно наказанием и искуплением за прелюбодеяние». Кроме того, это можно было бы поставить в упрек с таким же основанием, как и другие цитаты, ибо во всем том, что вы осудили, нет ни единого пункта, который можно было бы предъявить всерьез.

Теперь, господа, поскольку этот род фантастического путешествия пришелся не по вкусу редакторам „Ревю де Пари“, он был опущен. Это, безусловно, было избытком осмотрительности со стороны „Ревю“; и совершенно очевидно, что подобный избыток осмотрительности никак не мог послужить материалом для судебного процесса. Сейчас вы увидите, что именно послужило этим материалом. То, что не видно, то, что было исключено, начинает казаться вещью весьма странной. Люди воображают себе многое, и зачастую то, чего не существует, как вы уже убедились из чтения первоначального отрывка. Небеса! Знаете ли вы, что они вообразили? Вероятно, будто в исключенном отрывке содержалось нечто аналогичное тому, что вы будете иметь любезность прочесть в одном из самых поразительных романов пера почтенного члена Французской академии М. Мериме.

М. Мериме в романе под названием „Двойная ошибка“ описывает сцену, происходившую в почтовой карете. Важно не то, где находится экипаж, а, как и здесь, подробности того, что происходит внутри. Я не желаю злоупотреблять терпением присутствующих и передаю книгу прокурору и суду. Если бы мы написали половину или четверть того, что написал М. Мериме, я испытывал бы некоторое затруднение в порученной мне задаче, точнее — мне пришлось бы ее видоизменить; вместо того чтобы говорить то, что я сказал и утверждаю, а именно что М. Флобер написал хорошую книгу, честную, полезную и нравственную, я сказал бы: литература имеет свои права; М. Мериме создал выдающееся литературное произведение, и нам не следует проявлять излишнюю придирчивость к деталям, когда целое безупречно. Я стою на этой позиции; я бы вынес оправдательный приговор, и вы вынесете его. Всевышний! Автор не может согрешить упущением в деле подобного рода. И к тому же у вас есть подробности того, что происходило в экипаже. Но поскольку мой клиент сам ограничился поездкой, обнаруживая происходившее внутри кареты лишь голой рукой, которая появилась из-под занавесок из желтого шелка и выбросила клочья разорванной бумаги, разлетавшиеся по ветру и опускавшиеся вдалеке, словно белые бабочки, на поле цветущего красного клевера, — поскольку мой клиент ограничился этим, никто ничего не знал и каждый предполагал — в силу самого исключения, — будто он поведал по меньшей мере столько же, сколько член Французской академии. Вы видели, что там ничего не было.

Ого! Это злополучное сокращение и породило судебный процесс! Иными словами, когда в редакциях, где совершенно обоснованно следят за всеми сочинениями, способными оскорбить общественную нравственность, увидели это изъятие, они насторожились. Я вынужден заявить, и вы, господа из „Ревю“, позвольте мне констатировать, что они пустили в ход ножницы на два слова раньше, чем следовало; им нужно было начать еще до того, как они сели в экипаж. Вырезать что-либо после этого было сложнее. Это сокращение было поистине злосчастным; но коль скоро вы совершили эту ошибку, господа из „Ревю“, вы, вне всякого сомнения, искупите ее сегодня.

В редакции говорили: остерегайтесь того, что последует за этим, и, когда появился следующий номер, они объявили ему войну до малейшего слога. Сотрудники редакции не обязаны читать все подряд; и когда они увидели, что кто-то написал о женщине, снимающей с себя всю одежду, они испугались настолько, что не стали читать дальше. Правда заключается в том, что, в отличие от наших великих мастеров, Флобер не утруждал себя описанием алебастра ее обнаженных рук, горла и т. д. Он не сказал, как это сделал любимый нами поэт:

Вижу я алебастр прекрасных и страстных телес, Гладких, как черное дерево, лилий, кораллов, и роз, и небесных завес, Как бывало, когда ты предстала пред очами моими, Воплощеньем нагих украшений и нежной стихии, Когда ночи текли и подушки хранили порой Пробужденье и сон под моею хмельною губой.

Он не сказал ничего подобного строкам Андре Шенье. Но в конце концов он произнес:

«Она отдалась… Одежда упала с нее».

Она отдалась! Почему бы и нет? Что, любое описание теперь под запретом? Но когда выдвигают обвинение, следует читать текст целиком, а государственный прокурор прочитал не все. Отрывок, который он обвиняет, не заканчивается там, где остановился он; в нем есть смягчающее обстоятельство, и вот оно:

«Тем не менее на этом челе, покрытом холодными каплями, на этих заикающихся губах, в этих растерянных глазах, в сплетении этих рук было что-то предельное, что-то смутное и мрачное, что, казалось Леону, тонким образом проскользнуло между ними, словно бы разделяя их».

В редакции этого не прочли. Государственный прокурор только что тоже не обратил на это внимания. Он увидел лишь следующее:

«Тогда единым жестом она позволила всей одежде упасть с себя».

И после этого он восклицает: Оскорбление общественной нравственности! Поистине обвинять подобным методом слишком легко. Упаси бог авторов словарей попасться в руки государственного прокурора! Кто сможет избежать осуждения, если посредством вырезания не фраз, а отдельных слов будут выносить суждения о составленном им перечне, который якобы способен оскорбить мораль или религию?

Первая мысль моего клиента, которая, к сожалению, встретила сопротивление, заключалась в следующем: «Остается только одно: немедленно напечатать книгу, не с вырезанными кусками, а все произведение целиком в том виде, в каком оно вышло из-под моих набросков, вернув в него сцену в экипаже». Я разделял его мнение, полагая, что лучшей защитой моего клиента станет полное издание труда с особым указанием на те моменты, к которым мы попросили бы привлечь внимание Суда. Я сам дал название этой публикации: „Записки Гюстава Флобера в защиту от предъявленного ему обвинения в оскорблении религиозной нравственности“. Я написал от руки на обложке: Гражданский суд, шестая палата, с подписью председателя и государственного министра. Там было предисловие, в котором говорилось:

«Меня обвиняют во фразах, вырванных тут и там из моей книги; я могу защищаться лишь с помощью всей книги».

Просить судей прочитать роман целиком — значит требовать слишком многого; но мы предстали перед судьями, которые любят истину, жаждут истины и ради ее постижения не устрашатся никакой усталости. Мы находимся перед судьями, которые хотят правосудия и хотят его истово, и которые без малейших колебаний прочтут то, о чем мы просим их прочесть. Я сказал М. Флоберу: «Немедленно отправьте это в типографию и поставьте мое имя внизу рядом с вашим: СЕНАР, адвокат». Печать уже началась; было выделено сто экземпляров для нашего собственного пользования; работа шла с чрезвычайной быстротой, над ней трудились день и ночь, когда мы получили распоряжение прекратить печатание не книги, а брошюры, в которой инкриминируемое произведение соседствовало с пояснительными примечаниями. Мы обратились в канцелярию генерального прокурора, которая уведомила нас, что запрет носит абсолютный характер и отменен быть не может.

Что ж, да будет так! Мы опубликовали бы книгу с нашими примечаниями и замечаниями; но теперь я прошу вас, господа, если ваше первое чтение оставило вас в сомнениях, прочитать ее во второй раз. Вы охотно сделаете это, поскольку жаждете истины; и вы не можете принадлежать к числу тех, кому стоит принести две строчки чьего-либо текста, чтобы они непременно подогнали их под любые угодные им условия. Вы не желаете, чтобы человека судили по нескольким более или менее искусно сделанным вырезкам. Вы не допустили бы этого; вы не лишили бы его обычных средств защиты. Что ж, книга у вас на руках, и хотя это окажется менее просто, чем вам хотелось бы, вы сами сделаете членение, наблюдения и выводы, потому что вы стремитесь к истине, потому что истина необходима в качестве основы для вашего приговора, и истина родится из серьезного изучения книги.

Тем не менее я не могу на этом остановиться. Государственный министр подверг книгу нападкам, и я обязан защитить ее, дополнить приведенные им цитаты и показать ничтожность обвинения в отношении каждого инкриминируемого отрывка; в этом и будет заключаться вся моя защита.

Я, разумеется, не стану пытаться противопоставить возвышенной, живой, патетической манере, в которую государственный прокурор облек все сказанное им, оценки того же рода; у защиты нет права пользоваться подобными приемами; она должна ограничиться цитированием текста в его первозданном виде.

И прежде всего я заявляю, что нет ничего более ложного, чем то, что было только что сказано о сладострастном колорите. Сладострастный колорит! Где вы его отыскали? Какого рода женщину изобразил мой клиент в „Мадам Бовари“? Боже мой! Это печально произносить, но тем не менее это правда: молодую девушку, рожденную, как и почти все они, честной; по крайней мере, бо́льшая часть их честна, но крайне хрупкую, когда воспитание не укрепляет их, а размягчает и направляет на дурные пути. Он изобразил молодую девушку. Обладает ли она извращенной природой? Нет, но она впечатлительна, склонна к экзальтации.

Государственный прокурор заявил: „Эта девушка неизменно предстает в сладострастном свете“. Нет! Она представлена уроженкой деревни, рожденной на ферме, где она занята всем трудом своего отца и куда никакой намек на сладострастие не может проникнуть ни в ум, ни в сердце. Затем она представлена — вместо того чтобы следовать уготованной ей от природы судьбе, вместо воспитания на ферме или в каком-то аналогичном месте, где ей надлежало бы жить, — она представлена под недальновидным началом отца, который считает, что его дочь непременно нужно обучить в монастыре, — эту девушку, рожденную на ферме, которая должна была выйти замуж за фермера или сельского жителя. Затем ее увозят в монастырь, вырывая из ее привычной сферы. Поскольку в речи государственного прокурора нет ничего незначительного, мы не должны оставлять без ответа ни единого слова. Ах, вы заговорили о ее маленьких грешках и, цитируя из первого номера, произнесли:

«Когда она ходила на исповедь, она выдумывала маленькие грехи, чтобы подольше оставаться там, коленопреклоненная в полумраке… под шепот священника». Вы глубоко заблудились в понимании мысли моего клиента. Он не совершал той ошибки, в которой вы его упрекаете; ошибка целиком на вашей стороне — прежде всего в отношении возраста девушки. Поскольку она поступила в монастырь в тринадцать лет, очевидно, что ей было четырыенадцать, когда она ходила на исповедь. Следовательно, она вовсе не была десятилетним ребенком, как вам заблагорассудилось выразиться, и в этом пункте вы материально ошиблись. Но я вовсе не так уверен в невероятности того, чтобы десятилетнему ребенку нравилось оставаться у исповедальни «под шепот священника».

Все, чего я желаю, — это чтобы вы прочли предшествующие строки, а сделать это, согласен, непросто. И тут обнаруживается неудобство отсутствия под рукой брошюры-мемуара; с таким подспорьем нам не пришлось бы рыться в шести томах!

Я обратил ваше внимание на этот отрывок, чтобы напомнить о Мадам Бовари и ее истинном характере. Позвольте мне сказать то, что кажется мне весьма важным: М. Флобер полностью постиг этот момент и ярко выделил его. Существует разновидность религии, о которой обычно говорят с молодыми девушками, — это худшая из всех религий. На этот счет могут существовать разные мнения. Что до меня, то я прямо заявляю: я не знаю ничего прекраснее, полезнее и необходимее для поддержания не только женщин на жизненном пути, но и самих мужчин, которым порой приходится преодолевать труднейшие испытания, — я не знаю ничего столь же полезного, столь же необходимого, как религиозное чувство, но религиозное чувство серьезное и, позвольте мне добавить, строгое.

Я хочу, чтобы мои дети верили в единого Бога, не в бога абстрактного пантеизма, а в Верховное Существо, с которым они состоят в связи, к которому они привыкли обращаться с молитвой и которое одновременно внушает им трепет и укрепляет их. Эта мысль, видите ли, — ваше убеждение не меньше, чем мое, — это наша сила в дни невзгод, наша сила против того, что мы называем светом; это прибежище или, лучше сказать, сила слабых. Именно эта мысль придает женщинам ту стойкость, которая заставляет их смиряться с тысячей мелочей жизни, которая побуждает их нести все свои страдания к Богу и просить у Него благодати для исполнения своего долга. Эта религия, господа, — религия христианская, и именно она устанавливает связь между Богом и человеком. Христианство, помещая некое посредническое начало между Богом и нами, делает Бога более доступным, а общение с Ним — более легким. То, что Мать Того, Кто сделал Себя Спасителем, принимает молитвы женщин, не может, насколько я понимаю, затронуть чистоту, религиозную святость или само религиозное чувство. Но именно здесь начинается перерождение. Чтобы приспособить религию к любым натуры, в нее привносят всякого рода мелкие, жалкие, ничтожные вещи. Помпезность обрядов, вместо того чтобы быть истинной помпезностью, захватывающей душу, часто вырождается в торговлю реликвиями, медальонами, изображениями святых и малых дев. К чему обращаются детские умы, любознательные, страстные и нежные, в особенности умы молодых девушек? К этим обессиленным, блеклым, жалким образам религиозного духа. Тогда они берут на себя маленькие религиозные обязанности для исполнения, маленькие благочестивые проявления нежности, любви, и вместо того чтобы иметь в своей душе чувство Бога, чувство долга, они предаются грезам, мелким уловкам, малому благочестию. И тогда появляется поэзия, и тогда возникают, — о чем нельзя не сказать, — тысяча мыслей о милосердии, о нежности, о мистической любви, тысяча форм, которые вводят молодых девушек в заблуждение и овеществляют религию. Эти бедные дети, от природы доверчивые и слабые, привязываются ко всей этой поэзии и мечтам вместо того, чтобы примкнуть к чему-то более разумному и строгому. Отсюда и случается, что среди женщин оказывается столь много ярых ревнительниц веры, которые вовсе не являются религиозными. И когда ветер сдувает их с пути, по которому они должны идти, вместо того чтобы обрести силы для борьбы с ним, они находят лишь некое сладострастие, которое приводит их в смятение.

Ах! Вы обвинили меня в том, что я смешал религиозный элемент со сладострастием в картине современного общества! Обвиняйте лучше общество, среди которого мы живем, но не обвиняйте человека, который вслед за Боссюэ восклицает: «Проснитесь и будьте начеку перед лицом опасности!» И скажите отцам семейств: Берегитесь! Это не лучшие обычаи для ваших дочерей; во всех этих примесях мистицизма есть нечто такое, что наделяет религию чувственным оттенком; скажите это, и вы произнесете правду. Именно за это вы обвиняете Флобера; именно за это я превозношу его поведение. Да, он весьма отчетливо предупредил обо всем спектре опасностей, проистекающих из экзальтации молодых особ, которые берут на себя мелкие обязанности благочестия вместо того, чтобы привязаться к сильной и суровой религии, способной поддержать их в день слабости. А теперь вы увидите, откуда берется выдумка о маленьких грехах «под шепот священника». Прочтите страницу 30:

«Она читала „Поля и Виргинию“ и мечтала о бамбуковой хижине, о негре Доминго, о собаке Фиделе и больше всего — о сладкой дружбе милого маленького брата, который ищет для тебя красные ягоды на деревьях выше колоколен или бегает босиком по песку, принося тебе птичье гнездо».

Разве это сладострастно, господа? Продолжим чтение.

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПРОКУРОР:

Я не говорил, что этот отрывок сладострастен.

М. СЕНАР:

Прошу прощения, но именно в этом отрывок вы усмотрели сладострастную фразу, и лишь оторвав ее от того, что ей предшествовало и за ней следовало, вы смогли придать ей сладострастный вид.

«Вместо того чтобы слушать мессу, она разглядывала в своей книге благочестивые виньетки с лазоревыми краями и любила страдающего агнца, священное сердце, пронзенное острыми стрелами, или бедного Иисуса, падающего под несомым им крестом. В качестве умерщвления плоти она пыталась ничего не есть целый день. Она ломала голову над тем, какой бы обет исполнить».

Не забывайте об этом: когда кто-то выдумывает маленькие грехи для исповеди и ищет обеты для исполнения, как вы обнаружите в предыдущей строке, очевидно, что откуда-то у него появились несколько превратные представления. И теперь я спрашиваю вас, должен ли я обсуждать ваш отрывок! Я продолжаю:

«Вечером, перед молитвой, в учебной комнате устраивали религиозное чтение. По будням это был какой-нибудь конспект священной истории или „Беседы“ аббата Фрессенуа, а по воскресеньям — отрывки из „Гения христианства“ в качестве развлечения. Как чутко внимала она поначалу звучным стенаниям его романтической меланхолии, отзывавшейся эхом во Вселенной и вечности! Если бы ее детство прошло в лавочке какого-нибудь торгового квартала, она, пожалуй, открыла бы свое сердце для тех лирических вторжений Природы, которые обычно доходят до нас лишь в книжных переводах. Но она слишком хорошо знала деревню; она знала мычание скота, дойку, плуг. Привыкнув к безмятежным видам жизни, она, напротив, устремлялась к волнующим. Море она любила лишь за его бури, а зеленые нивы — лишь тогда, когда их пересекали развалины. Она желала извлекать из вещей личную пользу и отметала как бесполезное все, что не служило сиюминутному желанию ее сердца, обладая темпераментом более сентиментальным, нежели художественным, и выискивая эмоции, а не пейзажи».

Вы увидите, с какой деликатной осмотрительностью автор ввел образ благочестивой старой девы и как под видом преподавания религии в монастырь просачивается новый элемент посредством принесенного чужим человеком романа. Не забывайте об этом, когда заходит речь о религиозной нравственности.

«В монастыре жила старая дева, которая приходила на неделю каждый месяц, чтобы починить белье. Пользуясь покровительством духовенства, поскольку она принадлежала к старинному дворянскому роду, разоренному Революцией, она обедала в трапезной за столом добрых сестер, а после трапезы немного беседовала с ними, прежде чем вернуться к работе. Воспитанницы часто ускользали из классной комнаты, чтобы навестить ее. Она наизусть знала любовные песни прошлого века и пела их вполголоса, продолжая шить. Она рассказывала истории, сообщала новости, бегала в город по поручениям и исподтишка одалживала старшим девочкам какой-нибудь роман, который неизменно носила в карманах своего фартука и длинные главы которого сама пожирала в перерывах между работой».

Это просто поразительно с литературной точки зрения, и снисхождение может быть оказано лишь человеку, который написал эти восхитительные пассажи в качестве предостережения против всех опасностей подобного рода воспитания, в качестве указания молодым женщинам на те подводные камни в жизни, среди которых им предстоит оказаться. Продолжим:

«Все в них было о любви, о влюбленных, о милых друзьях, о преследуемых дамах, падающих в обморок в уединенных беседках, о почтальонах, убитых на каждой станции, о лошадях, загоненных насмерть на каждой странице, о мрачных лесах, сердечных муках, обетах, рыданиях, слезах и поцелуях, о челноках при лунном соне, о соловьях в тенистых рощах, о „джентльменах“, храбрых, как львы, нежных, как агнцы, добродетельных так, как никто никогда не бывал, вечно безупречно одетых и плачущих ручьями. В течение полугода Эмма в свои пятнадцать лет пачкала руки книжками из старых библиотек для чтения. Позже, благодаря Вальтеру Скотту, она воспылала любовью к историческим событиям, мечтала о старинных сундуках, караульнях и менестрелях. Ей хотелось бы жить в каком-нибудь старинном поместье, подобно тем дамам с затянутыми талиями, которые в тени стрельчатых арок проводили дни, опершись подбородком о камень и глядя из глубины веков на кавалера с белым султаном, скачущего на черном коне по дальним полям. В ту пору она боготворила Марию Стюарт и испытывала восторженное преклонение перед знаменитыми или несчастными женщинами. Жанна д’Арк, Элоиза, Аньес Сорель, прекрасная Ферроньера и Клеманс Изора выступали для нее подобно кометам в темной необъятности небес, где также виднелись, затерявшись в тени и ничем между собой не связанные, Людовик Святой со своим дубом, умирающий Баярд, некие жестокости Людовика XI, капля Варфоломеевской ночи, султан беарнца и неизбывная память о расписных тарелках, прославляющих Людовика XIV.

«На уроках музыки, в балладах, что она пела, не было ничего, кроме маленьких ангелочков с золотыми крыльями, мадонн, лагун, гондольеров, — мягких сочинений, позволявших ей сквозь туманность слога и слабость музыки различить притягательную фантасмагорию сентиментальных реалий».

И вот об этом вы позабыли, когда та бедная деревенская девушка, вернувшись на ферму и выйдя замуж за деревенского лекаря, получает приглашение на вечер в Замок, — вы попытались привлечь к этому внимание судей, стремящихся показать, будто в вальсе, в котором она участвовала, было нечто сладострастное. Вы не вспомнили об этом воспитании, когда эта несчастная женщина очарована тем, что приглашение уносит ее из будничного очага мужа и приводит в Замок, где она видит изысканных господ, прекрасных дам и старого герцога, который, как говорили, имел огромный успех при Дворе! Государственный прокурор проявил прекрасные эмоции по поводу королевы Марии-Антуанетты! Разумеется, среди нас нет никого, кто не разделял бы его мыслей; подобно ему, мы трепетали при имени этой жертвы Революции, но здесь речь идет вовсе не о Марии-Антуанетте, а о замке Вобьесар.

Там находился старый герцог, который, как говорили, состоял в связи с королевой и на которого были устремлены все взоры. И когда эта молодая женщина оказалась перенесена посреди этого мира, воплотившего все фантастические мечты ее юности, можете ли вы удивляться охватившему ее опьянению? И вы обвиняете ее в сладострастии! Лучше обвините сам вальс — этот танец наших больших современных балов, где, как выразился один недавний автор, женщина «склоняет голову на плечо партнера, чьи руки обнимают ее». Вы находите мадам Бовари сладострастной в описании Флобера, но нет такого мужчины — и я не сделаю исключения для вас, — который, участвуя в подобном балу и наблюдая такого рода вальс, не ловил бы себя на желании оградить свою жену или дочь от этого удовольствия, в котором столько необузданного. Если, полагаясь на целомудрие, окутывающее эту молодую женщину, мы позволяем ей порой предаваться этому удовольствию, санкционированному светом, необходимо весьма сильно рассчитывать на эту оболочку целомудрия, и сколь бы сильно на нее ни рассчитывали, вовсе не слывет неслыханным выражать те впечатления, которые Флобер выразил во имя морали и целомудрия.

Вот она в замке Вобьесар, за которой наблюдает старый герцог, к которой благосклонны все окружающие, и вы вопиете: Какая детализация! Что все это значит? Детали повсюду, хотя мы цитируем лишь один отрывок.

«Мадам Бовари заметила, что многие дамы не положили свои перчатки в бокалы.

«Но в верхнем конце стола, один среди всех этих женщин, склонившись над своей полной тарелкой, с завязанной под подбородком, как у ребенка, салфеткой, сидел старик и ел, позволяя каплям соуса капать изо рта. Его глаза были налиты кровью, а на затылке красовалась маленькая косичка, перевязанная черной лентой. Это был тесть маркиза, старый герцог де Лавальер, некогда фаворит графа д’Артуа во времена вондевильских охот у маркиза де Конфлана, и, как поговаривали, любовник королевы Марии-Антуанетты между господином де Куиньи и господином де Лозеном».

Защищайте королеву, защищайте ее прежде всего перед лицом эшафота, говорите, что в силу своего титула она имела право на уважение, но умерьте свои обвинения, когда кто-то ограничивается словами о том, что он был, мол, любовником королевы. Неужели это настолько серьезно, что вы упрекаете нас в оскорблении памяти этой несчастной женщины?

«Он прожил жизнь, полную шумного разгула, дуэлей, пари, похищений; он растратил свое состояние и напугал всю семью. Слуга, стоявший за его креслом, громко называл ему на ухо блюда, на которые тот указывал, заикаясь, и глаза Эммы то и дело невольно обращались к этому старому человеку с отвисшими губами — как к чему-то из ряда вон выходящему. Он жил при дворе и спал в постели королев!

«Полилось ледяное шампанское. Эмма вся задрожала, ощутив его холод во рту. Она никогда не видала гранатов и не пробовала ананасов».

Вы видите, что эти описания поистине прелестны и что нет ничего проще, чем вырвать строчку здесь и там ради создания определенного колорита, против которого восстает моя совесть. Это не сладострастный колорит, это лишь жизненная правда; это литературный элемент и в то же время элемент нравственный.

Перед нами молодая девушка, чье воспитание вам знакомо, ставшая женщиной. Государственный прокурор вопрошал: Пыталась ли она вообще полюбить своего мужа? Он не читал книгу; если бы он прочитал ее, то не стал бы выдвигать подобное возражение.

У нас есть, господа, эта бедная женщина, предающаяся мечтам на первых порах. На странице 34 вы найдете ее грезы. И здесь есть нечто большее, о чем государственный прокурор умолчал и о чем должен поведать я, — это ее впечатления после смерти матери; вы очень скоро убедитесь, сладострастны ли они! Будьте любезны раскрыть страницу 33 и следовать за мной:

«Когда умерла ее мать, она первые дни много плакала. Она велела сделать траурный медальон из волос покойной и в письме в Берто, полном печальных размышлений о жизни, просила похоронить ее когда-нибудь в той же могиле. Добрый человек решил, что она больна, и приехал навестить ее. Эмма втайне радовалась тому, что с первой же попытки достигла редкого идеала блеклых жизней, недостижимого для заурядных сердец. Она позволила себе плыть по течению ламартиновских меандров, слушала арфы на озерах, все песни угасающих лебедей, шуршание падающих листьев, чистых дев, восходящих на небеса, и голос Вечности, разносящийся по долинам. Она устала от этого, не желала признаваться в этом, продолжала по привычке и в конце концов с удивлением почувствовала себя успокоенной, без большей печали в сердце, чем морщин на челе».

Я хочу ответить на упрек государственного прокурора в том, будто она не прилагала никаких усилий, чтобы полюбить мужа.

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПРОКУРОР:

Я не упрекал ее в этом, я сказал, что у нее не получилось полюбить его.

М. СЕНАР:

Если я заблуждался, если вы не высказывали упрека, это лучший ответ, который только можно дать. Мне показалось, будто я услышал его от вас; давайте посмотрим, как я мог ошибиться. Впрочем, вот что я читаю в конце страницы 36:

«И все же, в согласии с теориями, которые она считала правильными, она пожелала заставить себя полюбить его. При лунном свете в саду она декламировала все страстные рифмы, знание которых хранила в памяти, и, вздыхая, пела ему немало меланхоличных адажио; но после этого она чувствовала себя столь же спокойной, как и прежде, а Шарль казался не более влюбленным и ничуть не более тронутым.

«Когда она таким образом некоторое время стучала кремнем о свое сердце, не высекая искры, будучи при этом столь же неспособной понять то, чего не испытывала, сколь и поверить во что-либо, не облеченное в условные формы, она без труда убедила себя в том, что страсть Шарля — вовсе не нечто запредельное. Его всплески чувств вошли в систему; он обнимал ее в определенные часы. Это была одна привычка среди прочих, и ее, подобно десерту, ждали после монотонного обеда».

На странице 37 мы находим целый ряд подобных вещей. И вот здесь начинается опасность. Вы знаете, как она была воспитана, и я прошу вас не забывать об этом ни на секунду.

Нет такого человека, который, прочтя это, не сказал бы, что М. Флобер — не просто великий художник, но человек с сердцем за то, что в последних шести страницах он обратил весь ужас и пренебрежение на женщину, а все сочувствие перенес на мужа. Он великий художник, как уже было сказано, потому что оставил мужа таким, каким он был, не стал преображать его, и до самого конца тот остается все тем же добрым человеком, заурядным, посредственным, исполненным профессионального долга, крепко любящим жену, но лишенным образования или возвышенности мысли. Он остается прежним у смертного одра своей жены. И тем не менее нет человека, к которому память возвращалась бы с большим участием.

Почему? Потому что он до конца сохранил простоту и прямоту сердца; потому что до конца исполнил свой долг, пока его жена сбивалась с пути. Его смерть столь же прекрасна и трогательна, сколь отвратительна смерть его жены. На теле умершей женщины автор показал пятна от вырванного ядом содержимого; они пачкают белый саван, в котором она отправляется в могилу, и он сделал ее, как и желал, предметом омерзения; но там есть человек, который возвышен, — это муж, стоящий у могилы. Там есть человек, величественный, возвышенный, чья смерть восхитительна, — муж, который, чувствуя себя сокрушенным смертью жены, видит впоследствии, как все иллюзии сердца, оставшиеся у него, соединяются в образе его жены в могиле. Сохраните это, я умоляю вас, в своей памяти. Автор зашел дальше, чем требовалось, — как заметил Ламартин, — сделав смерть женщины отвратительной, а ее наказание — ужаснейшим. Автор сосредоточил все внимание на человеке, который не сошел с пути долга, который сохранил свой посредственный характер (ибо автор не мог изменить его натуру), но который сохранил и всю щедрость своего сердца, в то время как на жену, обманувшую его, разорившую его, выдавшую его ростовщикам, пустившую в оборот фальшивые векселя и в конце концов пришедшую к самоубийству, были обрушены все накопившиеся ужасы. Мы увидим, что это естественно, — смерть этой женщины, которая, не приди она к концу от яда, была бы сломлена тяжестью окружавших ее несчастий. Автор осознал это. Его книга не имела бы читателей, поступи он иначе, не будь он столь щедр на завораживающие образы и мощные картины, в которых его упрекают, дабы показать, к чему способно привести столь опасное воспитание, как у мадам Бовари.

Флобер неустанно подчеркивает превосходство мужа над женой, и какое превосходство, если позволите? Превосходство простого исполненного долга, в то время как жена удалялась от своего. Вот она, закрепленная наклонностями этого дурного воспитания; вот она, отправившаяся после сцены бала навстречу юноше Леону, столь же неопытному, как и она сама. Она кокетничает с ним, но не смеет идти дальше; ничего не происходит. Затем появляется Родольф, который забирает эту женщину себе. Бросив на нее мимолетный взгляд, он изрек: эта женщина что надо. Она станет легкой добычей, поскольку легкомысленна и неопытна. Что до падения, перечитайте, пожалуйста, страницы 42, 43 и 44. У меня найдется всего пара слов об этой сцене, а именно: здесь нет никаких деталей, никаких описаний, ни единого образа, способного потревожить чувства; падение обозначается единственным словом: «Она отдалась». Я умоляю вас перечитать подробности падения Клариссы Гарлоу, которое, однако, я не слышал охарактеризованным как дурная книга. М. Флобер заменил Родольфа Ловеласом, а Эмму — Клариссой. Если вы сравните двух авторов и две книги, то оцените ситуацию по достоинству.

Но я возвращусь к негодованию государственного прокурора. Его шокирует, что раскаяние не следует незамедлительно за падением и что вместо выражения горечи она с удовлетворением произносит: «У меня есть любовник!» Но автор был бы неверен правде жизни, если бы заставил это чарующее питье казаться горьким в тот момент, когда оно еще касается губ. Тот, кто писал так, как понимает прокурор, возможно, и был бы нравственен, но он говорил бы то, чего нет в природе. Нет, чувство вины не пробуждается в первый же миг проступка; иначе он бы и не совершался. Нет, женщина не может отрешиться от этого опьянения даже под воздействием всей тяжести совершенного ею греха в те мгновения, когда она пребывает в ослеплении, опьяняющем ее. Она чувствует лишь это опьянение; она возвращается домой счастливой, сияющей и повторяющей в сердце: «У меня есть любовник!» Но может ли это длиться долго? Вы прочли страницы 424 и 425. На обеих страницах, и вплоть до страницы 428, чувство отвращения к любовнику еще не проявилось; но она уже охвачена страхом и тревогой. Она размышляет, взвешивает обстоятельства и полагает, будто вовсе не желает расставаться с Родольфом:

«Что-то более сильное, чем она сама, влекло ее к нему; до такой степени, что однажды, увидев ее появление врасплох, он нахмурился, как человек недовольный.

— Что с тобой? — произнесла она. — Ты болен? Скажи мне!

«Наконец он со sérieux заявил, что ее визиты становятся опрометчивыми, что она компрометирует себя.

«Постепенно опасения Родольфа передались и ей. Поначалу любовь пьянила ее, и она ни о чем другом не помышляла. Но теперь, когда он стал необходим ее жизни, она боялась утратить хоть что-то из этого или даже нарушить покой. Возвращаясь от него, она озиралась вокруг, с тревожным вниманием следя за каждым силуэтом на горизонте и за каждым деревенским окном, откуда ее могли заметить. Она прислушивалась к шагам, крикам, стуку плугов и замирала на месте, побелев и дрожа сильнее, чем осиновые листья, колыхавшиеся над головой».

Вы несомненно видите, что она не заблуждалась; она отчетливо чувствовала: в этом есть нечто такое, о чем она и не помышляла. Давайте откроем страницы 433 и 434, и вы убедитесь еще больше:

«Когда ночь выдавалась дождливой, они укрывались в кабинете врача, между каретным сараем и конюшней. Она зажигала одну из кухонных свечей, которые прятала за книгами. Родольф располагался там как у себя дома. Вид библиотеки, секретера, словом, всей обстановки пробуждал в нем веселье, и он не мог удержаться от шуток по поводу Шарля, которые несколько смущали Эмму. Ей хотелось бы видеть его более серьезным и даже порой более драматичным; как, например, в те минуты, когда ей казалось, будто она слышит шум приближающихся шагов в аллее.

— Кто-то идет! — сказала она.

Он задул огонь.

— У тебя есть пистолеты?

— Зачем?

— Как зачем, защищаться, — ответила Эмма.

— От твоего мужа? О, бедняга!

И Родольф завершил фразу жестом, означавшим: я могу раздавить его щелчком.

Она была поражена его храбростью, хотя чувствовала во всем этом некий привкус бестактности и наивной грубости, который оскорблял ее.

«Родольф немало размышлял об истории с пистолетами. Если она говорила всерьез, это было весьма нелепо, даже отвратительно, ибо у него не было причин ненавидеть бедного Шарля, поскольку он не был тем, кого называют пожираемым ревностью; и на этот счет Эмма прочитала ему нотацию, которую он счел не самой изысканной.

«К тому же она становилась чересчур сентиментальной. Она настояла на обмене миниатюрами; они состригли пряди волос, а теперь она просила кольцо — настоящее обручальное кольцо в знак вечного союза. Она часто говорила ему о вечернем звоне колоколов, о голосах природы. Затем она заводила разговор о своей матери — о своей! — и о его матери — о его!

«Наконец она утомила его».

Затем, на странице 453:

«У него больше не было, как прежде, столь нежных слов, от которых она плакала, ни страстных ласк, сводивших ее с ума; так что их великая любовь, поглощавшая всю ее жизнь, казалось, убывала под ней, подобно воде в ручье, впитываемой его ложем, и она уже видела его дно. Она не хотела этому верить; она удесятеряла нежность, а Родольф все меньше скрывал свое равнодушие.

«Она не знала, жалеет ли о том, что отдалась ему, или же, напротив, желает наслаждаться им еще сильнее. Унижение от осознания своей слабости переходило в озлобление, смягчаемое их плотскими утехами. Это была не привязанность; это напоминало непрекращающееся соблазнение. Он подчинил ее; она почти боялась его».

И вы боитесь, господин государственный прокурор, что это станут читать молодые женщины! Я менее напуган, менее робею, чем вы. Лично я прекрасно могу представить себе отца семейства, говорящего своей дочери: Юная леди, если ваше сердце, ваша совесть, если религиозное чувство и голос долга не способны заставить вас идти правильным путем, посмотри, дитя мое, пристально взгляни на усталость, страдание, горе и опустошение, преследующие женщину, которая ищет счастье вне своего дома! Подобные речи не оскорбили бы вас из уст отца, не так ли? Флобер не сказал ничего, кроме этого; он создал правдивейшую и мощнейшую картину того, что незамедлительно обнаруживает женщина, мечтающая обрести счастье вне своего крова.

Но пойдем дальше, и мы придем ко всем приключениям разочарования. Вы показываете мне ласки Леона на странице 60. Увы! Вскоре ей предстоит заплатить выкуп за прелюбодеяние, и этот выкуп вы найдете ужасным на страницах, следующих далее в осуждаемой вами книге. Она искала счастья в прелюбодеянии, бедная несчастная! И наряду с отвращением и утомлением, которые монополия брака способна принести женщине, не идущей путем долга, она обрела разочарование и презрение со стороны мужчины, которому отдалась. Разве хоть капля этого презрения отсутствует в книге? О, нет! И вы не можете это отрицать, ибо книга у вас перед глазами. Родольф, проявивший себя столь подло, преподносит ей последнее доказательство эгоизма и трусости. Она сказала ему: „Возьми меня! Увези меня! Я задыхаюсь; я больше не могу дышать в доме моего мужа, куда я принесла стыд и несчастье“. Он колеблется; она настаивает. В конце концов он обещает, и на следующий день она получает страшное письмо, под которым падает сокрушенная и уничтоженная. Она заболевает и умирает. Номер, который вы листаете, являет вам все конвульсии борющейся с самой собой души, которую, возможно, и можно было бы вернуть к долгу чрезмерностью страданий, но, к несчастью, она встречает юношу, с которым играла в пору своей неопытности. Таково развитие романа, а следом приходит искупление.

Но Прокурор останавливает меня и спрашивает: пусть даже книга от начала и до конца имеет благую цель, разве можете вы допустить столь непристойные детали, какие были здесь представлены?

Разумеется, я не мог бы их допустить, но где же я их допустил? Где они? Я перехожу к наиболее осужденным отрывкам. Я больше не стану говорить о приключении в экипаже. Этот Суд уже достаточно о нем слышал; я перехожу к тем отрывкам, которые вы указали как противоречащие общественной морали и которые занимают определенное число страниц в декабрьском номере. И чтобы полностью разрушить все ваши обвинительные построения, нужно сделать лишь одно: восстановить то, что предшествует вашим цитатам и следует за ними, иными словами — противопоставить вашим вырезкам полный текст.

Внизу 72-й страницы Леон, договорившись с аптекарем Оме, отправляется в гостиницу «Булонь»; аптекарь идет туда, чтобы найти его.

«Эммы там уже не было. Она только что ушла в порыве гнева. Теперь она ненавидела его. Этот несостоявшийся свидание казался ей оскорблением.

Затем, успокоившись, она наконец обнаружила, что, несомненно, оклеветала его. Но унижение тех, кого мы любим, всегда в какой-то мере отталкивает нас от них. Нельзя прикасаться к нашим идолам; позолота остается на пальцах».

Боже мой! И вот за такие строки, которые я вам зачитал, нас привлекают к суду. Послушайте теперь:

«Они постепенно перешли к тому, что стали чаще говорить о посторонних для их любви вещах, и в письмах, которые Эмма писала ему, она упоминала о цветах, стихах, луне и звездах — наивных средствах угасающей страсти, которая стремится поддержать себя с помощью всех внешних подспорий. Она постоянно обещала себе глубокое блаженство в предстоящей поездке. Затем она признавалась про себя, что не чувствует ничего необыкновенного. Это разочарование быстро сменялось новой надеждой, и Эмма возвращалась к нему более пылкая, более жадная, чем прежде. Она грубо раздевала себя, срывая тонкие кружева корсета, которые обвивали ее бедра, как скользящая змея. Она на цыпочках, босиком, подходила к двери, чтобы в очередной раз убедиться, что она заперта; затем, бледная, серьезная и молчаливая, единым движением бросалась ему на грудь с долгим трепетом». Вы остановились здесь, господин прокурор; позвольте мне продолжить:

«И все же на этом челе, покрытом холодными каплями, на этих трепещущих губах, в этих диких глазах, в объятиях этих рук было нечто неопределенное и тоскливое, что казалось Леону ускользающим между ними столь неуловимо, словно разделяя их».

Вы называете это сладострастным колоритом, вы говорите, что это пробуждает вкус к прелюбодеянию, вы говорите, что эти страницы волнуют и возбуждают чувственность, что это сладострастные страницы! Но на этих страницах — смерть! Вы не подумали об этом, господин прокурор, и просто испугались, обнаружив такие слова, как корсет, одежда, которая спадает, и т. д.; и вы цепляетесь за эти три или четыре слова вроде корсета и спадающей одежды. Хотите, я покажу вам, что корсеты могут появляться в классической книге, весьма классической книге? Я доставлю себе удовольствие сделать это чуть позже.

«Она разделась…» [ах, господин прокурор, как же плохо вы поняли этот отрывок!] «она разделась спешно [бедняжка], срывая тонкие кружева своего корсета, которые обвивали ее бедра, как скользящая змея; затем, бледная, серьезная и молчаливая, единым движением бросилась ему на грудь с долгим трепетом… На этом челе, покрытом холодными каплями… в сжатии этих рук было нечто неопределенное и тоскливое…»

Здесь мы должны спросить: где же здесь сладострастный колорит? И где суровый колорит? И спросить, могла ли чувственность молодой девушки, в чьи руки попала бы эта книга, быть пробуждена, возбуждена — так, как это могло бы случиться от чтения классики из классик, которую я назову в свое время и которая переиздавалась тысячу раз без каких-либо судебных или королевских преследований, последовавших за этим. Есть ли хоть что-то подобное в том, что я собираюсь вам прочитать? Нет ли здесь, напротив, отвращения к пороку, выраженного в том, что «нечто тоскливое проскальзывает между ними, чтобы разделить их»? Продолжим же, я умоляю:

«Он не смел расспрашивать ее; но, видя ее столь искушенной, он думал, что она должна была пройти через весь опыт страданий и наслаждений. То, что когда-то очаровывало, теперь немного пугало его. К тому же он восставал против своего поглощения ее личностью, становившегося все более заметным изо дня в день. Он завидовал Эмме в этой ее постоянной победе. Он даже старался не любить ее; затем, когда он слышал скрип ее ботинок, он трусил, подобно пьяницам при виде крепких напитков».

Что здесь сладострастного?

А теперь возьмите последний абзац:

«В один прекрасный день, когда они расстались рано и она возвращалась одна по бульвару, она увидела стены своего монастыря; затем она присела на скамью в тени вязов. Каким спокойным казалось то время! Как она тосковала по тем невыразимым чувствам любви, которые пыталась вообразить себе по книгам! Первый месяц ее замужества, ее прогулки в лесу, вальсировавший с ней виконт и поющий Лагарди — все это пронеслось перед ее глазами. И Леон внезапно показался ей столь же далеким, как и остальные.

«„И все же я люблю его“, — сказала она себе».

Не забывайте об этом, господин прокурор, когда вы судите мысли автора, когда вы хотите обнаружить сугубо сладострастный колорит там, где я нахожу лишь превосходную книгу.

«Она не была счастлива — она никогда не была счастлива. Откуда происходила эта недостаточность жизни — это мгновенное обращение в тлен всего, на что она опиралась?»

Разве это сладострастно?

«Но если бы где-то существовало сильное и прекрасное существо, доблестная натура, полная одновременно воодушевления и утонченности, сердце поэта в облике ангела, лира со звенящими струнами, оглашающая небеса элегическими эпиталамами, почему бы, быть может, ей не найти его? Ах, как это невозможно! К тому же ничто не стоило того, чтобы его искать; все было ложью. Каждая улыбка скрывала зевок скуки, каждая радость — проклятие, любое наслаждение — пресыщение, а самые сладкие поцелуи оставляли на губах лишь недостижимое желание большего блаженства.

Металлический звон пронесся по воздуху, и часы на монастырской колокольне пробили четыре раза. Четыре часа! И ей показалось, что она просидела там, на этой скамье, целую вечность. Но бесконечность страстей может уместиться в одной минуте, как толпа в тесном пространстве».

Нет никакой необходимости заглядывать в конец книги, чтобы найти то, что присутствует в ней от начала и до конца. Я прочел инкриминируемый отрывок, не добавляя ни слова, чтобы защитить произведение, которое защищает себя само. Продолжим читать далее с этого же инкриминируемого отрывка, рассматривая его с моральной точки зрения:

«Госпожа находилась в своей комнате, куда никто не входил. Она оставалась там целыми днями, оцепенелая, полураздетая, время от времени воскуряя турецкие пастилки, купленные ею в Руане в лавке алжирца. Чтобы по ночам не видеть этого спящего человека, раскинувшегося рядом с ней, она путем долгих ухищрений добилась по крайней мере того, что сослала его на второй этаж, а сама читала до утра экстравагантные книги, полные описаний оргий и волнующих ситуаций. Часто, охваченная страхом, она вскрикивала, и Шарль спешил к ней.

„О, уходи!“ — говорила она.

Или в другие минуты, снедаемая пуще прежнего тем внутренним пламенем, подпитываемым прелюбодеянием, задыхающаяся, трепещущая, полная желания, она распахивала окно, вдыхала холодный воздух, распускала по ветру тяжелые пряди волос и, глядя на звезды, тосковала по какой-нибудь княжеской любви. Она думала о нем, о Леоне. Тогда она отдала бы все за одну-единственную из тех встреч, которые ее пресыщали.

То были ее дни торжеств. Она хотела, чтобы они были пышными, и когда он один не мог покрыть расходы, она с лихвой восполняла недостачу, что происходило почти каждый раз. Он пытался дать ей понять, что им было бы так же удобно где-нибудь в другом месте, в гостинице поменьше, но она всегда находила какое-нибудь возражение».

Вы видите, все это очень просто, когда читаешь целиком; но в вырезках вроде тех, что делает Прокурор, малейшее слово вырастает в целую гору.

ПРОКУРОР:

Я не цитировал ни одну из этих недавно упомянутых фраз; но раз уж вы хотите процитировать то, что я не инкриминировал, было бы неплохо не пропустить нижнюю часть страницы, примыкающую к странице 50.

СЕНАР:

Я ничего не пропускаю, но настаиваю на том, чтобы цитировать инкриминируемые отрывки в самих цитатах. Мы цитируем страницы 77 и 78.

ПРОКУРОР:

Я ссылаюсь на цитаты, представленные публике, и думал, что вы приписываете мне цитирование тех строк, которые вы собираетесь прочесть.

СЕНАР:

Господин прокурор, я процитировал все отрывки, с помощью которых вы попытались составить состав проступка — обвинение, которое ныне разбито в пух и прах. Вы изложили перед публикой то, что показалось вам убедительным, и у вас была прекрасная возможность. К счастью, у нас была книга, и защита знала книгу; если бы он не знал ее, его положение, позвольте мне сказать вам, было бы весьма незавидным. Мне приходится объяснять те или иные отрывки самому себе и добавлять другие на благо публики. Если бы у меня не было книги в таком виде, в каком она есть, защита была бы затруднена. Теперь я могу показать вам посредством верного анализа романа, что, далёкий от того, чтобы считаться сладострастным произведением, он должен рассматриваться, напротив, как исключительно нравственный. После этого я взял отрывки, которые стали мотивом для исправительной полиции, и когда вслед за вырезками я зачитал то, что им предшествовало и за ними следовало, обвинение стало настолько слабым, что вы возмущаетесь в ту самую минуту, как я закончил их читать! Те самые отрывки, которые вы заклеймили как изобличающие, я использовал с тем же правом процитировать их самому, с целью показать вам всю нелепость обвинения.

Я продолжаю свое цитирование там, где остановился внизу 78-й страницы.

«Теперь он уже скучал, когда Эмма внезапно начинала рыдать у него на груди, и его сердце, подобно людям, способным вынести лишь определенное количество музыки, дремало под звуки любви, изысканность которой он уже переставал замечать.

Они знали друг друга слишком хорошо для тех сюрпризов обладания, которые удесятеряют его радости. Она устала от него точно так же, как он пресытился ею. В прелюбодеянии Эмма вновь обрела всю пошлость брака».

Пошлость брака! Тот, кто занимался здесь вырезками, сказал: ага, вот человек, который заявляет, что в браке нет ничего, кроме пошлости! Это посягательство на брак, это оскорбление морали! Вы согласитесь, господин прокурор, что с помощью искуссно сделанных вырезок можно далеко зайти в деле инкриминирования. Что именно автор назвал пошлостью брака? Твердолобую монотонность, которой Эмма боялась, от которой хотела сбежать, но которую неизменно находила в прелюбодеянии, — что и составляло ее разочарование. Теперь вам ясно, что когда вместо отсечения членов определенных фраз и вырывания отдельных слов мы читаем то, что предшествует и следует за ними, от инкриминации ничего не остается; и вы вполне можете понять, что мой клиент, который прекрасно знал, что именно он хотел сказать, должен быть несколько возмущен, видя свое творение столь искаженным. Продолжим:

«Она устала от него точно так же, как он пресытился ею. В прелюбодеянии Эмма вновь обрела всю пошлость брака.

Но как избавиться от него? И тогда, хотя она и чувствовала унижение от низости подобного наслаждения, она цеплялась за него по привычке или из-за испорченности, и с каждым днем жаждала его все сильнее, исчерпывая все блаженство от желания слишком многого. Она обвиняла Леона в своих рухнувших надеждах, словно он предал ее; и она даже жаждала какой-нибудь катастрофы, которая привела бы к их разрыву, поскольку у нее самой не хватало решимости на это.

Тем не менее она продолжала писать ему любовные письма — в силу представления о том, что женщина обязана писать своему любовнику.

Но пока она писала, она видела другого человека — фантом, сотканный из ее самых пылких воспоминаний. [Это уж точно ничего не инкриминирует.]

Затем она падала без сил, ибо эти порывы смутной любви утомляли ее сильнее, чем тяжелый разврат.

Теперь она чувствовала постоянную ломоту во всем теле. Нередко ей даже доставляли повестки — проштампованную бумагу, на которую она едва взглядывала. Ей хотелось бы не жить вовсе или спать всегда».

Я называю это пробуждением добродетели через отвращение к пороку, как сам автор и называет это, и что читатель, лишенный предвзятости, не может не заметить, если только он не движим дурными намерениями.

А теперь — еще кое-что, дабы вы осознали, какого именно человека вам предстоит судить. И чтобы показать вам не то, какого рода оправдания я могу ожидать, а то, пользовался ли м-ье Флобер сладострастным колоритом и откуда он черпал свое вдохновение, позвольте мне положить на ваш стол эту книгу, которой он пользовался и на страницах которой он черпал вдохновение для описания этой похоти, метаний этой женщины, искавшей счастья в запретных наслаждениях, но не нашедшей его там, искавшей снова и снова и так и не нашедшей. Откуда Флобер черпал свое вдохновение, господа? Из этой книги; слушайте:

ИЛЛЮЗИЯ ЧУВСТВ.
«Тот, кто привязывает себя к чувствам, неизбежно должен блуждать от предмета к предмету и обманываться, так сказать, переменой мест, поскольку похоть — то есть любовь к наслаждению — вечно меняется, ибо ее пыл увядает и умирает от непрерывности, и лишь перемена способна его возродить. Опять же, какова еще эта особенность чувственной жизни — это маятниковое движение аппетита и отвращения, отвращения и аппетита, когда душа вечно колеблется в неуверенности между угасающим пылом и пылом вновь обретаемым? Inconstantia concupiscentiae. Вот что такое чувственная жизнь. Однако в этом вечном движении нельзя позволять обманывать себя образу блуждающей свободы».

Вот что такое чувственная жизнь. Кто это сказал? Кто написал эти слова, которые вы сейчас услышите — об этих возбуждениях и чрезмерном пыле? Что это за книга, которую м-ье Флобер изучал день и ночь и которая вдохновила отрывки, осуждаемые Прокурором? Ее автор — Боссюэ! То, что я вам прочту, — это фрагмент проповеди Боссюэ об Иллюзорных Наслаждениях. Я намерен показать вам, что все эти инкриминируемые отрывки являются вовсе не плагиатом — человек, присваивающий чужую идею, не плагиатор, — а подражанием Боссюэ. Желаете еще один пример? Вот он:

О ГРЕХЕ.
«И не спрашивайте меня, христиане, каким образом произойдет эта великая трансформация наслаждения в наказание. Сие доказано Священным Писанием. Это Истина изрекла это, это Всемогущий устроил так. И порой, если вы вникнете в природу страстей, которым предаете свое сердце, вы легко поймете, что они могут стать невыносимым наказанием. Все они содержат в себе жестокую боль, отвращение и горечь. Все они обладают бездной, которая терзается от невозможности насытиться. Во всех них примешаны вспышки ярости, вырождающиеся в своего рода неистовое исступление, столь же мучительное, сколь и неразумное. Любовь, если мне позволено назвать ее так в данном обличье, имеет свои неопределенности, свои бурные треволнения, свои нерешительные решения и бездну ревности».

И далее:

«Ах! Что же может быть проще, чем превратить наши страсти в невыносимую боль или грех, когда, отбросив, как и подобает, ту малость сладости, через которую они нас ведут, от них остается лишь жестокая тревога и горечь, коими они изобилуют? Наши грехи против нас, наши грехи поверх нас, наши грехи посреди нас; подобно стреле, пронзающей наше тело, невыносимому грузу на нашей голове, яду, пожирающему наши внутренности».

Разве все то, что вы только что прослушали, не призвано показать вам всю горечь страсти? Я оставляю вам эту книгу, исчерченную и замусоленную старательным человеком, который нашел в ней свои мысли. И этот человек, черпавший вдохновение из столь высокого источника, написавший о прелюбодеянии теми словами, что вы слышали, преследуется по суду за оскорбление общественной и религиозной морали!

Еще несколько строк о грешнице, и вы увидите, как м-ье Флобер, решившись изобразить этот пыл, сумел вдохновиться этой моделью:

«Но, наказанные за наше заблуждение, не будучи им обмануты, мы ищем в переменах средство от нашего презрения; мы блуждаем от предмета к предмету, и если в конце концов находится кто-то, кто удерживает нас, то вовсе не потому, что мы довольны своим выбором, а потому, что мы связаны собственной непостоянностью».

 * * * * *

«Все казалось ей пустым, фальшивым, отвратительным в этих созданиях: далеко не находя в них тех первоначальных очарований, для защиты которых ее сердце приложило столько усилий, теперь она видела в них лишь легкомыслие, опасность и суетность».

 * * * * *

«Не буду говорить об узах страсти: каких страхов не рассеивает ее таинственность! какие меры предосторожности ради сохранения благополучия и гордости! каких взглядов нужно избегать! каких соглядатаев обманывать! каких расплат опасаться со стороны тех, кого выбирают в помощники и наперсники своей страсти! какие унижения терпеть, возможно, от того, ради кого принесены в жертву честь и свобода и на кого не смеешь пожаловаться! Ко всему этому добавьте те жестокие мгновения, когда страсть, утихая, оставляет нас перед выбором: либо погрузиться в самих себя и ощутить всю низость нашего положения, либо пережить те минуты, когда сердце, рожденное для более прочных наслаждений, оставляет нас с нашими собственными идолами и находит наказание в собственном отвращении и непостоянстве. Мир суетный! Если в тебе есть то блаженство, которым так хвалятся, одари им своих обожателей и не карай их за веру, которую они столь легкомысленно возложили на твои обещания».

Позвольте мне сказать вам здесь следующее: когда человек в тишине ночи размышляет о причинах соблазна для женщины, когда он находит их в ее воспитании и, отбросив личные наблюдения ради выражения своих мыслей, вынашивает их на указанных мною источниках, не позволяя себе брать перо иначе как по вдохновению Боссюэ и Массильона, позвольте мне спросить вас, найдется ли слово, способное выразить мое удивление и горе при виде того, как этого человека тащат в суд — из-за нескольких страниц в его книге и ровно за те самые правдивейшие и возвышенные идеи, которые он сумел объединить! И я прошу вас не забывать об этом в связи с обвинением в оскорблении религиозной морали! А затем, если вы позволите, я противопоставлю всему этому, прямо у вас на глазах, то, что я сам называю посягательством на мораль, а именно — удовлетворение чувств без горечи, без тех крупных капель холодного потного пота, что падают со лба предающихся ему; и цитировать я буду не из вольных книг, авторы которых стремились возбудить чувственность, я процитирую из единственной книги, которую преподносят в качестве награды в колледжах, но имя автора которой я прошу дозволения назвать лишь после того, как зачитаю вам отрывок из нее. Вот этот отрывок: я попрошу вас передать этот том. Это экземпляр, врученный в качестве награды студенту колледжа. Я предпочитаю, чтобы вы взяли этот экземпляр, а не книгу м-ье Флобера:

«На следующий день меня приняли в ее покоях. Там я ощутил все, что несет в себе сладострастие. Комната была наполнена самыми приятными благоуханиями. Она лежала на ложе, окруженном гирляндами цветов. Она казалось лежащей там томно. Она протянула мне руку и заставила сесть рядом с собой. Во всем, даже в вуали, покрывавшей ее лицо, таилось очарование. Я мог видеть очертания ее прекрасного тела. Простая ткань, двигавшаяся вместе с ней, позволяла мне то видеть, то скрывать из виду ее восхитительную красоту».

Простая ткань, когда она расстелена над мертвым телом, показалась вам сладострастным образом; здесь же она расстелена над живой женщиной:

«Она заметила, что мои глаза заняты ею, и когда она увидела их воспламененными, ткань словно сама собой раздвинулась перед ней; я узрел все сокровища божественной красоты. В этот момент она взяла меня за руку; мои глаза блуждали. Восклицаю я: только моя дорогая Ардасира может быть столь прекрасна; но я клянусь богами, что моя верность… Она бросилась мне на шею и притянула в свои объятия. Внезапно комната погрузилась во мрак; ее вуаль распахнулась, и она одарила меня поцелуем. Я был вне себя; пламя внезапно побежало по моим венам и взбудоражило все мои чувства. Образ Ардасиры был далек от меня. Она осталась для меня лишь воспоминанием… передо мной возникла лишь одна мысль… Я собирался… Я собирался предпочесть эту даже ей самой. Мои руки уже блуждали по ее груди; они стремительно скользили повсюду; любовь явила себя лишь в своем исступлении; она мчалась к победе; еще мгновение, и Ардасира не смогла бы защитить себя».

Кто же это написал? Это не автор «Новой Элоизы», это президент Монтескьё! Здесь нет ни горечи, ни отвращения, все принесено в жертву литературной красоте, и эту книгу вручают в качестве награды ученикам риторики, без сомнения, в качестве образца для подражания при написании тех амплификаций и описаний, которые от них требуются. Монтескьё описал в своих «Персидских письмах» сцену, которую попросту невозможно читать. Речь идет о женщине, находящейся между двумя мужчинами, которые спорят из-за нее. Эта женщина, оказавшись между двумя мужчинами, видит сны, которые кажутся автору весьма приятными.

Подведем ли мы итог, господин прокурор? Или мне необходимо процитировать вам Жана-Жака Руссо из его «Исповеди» и кое-кого еще? Нет, я скажу судьям лишь одно: если бы за описание экипажа в «Двойном недоразумении» м-ье Мериме был преследуем по суду, он был бы оправдан немедленно. В его книге видят лишь произведение искусства великой литературной красоты. Ее осуждали бы не больше, чем живопись или изваяния, которые не ограничиваются воспроизведением всех красот тела, но стремятся добавить к ним пыл и страсть. Я не стану продолжать это сравнение; я прошу вас признать тот факт, что м-ье Флобер не утяжелял свои образы и сделал лишь одно: твердой рукой коснулся сцены падения. На каждой строчке своей книги он выявлял разочарование и вместо того, чтобы завершить ее чем-то прелестным, взял на себя труд показать нам, что эта женщина, столкнувшись с презрением, оставлением и крушением своего дома, приходит к ужасной смерти. Словом, я могу лишь повторить то, что сказал в начале этой речи: м-ье Флобер является автором хорошей книги, книги, целью которой является пробуждение добродетели через воспитание отвращения к пороку.

Теперь я рассмотрю обвинение в оскорблении религии. Оскорбление религии, совершенное м-ье Флобером! И в чем же именно, позвольте спросить? Прокурор счел, что обнаружил в нем скептика. Я могу заверить господина прокурора, что он заблуждается. Я здесь не для того, чтобы исповедовать веру, я здесь лишь для того, чтобы защитить книгу, и по этой причине ограничусь кратким словом. Что же до самой книги, то я вызываю прокурора найти в ней хоть что-то похожее на оскорбление религии. Вы видели, как религия внедрялась в воспитание Эммы и как эта религия, ложная во многих отношениях, не смогла удержать Эмму от наклонности, увлекшей ее на ложный путь. Хотите знать, на каком языке м-ье Флобер говорит о религии? Послушайте несколько строк, которые я беру из первого номера, со страниц 231, 232 и 233:

«Однажды вечером, когда окно было открыто и она, сидя у него, наблюдала за тем, как пономарь Лестибудуа подстригает самшит, она вдруг услышала звон Ангелуса.

Было начало апреля, когда цветут первоцветы, теплый ветер дует над свежевскопанными клумбами, а сады, подобно женщинам, кажется, готовятся к летним празднествам. Сквозь прутья беседки и далеко за ней виднелась река на полях, извивающаяся среди травы причудливыми изгибами. Вечерние испарения поднимались между обнаженными тополями, касаясь их контуров розовато-лиловым оттенком, более бледным и прозрачным, чем тонкая кисея, запутавшаяся в их ветвях. Вдали двигался скот; ни его шагов, ни мычания не было слышно; а колокол, все еще звенящий в воздухе, продолжал свою мирную жалобу.

Под этот повторяющийся перезвон мысли молодой женщины терялись в старых воспоминаниях ее юности и школьных дней. Она вспомнила те большие подсвечники, что возвышались над вазами с цветами на алтаре, и дарохранительницу с ее маленькими колоннами. Ей хотелось бы снова затеряться в длинном ряду белых вуалей, перемежающихся то тут, то там жесткими черными капюшонами добрых сестер, склонившихся над своими скамьями для молитвы».

Таков язык, на котором выражается его религиозное чувство. И тем не менее мы услышали от Прокурора, будто в книге м-ье Флобера от начала и до конца царит скептицизм. Где же, я вас умоляю, вы обнаружили этот скептицизм?

ПРОКУРОР:

Я не утверждал, что он присутствует во внутреннем смысле произведения.

СЕНАР:

Если не во внутреннем смысле, то где же он тогда? Очевидно, в ваших вырезках. Но перед нами произведение целиком, в том виде, в каком его будет судить Суд, и он может видеть, что религиозное чувство запечатлено в нем столь мощно, что обвинение в скептицизме — чистейшая клевета. А теперь Прокурор позволит мне сказать ему, что весь этот шум был поднят вовсе не с целью обвинить автора в скептицизме. Продолжим же:

«За воскресной мессой, когда она поднимала глаза, она видела кроткий лик Девы среди сизого дымка поднимающегося ладана. Тогда она преисполнялась чувств; она ощущала себя слабой и совершенно одинокой, подобно птичьему пуху, гонимому бурей, и бессознательно шла к церкви, склоняясь к любым молитвам, лишь бы ее душа растворилась в них, а все земное существование затерялось в них».

Это, господа, первый призыв религии удержать Эмму от уклона ее страстей. Она пала, бедная женщина, а затем была оттолкнута ногой человека, которому она себя предала. Она едва не умирает, но поднимается и вновь оживает; и теперь вы увидите то, что написано в номере от 15 ноября 1856 года на странице 548:

«Однажды, в разгар своей болезни, она подумала, что умирает, и попросила причастия; и пока в ее комнате готовились к таинству, пока ночной столик, уставленный склянками с микстурой, превращали в алтарь, а Фелисите устилала пол цветами георгинов, Эмма почувствовала, как сквозь нее проходит какая-то сила, освобождающая ее от мук, от всякого восприятия, от всякого чувства. Ее тело, обретя облегчение, больше не думало; начиналась другая жизнь; ей казалось, что ее существо, возносясь к Богу, аннигилирует в этой любви, подобно горящему ладану, который тает в испарениях. [Вы видите, что это язык, на котором м-ье Флобер говорит о религиозных вещах]. Простыни были окроплены святой водой, священник извлек из священной дарохранительницы белую гостию; и, млея от неземной радости, она протянула губы, чтобы принять предложенное ей тело Спасителя».

Я прошу прощения у Прокурора, я прошу прощения у Суда за то, что прерываю этот отрывок; но я вынужден сказать, что здесь говорит сам автор, и обратить ваше внимание на те термины, в коих он выражает таинство причастия. Прежде чем продолжить чтение, я должен запечатлеть литературную ценность этой картины в сознании Суда и настоять на том, чтобы они вникли в эти выражения, принадлежащие самому автору:

«Занавеси алькова мягко колыхались вокруг нее, подобно облакам, а лучи двух свечей, горелших на ночном столике, казалось, сияли ослепительными нимбами. Затем она откинула голову назад, вообразив, что слышит в пространстве музыку серафимских арф, и узрела на лазоревом небе, на золотом троне посреди святых, державших зеленые пальмовые ветви, Бога Отца, блистающего величием, который знаком отправлял на землю ангелов с огненными крыльями, чтобы они унесли ее на руках».

 * * * * *

«Это великолепное видение запечатлелось в ее памяти как прекраснейшее из того, о чем только можно было мечтать, так что теперь она старалась воскресить свое ощущение, которое, впрочем, все еще продолжалось, но в менее эксклюзивной форме и с более глубокой сладостью. Ее душа, измученная гордыней, наконец обрела покой в христианском смирении, и, вкушая радость слабости, она узрела в самой себе разрушение своей воли, которое должно было открыть широкий путь для вторжения небесной благодати. Существовали же, следовательно, вместо счастья радости еще большие — иная любовь вне всякой любви, без пауз и без конца, та, что будет расти вечно! Среди иллюзий своей надежды она видела состояние чистоты, парящее над землей и сливающееся с небесами, к которому она стремилась. Она хотела стать святой. Она покупала четки и носила амулеты; она желала иметь в своей комнате, рядом с кроватью, реликварий в изумрудной оправе, чтобы целовать его каждый вечер».

Вот каковы ее религиозные чувства! И если вы хотите на мгновение остановиться, чтобы поразмыслить над мыслью автора, я попрошу вас перевернуть страницу и прочитать первые три строки второго абзаца:

«Она раздражалась из-за религиозных доктрин; высокомерие полемических сочинений не нравилось ей своим упорством в нападках на людей, которых она не знала; а светские повести с религиозным уклоном казались ей написанными в таком невежестве мира, что они незаметно отвращали ее от тех истин, доказательства которых она искала».

Таков язык м-ье Флобера. Теперь, если позволите, мы перейдем к другой сцене — к соборованию. О, господин прокурор, как же вы заблуждались, когда, останавливаясь на первых словах, обвиняли моего клиента в смешении священного с профанным; когда он всего лишь перевел прекрасные формулы соборования в тот момент, когда священник касается органов чувств, в тот момент, когда, согласно ритуалу, он произносит: Per istam unctionem, et suam piissimam misericordiam, indulgeat tibi Dominus quid-quid deliquisti!

Вы говорили, что касаться святынь не следует. По какому же праву вы превратленно толковали эти священные слова:

«Да простит тебе Господь в Своем святом милосердии все грехи, содеянные тобой посредством зрения, вкуса, слуха и т. д.»?

Погодите, я прочту осужденный пассаж, и в этом будет состоять вся моя месть. Я осмелюсь назвать это местью, ибо автор нуждается в отмщении! Да, господин Флобер должен выйти отсюда не просто оправданным, но отомщенным! Вы увидите, какими чтениями он питался. Осужденный пассаж находится на странице 271 номера от 15 декабря и звучит так:

«Бледный, как статуя, с глазами, красными от огня, Шарль, не плача, стоял напротив нее в ногах кровати, в то время как священник, преклонив одно колено, тихо бормотал слова».

Вся эта картина великолепна, а ее слог неотразим. Но молчите, я не стану затягивать чтение сверх меры. А вот и само осуждение!

«Она медленно повернула лицо и, казалось, преисполнилась радости, внезапно увидев фиолетовую епитрахиль, — без сомнения, обретя вновь посреди кратковременного затишья в своей боли утраченную сладострастность своих первых мистических порывов, вместе с зарождающимися видениями вечного блаженства.

Священник поднялся, чтобы взять распятие: тогда она вытянула шею, как томимая жаждой, и, припав губами к телу Богочеловека, прижалась к нему изо всех угасающих сил тем самым полнейшим поцелуем любви, какой она когда-либо давала».

Соборование еще не началось; но нам ставят в вину этот поцелуй. Я не собираюсь искать в истории святой Терезы, которую вы, быть может, знаете, но память о которой слишком далека; я не собираюсь искать у Фенелона мистицизм мадам Гюйон или в более современных мистицизмах, в коих я нахожу немало здравого смысла. Я лишь хочу попросить те школы, которые вы именуете принадлежностью чувственного христианства, объяснить этот поцелуй; это Боссюэ, сам Боссюэ, у коего я хотел бы вопросить:

«Повинуйтесь и стремитесь наконец войти в расположение духа Иисуса при причащении, каковое есть расположение гармонии, радости и любви; все Евангелие провозглашает это. Иисус желает, чтобы мы были с Ним; Он желает радоваться и хочет, чтобы мы радовались вместе с Ним: Он предал Себя…» и т. д.

Я продолжаю чтение осужденного пассажа:

«Затем он прочитал Misereatur и Indulgentiam, обмокнул правый большой палец в масло и начал совершать соборование. Сперва глазам, столь вожделевшим всякой мирской пышности; затем ноздрям, алчущим теплых веяний и любовных ароматов; затем рту, изрыгавшему ложь, кривившемуся в гордыне и взывавшему в похоти; затем рукам, упивавшимся сладострастными прикосновениями, и наконец стопам, некогда столь быстрым, когда она бежала удовлетворять свои страсти, а ныне не способным больше ходить.

Кюре вытер пальцы, бросил смоченный маслом кусочек ваты в огонь и подошел сесть возле умирающей, чтобы сказать ей, что теперь она должна соединить свои страдания со страданиями Иисуса Христа и предаться Божественному милосердию.

Закончив увещевания, он попытался вложить ей в руку освященную свечу — символ небесной славы, котораго она вскоре должна была окружить себя. Эмма, слишком слабая, не смогла сжать пальцы, и восковая свеча, не будь месье Бурнизьена, упала бы на пол.

Впрочем, она была не столь бледна, и на ее лице запечатлелось выражение безмятежности, словно таинство исцелило ее.

Священник не преминул указать на это; он даже объяснил Бовари, что Господь порой продлевает жизнь людям, когда находит это полезным для их спасения; и Шарль вспомнил тот день, когда, будучи столь блика к смерти, она приняла причастие. Быть может, отчаиваться не стоило, думал он».

Теперь же, когда женщина умирает и священник идет совершить над ней соборование, если кто-то живописует эту мистическую сцену и переводит для нас сакраментальные слова со скрупулезной верностью, говорят, что он коснулся святынь; что он простер дерзкую руку на священное; ибо к deliquisti per oculos, per os, per aurem, per manus et per pedes он добавил грех, совершенный каждым из органов. Но мы не первые ступаем на этот путь. Месье Сент-Бёв в книге, которую вы знаете, тоже описывает сцену соборования, и вот как он ее выражает:

«О да, сперва глазам, как самому благородному и самому живому из чувств; этим глазам — за то, что они видели и рассматривали слишком нежно, или за то, что было чересчур вероломным в чужих глазах, либо чересчур смертным; за то, что они читали и перечитывали в чересчур дорогих ласках; за то, что они пролили понапрасну слезы о бренном имуществе и вероломных созданиях; за сон, коим они слишком часто пренебрегали, думая лишь о вечере!

Ушам также — за то, что они слышали и позволяли себе слышать чересчур сладкое, льстивое и пьянящее; за тот звук, который ухо похищает у обманчивых слов; за то, что оно впитывает из украденного меда!

Затем обонянию — за слишком утонченные и сладострастные ароматы вечера и весны в глубине лесов, за цветы, полученные утром и в течение всего дня, и вдыхавшиеся с таким наслаждением!

Губам — за то, что они произнесли чересчур сбивчивое или чересчур откровенное; за то, чего они не ответили в определенные моменты или чего не открыли определенным лицам; за то, что они пропели в уединении — чересчур мелодичное и преисполненное слез; за их невнятный ропот и за их молчание!

Шее, вместо груди, — за пыл желания согласно освященному выражению (propter ardorem libidinis); да, за скорбь в привязанности и соперничество, за излишнюю тоску в человеческой нежности, за слезы, которые дурманят бессловесное горло, за все то, что ранит сердце и разбивает его!

Рукам также — за то, что они схватили руку, не связанную с благочестием; за то, что они приняли слишком жгучие слезы; быть может, за то, что начали писать и закончили непозволительный ответ!

Стопам — за то, что не бежали прочь, за то, что не довольствовались долгими одинокими прогулками, за то, что не устали достаточно скоро посреди искушений, которые возобновлялись вновь и вновь!»

Это вы не предали суду. Вот два человека, каждый в своей сфере, взявшие одно и то же и добавившие, согласно собственному замыслу, грех, проступок. Неужели вы выдвигаете обвинение за простое переложение формулы ритуала: Quidquid deliquisti per oculos, per aurem и т. д.?

Месье Флобер поступил точно так же, как месье Сент-Бёв, не прибегая к плагиату. Он воспользовался правом, принадлежащим любому писателю, — дополнить то, что сказал другой, и раскрыть тему до конца. Заключительная сцена романа «Мадам Бовари» была выстроена как цельное исследование подобного рода на основе религиозных документов. Месье Флобер заимствовал сцену соборования из книги, одолженной ему достопочтенным священником, одним из его друзей; этот же друг читал данную сцену и был растроган до слез, даже не помыслив, что величие религии было хоть как-то оскорблено. Книга озаглавлена: «Историческое, догматическое, моральное, литургическое и каноническое объяснение катехизиса с ответами на возражения науки против религии, аббата Амбруаза Гийуа, кюре Нотр-Дам-дю-Пре, 6-е издание и т. д.», труд, одобренный Его Высокопреосвященством кардиналом Гуссе, епископами и архиепископами Ле-Мана, Тура, Бордо, Кельна и др., т. III, напечатано в Ле-Мане Шарлем Моннуае, 1851 г. Теперь вы увидите в этой книге, как только что видели у Боссюэ, принципы и, в известном смысле, текст тех пассажей, которые правительство предало осуждению. Я цитирую более не месье Сент-Бёва, художника, литературного рапсода; ныне мы слушаем саму Церковь:

«Соборование может вернуть здоровье телу, если это полезно для славы Божией»… и священник говорит, что это случается нередко. А вот и само соборование:

«Священник обращается к больному с краткой речью, если тот в состоянии ее выслушать, дабы достойно настроить его на принятие таинства, которое ему предстоит преподать.

Затем священник наносит елеосвящение больному стилетом или кончиком правого большого пальца, который он каждый раз обмакивает в масло. Сие помазание должно совершаться преимущественно на пяти частях тела, данных природой человеку в качестве органов чувств, а именно: глазах, ушах, ноздрях, рте и руках».

«Совершая помазания [мы в точности следовали скопированному нами ритуалу], священник произносит соответствующие им слова.

Глазам, на закрытое глазное яблоко: Посредством этого святого помазания и Своего божественного милосердия да простит Бог все грехи, содеянные тобой посредством зрения. В этот момент больной должен испытывать новую ненависть ко всем грехам, совершенным посредством зрения: таким как нескромные взгляды, преступное любопытство и чтение того, что породило в нем множество мыслей, противоречащих вере или нравственности».

Что сделал месье Флобер? Объединив обе части, он вложил в уста священника то, что должно быть в его мыслях, а также в мыслях больного. Он скопировал чисто и просто.

Ушам: Посредством этого святого помазания и Своего божественного милосердия да простит Бог все грехи, содеянные тобой через орган слуха. В этот момент больной должен заново возненавидеть все заблуждения, в которых он виновен из-за того, что с удовольствием слушал сплетни, клевету, предложения нечестия и непристойные песни.

Ноздрям: Посредством этого святого помазания и Своего божественного милосердия да простит Господь все грехи, содеянные тобой через орган обоняния. В этот момент больной должен заново возненавидеть все грехи, совершенные им через орган обоняния, свои утонченные и сладострастные поиски парфюмерии, все свои чувственные порывы, все то, что он впитал из беззаконных запахов.

Рту, на губы: Посредством этого святого помазания и Своего великого милосердия да простит Господь тебе все грехи, содеянные тобой посредством органа вкуса и слов. В этот момент больной должен заново возненавидеть все грехи, совершенные им в клятвах и богохульстве… в чрезмерном питье и еде….

Рукам: Посредством этого святого помазания и Своего великого милосердия да простит Господь все грехи, содеянные тобой через осязание. В этот момент больной должен возненавидеть все кражи, несправедливости, в коих он был виновен, все вольности, более или менее преступные, которые он себе позволял. Священник принимает помазание на руки извне, ибо уже получил его изнутри во время своей рукоположенности, больной же принимает его изнутри.

Стопам: Посредством этого святого помазания и Своего великого милосердия да простит Бог все грехи, содеянные тобой в хождении. В этот момент больной должен заново возненавидеть все шаги, предпринятые им на пути беззакония, такие как скандальные прогулки и преступные свидания…. Помазание стоп совершается на подъеме или на подошве, сообразно удобству больного и обычаю епархии, где оно происходит. Наиболее распространенная практика, судя по всему, заключается в том, чтобы совершать его на подошвах ног.

И наконец на грудь. [Месье Сент-Бёв скопировал это; мы же — нет, поскольку речь шла о женской груди.] Propter ardorem libidinis и т. д.

На грудь: Посредством этого святого помазания и Своего великого милосердия да простит Господь все грехи, совершенные от пыла страстей. В этот момент больной должен заново возненавидеть все дурные мысли, которым он предался, все чувства ненависти или мести, которые он лелеял в своем сердце.

И следуя ритуалу, мы могли бы упомянуть нечто большее, нежели грудь, но одному Богу известно, какой священный гнев поднялся бы в канцелярии прокурора, заговори мы о чреслах!

К чреслам: Посредством этого святого помазания и Своего великого милосердия да простит Господь все грехи, содеянные тобой беспорядочными порывами плоти.

Если бы мы изрекли это, какой громовой удар нашелся бы у вас, чтобы попытаться сокрушить нас, господин прокурор! И тем не менее ритуал добавляет: «В этот момент больной должен заново возненавидеть все недозволенные наслаждения, плотские утехи и т. д.»

Таков ритуал; и вы видели осужденную статью. В ней нет насмешки, она серьезна и проникновенна. И я повторяю вам: тот, кто одолжил моемý клиенту эту книгу и видел, как мой клиент ею воспользовался, взял его за руку со слезами на глазах. Видите же, господин правительственный прокурор, сколь опрометчиво — дабы не употреблять выражения, которое ради точности было бы слишком суровым, — ваше обвинение в том, что мы касаемся святынь. Теперь вы видите, что мы не примешивали профанное к священному, когда при каждом чувстве указывали на содеянный им грех, поскольку это язык самой Церкви.

Теперь я настаиваю на том, чтобы упомянуть прочие детали обвинения в оскорблении религии. Публичный министр заявил мне: «Вы оскорбили не религии, но нравственность всех времен; вы оскорбили смерть!» Каким же образом мы оскорбили смерть? Тем, что в тот момент, когда эта женщина умирает, по улице проходит человек, которого она встречала не раз, которому давала милостыню из своей кареты, направляясь на свои прелюбодейные свидания; слепец, которого она привыкла видеть, певший свою песню и шедший медленно рядом с ее экипажем, которому она бросала монетку, но от чьего лица ее бросало в дрожь? Этот человек шел по улице; и в тот момент, когда Божественное милосердие прощало или обещало прощение несчастной женщине, искупавшей грехи своей жизни страшной смертью, человеческая насмешка явилась ей в виде песни под ее окном. Великие небеса! Вы усматриваете в этом оскорбление! Но месье Флобер сделал лишь то, что делали Шекспир и Гете, которые в высший миг смерти неизменно заставляли слышать какое-нибудь песнопение, или жалобу, а то и насмешку, напоминающую тому, кто отходит в вечность, о каком-то наслаждении, коим он более никогда не вкусит, либо о грехе, подлежащем искуплению. Давайте прочтем:

«В самом деле, она медленно огляделась вокруг, словно просыпаясь ото сна; затем отчетливым голосом попросила зеркало и какое-то время пробыла наклонившись над ним, пока крупные слезы не скатились из ее глаз. Затем она отвела голову со вздохом и упала обратно на подушки».

Я не смог бы этого прочесть, я подобен Ламартину: «Кара кажется мне превосходящей правду…» Я не посчитал бы дурным делом, господин прокурор, чтение этих страниц моим замужним дочерям, честным девушкам, получившим добрый пример и хорошее воспитание и которые никогда, никогда не сошли бы с прямого пути из-за неосмотрительности или из-за того, что может и должно быть понято…. Мне невозможно продолжать это чтение, и я строго ограничусь осужденными пассажами:

«По мере того как предсмертный хрип становился сильнее [Шарль был рядом с ней, тот человек, которого вы не заметили, но который восхитителен], священник молился быстрее; его молитвы сливались с подавленными рыданиями Бовари, и порой все словно тонуло в приглушенном ропоте латинских слогов, которые звенели, как погребальный колокол.

Внезапно на мостовой раздался громкий стук деревянных башмаков и постукивание палки; и голос, хриплый голос затянул:

«Девчонки в летний знойный день
Мечтают о любви весь день;
Силен здесь ветер в летний день,
И улетит ее плетень».

Эмма приподнялась, как гальванизированный труп, с распущенными волосами, с застывшими, устремленными вперед глазами.

«Там, где лезвия серпов сжали ниву,
Наннетта, собирая колосья,
Проходит сгибаясь, о моя царица,
К земле, где они родились».

«Слепец!» — кричит она.

«И Эмма принялась смеяться — отвратительным, неистовым, отчаянным смехом, вообразив, будто видит отвратительное лицо бедняка, выделявшееся на фоне вечной ночи подобно угрозе.

Она упала назад на матрас в конвульсиях. Все приблизились. Она была мертва.

Видите, господа, в этот высший миг происходит напоминание о ее грехе, а вместе с ним — раскаяние и все сопутствующее ему терзание и страх. Это не просто прихоть художника, желающего создать контраст без цели или морали; она слышит слепца на улице, поющего ту самую страшную песню, которую он пел, когда она возвращалась вспотевшая и безобразная с прелюбодейного свидания; это тот же слепец, которого она видела при каждой из этих встреч; тот слепец, который преследовал ее своей песней и неотступностью; именно он приходит ныне олицетворить человеческую ярость в ту самую минуту, когда Божественное милосердие нисходит к ней и следует за ней до пределá смертного часа! И это называют оскорблением общественной нравственности! Но я утверждаю, напротив, что это дань уважения общественной нравственности, что нет ничего более нравственного, чем это; я утверждаю, что в этой книге пробужден порок воспитания, что она взята из самой правды, из живой плоти нашего общества и что при каждом ударе автор ставит перед нами вопрос: «Сделали ли вы то, что должны были, для воспитания ваших дочерей? Такова ли дарованная вами им религия, чтобы поддержать их в бурях жизни, или это лишь масса плотских суеверий, оставляющая их без опоры, когда свирепствует буря? Научили ли вы их тому, что жизнь — не воплощение химерических мечток, что это нечто прозаическое, с чем необходимо сообразоваться? Вы обучили их этому? Сделали ли вы все должное для их счастья? Сказали ли вы им: бедные дети, вне указанного мной пути, в тех наслаждениях, за которыми вы можете погоняться, вас ждет лишь отвращение, смута, беспорядок, разорение, конвульсии и расплата…» И вы увидите, что если в картине чего-то не хватает, судебный пристав тут как тут; здесь же и жид, который описал и продал ее мебель ради прихотей этой женщины; а муж все еще не ведает об этом. Ничего не остается для несчастной женщины, кроме смерти!

Но, говорил публичный министр, ее смерть добровольна; эта женщина умерла в свой собственный час.

Но как она могла жить? Разве она не была осуждена? Разве не испила она до дна свой позор и низость?

Да, на наших подмостках мы показываем оступившихся женщин (и я не могу сказать, что они сотворили) счастливыми, очаровательными и улыбающимися. Questam corpore facerant. Я ограничусь этим замечанием: когда их показывают нам счастливыми, очаровательными, облаченными в муслин, протягивающими изящную руку графам, маркизам и герцогам, нередко и сами отзывающимися на имя графини или герцогини, вы называете это уважением к общественной нравственности. Но тот, кто изображает прелюбодейную женщину умирающей позорной смертью, совершает оскорбление общественной нравственности!

Теперь я вовсе не хочу утверждать, будто вы высказали именно свое мнение, раз уж вы его высказали, однако вы поддались предрассудку. Нет, это не можете быть вы, муж, отец семейства, человек, находящийся здесь, это не вы, это невозможно; не будь предрассудка прокурорской речи и предвзятой идеи, вы бы никогда не сказали, что месье Флобер — автор скверной книги! Разумеется, останься вы наедине со своими порывами, ваша оценка совпала бы с моей. Я говорю не с литературной точки зрения; но с моральных и религиозных позиций, — так, как понимаете их вы и понимаем их я, вы и я не можем расходиться во мнениях.

Сверх того, они заявляли, будто мы вывели на сцену материалистичного кюре. Мы взяли кюре точно так же, как взяли мужа. Он не выдающийся церковник, но заурядный священник, деревенский кюре. И подобно тому как мы никого не оскорбили, не выразили ни единой мысли или чувства, способных задеть мужа, точно так же мы не оскорбили ни единого церковника. У меня найдется лишь пара слов сверх этого. Желаете ли вы читать книги, в которых духовные лица играют плачевную роль? Возьмите «Жиль Блаза», «Каноника» (Бальзака), «Нотр-Дам де Пари» Виктора Гюго. Если вы хотите читать о священниках, составляющих позор духовенства, ищите их в другом месте, ибо вы не найдете их в «Мадам Бовари». Что мы показали? Деревенского кюре, который в своей должности деревенского кюре является, подобно месье Бовари, заурядным человеком. Представил ли я его гурманом, либертеном или пьяницей? Я не произнес ни единого слова подобного рода. Я представил его исполняющим свое служение не с возвышенным умом, но так, как позволяла ему исполнять его природа. Я поставил с ним рядом и почти в непрекращающемся состоянии спора тип, который живет — подобно тому как живут создания месье Прюдома, — как будут жить все прочие создания нашей эпохи, взятые из самой действительности и которые невозможно забыть, а именно: деревенского аптекаря, вольтерьянца, скептика, неверующего, пребывающего в вечной ссоре с кюре. Но в этих ссорах кто же оказывается побитым, оштрафованным и высмеянным? Именно Оме; ему достается самая комичная роль, ибо он наиболее правдив, ибо он лучше всего обрисовывает нашу скептическую эпоху, неистовство, которое мы именуем ненавистником священников. Позвольте мне все же зачитать вам страницу 206. Это добрая женщина из трактира, которая предлагает что-нибудь своему кюре:

«— Чем я могу вам помочь, господин кюре? — спросила хозяйка, снимая с камина один из медных подсвечников с рядами стоявших в них свечей. — Не желаете ли чего-нибудь? Наперсток кассиса? Бокал вина?

Священник весьма вежливо отказался. Он пришел за своим зонтом, который забыл на днях в Эрнемонском монастыре, и, попросив мадам Лефрансуа прислать его ему вечером в плебанию, отправился в церковь, откуда звонил Ангелюс.

Когда аптекарь перестал слышать стук его сапог по площади, поведение священника показалось ему крайне неприличным. Этот отказ от любого угощения представился ему самым отвратительным лицемерием; все попытки священников выпивать исподтишка сводились к стремлению вернуть времена десятин.

Хозяйка взяла на себя защиту своего кюре.

— К тому же он запросто переломил бы четырех таких, как вы, у себя на колене. В прошлом году он помогал нашим людям свозить солому; он таскал по шесть охапок за раз, до чего же он силен.

— Браво! — воскликнул аптекарь. — Отправляйте-ка теперь своих дочерей исповедоваться к молодцам с таким темпераментом! Будь я правительством, я бы велел пускать священникам кровь раз в месяц. Да, мадам Лефрансуа, каждый месяц — хорошую венесекцию, в интересах полиции и нравственности.

— Помолчите, месье Оме. Вы безбожник; у вас нет никакой религии».

Аптекарь ответил: «У меня есть религия, моя собственная религия, и у меня ее даже больше, чем у всех этих прочих с их кривляньями и фокусами. Напротив, я обожаю Бога. Я верю в Верховное Существо, в Творца, каковым бы он ни был. Мне мало дела до того, кто поместил нас сюда долу исполнять наши обязанности граждан и отцов семейств; но мне не нужно ходить в церковь, чтобы целовать серебряные блюда и раскармливать за собственный счет свору дармоедов, живущих лучше нас. Ибо познать его можно столь же хорошо в лесу, в поле или даже созерцая вечный свод небесный, как древние. Боже мой! Мой Бог — это Бог Сократа, Франклина, Вольтера и Беранже! Я за символ веры савойского викария и бессмертные принципы 89-го года! И я не могу допустить старого хрыча в образе Бога, прогуливающегося по своему саду с тростью в руке, селящего своих друзей в брюхо китов, умирающего с криком и воскресающего по прошествии трех дней; вещи, сами по себе нелепые и к тому же полностью противоречащие всем физическим законам, что, между прочим, доказывает нам: священники всегда барахтались в отупелом невежестве, в которое они жаждут увлечь за собой и народ».

«Он умолк, оглядываясь в поисках аудитории, ибо в своем кипении аптекарь на мгновение вообразил себя посреди городского совета. Но хозяйка уже не внимала ему; она прислушивалась к доносившемуся издалека грохоту».

Что это такое? Диалог, сцена, происходившая всякий раз, когда у Оме находился повод заговорить о священниках.

Куда лучше дела обстоят в заключительном пассаже страницы 271:

«Общественное внимание было отвлечено появлением месье Бурнизьена, который шел через базарную площадь со святыми маслами.

Оме, как подобало его принципам, сравнил священников с воронами, привлекаемыми запахом смерти. Вид духовного лица был ему лично неприятен, ибо сутана заставляла его думать о саване, и он питавл к одной ненависть из-за некоторого страха перед другим».

Наш старый друг, тот, кто одолжил нам катехизис, был чрезвычайно доволен этой фразой; он говорил нам: «Это точное попадание; поистине портрет священнофоба, которого сутана заставляет думать о саване и который испытывает к ней омерзение из-за толики страха перед другим». Он был нечестив и осквернял сутану отчасти по нечестию, быть может, но гораздо сильнее оттого, что она наводила его на мысли о саване.

Позвольте мне сделать резюме всего сказанного. Я защищаю человека, который, если бы он встретил литературную критику на форму своего романа, либо на те или иные выражения, либо на избыток деталей, по тому или иному пункту, принял бы эту литературную критику с самым открытым сердцем на свете. Но оказаться обвиненным в оскорблении нравственности и религии! Месье Флобер не оправился от этого; и он протестует здесь перед вами со всем изумлением и всей энергией, на какие только способен, против подобного обвинения.

Вы не из тех, кто осуждает книги на основании отдельных строк, вы из тех, кто судит после размышления, кто судит о способе подачи произведения, и вы зададите тот самый вопрос, с которого я начал свою защиту и которым ее завершу: побуждает ли чтение подобной книги к любви к пороку или внушает отвращение к нему? Разве столь страшная кара не подталкивает к добродетели и не поощряет ее? Чтение этой книги не может произвести на вас иного впечатления, кроме того, что оно произвело на нас, а именно: произведение прекрасно в целом, а детали его безупречны. Вся классическая литература санкционирует изображение подобных сцен, подобных тем, что мы разбираем.

Исходя из этого, мы могли бы взять за образец нечто иное, чего мы не сделали; мы наложили на себя сдержанность, которую просим вас принять во внимание. Если, как это возможно, месье Флобер переступил избранную им границу в том или ином слове, мне остается лишь напомнить вам, что это первое произведение, но тогда мне пришлось бы сказать вам, что его ошибка была лишь заблуждением и обошлась без ущерба для общественной нравственности. И само принуждение его явиться в суд — его, которого вы теперь немного знаете по его книге, его, которого вы уже немного любите и полюбите еще сильнее, я уверен, когда узнаете лучше — уже достаточное наказание, наказание, поистине чересчур жестокое. Ну а теперь решать вам. Вы уже судили книгу в целом и в ее деталях; для вас невозможно колебаться!

 * * * * *

РЕШЕНИЕ
Суд заслушивал в течение части прошлой недели прения по иску, предъявленному к господам Леону Лорану-Пиша и Огюсту-Алексису Пилле, первому — директору, второму — печатнику периодического издания под названием «Ревю де Пари», а также к месье Гюставу Флоберу, литератору, — все трое привлечены: 1-й, Лоран-Пиша, за то, что в 1856 году опубликовал в номерах от 1 и 15 декабря «Ревю де Пари» отрывки из романа под названием «Мадам Бовари» и, в частности, различные фрагменты, содержащиеся на страницах 73, 77, 78, 272, 273, совершил проступок оскорбления общественной и религиозной нравственности и устоев; 2-й, Пилле и Флобер в равной степени виновны: Пилле — в их печатании, поскольку они были опубликованы, а Флобер — в написании и пересылке Лорану-Пиша для публикации вышеузнанных фрагментов романа «Мадам Бовари», за содействие и пособничество Лорану-Пиша в осознанном совершении деяний, подготовку, облегчение и завершение упомянутого проступка и за то, что тем самым они соделались соучастниками проступка, предусмотренного статьями 1 и 8 закона от 17 мая 1819 года и статьями 59 и 60 Уголовного кодекса.

Заместитель прокурора М. ПИНАР поддержал обвинение.

СУД, заслушав защиту, представленную месье СЕНАРОМ от месье ФЛОБЕРА, месье ДЕМАРЕ от ПИША и месье ФАВЕРИ от ПЕЧАТНИКА, назначил на заседание в сей день (7 февраля) оглашение приговора, который постановляется в следующих выражениях:

«Принимая к сведению, что Лоран-Пиша, Гюстав Флобер и Пилле обвиняются в совершении проступка оскорбления общественной и религиозной нравственности и устоев; первый — как автор, опубликовавший в периодическом издании под названием «Ревю де Пари», директором-владельцем коего он является, в номерах от 1 и 15 октября, 1 и 15 ноября и 1 и 15 декабря 1856 года роман под названием «Мадам Бовари», а Гюстав Флобер и Пилле — как соучастники, один — за предоставление рукописи, а другой — за печатание упомянутого романа;

Принимая к сведению, что особо отмеченные отрывки романа, о которых идет речь и которые охватывают почти 300 страниц, содержатся, согласно условиям определения о преданнии суду исправительной полиции, на страницах 73, 77 и 78 (номера от 1 декабря) и 271, 272, 273 (номера от 15 декабря 1856 года);

Принимая к сведению, что инкриминируемые пассажи, рассматриваемые абстрактно и изолированно, действительно представляют либо выражения, либо образы, либо картины, которые отвергает хороший тон и которые способны нанести удар по законным и благородным чувствам;

Принимая к сведению, что те же наблюдения справедливо применимы и к другим пассажам, не определенным определением о преданнии суду и которые на первый взгляд кажутся представляющими изложение теорий, кои по меньшей мере противоречат добрым нравам и институтам, составляющим основу нашего общества, а также уважению к наивысшим церемониям религиозного культa;

Принимая к сведению, что по этим различным основаниям представленное в Суд произведение заслуживает сурового порицания, поскольку миссия литературы должна состоять в украшении и отдохщении ума путем возвышения интеллекта и очищения нравов, а не в демонстрации отвращения к пороку через предложение картины беспорядка, который может существовать в нашем обществе;

Принимая к сведению, что подсудимые, и в особенности Гюстав Флобер, энергично отвергли предъявленное им обвинение, заявив, что представленный на суд Суда роман имел сугубо нравственную цель; что автор имел главным образом в виду разоблачение опасностей, проистекающих из воспитания, не соответствующего тому кругу, в коем человек живет, и что, следуя этой мысли, он показал женщину, главное действующее лицо романа, стремящуюся к свету и обществу, для которых она не была создана, несчастную в своем скромном состоянии, уготованном ей судьбой, забывающую сперва обязанности матери, затем пренебрегающую обязанностями жены, последовательно привносящую в свой дом прелюбодеяние и разорение и кончающую жалко самоубийством после прохождения всех ступеней полнейшего падения, дошедшую даже до воровства;

Принимая к сведению, что сия посылка, бесспорно нравственная в своем принципе, должна быть завершена в своем развитии известной строгостью языка и сдержанностью, направленной главным образом на то, что касается изложения картин и ситуаций, использованных автором при представлении ее на суд публики;

Принимая к сведению, что недопустимо под предлогом живописания характеров или местного колорита воспроизводить факты, слова и жесты отступлений персонажей, изобразить которых писатель ставит себе целью; что подобная система, примененная как к произведениям умственного труда, так и к творениям изящных искусств, привела бы к реализму, обратному прекрасному и доброму, и, порождая произведения, одинаково оскорбительные для глаза и для ума, неизменно совершала бы оскорбление общественной нравственности и добрым нравам;

Принимая к сведению, что существуют пределы, которые литература, даже самая легкая, не должна преступать и коим Гюстав Флобер и соподсудимые не уделили должного внимания;

Принимая к сведению, что произведение, автором коего является Флобер, представляет собой труд, кажущийся долгим и серьезно проработанным с литературной точки зрения и как исследование характера; что пассажи, попадающие под действие определения о преданнии суду, сколь бы предосудительными они ни были, немногочисленны по сравнению с масштабом произведения; что эти пассажи как в излагаемых ими идеях, так и в представляемых ситуациях выявляют в целом те характеры, которые автор пожелал обрисовать, пусть даже преувеличенные и пропитанные пошлым реализмом, зачастую шокирующим;

Принимая к сведению, что Гюстав Флобер заявляет о своем уважении к добрым нравам и ко всему, что связано с религиозной моралью; что не усматривается свидетельств того, будто его книга была написана, подобно некоторым другим книгам, с единственной целью услаждения чувственных страстей, духа распущенности и разгула либо высмеивания вещей, кои должны пребывать в уважении у всех;

Что он оступился лишь в том, что выпустил из вида правила, кои всякий уважающий себя писатель никогда не должен упускать из виду или забывать: литература, подобно искусству, дабы совершать благо, производить которое от нее ожидают, должна быть целомудренной и чистой лишь в своей форме и выражении;

В силу изложенного, принимая к сведению, что недостаточно доказана вина Пиша, Гюстава Флобера и Пилле в инкриминируемом им проступке;

Суд оправдывает их по предъявленному им обвинению и выносит постановление о прекращении дела без взыскания судебных издержек».

Конец проекта Гутенберг «Процесс над месье Гюставом Флобером», авторство сборное