Фотографический факсимиле фронтисписа к труду Педро Мурильо Веларде «Historia de la provincia de Philipinas» (Манила, 1749)

[Из экземпляра, находящегося в собственности Эдварда Э. Эйера, Чикаго]

The Philippine Islands, 1493–1898

Explorations by early navigators, descriptions of
the islands and their peoples, their history and records of the
catholic missions, as related in contemporaneous books and manuscripts,
showing the political, economic, commercial and religious conditions of
those islands from their earliest relations with European nations to
the close of the nineteenth century,

Volume XLIV, 1700–1736

Edited and annotated by Emma Helen Blair and James
Alexander Robertson with historical introduction and additional
notes by Edward Gaylord Bourne.

The Arthur H. Clark Company

Cleveland, Ohio

MCMVI

СОДЕРЖАНИЕ ТОМА XLIV

Предисловие 11

Documents of 1700–1730

Jesuit missions
in the seventeenth century. Pedro Murillo Velarde; Manila, 1749
       27

Condition of the
islands, 1701. José Vila, O.P., and others; Manila, October
7, 1701        120

События 1701–1715 гг. [Краткое изложение по «Historia de Philipinas» Консепсьона.] 142

Правление и смерть Бустаманте. Диего де Отасо, S.J., и другие; Манила, 1719–1720 гг. 148

Letter by a
Spanish officer. Manuel de Santistevan; Manila, January 28, 1730
       196

Торговля Филиппин с Новой Испанией, 1640–1736 гг. (окончание следует). Антонио Альварес де Абреу; Мадрид, 1736 г. [Из «Extracto historial».] 227

Библиографические данные 313

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Фотографический факсимиле фронтисписа к труду Педро Мурильо Веларде «Historia de la provincia de Philipinas» (Манила, 1749); из экземпляра, принадлежащего Эдварду Э. Эйеру, Чикаго. Фронтиспис

Карта Минданао с указанием испанских поселений и округов, занятых иезуитами и реколлектами; фотографический факсимиле с оригинальной рукописи (датированной 1683 г.) из Archivo general de Indias, Севилья. 51

План дворца, зала Аудиенсии и казначейства Манилы; фотографический факсимиле с оригинальной рукописи из Archivo general de Indias, Севилья. 153

План укреплений в Замбоанге, 1719 г.; фотографический факсимиле оригинальной рукописной карты из Archivo general de Indias, Севилья. 163

ПРЕДИСЛОВИЕ

Настоящий том охватывает первую треть XVIII века, а также содержит обзор иезуитских миссий на Филиппинах в предшествующий период. Единственным событием, представляющим значительный интерес в первом периоде, является убийство губернатора Бустаманте толпой (1719 г.), которое примечательно еще и тем, в какой абсолютно беззаконной манере было совершено это деяние, а также успешными усилиями, направленными на то, чтобы воспрепятствовать его надлежащему расследованию и наказанию виновных. Меморандум религиозных орденов (1701 г.) ярко раскрывает тиранию и угнетение, которым подвергались индейцы со стороны своих испанских господ. Особую ценность представляет исторический очерк Абреу о торговле между островами и Новой Испанией вплоть до 1736 года, а также о резких спорах, которые это вызвало между торговцами Манилы и торговцами Кадиса и Севильи.

Отчет о деятельности иезуитов на островах в XVII веке представлен Мурильо Веларде, историком этого ордена, в его «Historia de Philipinas» (Манила, 1749). В 1618 году появление двух комет настолько устрашает народ, что иезуиты своими проповедями спасают многие души не только в Маниле (самом космополитичном городе Испанской империи), но и в ее окрестностях. Эти отцы весьма успешны как в качестве проповедников, так и в качестве духовников; их многообразные обязанности и методы работы со всеми слоями населения подробно описаны. Некоторые из них проводят успешные миссии в Бондоке (Лусон) и на острове Мариндуке; на последнем многие отпавшие христиане возвращаются в лоно церкви, а дикие индейцы склоняются к оседлой жизни в деревнях. По желанию архиепископа Манилы иезуиты некоторое время трудятся в порту Кавите и в Старом Кавите, где они сталкиваются с ужасающе развращенным состоянием нравов и исправляют его; они также окормляют китайцев, проживающих близ Манилы. В 1628 году смертоносная эпидемия уносит много жизней в этом городе и его окрестностях: в этом бедствии иезуиты неустанно служат больным и умирающим, как и некоторые из обращенных индейцев. Примерно в это же время основываются иезуитские миссии на Минданао, а вскоре после этого — на Негросе и Миндоро. В 1632 году в Манилу прибывает значительное подкрепление миссионеров: их ревностные труды начались, как только они сели на корабль в Кадисе, окормляя людей на борту. Автор повествует о ходе их работы на Миндоро, Марагондонге и Негросе; и дает исторический очерк ранних трудов иезуитов на Минданао, а также тех, что велись после 1642 года в Илигане и Сибугуэе. После завоевания Холо иезуитские миссионеры успешно трудятся на этом острове; их новообращенные холанцы впоследствии, когда миссионеры вынуждены покинуть их, становятся изгнанниками из своей земли и отправляются в Замбоангу, чтобы сохранить себя в христианской вере. Миссии на островах Пинтадос весьма процветают, если не считать страданий их жителей от набегов южных моро. Все филиппинские миссии сильно затруднены и ослаблены примерно к 1640 году из-за нехватки работников; но в 1643 году в Манилу прибывают большие группы иезуитов и доминиканцев, которые вдыхают новую жизнь в миссии. В 1648–1649 годах испанские карательные экспедиции отправляются на Борнео, которые наносят большой урон этим пиратствующим туземцам, уводят много пленных и выкупают некоторых христиан, удерживаемых там. Эти армады сопровождаются иезуитами в качестве капелланов, которые пользуются этой возможностью, чтобы провозгласить Евангелие на Борнео и крестить семьсот островитян; это дает им большие надежды на основание многочисленной и обширной христианской церкви там, «но, лишившись защиты испанских военных сил, эта прекрасная надежда увяла почти в самом своем расцвете». Наш автор пространно рассуждает об опасностях и лишениях, одиночестве и болезнях, трудностях и противодействии, с которыми мужественно сталкиваются и которые терпеливо переносят миссионеры; а также о разнообразии обязанностей, которые они должны выполнять, не только священнических, но и обязанностей учителя, третейского судьи, архитектора и т. д. Многое достигается на Басилане и Минданао несколькими верными тружениками.

Нравственные и социальные условия, царящие на островах, становятся чрезвычайно развращенными, и испанская колония переживает много бедствий и несчастий, рассматриваемых как Божья кара за их прегрешения. Средство, которое ищут для этого, приходит в виде папского бреве, уполномочивающего архиепископа Манилы отпустить всем жителям островов их прегрешения и любые наложенные на них отлучения, а также дарующего полную индульгенцию всем, кто «достойно подготовится к ее принятию». Поскольку эта грамота была должным образом опубликована (1 марта 1654 г.), от нее происходит великое благо — только в одной Маниле более 40 000 человек исповедуют свои грехи, и происходит великое исправление нравов народа. Еще одна волна религиозного энтузиазма происходит в следующем году под руководством иезуитов. В 1654 году закладывается краеугольный камень нового здания собора. Духовные интересы Тернате и Сиао передаются под опеку иезуитов, которые приобретают много душ на обоих этих поприщах. В 1662 году в Манилу прибывает новая миссионерская группа, и некоторые из иезуитов отправляются на ранчо и в горные деревушки близ Манилы; среди них известный отец Санвиторес крестит 24 000 язычников за семь дней и готовит многих других к крещению. Контроверза Пардо приводит к столь многим трудностям между церковными властями и религиозными орденами, что они предлагают королю свою отставку с министерств, занимаемых ими на островах; но он отказывается позволить иезуитам сделать это и даже возвращает им два прихода, которых они были лишены. Наш автор подробно описывает методы, практикуемые иезуитами в управлении своими приходами, а также набожность и благочестивые упражнения, практикуемые верующими. Наконец, представлена история прихода Сан-Матео и дома индейских «беат» в Маниле.

Представлено краткое изложение событий 1701–1715 годов, сокращенное из пространного отчета Консепсьона. Губернатор Сабалбуру, преемник Крусата, строит различные важные общественные сооружения. В деле Турнона (1704 г.) губернатор и архиепископ проявляют чрезмерную мягкость, позволяя Турнону вмешиваться в их юрисдикцию и посягать на королевские прерогативы; по этой и другим причинам они смещаются со своих должностей. В 1709 году граф де Лисаррага вступает в должность губернатора; но во время его срока происходит мало интересного. К этому прилагается меморандум, адресованный Сабалбуру (7 октября 1701 г.) провинциалами религиозных орденов на островах, призывающий его реформировать различные злоупотребления — пренебрежение военными постами и новыми завоеваниями неверных; страдания туземцев от строительства галеонов; суровость, угнетение и мошенничество, практикуемые в отношении индейцев при сборе дани и реквизициях для личных услуг; алчность и жестокость испанских чиновников; распространенность азартных игр и бродяжничества; небрежность в обеспечении соблюдения законов, запрещающих или ограничивающих иммиграцию неверных — мавров, китайцев и других; и пренебрежение религиозными делами. От этих злоупотреблений происходят самые плачевные последствия: депопуляция островов, распространенность порока, разорение многих некогда процветающих индейских деревень, а также истощение и деморализация туземцев. Губернатора призывают реформировать эти пороки и защитить бедных индейцев.

В краткой форме представлен отчет Консепсьона о правлении (ad interim) аудитора Торральбы и (собственно) Бустаманте с 1715 по 1719 год, в котором последний был атакован и убит толпой, народ восстал против насильственных и произвольных действий Бустаманте. К этому добавлены письма иезуита Отасо и архиепископа Куэсты, последний из которых является видной фигурой в истории того времени. Суд Аудиенсии в Маниле был распущен из-за ареста аудиторов по различным обвинениям в должностных преступлениях или в результате враждебных действий со стороны губернатора; и сам Торральба был заключен в тюрьму Бустаманте за неправомерное поведение. Впоследствии, желая получить одобрение аудиенсии для своих действий, Бустаманте формирует ее с Торральбой и некоторыми сообщниками; но законность этой процедуры ставится под сомнение архиепископом и профессорами права университета. Губернатор, как только вступил в должность, взялся за принудительное взыскание крупных сумм, причитающихся казне от ее должников; он преуспел в этом, но, конечно, вызвал ненависть и негодование у многих граждан. Возникает спор с архиепископом по вопросу о церковном иммунитете; он отлучает Торральбу от церкви, а впоследствии арестовывается губернатором, который также заключает в тюрьму большинство видных церковников. Затем среди народа возникает бунт, и против Бустаманте формируется заговор. Монахи выходят из своих монастырей, и к ним присоединяются многочисленные лица, которые, опасаясь тиранических действий губернатора, нашли убежище в церквях, а также толпа простого народа. Вся эта толпа направляется к дворцу губернатора и нападает на него; он получает тяжелые ранения и через несколько часов умирает, а его сын также убит. По настоятельному требованию всех архиепископ Куэста принимает пост губернатора ad interim и формирует аудиенсию с освобожденными аудиторами. Дети Бустаманте отправляются в Мексику. Предпринимаются попытки расследования убийства как в Маниле, так и в Мексике, но они практически безрезультатны. Письмо Отасо (19 ноября 1719 г.) дает краткий отчет об убийстве и обстоятельствах, связанных с ним, особенно о его собственном служении умирающему Бустаманте; затем он распространяется о благочестивой кончине последнего и по этой причине призывает своего корреспондента опровергнуть клевету, которая, несомненно, будет распространяться о покойном. Он настаивает на том, чтобы в резиденсии правительства Бустаманте были приняты меры только в тех случаях, которые могут повлечь за собой ущерб для других сторон, а все остальные вопросы (включая бунт) были «преданы забвению» ради служения Богу и королю, блага душ и спокойствия колонии. Чтобы предотвратить повторение таких беспорядков, он советует — поскольку его письмо явно предназначено для влияния на тех, кто у власти, по-видимому, на духовников короля, — чтобы губернатор Филиппин впредь сдерживался советом, состоящим из видных церковников и религиозных деятелей; и чтобы все важные назначения на должности на островах производились королем, а не губернатором. Отасо довольно подробно излагает этот план и призывает к более тщательному подбору губернаторов и других чиновников для островов. Он заканчивает восхвалением одного из аудиторов, Торибио, как честного чиновника и богобоязненного человека. Письмо архиепископа Куэсты (28 июня 1720 г.) дает его версию недавно произошедшей трагедии и рассказывает, как он был вынужден народной волей действовать в качестве губернатора, пока эта вакансия не будет заполнена короной.

Испанский офицер в Маниле, Мануэль де Сантистеван, пишет кузену в Испанию (28 января 1730 г.), рассказывая последнему о своих дружеских отношениях с новым губернатором Филиппин Фернандо Вальдесом Тамоном; о различных своих семейных делах; и о неприятностях, которые он испытал со стороны членов Аудиенсии, которые завидуют его близости с губернатором и пытаются подорвать ее. У него происходит ссора с тестем, страстным, интригующим и эгоистичным человеком; но она улаживается вмешательством губернатора и архиепископа, и они номинально примиряются. В то же время Сантистеван и его жена, у которых были трудности, воссоединяются. Он просит своего корреспондента добиться для него нескольких одолжений при дворе: определенного количества места для груза на галеоне Акапулько; назначения на губернаторство в одной из испанских колоний; командования галеоном Акапулько, на котором он надеется покинуть Филиппины; и возмещения за некоторую собственность, принадлежащую его жене, которая была конфискована вице-королем Мексики из-за долгов покойного губернатора Бустаманте перед короной.

На этом мы возобновляем историю филиппинской торговли с Новой Испанией, которая представлена в «Extracto historial» (Мадрид, 1736), первые два «периода» которой появились в ТОМЕ XXX этой серии. Из-за ее большой длины и необходимых ограничений доступного нам места мы вынуждены сократить и урезать большую часть этой работы; но «Периоды» II–VI приведены полностью (за исключением текста некоторых длинных указов). Третий из них не дает никакой информации об этой торговле с 1640 года до конца того века, за исключением того, что вице-король Мексики в 1684–1686 годах выступал с протестами относительно трудностей, которые мешали мексиканскому правительству собирать пошлины и предотвращать мошенничества; и что в 1697 году королевские указы предписывают более строгое соблюдение в Мексике существующих законов и правил для этой торговли. Это разбирательство беспокоит торговцев Манилы, которые просят о большей свободе и снятии определенных ограничений. Наряду с этим испанское правительство осаждается требованиями своих американских колоний, которые желают извлечь выгоду из филиппинской торговли, и протестами испанских торговцев, которые разоряются из-за нее. Правительство затем принимает новые правила (12 августа 1702 г.) для филиппинской торговли, включая некоторые уступки манильским торговцам, которые, тем не менее, выдвигают возражения против некоторых из них, как показано в отчете губернатора; он делает им некоторые временные уступки, которые (за одним исключением) не поддерживаются центральным правительством. По его приказам вице-король Мексики проводит расследование (в 1712 г.; «Период» IV) предполагаемого незаконного ведения филиппино-мексиканской торговли и обнаруживает очень серьезные нарушения закона во многих направлениях. Письмо вице-короля (от 4 августа 1714 г.) королю показывает, как совершаются эти мошенничества и как трудно их доказать. Он делает все, что в его силах, чтобы пресечь или наказать их, но условия таковы, что они препятствуют его усилиям и защищают виновных. Линарес показывает, как эти вещи вредят торговле Филиппин и интересам их коренных испанских граждан, и ставит весь вопрос перед центральным правительством для принятия мер по нему. Пятый «Период» касается вредного воздействия этой торговли на промышленность и торговлю метрополии, а также попыток правительства исправить это. Торговцы Новой Испании просят прекратить ежегодную отправку туда торговых флотов из Испании, после чего королевский Совет запрашивает информацию по этому вопросу у торговых домов Севильи. Последние протестуют против разрешения ввоза китайских товаров в Новую Испанию, поскольку это разоряет торговлю Испании в этой стране. Севильцы жалуются на злоупотребления в торговле Филиппин, а также на показные и дешевые имитации испанских товаров, которые китайцы посылают через это агентство в Акапулько, которые вытеснили подлинные изделия и тем самым разорили как торговцев, так и производителей Испании. Более того, богатство Новой Испании утекает в языческую страну Китай. Соответственно, севильцы настаивают на том, чтобы на торговлю Манила-Акапулько были наложены строгие ограничения, а испанские торговые флоты отправлялись регулярно и часто. В результате этого протеста и разбирательств в Совете король постановляет (1718 г.), что торговля китайскими шелковыми товарами отныне запрещена. В 1719 году вице-король Валеро протестует («Период» VI) против этого запрета от имени не только Филиппин, но и своих собственных подданных в Новой Испании, большинство из которых слишком бедны, чтобы покупать испанские товары для своей одежды, и зависят от дешевых товаров из Китая; он также заявляет, что торговля Филиппин необходима для того, чтобы мексиканская казна могла выполнять свои обязательства. Этот меморандум, будучи представленным фискалу в Мадриде, вызывает его совет снять запрет на торговлю китайскими товарами. После долгих обсуждений и консультаций дело решается таким образом, и соответственно издается королевский указ (от 27 октября 1720 г.): филиппинская торговля с Новой Испанией должна быть ограничена 300 000 песо и определенными продуктами и промышленными изделиями, из которых строго исключаются все шелковые ткани; сумма денег, отправляемая взамен, ограничивается 600 000 песо; гражданам Новой Испании строго запрещается отправлять свои собственные деньги на Филиппины: и предусматриваются различные меры предосторожности, ограничения и штрафы.

Этот указ получен («Период» VII) в Маниле 2 августа 1722 года. Муниципальный совет адресует меморандумы губернатору, протестуя против ограничений, наложенных на торговлю Филиппин, и показывая, что их соблюдение разорит их; но губернатор отказывается приостановить действие указа, а фискал советует торговцам обратиться в Мадридский суд. Граждане посылают туда депутатов и убеждают Аудиенсию поддержать их петиции о более либеральном обращении и о приостановлении действия указа 1720 года. Письма по этому поводу от этого органа информируют центральное правительство о потерях, ранее понесенных торговцами Филиппин, зависимости островов от их торговли с Новой Испанией, жизненной важности для этой торговли товаров из Китая и опасности того, что если эти товары будут запрещены, обращение китайцев станет чрезвычайно трудным; поэтому Аудиенсия рекомендует разрешить торговлю шелками и увеличить сумму разрешения до 250 000 песо. Это мнение поддерживается аналогичным по духу мнением, высказанным королевским фискалом в Маниле; пункты, которые он выдвигает, подробно изложены в отчете, направленном им королю, датированном 15 ноября 1722 года. В том же духе написаны письма в поддержку требований граждан королевскими чиновниками, архиепископом и другими видными церковниками, а также настоятелями религиозных орденов; из них наиболее убедительным является письмо, написанное иезуитским провинциалом. Он настаивает на том, чтобы природные ресурсы Филиппин культивировались более усердно, и предлагает, чтобы испанцы принуждали других жителей островов (индейцев, метисов и других) «ткать мануфактурные товары, которые производятся в других регионах». Депутаты отправляются из Манилы в Мадрид, чтобы представить требования Филиппин, и вручают печатный меморандум, содержащий их аргументы в пользу приостановления действия указа 1720 года. Этот и подобные документы, представленные обеими сторонами, показывают любопытную смесь религиозных, политических и коммерческих мотивов, а также ревность и недоброжелательность, пробуждаемые в умах испанских торговцев, как только Манила отвлекает от Кадиса сколько-нибудь значительный объем торговли; и делаются интересные разоблачения практического действия эгоистичной политики, проводимой Испанией в отношении своих колоний, и чрезмерного патернализма, который хотел бы вечно держать их на помочах. Показано, что сила Испании как мировой державы подрывается еретическими нациями Европы — Англией, Францией и Голландией — потому что они демонстрируют превосходную энергию и способности в мануфактурах и торговле. С этого времени (1723 г.) до года, когда «Extracto» был составлен по приказу испанского правительства (1736 г.), наблюдается устойчивая и все более ожесточенная полемика между коммерческими интересами Манилы и Кадиса, причем первые явно имеют мощную поддержку в правительственных кругах, а последние начинают тревожиться из-за шаткого состояния как своей американской торговли, так и испанской промышленности и торговли шелковыми тканями. Манила пытается показать, что ее торговля китайскими шелками необходима для распространения христианской веры в Китае и для ее поддержания на Филиппинах; Кадис высмеивает это утверждение. Манила утверждает, что упадок шелковой промышленности в Испании вызван другими причинами, нежели ввоз китайских товаров в Мексику; и большая часть сырого шелка, производимого в Испании, покупается промышленными нациями Европы и перерабатывается в ткани, которые привозятся обратно в Испанию этими иностранцами, чтобы снабжать не только эту страну, но и ее колонии, причем товары доставляются в Индии на испанских судах. Королевский фискал в Мадриде поддерживает доводы Манилы, но ограничил бы ее торговлю строго суммой, разрешенной ей правительством; и он считает, что жалобы Кадиса проистекают из мошенничеств и злоупотреблений в торговле Манилы, а не из самого факта включения в нее китайских товаров. Манила предлагает для ведения торговли план, который устранит трудности в ней, но этому противодействуют фискал и другие чиновники. После прямого обращения к королю он соглашается (октябрь 1726 г.) испытать этот план в течение пяти лет. Остальная часть работы Абреу появится в ТОМЕ XLV.

Редакторы

Сентябрь 1906 г.

ДОКУМЕНТЫ 1700–1730 гг.

Иезуитские миссии в XVII веке. Педро Мурильо Веларде; 1749 г.

Condition of the islands, 1701.
José Vila, O.P., and others; October 7, 1701.

События 1701–1715 гг. [Краткое изложение по «Historia de Philipinas» Консепсьона.]

Правление и смерть Бустаманте. Диего де Отасо, S.J., и другие; 1719–1720 гг.

Письмо испанского офицера. Мануэль де Сантистеван; 28 января 1730 г.

Источники: Первый из этих документов составлен по «Historia de Philipinas» Мурильо Веларде (Манила, 1749), с использованием тех частей, которые непосредственно относятся к миссионерской деятельности иезуитского ордена на островах; из копии оригинала, находящейся в собственности Эдварда Э. Эйера, Чикаго. Второй найден в рукописях Вентура дель Арко (библиотека Эйера), т. V, стр. 201–230; а в четвертом письма Отасо и Куэсты найдены в т. IV, стр. 249–295. Третий суммирован из «Historia de Philipinas» Консепсьона, т. VIII, стр. 299–391; часть четвертого — из т. IX, стр. 183–424; а остальное получено, как указано выше. Пятый переведен с рукописи, вероятно, оригинала, находящейся в собственности Эдварда Э. Эйера.

Переводы: Все они выполнены Эммой Хелен Блэр.

ИЕЗУИТСКИЕ МИССИИ В XVII ВЕКЕ

[В 1618 году на Филиппинах были видны две необычайно яркие кометы; их влияние на умы людей описывается следующим образом (л. 5):] Существовало большое разнообразие и неточность мнений о кометах; но благодаря тому общему, хотя и смутному представлению, которое формирует большинство людей, что кометы предвещают катастрофические события и что гнев Божий угрожает людям ими, они значительно помогли пробудить сокрушение в людях и побудить их к покаянию. К этому проповедники старались склонить их сильными речами, ибо Общество не отставало [от других орденов] в подготовке города к полному успеху юбилея; ибо был случай, когда насчитали одиннадцать иезуитов, которые, распределенные по различным станциям, взывали подобно Ионе, угрожая разрушением нераскаявшимся и мятежным душам. Бог, давая силу их словам, сделал эту проповедь подобной семени в евангельской истории, рассеянному на доброй почве, которое не только принесло плод соответственно, но так быстро, что те, кто слышал, разрыдались, услышав вечные истины; и, подобно жаждущим оленям, когда проповедь заканчивалась, они следовали за проповедником, чтобы он мог выслушать их исповеди, уже опасаясь, как бы какая-нибудь чрезвычайная ситуация не застала их в опасности проклятия. Этот урожай не ограничивался стенами Манилы, но распространился на многие ее пригороды и на прилегающие деревни, в которых проводились миссии. Проповеди велись не только испанцам, но и тагалам, индейским туземцам страны, которые в знак своего рвения отдавали из своего скудного запаса пищу в изобилии в тюрьмы и темницы, наши помогали им нести пищу, к назиданию города. Японцам, жившим в нашей деревне Сан-Мигель — изгнанникам из своей родной земли, чтобы сохранить свою религию, которые нашли убежище в Маниле, изгнанные из этого королевства тираном Тайкосамой, — наши отцы проповедовали на их собственном языке. И можно сказать, что проповедь велась всем народам, представляя в Маниле то, что произошло с апостолами в Иерусалиме в день Пятидесятницы; ибо я верю, что нет в мире города, в котором собирается так много национальностей, как здесь. Ибо помимо испанцев (которые являются гражданами и владельцами страны) и тагалов (которые являются индейскими туземцами земли), есть много других индейцев с островов, которые говорят на разных языках — таких как пампанго, камарины [т. е. биколы], висайцы, илоки, пангасинаны и кагаянцы. Есть креолы [Criollos] или морено, которые являются смуглыми черными, туземцами страны; есть много кафров и других негров из Анголы, Конго и Африки. Есть черные из Азии, малабарцы, коромандельцы и канарины. Есть очень много санглеев, или китайцев — часть из них христиане, но большинство язычники. Есть тернатанцы и мардика (которые нашли здесь убежище из Тернате); есть некоторые японцы; есть люди из Борнео и Тимора, и из Бенгалии; есть минданао, холанцы и малайцы; есть яванцы, сиао и тидоранцы; есть люди из Камбея и Могола, и с других островов и королевств Азии. Есть значительное число армян и некоторые персы; и татары, македонцы, турки и греки. Есть люди со всех наций Европы — французы, немцы и голландцы; генуэзцы и венецианцы; ирландцы и англичане; поляки и шведы. Есть люди из всех королевств Испании и со всей Америки; так что тот, кто проводит вечер на тулее, или мосту Манилы, увидит, как все эти национальности проходят мимо него, увидит их костюмы и услышит их языки — то, что нельзя сделать ни в одном другом городе всей испанской монархии, и вряд ли в каком-либо другом регионе во всем мире.

Из этого проистекает тот факт, что исповедальня Манилы, на мой взгляд, самая трудная во всем мире; ибо, поскольку невозможно исповедовать всех этих людей на их собственных языках, необходимо исповедовать их на испанском; и каждая национальность создала свой собственный словарь испанского языка, с помощью которого эти люди общаются [с нами], ведут свои дела и дают себя понять; и без него наши могут понимать их только с большим трудом и почти путем гадания. Санглея, армянина и малабарца можно услышать разговаривающими вместе на испанском, и наши люди не понимают их, так как они так искажают слово и акцент. У индейцев есть другой испанский язык, свой собственный; а у кафров есть еще более своеобразный, к которому нужно добавить, что они съедают половину слов. Никто, кроме того, кто имел этот опыт, не может заявить о трудах, которые стоит исповедовать их; и даже когда вина понята в общем, искать конкретный отчет об обстоятельствах — значит войти в лабиринт без ключа. Ибо они не понимают нашего упорядоченного способа речи, и поэтому, когда их спрашивают, они говорят «да» или «нет», как им приходит в голову, не понимая правильно, о чем их спрашивают, — так что за короткое время они произнесут двадцать противоречий. Поэтому необходимо приспособиться к их языку и выучить их словарь. Еще одна из очень серьезных трудностей — это малая способность этих людей различать и объяснять числа, инциденты и обстоятельства; добавьте к этому необузданную распущенность некоторых, в соответствии со свободой и возможностями [для порока] в этой земле, постоянные отпадения и немногие признаки твердой цели. У других, которые способны и хорошо объясняют свое значение, обнаруживается сплетение недоумений — с тысячей размышлений, сделок, мошенничеств и клятв, соединенных вместе; и вины, которые необычайны и новых видов, которые заставляют даже самого ученого человека постоянно изучать их. Жара страны и зловоние или дурной запах индейцев и негров объединяются в значительной части, чтобы сделать трудным служение, которое на этих островах является самым трудным; и по этой причине я считаю его очень заслуженным. Ежегодные исповеди длятся от начала Великого поста до праздника Тела Христова. В нашем колледже в Маниле церковь открыта с рассвета до одиннадцати часов и с двух часов до наступления темноты; и всегда присутствуют некоторые отцы, чтобы выслушивать исповеди — ибо это делается не только активными служителями, но и преподавателями, когда их школьные обязанности дают им возможность; и я знал некоторых отцов, которые остаются выслушивать исповеди в течение семи, восьми или более часов в день.

Заставляет их терпеливо переносить все эти досады и даже подслащивает их то, что они видят, как много душ сохраняются чистыми благодатью Божьей посреди стольких искушений, подобно терновнику посреди огня, не сгорая. Есть много тех, кто стремится к совершенству, кто часто приступает к таинствам, кто поддерживает молитву и духовное чтение, кто много дает в качестве милостыни и совершает другие дела милосердия. И величайшим утешением является видеть в торжественные праздники Девы и другие важные праздники исповедальню, окруженную индейцами, кафрами и неграми, мужчинами и женщинами, великими и малыми, которые ожидают своей очереди с невероятным терпением, удерживаемые там благодатью Божьей против любого импульса их естественных склонностей и их лености. А в сезон Великого поста душераздирающе видеть исповедника, когда он встает со своего места, окруженного более чем сотней человек всех цветов, которые уходят безутешными, потому что не получили возможности исповедоваться; и таким образом они приходят и уходят в течение восьми или десяти дней, или двух недель, или даже больше, с невыразимым терпением, но с таким рвением, что когда исповедник встает, они следуют за ним по всему дому, призывая его выслушать их исповеди. Это делают даже мальчики от семи до двенадцати лет, и едва ли с насилием их можно заставить оставить отца, и они продолжают звать его; и некоторые остаются в проходах, на коленях, прося об исповеди, так велико число кающихся — которому число исповедников не соответствует ни в коей мере, как и их усердие, даже если бы их было достаточно. Общество не довольствуется тем, что помогает тем, кто приходит искать облегчения в нашей церкви, и посещает круглый год всех больных, говорящих на разных языках, которые призывают их выслушать исповедь; но его труженики выходят — как бы охотники за евангелием — искать кающихся. Они помогают почти всем, кто казнен в городе; каждую неделю они ходят в тюрьмы и больницы; в Великий пост они выслушивают исповеди во всех тюрьмах, а на литейном заводе — исповеди каторжников. И в течение года они выслушивают исповеди в колледже Санта-Исабель, в котором более ста студентов, получающих самое восхитительное образование, и в семинарии Санта-Потенсиана, студенты которой часто приступают к таинствам; и, в конце концов, они совершают постоянный обход в погоне за нечестивыми.

Исповедальня — это, так сказать, сбор урожая; а кафедра — это посев, в котором семя Евангелия рассеивается в сердцах людей, где с орошением благодати оно приносит плод в должное время, согласно сотрудничеству [Святого Духа?]. С великим постоянством и заботой Общество вносит свой вклад в возделывание этих полей христианства проповедью. В Маниле Общество имеет, помимо проповедей святых мужей ордена, другие наделенные праздники и установленные проповеди в соборе и королевской часовне. Когда возникает необходимость, проводится миссия, и посещаемость очень большая, хотя едва ли пятая часть тех, кто слышит, понимает испанский язык; это в некоторой степени обескураживает миссионеров, как и даже гораздо больше тот факт, что они не встречают тех внешних проявлений волнения и слез, которые они вызывают в других местах. Это происходит из-за характеристики большой части аудитории, что они посещают с должной серьезностью только определенные начинания; а отвлечения их споров и деловых дел, их праздность и воздух страны рассеивают их внимание сверх меры. Их воображение, перегруженное глупыми пустяками и привыкшее к нашим голосам, становится настолько расслабленным, что даже самые сильные и убедительные речи производят мало, если вообще производят, впечатления. Тем не менее, есть много тех, в ком царит святой страх Божий, и семя Евангелия пускает корни — которые они принимают с серьезностью и простотой, как того требует важность предмета. Чудо в том, что многие индейцы и великое множество индейских женщин, только по звуку [проповеди на] миссии, и не понимая того, что они слышат, поражаются сокрушением, исповедуются и принимают причастие, чтобы получить индульгенции — к их собственной великой выгоде и к невыразимому утешению их исповедников при виде удивительно любящего провидения Божьего для этих душ.

Этот плод и это утешение наиболее очевидны в Духовных упражнениях св. Игнатия, которые объясняются в течение большей части года в нашем колледже. Главные граждане совершают там свое уединение, и в одиночестве этого уединения Бог говорит с ними в их сердцах; и удивительные результаты были замечены у различных лиц, у которых был установлен такой христианский образ жизни, что их можно назвать религиозными мирянами — в их умах те вечные истины, над которыми они размышляют с серьезностью, остаются твердыми для упорядоченного ведения их жизни. Студенты в колледже Сан-Хосе имеют свое собственное общество, которое собирается каждое воскресенье, в котором они выполняют свои упражнения благочестия и имеют свои наставления в течение года. Каждое воскресенье христианское учение объясняется мальчикам в школе, и рассказывается какой-нибудь пример [для их подражания]; и они ходят процессией по улицам, распевая учение. Индейские слуги колледжа имеют свое собственное собрание, проводимое очень благопристойно, с постоянным обучением учению. Каждую субботу на тагальском языке дается обращение к беатам, которые посещают нашу церковь; они имеют свое собственное общество и упражняются в частых молитвах, подавая отличный и полезный пример обществу. Каждый год они выполняют духовные упражнения; и темы в них даются им на тагальском языке, в нашей церкви, одним из Наших. Многие набожные индейские и метисские женщины прибегают сюда по этому случаю, чтобы выполнить эти упражнения, в различные недели, для чего они совершают уединение в беатерио в течение недели, требуемой для этого; и даже испанские женщины, включая дам самого высокого положения, выполняют свои духовные упражнения, и темы для медитации назначаются им в нашей церкви. Эта практика очень полезна для их душ, очень полезна для общества и удивительно назидательна для всех.

Общество также занимается обращением и примирением некоторых еретиков, которые имеют обыкновение приходить с Востока (как наблюдалось в последние годы), и катехизацией и крещением мавров или язычников, которые иногда достигают островов — либо сбившись с пути, либо призванные Богом другими путями; и Он привлекает их к себе, так что они получают святое крещение, как это было замечено в последние годы у некоторых лиц с островов Палау и Каролинских островов, и из Сиао. Еще одно из средств, которыми Общество пользуется для блага душ, — это печатать и бесплатно распространять многие духовные книги на различных языках, которые являются самыми эффективными, хотя и немыми проповедниками. Они, удаляя из людей их ошибочные идеи ясным изложением [истины] и оставляя их без плаща их собственных фантастических представлений, убеждают их, не будучи утомительными, оставить порок или заблуждение; и тогда они принимают добродетель и христианский образ жизни. В Великий пост, как в приемлемое время и особенно подходящее для жатвы, открываются шлюзы, чтобы воды слова Божьего могли течь более обильно. По вторникам проповедуется испанцам, и эти проповеди обычно имеют эффективность миссии, хотя и не даются под этим именем. По четвергам происходит объяснение учения и проповедь на тагальском языке индейцам; посещаемость очень большая, так как многие приходят не только из многочисленных пригородов Манилы, но даже из более отдаленных деревень. По субботам рассказывается какой-нибудь хороший пример Девы с моральным наставлением; испанцы, которые являются членами братств, посещают их, а затем посещают алтари. По воскресеньям проповедуется кафрам, черным, креолам и малабарцам — которые из чувства приличия называются морено, хотя они темнокожие. Проповедь на испанском языке, и самая большая трудность проповедника — адаптировать свой язык к пониманию аудитории. Различные бедные испанцы также посещают эти проповеди, а также другие люди, различных оттенков кожи, обоих полов.

Каждое воскресенье некоторые отцы посылаются проповедовать в форт или замок, солдатам и другим людям, которые живут там. Христианское учение распевается по улицам, и в процессии идут мальчики школы; она заканчивается у королевской часовни, где объясняется какая-то часть катехизиса и проповедуется моральная проповедь солдатам, которые живут в своих казармах, чтобы нести караул. Учение объясняется у Пуэрта-Реаль и у Пуэрта-дель-Париан, и проповедуется в караульном помещении — где большая посещаемость, не только солдат, но и многих людей, которые, входя или выходя из ворот, останавливаются, чтобы услышать слово Божье. Другой отец идет на королевский литейный завод, в котором живут каторжники, где такое разнообразие людей — метисы, индейцы различных диалектов, кафры, негры разных видов и санглеи или китайцы, — что исключительные способности и терпение необходимы, чтобы заставить их понять. Другие отцы идут в колледж Санта-Исабель и семинарию Санта-Потенсиана, где они дают обращения и наставления студентам первого и женщинам, уединенным во второй. Другие идут в тюрьмы как церковной, так и светской юрисдикции, чтобы заключенные могли получить духовную пищу учения. По понедельникам, средам и пятницам в нашей церкви есть Miserere, с дисциплиной [т. е. бичеванием]; духовная книга читается тем, кто присутствует, и по крайней мере раз в неделю к ним обращаются с наставлением.

Таково, в общем, распределение работы для нашего колледжа в Маниле в Великий пост, и в нем заняты почти все люди в колледже, будь то священники или студенты; и во времена, когда не хватает работников, я видел некоторых, помогающих на двух или трех постах, и не только министры и преподаватели так заняты, но даже настоятели и люди семидесяти лет, к великому назиданию общества. В Великий пост в Маниле видно то, что произошло при разрушении Иерихона, где, когда священники трубили вокруг города трубами юбилея, стены немедленно уступили и рухнули на землю. Так и в Маниле иезуиты окружают стены, взывая к каждому классу людей трубами юбилея и предлагая прощение; и от этого звука, по благодати и милосердию Всевышнего, высокие стены беззакония, порока и преступления рушатся в руины. И даже присутствие ковчега не отсутствует в этом удивительном успехе, ибо не следует сомневаться, что Пресвятая Дева, милосерднейшая мать грешников, помогает нам своим заступничеством. [Наш автор здесь рассказывает различные случаи чудесной помощи с небес и другие назидательные случаи.]

[Л. 13:] Отец Хуан де Торрес с другим священником и братом отправился из колледжа Манилы, чтобы провести миссию в месте, которое называется Кабеса-де-Бондок, примерно в шестидесяти легуа от Манилы, в епископстве Камаринес — епископом Нуэва-Касереса в то время был его прославленное Преосвященство дон Фрай Диего де Гевара, из ордена Св. Августина. Как только этот ревностный прелат вступил во владение своей кафедрой, он начал просить отцов Общества, чтобы, начав с индейцев, которые уже были мирными и проживали в Нуэва-Касересе, они могли основать миссии и продолжить свои наставления в других деревнях, которые он намеревался дать им. Но Общество, которое всегда проявляло должное уважение к другим служителям на этих островах, не пытаясь лишить их министерств — хотя не всегда мы находили, что они отвечают в том же духе, — поблагодарило этого прославленного прелата за его доброту, не принимая этих министерств; и чтобы он мог видеть, что [причиной этого действия] было уважение к служителям, а не желание избежать труда, Наши согласились провести миссию в Бондоке, трудность которой и ее результаты объясняются этим прелатом в письме, которое он написал отцу Торресу, в котором он говорит: «Я нахожу, что это правда, то, что мне сказали в Маниле, когда я отдал это миссионерское поле Обществу, и я упоминаю об этом с великим утешением для себя; и это то, что это был Святой Дух, который вдохновил меня отдать его — ибо я вижу плоды, которые постоянно и очевидно собираются там. Ибо столько веков было невозможно объединить эти деревни, и индейцы в них считались неисправимыми; а теперь за столь короткое время эти деревни были объединены, и индейцы, [которые были подобны] диким зверям, выглядят как кроткие ягнята. Это дела Божьи, которые действуют через служителей Общества — которые с такой кротостью, привязанностью и рвением трудятся для благополучия этих людей». Великие лишения терпели те из Общества в этих миссиях, и в течение нескольких лет это министерство опекалось Нашими, пока оно не было доверено светским священникам.

Миссия в Бондоке приобрела такую известность на острове Мариндуке, расположенном более чем в сорока легуа от Манилы, что ее служитель, ревностный священнослужитель, написал отцу-ректору в Манилу с самой смиренной и настоятельной просьбой прислать туда миссию, от которой он ожидал обильных плодов. Столь искренними были мольбы этого пламенного служителя, что на упомянутый остров была направлена миссия; она принесла ожидаемые результаты, и впоследствии Обществу было поручено управление ею. Почти во всех приходах, окормляемых белым духовенством, Общество проводило непрерывные миссии по ходатайству самих священников или по настоянию епископов... Общество пользовалось уважением не только у епископа Камаринеса, но и у его преосвященства дона фра Мигеля Гарсии Серрано, сына великого Августина и достойнейшего архиепископа Манилы. Тот самый ревностный отец Лоренцо Масонио проповедовал неграм, находящимся в этом городе и за его стенами, согласно обычаю этой провинции, которая распределяет хлеб евангельского учения среди всех сословий и народов. И этот святой прелат соизволил прийти в нашу церковь и, взяв в руку жезл, как принято у иезуитов, прошел по церковному нефу, задавая вопросы и разъясняя христианское вероучение рабам и неграм. Община испытала величайшее назидание, видя своего пастыря столь достойно занятым наставлением своих овец, не взирая на внешний цвет их кожи, а взирая лишь на их драгоценные души, ибо пред Богом нет лицеприятия.

[Л. 22:] Остров Малиндиг — названный так из-за высокой горы, находящейся на нем, которую испанцы называют Мариндуке, — отстоит более чем на сорок легуа от Манилы, простирается с севера на юг и лежит на пути, которым следуют галеоны торгового маршрута Новой Испании. Там наши отцы с большой пользой вели миссионерскую деятельность по настоянию ее ревностного пастыря, который был белым священником; и в 1622 году этот остров был передан Обществу его преосвященством доном фра Мигелем Гарсией Серрано, архиепископом Манилы, который был удовлетворен тем усердием, с которым Общество управляет своими подопечными, и желал, чтобы его овцы получали духовную пищу, необходимую для их душ, ибо ему было крайне трудно постоянно находить белого священника для служения там из-за удаленности от Манилы, сложности управления этим приходом и одиночества, которое там приходится терпеть. Общество с радостью преодолело эти трудности ради духовных плодов, которые можно было собрать среди тех индейцев; и наши служители, посвятив себя возделыванию [этой нивы], ходили по тем суровым горам, откуда они выводили как язычников, так и тех, кто был христианином, но жил подобно язычнику, без всякого духовного руководства. Они крестили язычников и наставляли христиан; и для того, чтобы результаты были прочными, наши отцы постепенно поселяли их в деревнях, которые они основывали; таковых три: Бовак, Санта-Крус и Гасан, а ранее существовала визита в Махангине. Язык, на котором там говорят, — это в основном тагальский, хотя в различных местах встречается смесь висайского и некоторых слов, свойственных этому острову. Бог пожелал испытать тех людей своего рода эпидемией, от которой многие умерли; и отцы не только оказывали им духовную помощь, но и снабжали бедняков продовольствием и лечили больных. Эта беда заставила их прибегнуть к помощи Царицы Небесной, которой они с великим благочестием посвятили праздник под титулом Непорочного Зачатия в неделю перед Рождеством; и Дева ответила им, помогая в их бедах и нуждах.

[Л. 27:] На Мариндуке наши отцы весьма ревностно трудились, чтобы приобщить христиан к христианскому и цивилизованному образу жизни; среди них был искоренен обычай, глубоко укоренившийся на этом острове, а именно: кредиторы использовали своих должников почти как рабов, причем служба должника никогда не уменьшала его долг. Дикие индейцы были сведены в поселения; среди них были люди, которые тридцать лет не приступали к таинствам покаяния и причастия. На островах Пинтадос теперь ощущалась большая тоска по этим святым таинствам и стремление к ним, после того как туземцам были объяснены их необходимость и польза.

[Л. 29:] Его преосвященство дон фра Мигель Гарсия Серрано питал такую привязанность к Обществу и столь высокое мнение о рвении его служителей, что решил вверить ему приход порта Кавите. Это, можно сказать, приход всех народов из-за множества людей, прибывающих в этот порт со всех четырех сторон света; особенно это было так тогда, когда торговля там была более богатой, процветающей и обширной [чем сейчас]. Обществу не показалось целесообразным принимать этот приход; но, чтобы показать свою благодарность за оказанную милость и содействовать своими трудами рвению этого деятельного прелата, они на несколько месяцев взяли на себя управление этим портом, где собрали плоды, соответствующие нуждам, которые при столь большом стечении разных народов и существующей в этой стране свободе нравов были весьма велики. Митрополит был вполне удовлетворен и весьма благодарен; и он настаивал до тех пор, пока Общество не взяло на себя ответственность за управление одной из трех визит, которые имеет упомянутый приход. Это была деревня на берегу реки Кавите, которая из-за того, что она старше поселения в порту, называется Кавите-эль-Вьехо [т.е. Старый Кавите]; впоследствии она была расположена на берегу залива, примерно в легуа от упомянутого порта, который, чтобы отличить его от этой деревни, называют Кавите-ла-Пунта [т.е. Кавите на Мысу], потому что он находится на оконечности крюка, образованного сушей; отсюда происходит название Кавите, что означает «крюк». Приход [в Старом Кавите] был тогда невелик, но труден в управлении из-за разбросанности людей и, что гораздо важнее, из-за развращенности нравов; ибо, в отсутствие пастыря и при близости волков из числа народов, прибывающих сюда отовсюду для торговли, его скорее можно было назвать стадом коз, нежели овечьей отарой — эта деревня была, так сказать, публичным домом [lupanar] того порта; и едва ли находился дом, где не был бы заведен подобный промысел. Это было делом, которое поначалу доставляло служителям много хлопот, но с непреклонной твердостью они продолжали исправлять эту беззаконную распущенность; и, разъясняя доктрину, проповедуя и помогая людям таинствами, они сделали христианами по нраву тех, кто прежде казался таковыми лишь по внешнему виду и имени. Наши отцы продолжали возвращать этих людей к христианской жизни, и сегодня эта деревня является одной из самых христианских и лучше всего наставленных общин на всех островах; в ней есть красивая и очень вместительная каменная церковь, посвященная святой Марии Магдалине, и добротный дом [для священника]. В этой деревне, помимо тагалов (которые являются туземцами), есть несколько санглеев и много метисов, которые живут в Бинакаяне, своего рода квартале деревни.

[Л. 31 б:] Пламенно желал апостол Индий отправиться в Китай для его обращения; но он умер, подобно другому Моисею, в виду земли, которую обещали ему его желания. С тех пор, сами того не ища, тысячи язычников-китайцев поселились на этих островах. Как только Общество прибыло к этим берегам, наши отцы приложили все возможные усилия к обращению и наставлению этих людей — и еще более в недавнее время, поскольку Общество владеет близ Манилы некоторыми сельскохозяйственными землями, которые китайцы (или санглеи, как их обычно называют) начали возделывать. Наши отцы не хотели упустить возможность обратить их в нашу святую веру, поэтому многие люди были крещены; и, чтобы сделать этот результат более прочным, туда был назначен служитель, принадлежащий к этой миссии, который оглашал их, проповедовал на их родном языке, крестил и совершал таинства — с разрешения вице-патрона дона Хуана Ниньо де Таборы и архиепископа дона фра Мигеля Гарсии Серрано — и это место называется деревней Санта-Крус. Их язык очень труден; все слова односложные, и одно и то же слово, в зависимости от различных интонаций, имеет множество различных значений; по этой причине для изучения этого языка требуются не только терпение и прилежание, но и верный слух. Дон Хуан Ниньо де Табора был крестным отцом первого крещеного санглея; на церемонии присутствовали самые знатные люди города; и эта весьма торжественная пышность произвела большое впечатление на китайцев (которые очень приземлены), так что, составив высокое мнение о католической религии, многие из них приняли ее. Некоторые крестились незадолго до смерти, оставляя после себя много свидетельств своего вечного блаженства благодаря стечению обстоятельств, которые, по-видимому, направлялись особым провидением.

На Мариндуке отец Доминго де Пеньяльвер только что убедил несколько деревушек диких индейцев осесть на месте; он пробирался по руслу реки, промочив одежду, часто спотыкаясь о камни и нередко падая в воду. Он отправился искать укрытия в хижине, где было так много свирепых москитов, что он всю ночь не мог сомкнуть глаз, несмотря на все свои усилия. Он добрался до холма, столь труднодоступного, что было необходимо, чтобы несколько индейцев, идя впереди и поднимаясь, хватаясь за корни [деревьев], втащили всех остальных на подъем с помощью бехуко. Там он установил навес, где, проповедуя им утром и после обеда, он подготовил их к исповеди и убедил спуститься и поселиться в одном месте, как они, собственно, и сделали, чтобы жить по-христиански. Из-за нехватки работников Общество отказалось от округа Бондок и нескольких визит, хотя наши отцы бывали там в разное время с миссионерскими поездками. Жители Хингосо призвали отца Пеньяльвера на помощь, потому что многие в их деревне были больны, а кюре находился в Маниле; отец отправился туда, преподал таинства больным и дважды в день проповедовал остальным в церкви. Три раза в неделю они приходили в церковь для дисциплины, и он предлагал им акт сокрушения, и почти все жители деревни исповедались. Впоследствии, по настоятельной просьбе архиепископа Манилы, отец Пеньяльвер отправился на Миндоро, чтобы посмотреть, сможет ли он примирить тех индейцев и их кюре, чего архиепископ не смог добиться различными средствами; упомянутый отец отправился туда и произнес несколько проповедей с таким усердием и эффективностью (благодаря своему мастерству в тагальском языке), что в короткое время они примирились, а причины спора были полностью забыты. Эта миссия длилась два месяца; он проповедовал дважды каждый день и выслушал около двух тысяч пятисот исповедей; этим преосвященный прелат (который был дон фра Мигель Гарсия Серрано) был весьма доволен и полностью утвердился в том необычайном уважении, которое он соизволил выказывать Обществу... Одной из величайших тягот и опасностей, испытываемых служителями Бисайских островов (или Пинтадос), где находится большая часть наших приходов, является то, что они всю жизнь проводят в путешествиях по воде; ибо, поскольку деревень много, а служителей мало, один отец обычно заботится о двух деревнях, а иногда о трех или четырех; и так как они находятся на разных островах, он постоянно перемещается с одного на другой для их управления. Я знал некоторых отцов, которые прежде имели шесть или семь визит и проводили почти весь год, переезжая из одной в другую. Тем не менее, столь отеческим и благодатным является провидение Божие, что не известно ни одного случая, чтобы какой-либо служитель на Бисайских островах утонул, что, учитывая множество ураганов, бурь, штормов, течений и других опасностей, в которых каждый год многие гибнут и тонут, кажется постоянным чудом. К этому следует добавить, что в разное время суда переворачивались посреди моря, и отцы падали в воду; но Бог спасал их с помощью индейцев, которые являются превосходными пловцами, или другими особыми путями Своего отеческого провидения.

[Л. 38 б:] В этом году [1628] Манила и прилегающие деревни были тяжело поражены своего рода эпидемической язвой, от которой многие люди умирали — некоторые внезапно, но даже тот, кто протянул дольше всех, скончался в течение двенадцати часов. Некоторые приписывали эту язву множеству чернокожих, привезенных сюда из Индии для продажи, которые, будучи больны от дурного обращения, передали свою болезнь другим; а некоторые полагали, что она возникла от заражения рыбы, которая является обычной пищей бедняков. Были произведены вскрытия различных трупов [se hizo anatomia], и источник болезни обнаружить не удалось, хотя считалось несомненным, что она возникла от ядовитого состояния, поскольку единственным средством, которое было найдено, был териак. В городе, где так мало испанцев, легко понять скорбь, которую испытывали, видя внезапность, с которой они умирали, поскольку колония оказалась в столь великой опасности исчезновения, а острова — разорения одним ударом, помимо горя отдельных лиц, видевших себя осиротевшими: жена без мужа, муж без жены, отец без детей, дети, лишенные родителей. Были предприняты все поиски средств. Наши священники не переставали ни днем, ни ночью исповедовать и помогать больным и умирающим; и по просьбе кюре они носили с собой освященные масла, чтобы преподать их в случае необходимости. Они также носили с собой териак, после того как он был признан средством для облегчения состояния больных; так что они проявляли свое милосердие одновременно к душам и телам людей, к великому назиданию всех.

В Сан-Мигеле один из пораженных язвой сказал отцу, принимавшему его предсмертную исповедь, что видел рядом с собой две фигуры в облике служителей правосудия, которые хватали людей; и что, когда он получил отпущение грехов, они отошли от него, оставив после себя зловоние. Отец распространил эту информацию по всей деревне, приказав людям подготовиться к исповеди на следующий день под покровительством Пресвятой Марии и святого Михаила. Была отслужена новена и прочитаны литании; в церкви совершалась дисциплина, а также другие молитвы и покаяния, которыми Господь был подвигнут проявить особое милосердие к этой деревне — как Бог показал благочестивой душе в образе корабля, плывущего по воздуху, кормчим которого был общий враг; но он не мог войти в Сан-Мигель, так как были силы, большие, чем он, которые препятствовали ему. Также в окрестностях Манилы видели злых духов в облике ужасных призраков, которые поражали смертью тех, кто только смотрел на них. Перед лицом столь близкой опасности многие исправили свою жизнь и искренне обратились к Богу, принеся добрую исповедь. Тогда было видно милосердие, с которым бедные индейцы, презирая опасность для собственной жизни, помогали больным. Среди прочих были двое благочестивых супругов, которые полностью посвятили себя помощи больным, никогда не покидая их постелей, пока те не умирали или не выздоравливали; и Бог милосерднейшим образом соизволил вывести их невредимыми из столь постоянных опасностей. С той же добротой Он соизволил вознаградить брата Антонио де Миранду, который заведовал лазаретом в нашем колледже в Маниле, который из-за своего известного милосердия и заботы о больных был уполномочен отцом-провинциалом Хуаном де Буэрасом посвятить себя заботе о больных индейцах. Но яд язвы заразил его, причем приступ был столь бурным, что он едва успел принять таинства; и он умер в Маниле 15 октября 1628 года... Он был уроженцем Понферрады и происходил из очень известной семьи; он был образцовым монахом и десять лет состоял в Обществе.

[Л. 44 б:] В 1628 и 1629 годах по просьбе епископов и некоторых индейцев Обществу было поручено управление различными деревнями новообращенных. Дон Хуан Ниньо де Табора передал нам капелланство гарнизона испанских солдат, который находится в Илойло на острове Панай, и наставление туземцев и людей из других народов, собравшихся там. Также нам были переданы Илог на острове Негрос и Дапитан на Минданао, о чем впоследствии будет сказано особо.

Карта Минданао с указанием поселений и округов, занятых иезуитами и реколлектами

[Из рукописи (датированной 1683 г.) в Генеральном архиве Индий, Севилья]

[Л. 50:] В это время [около 1630 г.] христианская вера сделала большие успехи в Марагондонге, Силанге и Антиполо, выведя многих симарронов (или диких индейцев) из их укрытий. Весьма плодотворная миссия проводилась на Миндоро и на северном побережье Минданао; а отец Педро Гутьеррес ходил по тем рекам, обращая субаносов. В Илоге, на острове Негрос, отцы много трудились, искореняя бесчеловечный обычай тех варваров, который состоял в том, чтобы полностью бросать стариков как бесполезных и являющихся лишь бременем для них; и эти несчастные скитались по горам, не зная, куда идти, поскольку даже их собственные дети прогоняли их. Отцы давали им приют, кормили их и наставляли, чтобы крестить; и там они обратили многих язычников.

[Л. 52:] В 1631 году кюре Миндоро, который был белым священником, уступил этот приход Обществу, и наши отцы начали служить на этом острове, сделав его и остров Мариндуке одной резиденсией, а настоятель жил в Наухане на Миндоро; и они начали проповедовать и обращать мангианов, языческих индейцев того острова.

В 1631 году была основана резиденция Дапитан на великом острове Минданао. Первым иезуитом, проповедовавшим на этом острове, был апостол Индий святой Франциск Ксаверий, как следует из буллы о его канонизации. Руй Лопес де Вильялобос прибыл на эти острова со своими кораблями, посланный вице-королем Новой Испании, и дал им название Филиппины в честь Филиппа II; и, гонимый бурями, он отправился в Амбоино, где тогда находился святой, на попечении которого Вильялобос и умер. Узнав об этих островах, таким образом полученных святым апостолом, он прибыл на них. Обстоятельство, что этот остров был освящен трудами того великого апостола, всегда и весьма справедливо рекомендовало его Обществу; и наши отцы всегда и настойчиво стремились занять себя обращением минданаосцев; и отец Валерио де Ледесма и другие начали основывать миссии на реке Бутуан. В 1596 году капитул Манилы в период вакансии престола [sede vacante] — на попечении которого тогда находилось духовное управление всеми островами, поскольку не было разделения на епископства — передал Минданао Обществу в надлежащей форме; и в 1597 году это было подтверждено вице-патроном доном Франсиско Тельо, губернатором этих островов. Владение им было принято отцом Хуаном дель Кампо, который, будучи капелланом армии, сопровождал аделантадо Эстевана Родригеса де Фигероа, когда тот отправился на завоевание того королевства.

Первым, кто начал окормлять субаносов на побережьях Дапитана, был отец Хуан Лопес; впоследствии отец Фабрисио Сарсали, а затем отец Франсиско де Отасо и различные другие отцы, которые совершали свои вылазки то из Себу, то из Бохоля. В 1629 году этот приход был вверен Обществу епископом Себу доном фра Педро де Арсе. Достопочтенный отец Педро Гутьеррес прошел по тем побережьям, неся Евангелие Христово к рекам Кипит, Мукас, Телинга и другим; и в 1631 году была образована постоянная резиденция, ректором которой стал отец Педро Гутьеррес. Деревня Дапитан находится у подножия красивого залива с хорошей гаванью (в которой бросили якорь первые конкистадоры), на северном побережье Минданао; она находится к югу от острова Себу и к северо-востоку от Самбоанги, которая расположена на противоположном побережье [Минданао]. Она лежит у подножия холма, на вершине которого находится своего рода крепость, настолько труднодоступная, что не нуждается в артиллерии для своей защиты. Выше у нее есть парапет, а рядом с холмом находится подземный резервуар для сбора воды, помимо источника проточной воды. В случае осады там можно сажать кукурузу и овощи; и служитель, и все люди укрываются в этом месте во время вторжений. Я был там в 1737 году [опечатка: 1637], и мне показалось, что ее можно было бы назвать Аорном Филиппин.

[Л. 60:] В 1631 году и в части 1632 года эта провинция испытала столь великую нехватку работников, что отец-провинциал написал нашему отцу-генералу, что он был бы вынужден оставить некоторые приходы, если бы рвение немногих служителей не восполнило нехватку многих, их милосердие совершало великие усилия. Наша скорбь усилилась известием о том, что голландцы захватили отца Франсиско Энсинаса, прокуратора этой провинции, который направлялся в Европу, чтобы привезти сюда группу миссионеров — для чего они послали отца Хуана Лопеса, который был назначен вторым в конгрегации 1626 года. Но вскоре Бог утешил эту провинцию, и миссия прибыла в Кавите 26 мая 1632 года. 18 июня 1631 года они отплыли из Кадиса, а в последний день августа прибыли в Веракрус; они покинули Акапулько 23 февраля 1632 года, а 15 мая увидели первую землю этих островов. Каждая миссия, которая отправляется в Индии, начинает собирать обильные плоды, как только отплывает из Испании; я запишу распределение работы, которой была занята эта группа миссионеров, поскольку из этого можно заключить, что делают другие, так как между ними всеми очень мало различий. На корабле была провозглашена миссия, которая длилась одиннадцать дней и завершилась общим причастием в день нашего отца святого Игнатия; в этой миссии через проповеди, наставления, данные в обращениях, и индивидуальные увещевания отцам удалось добиться многих общих исповедей, помимо частных, которые совершали люди на корабле, чтобы получить юбилей. Наши отцы помогали умирающим, утешали больных и скорбящих и устанавливали мир между теми, кто был врагами. В Новой Испании священники были распределены по различным колледжам, в которых они продолжали упражнения в проповеди и исповеди. Они отправились в Акапулько за месяц до посадки на корабль, по особому провидению Божьему; ибо в том порту было много болезней, так что они могли помогать умирающим. Там находилось тридцать монахов святого Доминика, ожидающих переезда на эти острова; все они были больны, и пятеро умерли; и, чтобы предотвратить новые смерти, они решили переехать из дома, в котором находились, из-за его плохого состояния. Из-за их болезненного состояния их пришлось нести в паланкинах; и хотя многие миряне милосердно предлагали свои услуги для этого акта благочестия, наши отцы не позволили им сделать это, а взяли на себя заботу о перевозке больных, их милосердие делало это бремя очень легким. На корабле «Сан-Луис» они продолжали свое служение, проповедуя и принимая исповеди у большинства людей на корабле — на котором были совершены службы Страстной недели, насколько это было возможно там. Двадцать один иезуит покинул Кадис, и все прибыли в Манилу, кроме отца Матео де Агилара, который умер недалеко от этих островов 12 мая 1632 года; ему было тридцать три года, и он состоял в Обществе шестнадцать лет — большую часть этого времени он провел в Кармоне, в провинции Андалусия, где был преподавателем грамматики, служителем и прокуратором в том колледже... Остальные, о которых известно, что они прибыли в том году с отцом Франсиско де Энсинасом, прокуратором, и братом Педро Мартинесом: отцы Эрнандо Перес (настоятель), Рафаэль де Бонафе, Луис де Агуайо, Махино Сола и Франсиско Перес; и братья Игнасио Альсина, Джозеф Пиментель, Мигель Понсе, Андрес де Ледесма, Антонио де Абарка, Онофре Эсбри, Кристобаль де Лара, Амадор Наварро, Бартоломе Санчес; также брат Хуан Гасера, коадъютор, и Диего Бланко и Педро Гарсия, кандидаты [в священство].

[Л. 63 б:] На островах Пинтадос те первые работники проявили такую поспешность, что к этому времени [1633] не осталось язычников для обращения, и они упорно трудились, окормляя христиан, с обильными результатами и утешением... На острове Негрос и острове Минданао, которые лишь незадолго до этого были переданы Обществу, отцы были заняты оглашением и крещением язычников, особенно на острове Миндоро, где, помимо христианских монастырей, были язычники-мангианы, которые жили в горах и, по оценкам, насчитывали более шести тысяч душ. Эти люди бродили по горам и лесам там, как дикие олени, и ходили совершенно нагими, нося лишь набедренную повязку [bahaque] ради приличия; у них не было ни дома, ни очага, ни постоянного жилища; и они спали там, где их заставала ночь, в пещере или в дупле какого-нибудь дерева. Они собирали пищу на деревьях или в полях, поскольку она сводилась к диким плодам и кореньям; а самым большим лакомством для них был рис, сваренный в воде. Их имуществом были луки и стрелы или дротики для охоты и горшок для варки риса; и тот, кто добывал нож или какой-либо железный инструмент, думал, что нашел Потоси. Они не признавали никакого божества, и когда у них случалась какая-либо удача, весь барангай (или семейная связь) убивал и съедал карабао, или буйвола; а то, что оставалось, они приносили в жертву душам своих предков. Чтобы обратить этих язычников, начало было положено с исправления и наставления христиан; и частыми проповедями они постепенно установили обычай исповеди с некоторой частотой, и многие принимали Евхаристию — дело, в котором тогда было больше трудностей, чем сейчас. Многие спускались с гор и приводили своих детей для наставления; различные люди были крещены, и даже некоторые, кто, хотя и носил имя христиан, никогда не принимал таинства крещения. После того как отцы проповедовали христианам о честности в их исповедях, результат был быстро виден во многих общих исповедях, которые совершались с таким рвением, что толпы, стекавшиеся в церковь, продолжались более двух месяцев.

[Л. 69:] В Марагондонге совершались различные поездки в горы [нашими отцами], и хотя многие были возвращены к христианскому образу жизни, все же, поскольку горы столь труднодоступны и находятся так близко, те люди очень легко возвращались в свои укрытия, и с трудом их снова приводили в деревню — так что число индейцев значительно уменьшилось не только в Марагондонге, но и в Лооке, который был визитой первого места и содержал весьма суровые горы. Чтобы побудить индейцев, таким образом поселенных, совершать набеги на симарронов и диких индейцев и наказывать их, дон Хуан Сересо де Саламанка, губернатор ad interim, даровал, чтобы те дикие индейцы на определенное время оставались рабами того, кто выведет их из холмов; и этим средством им удалось вывести многих из их пещер и тайников. Некоторые из них были семидесяти или восьмидесяти лет, из которых многие умерли, как только были наставлены и крещены. Однажды налетчики наткнулись на старуху лет ста, недалеко от пещеры, в которой те люди совершали свои мерзкие жертвоприношения; она была одна, брошенная на землю, нагая и столь ужасного вида, что она делала очевидным, даже во внешнем облике, что она была рабой дьявола. Движимые христианской жалостью, те, кто совершал налет, отнесли ее в деревню, где отцу было трудно огласить ее из-за ее возраста и глупости. Он наконец огласил и крестил ее, и она вскоре умерла; так что кажется, будто это было милосердие Божие, что она так ждала крещения, чтобы ее душа не погибла — и то же самое с другими душами, их жизни, по-видимому, сохранялись для того, чтобы они могли быть спасены через посредство крещения. Благословенно Его милосердие вовеки! В Илоге, на острове Негрос, несколько язычников тех гор были обращены в веру. Там была индейская женщина, столь упорная в своей слепоте и столь открытая в своей ненависти к святому крещению, что, чтобы освободиться от докучливости служителя, она притворилась глухой и немой. Некоторые из ее родственников уведомили отца, чтобы он пришел крестить ее. Отец пошел к ней и начал оглашать ее, но она, продолжая обман, притворилась, что не слышит его, и он не мог вытянуть из нее ни слова. Отец взывал к Богу об обращении той души и в то же время продолжал свои усилия огласить ее, подозревая, что, возможно, она симулирует глухоту. Бог услышал его молитвы, и через несколько дней первым словом, которое произнесла та женщина, была просьба о крещении — к удивлению всех, кто знал, какой ужас она испытывала перед ним. Отец огласил и крестил ее, и эта перемена была признана вызванной десницей Всевышнего; ибо та, кто прежде была подобна дикому оленю, живя в одиночестве в зарослях, после этого не могла уйти из церкви и продолжала совершать многие благочестивые дела, пока не почила в Господе.

[Л. 74 б:] В 1596 году отец Хуан дель Кампо и брат Гаспар Гомес отправились с аделантадо Эстеваном Родригесом де Фигероа, который выступил на завоевание этого острова [Минданао]. После смерти отца Хуана дель Кампо отец Хуан де Сан-Лукар отправился помогать той армии, исполняя обязанности ее капеллана, а также викария церковного судьи. Отцы Валерио де Ледесма и Мануэль Мартинес проповедовали бутуанам, а впоследствии за ними последовали, хотя и с некоторыми перерывами, другие, которые возвестили Евангелие хадгагуанам — народу необузданному и свирепому — манобо и другим соседним народам. Впоследствии этот приход был оставлен из-за нехватки работников для столь великой жатвы, которую Бог посылал нам. Белые священники держали его некоторое время, и наконец он был передан босоногим августинцам [т.е. реколлектам], которые служат на том побережье и в Караге вплоть до Линао — внутреннего региона, где есть небольшая крепость и гарнизон. Когда отец Франсиско Висенте служил в Бутуане, касик [т.е. вождь] Линао отправился пригласить его поехать в его деревню; и даже чернокожие навещали его и давали ему надежды на их подчинение. Таким образом, все те народы желали Общество, как предназначенное для проповеди на том острове — работа, которая была поручена Обществу церковным судьей в 1596 году и подтверждена им в 1597 году губернатором доном Франсиско Тельо как вице-патроном. И когда впоследствии возникли некоторые споры по поводу [региона] озера Маланао, решение было вынесено в пользу Общества губернаторами доном Хуаном Ниньо де Таборой и доном Себастьяном Уртадо де Коркуэрой, как утверждает отец Комбес в книге III своей «Истории Минданао». Эти решения были окончательно подтверждены доном Фернандо Вальдесом Тамоном в 1737 году.

В 1607 году отец Паскуаль де Акунья, отправившись туда с армадой испанцев, начал проповедовать с великими результатами язычникам холма Дапитан, где он крестил более двухсот человек. Он также преподал таинства некоторым христианам, которые были там и которые вместе с Пагбуайей, вождем Бохоля, нашли убежище в том месте. Впоследствии отец Хуан Лопес отправился снабжать субаносов Дапитана более регулярным окормлением. Его сменил отец Фабрисио Сарсали, а его — отец Франсиско Отасо и другие, как зависимость Себу или Бохоля — пока в 1629 году его преосвященство епископ Себу дон фра Педро де Арсе, губернатор архиепископства Манилы, снова не назначил эту миссию Обществу; и в 1631 году была основана резиденция Дапитан, первым ректором которой стал достопочтенный отец Педро Гутьеррес; и в те времена христианская вера была уже далеко продвинута, распространялась по региону, прилегающему к тому месту, и делала большие успехи.

[Л. 92:] Остров Басилан, или Тагима, находится в трех или четырех легуа к югу от Самбоанги, к востоку от Борнео и почти к северо-востоку от Холо. Это плодородная и изобильная земля, и по этой причине ее называют кладовой или садом Самбоанги. Ее люди — мавры и язычники, и почти всегда они следуют приказам, полученным из Холо. Басиланцы, которые населяют главные деревни, принадлежат к народу лутая; тех, кто живет в горах, называют самеаками. Три вождя сделали себя господами острова: Ондол, Бото и Киндинга; и они составляли величайшее препятствие для обращения того народа, который, как варвары, имеет незыблемым законом волю своих вождей, [которой они следуют] бездумно — самым справедливым, следовательно, является то, что имеет наибольшее число последователей. Тем не менее, храбрая стойкость отца Франсиско Анхеля не была устрашена такими трудностями или многими опасностями смерти, которые постоянно угрожали ему; и его рвение позволило ему добиться крещения нескольких человек и спасти из плена Магомета более трехсот христиан, которых он быстро отправил в Самбоангу. Более того, рвение отца, будучи поддержано благословением Божьим, позволило ему с невыразимым утешением для своей души видеть крещенными трех вождей, которые были господами острова, вместе почти со всеми жителями деревень на нем; и с течением времени самеаки, или горные жители, были покорены — таким образом насмехаясь над сильным сопротивлением, которое оказывали пандиты, которые являются их священниками и докторами. [Здесь следует отчет о завоевании Холо в 1638 году и о делах там и на Минданао, в которых иезуиты (особенно Алехандро Лопес) принимали видное участие; эти вопросы уже были достаточно изложены в ТОМАХ XXVIII и XXIX].

[Л. 111:] [После испанских экспедиций к озеру Ланао в 1639–1640 годах построенная там крепость была оставлена, а вскоре после этого сожжена туземцами. 7 мая 1642 года мавры того региона убили испанского офицера, капитана Андреса де Руэду, с тремя людьми и иезуитом, отцом Франсиско де Мендосой, который сопровождал его.] Сильно упали надежды служителей Евангелия, видя, как наши военные силы покидают ту страну, поскольку они ожидали, что под этой защитой христианская церковь возрастет. Тем не менее, утвердив свою веру более твердо на Боге, отец Диего Патиньо начал оглашать жителей Илигана — с таким хорошим эффектом, что за несколько месяцев большая (и лучшая) часть жителей той деревни была приведена под иго Христа; этой работе сильно помогла доброта коменданта гарнизона Педро Дурана де Монфорте. При этих добрых новостях различные люди из маланао спустились [с гор], и под защитой крепости они образовали несколько небольших деревень или деревушек и с удовольствием слушали Евангелие. Обращения увеличивались, и было необходимо назначить туда другого служителя; им стал отец Антонио де Абарка. Они основали деревню Нагуа и другие, которые неуклонно и постоянно увеличивались за счет людей, спускавшихся с озера [т.е. Ланао], где деревни разрушались. Это разозлило брата Молоболо, и он попытался предотвратить собственную гибель убийством отца; и с этой целью его предательский ум [побудил его] притвориться, что он спустится в новые деревни, чтобы стать христианином, намереваясь осуществить тогда свое предательство на досуге. Но отец, предупрежденный другим маланао, который был менее нечестивым, избежал смерти. Предатель не отказался от своей цели, и, когда отец Абарка был в одной из тех деревень по направлению к Лаявану, напал на деревню; но он был обнаружен чернокожими из горной местности, и они осыпали мавров таким количеством стрел, что последние оставили свою попытку. Другая попытка была неудачной — подготовка трех хоанга, которые у предателя были на море, чтобы захватить и убить отца, когда он вернется в Илиган; но во всем проявилась особая защита, с которой Бог защищает Своих служителей. Как бы велики ни были усилия, предпринятые рвением евангельских работников, результат не соответствовал их желаниям из-за упорства магометан — хотя в язычниках они встречали большую покорность для принятия нашей религии. Жизнь служителей была очень утомительной, поскольку к задаче проповеди должны были добавиться бдения и усталость, жара, ветры и дожди, опасности [путешествия по] морю и нехватка пищи. В стране столь бедной и в то время столь необработанной считалось лакомством найти несколько сардин или другой рыбы, немного бобов и немного риса; и много раз они едва могли достать вареный рис, а иногда им приходилось обходиться сладким картофелем, габесом или [другими] кореньями. Но Бог восполнял эти лишения и труды различными внутренними удовольствиями; ибо им удавалось добиться некоторых обращений, которых они не ожидали, и даже среди чернокожих, от которых они боялись смерти, они находили помощь и пропитание. [Автор здесь рассказывает видение, которое явилось индейскому вождю, духа отца Марсело Мастрилли как наставника и покровителя отца Абарки; и отречение от миссии в Европу, которое дал отец Патиньо, чтобы восстановить свое здоровье — что выполнив, он возвращается к своим миссионерским трудам в Илигане.]

Он вернулся к служению, где встретил много причин для страданий и слез; потому что военные офицеры [cabos], которые тогда управляли той юрисдикцией, движимые высокомерием и жаждой наживы, совершили такие акты насилия, что обезлюдили те маленькие деревни, многие бежали в горы, где среди мавров они находили обращение более сносное. Единственные, кто может противостоять несправедливости таких людей, — это служители Евангелия. Эти отцы взялись защищать индейцев и взяли на себя труд терпеть гнев тех людей, которые, поднявшись из низкого состояния на места власти, делали свое низкое происхождение очевидным в своих грубых натурах и беззаконных страстях; и распущенность некоторых из них доходила до таких крайностей, что солдатам приходилось арестовывать их как невыносимых; и, чтобы отомстить за возмутительное поведение чиновников, они обвиняли последних в предательстве. Даже вождь маланао Молоболо, который всегда твердо стоял на стороне испанцев, не мог терпеть их акты насилия и, чтобы избежать их, вернулся на озеро. Эта буря длилась некоторое время, но впоследствии был достигнут некоторый мир, когда на смену тем офицерам пришли другие, более покладистые. Достопочтенный отец Педро Гутьеррес отправился в Илиган и своим любезным и мягким нравом убедил вождя покинуть озеро, который со многими людьми стал жителем Дапитана; и другой вождь, еще более могущественный, был добавлен к Илигану со своими людьми. Эти результаты, казалось, были в основном достигнуты добродетелью отца, высоким мнением, которое все имели о его святом характере, и полезными и сильными эффектами его ораторского искусства. Земля была опалена засухой, которая была общей для всех островов, от чего последовали большие потери. Отец предложил индейцам дождь, если они покроют крышей церковь; они приняли предложение, и немедленно Бог исполнил то, что обещал Его слуга — послав им обильный дождь, когда он произносил первую мессу новены, которую он предложил для этой цели. С этим индейцы были несколько пробуждены от своей естественной лени, и церковь была закончена, так что отцы могли совершать в ней свои службы. За засухой последовало нашествие саранчи, которая уничтожила хлебные поля; отец изгнал их, и, к удивлению всех, саранча вонзила свои головы в землю, и нашествие подошло к концу. Это увеличило уважение туземцев к нашей религии, и многие язычники и мавры были приведены в ее лоно; и отец Комбес говорит, что когда он служил там, он нашел более пятидесяти стариков от восьмидесяти до ста лет и крестил их всех, вместе с тремя сотнями мальчиков, это теперь одна из самых больших христианских общин на островах. Деревня находится на берегу, у подножия великого Пангила, между Бутуаном и Дапитаном, к югу от Бохоля и к северу от Маланао, в устье реки с опасным баром. Крепость из хорошего камня, посвященная святому Франциску Ксаверию, в форме звезды; стена имеет две вары в высоту и пол-вары в толщину, и в ней есть гарнизон с артиллерией и оружием. Мавры несколько раз окружали ее, но не могли взять штурмом.

[Л. 116 б:] В Сибугуэе проповедовал отец Франсиско Лусон, поистине апостольский человек, который провел свою жизнь, приходя и уходя в самых трудных служениях островов. Сибугуэйцы — язычники, более мягкого нрава и более послушные к принятию Евангелия, чем магометане; поэтому эта миссия вызвала большие надежды. В одну Пепельную среду отец Лусон отправился в крепость, и его встретил лутао гигантского роста, который протянул ему руку. Отец пожал ему руку, полагая, что это все, ради чего он остановил его; но лутао хитро позволил себя увлечь, и своим весом потащил отца в воду, с уверенностью, что он не может быть в опасности из-за своей ловкости в плавании. Отец пошел ко дну, потому что не умел плавать, и капитан и солдаты поспешили из крепости ему на помощь — но так поздно, что было вполне достаточно времени, чтобы он утонул из-за того, что погрузился так глубоко в воду; они вытащили его полумертвым, и первое, что он сделал, — это добился прощения для лутао. Он набрался немного сил и отправился в крепость; он дал пепел испанцам и проповедовал с таким рвением, как будто эта тягота не постигла его. Начальником Сибугуэя был Датан, и, чтобы быть уверенными в нем, испанцы забрали в качестве заложника его дочь Палому; и любовь к ней заставила ее родителей покинуть Сибугуэй и отправиться жить в Самбоангу, чтобы быть в компании своей дочери. Отец Алехандро Лопес отправился служить в Сибугуэй и увидел, что без авторитета Датана он не может сделать почти ничего среди сибугуэйцев; это заставило его отправиться в Самбоангу, чтобы забрать его, и ему удалось [убедить их] отдать ему девушку. Отец поднялся к истоку реки и нашел несколько деревушек мирных людей и озеро с пятью сотнями людей, проживающих вокруг него; и их вождь, Сумогог, принял его как друга, и все охотно слушали вещи Божьи. Он зашел так далеко, что мог видеть горы Дапитана, которые находятся так близко к тому месту, что гонец дошел [до Дапитана] и вернулся за три дня. Эти прекрасные надежды были разрушены отсутствием Датана, который отправился со всей своей семьей на Минданао; и в день Вознесения в 1644 году та новая церковь исчезла, не осталось никого, кроме мальчика по имени Марсело. Впоследствии мавры поставили крепость в такую опасность, убив нескольких человек, что ее пришлось разобрать и вывести гарнизон.

[Л. 121 (соотв. 120):] Поскольку жители Холо были покорены доблестью дона Педро де Альмонте, они начали прислушиваться к Евангелию и стали селиться под защитой нашего форта. Однако, поскольку [божественная] благодать сообразуется с их природой, а секта Магомета всегда отличалась таким упорством, было необходимо, чтобы Бог явил Свою силу, дабы их глаза открылись свету. Ревностный отец Алехандро Лопес проповедовал на этом острове, и его труды обрели действенность благодаря руке Божьей, совершившей множество чудес. Исцеления, которые совершали служители, были частыми — то с помощью благословений, то с помощью земли святого Павла, в случаях укусов ядовитых змей или когда людям давали яд. Среди прочих исцелений одно стало знаменитым: женщина, которую уже считали безнадежной, после того как ей дали немного земли святого Павла, вернулась от врат смерти к полному здоровью. Благодаря этому они проявили большую готовность принять [христианскую] доктрину, что было подкреплено исключительным триумфом, который святой крест одержал над адом на всех этих островах; ибо, установив это королевское знамя нашего искупления на острове, сильно кишевшем демонами, которые постоянно пугали островитян воем и криками, оно наложило на них вечное молчание и освободило все другие [соседние] острова от необычайной тирании. Ибо демоны переправлялись с острова на остров по морю в образе змей огромных размеров и не позволяли судам проходить, не принудив прежде их экипажи воздать поклонение демону в нечестивых жертвоприношениях; но это прекратилось, когда демон обратился в бегство при виде креста. [Здесь описывается несколько случаев чудесных событий.] С помощью этих происшествий Бог открыл им глаза, чтобы они могли увидеть свет и принять крещение, и на тех островах была сформирована весьма примечательная христианская церковь; и почти всё это произошло благодаря чудесному воскрешению Марии Лиго [о чем наш автор рассказывает подробно]. Многие уверовали, и так зародилась процветающая христианская община; а поскольку впоследствии служителей нельзя было удерживать в Холо из-за войн, [эти новообращенные] изгнали себя из родной земли и отправились жить в Замбоангу, чтобы иметь возможность жить как христиане. [Это благополучное начало было испорчено беззаконным поведением коменданта Гаспара де Моралеса, что привело к военным действиям с туземцами и, в конечном итоге, к его собственной смерти в бою с ними.] Отец Алехандро Лопес отправился возвещать Евангелие в Пангутаран (остров, расположенный в шести легуа к востоку от Холо), и, поскольку люди там были простыми, они с готовностью приняли закон Христа... Моро из Туптупа захватили босоногого монаха ордена святого Августина, который, чтобы избежать мук плена, бежал вместе с негром. Отец Хуан Контрерас (находившийся в Холо) отправился с некоторыми лутао на лодках, чтобы спасти его, окликая его в разных местах с берега; но бедный монах был настолько охвачен страхом, что, хотя он слышал голоса и был недалеко от берега, он не осмелился выйти к нашим судам, несмотря на ободрение негра; и на следующий день жители Холо, встретив его, с побоями вернули его в плен. Он написал оттуда письмо, рассказывая о несчастьях, которые он претерпевал; все солдаты и даже лутао призывали губернатора [Холо] выкупить этого монаха за счет их жалованья, но безрезультатно. Тогда отец Контрерас, движимый пламенным милосердием, отправился в Патикаль, где проводилась ярмарка, и предложил себя остаться в плену у моро, чтобы они освободили бедного монаха, который был слаб и болен. Некоторые моро согласились на это; но оранкая Суил, который был главным вождем гуимбано, сказал, что никто не должен иметь ничего общего с этим планом, — и надежды этого страждущего монаха на выкуп были разрушены. Видя, что ему придется снова терпеть лишения, от которых вскоре наступит смерть, он попросил отца Контрераса исповедать его; последний попытался отправиться по воде, чтобы оказать ему это духовное утешение, но лутао не позволили ему покинуть лодку, даже применив некоторую силу, чтобы не подвергать опасности его особу. Все восхищались столь пламенным милосердием, и, возобновив свои усилия, он так настойчиво убеждал губернатора Хуана Руиса Марото выкупить его, что тот дал тысячу песо, чтобы спасти монаха из плена. Дважды отец Контрерас ездил на ярмарку, но моро не привозили туда пленника. Впоследствии он был выкуплен за триста песо отцом Алехандро Лопесом, причем солдаты помогли частью своего жалованья в деле столь великого милосердия.

[Л. 123:] [Общество Иисуса по всему миру празднует столетнюю годовщину своего основания; официальный приказ об этом не доходит до Манилы вовремя, поэтому иезуиты там отмечают соответствующую годовщину (27 сентября 1640 г.) торжественными религиозными службами, помимо того, что проводят неделю в «духовных упражнениях» и различных делах милосердия. «В один из дней октавы все члены Общества отправились в тюрьмы и принесли заключенным обильное и вкусное угощение. То же самое было сделано в больницах, куда они принесли много сладостей, чтобы угостить больных; они застилали кровати, подметали залы и выносили ночные горшки к реке, чтобы вымыть их; а после окропляли залы ароматизированной водой. В течение всей октавы у ворот монастыря раздавалось в изобилии пропитание нищим; а для бедных испанцев был накрыт бесплатный стол, где им подавали еду в изобилии и с опрятностью. Это был долг и весьма подобающий способ празднования [добродетелей] людей, прославивших Общество, — подражать им в смирении, преданности и милосердии».]

[Л. 123 об.:] На островах Пинтадос и в других миссиях Наши усердно трудились, окормляя христиан и обращая неверных. Рвение Общества не ограничивалось трудами на собственном поле; у него хватало мужества отправляться к служителям светских священников для проведения миссий. Два отца отправились с миссией на Миндоро и Лубан, и когда они были недалеко от деревни, на их каракоа напали три хоанги борнейцев и камуконов. Каракоа, чтобы спастись от врагов, причалила к берегу; и отцы, оставив там всё, что у них было — книги, миссал и одежду, которую они везли для раздачи в качестве милостыни бедным индейцам, — ушли в леса, через которые пробирались к Наухану. По дороге часто шел дождь, у них не было сменной одежды и никакой еды, кроме почек дикой пальмы; они страдали от усталости, голода и жажды, а чтобы утолить последнюю, пили воду, которую находили в тамошних лужах. После двадцати дней этого столь изнурительного пути они достигли главного города [острова], их ноги были покрыты ранами, сами они были слабы и измождены голодом, и полумертвы от усталости; но они были радостны и довольны, потому что Бог дал им эту возможность пострадать из любви к Нему. Один из отцов вернулся на Мариндуке, где столкнулся с другими бедами, не менее тяжкими, чем предыдущие; ибо камуконы ограбили церковь, разорили поля, захватили некоторых индейцев и заставили остальных бежать в горы. Отец проникся к ним глубоким состраданием и ценой больших усилий снова собрал индейцев и вернул их в свои деревни.

[Л. 134:] На пятой провинциальной конгрегации, состоявшейся в 1635 году, отец Диего де Бобадилья был избран прокуратором в Рим и Мадрид. Он отплыл в 1637 году, и пока он был в Испании, произошли волнения в Португалии и Каталонии. Известия об этих событиях были весьма печальными для этой провинции, учитывая трудности с получением помощи. Помимо обычных полей тагалов и висайя, провинция занимала новые миссии Бухайен, Илиган, Басилан и Холо; и было несколько лет, когда она оставалась лишь с сорока священниками, которые с величайшим трудом обеспечивали, как могли, столь великие нужды. Филипп IV — которого мы можем назвать «Великим» из-за его непоколебимого, выдающегося и необычайного терпения, которое Бог решил испытать великими и повторяющимися несчастьями, — был настолько ревностен к католической религии, ее поддержанию и прогрессу, что даже в столь тяжелые времена он не пожалел даровать сорок семь миссионеров для этой провинции. Он также отдал приказ, чтобы им выдали в Севилье тысячу сорок дукатов, а в Мексике — тринадцать тысяч песо, — вклад величайшей ценности в тех обстоятельствах, который мог быть продиктован только столь католическим сердцем, как у этого принца, который каждый день возобновлял обет, данный им, что он не будет дружить с неверными в ущерб религии, даже если это будет стоить ему короны и жизни. В Великий вторник, 31 марта 1643 года, сорок семь иезуитов отплыли из Акапулько; а второго апреля была отслужена месса и совершено причастие — не только миссионерами, но и почти всеми мирянами, которые находились на альмиранте, где было установлено распределение [их трудов], столь же хорошо спланированное, как в коллегии обсервантов. Ибо на рассвете звонил колокол к подъему; было время молитвы; служилась месса, один раз в будние дни и дважды в праздничные; священники, которые не служили мессу, причащались каждый день, а братья-миряне, студенты и коадъюторы — два или три раза в неделю; во время еды было чтение; а с наступлением ночи читались литании и пелось Salve. Каждый вечер отец отправлялся на бак, чтобы объяснить христианскую доктрину, и заканчивал краткой речью. Когда начиналась ночь, отец-прокуратор звонил в колокольчик, чтобы они молились Богу за души в чистилище и за тех, кто находится в смертном грехе, подражая примеру святого Франциска Ксаверия. Перед часом отхода ко сну звонили в колокол для испытания совести. Каждое воскресенье, праздничный день и субботу проводились обращения ко всем [людям на] корабле.

Вскоре после того, как они отплыли, подул своего рода ветер, из-за которого почти все, кто находился на корабле, заболели; и от этой болезни умерли пять иезуитов и тридцать три мирянина; а на флагмане — шесть монахов ордена святого Доминика и семьдесят [других] человек. Эти больные дали достаточный повод для милосердия Наших, которые помогали им, совершая таинства и заботясь об их душах; и они даже утруждали себя облегчением участи больных, насколько это было возможно, деликатесами и личным вниманием. Это занятие было отличной подготовкой к тому, чтобы проповеди и увещевания, которые произносили служители, принесли желаемый результат — чтобы была достигнута великая реформа нравов и частое посещение таинств. [После опасностей и лишений в море и при переходе по суше от Лампона до Манилы они достигают этого города. «Это был весьма многочисленный миссионерский отряд, который совершил много работы; и были среди них те, кто провел пятьдесят и даже более шестидесяти лет на Филиппинах, что является весьма необычайным делом». Пятеро из них умерли во время плавания: отцы Франсиско Касела, уроженец Неаполя, тридцати лет; Франсуа Бурсен, уроженец Арраса, тридцати четырех лет; Георг Кокарт из Нойбурга, двадцати восьми лет; Гонсало Сиснерос, арагонец (?), двадцати восьми лет; и Доминик Вайбель (вероятно, Вайбль), уроженец Констанца, того же возраста.] В коллегии Себу Общество трудилось с апостольским рвением; ибо, хотя обычно в ней не было никого, кроме отца-ректора и еще одного священника, они поддерживали проповедь и исповедь и заботились о духовном благополучии испанцев, индейцев, метисов и других людей, которые там собирались; и Бог даровал Свое благословение нашим благочестивым желаниям и трудам. Многие индейцы посещали проповеди, которые читались в той церкви, даже когда проповеди были на испанском языке.

[Л. 152 об.:] Наши военные силы, будучи освобождены от более близких врагов, были использованы против более отдаленных. Соответственно, командующий нашей армадой Педро Дуран де Монфорте направил свой курс к великому острову Борнео, где сжег много деревень на том побережье и увел сорок пленников; и ему удалось сделать это плавание известным [мореплавателям], а также наблюдать мели, муссоны и другие трудности. С этим опытом он снова отправился 11 января 1649 года с четырнадцатью судами, причем его люди были частично индейскими авантюристами из Пинтадос, частично лутао; и отец Франсиско Ладо сопровождал его. Он зашел в Лакайлакай; отправился дальше в Онсан, предел прежней экспедиции; и направился к острову Банги. Везде он находил изобилие риса, свиней и коз. Он разграбил и разрушил несколько деревень; сжег более трехсот судов, среди них вооруженный флот, который они держали готовым в том году, чтобы нападать на эти острова, — которые благодаря этому подвигу остались на время свободными от их ярости и варварства. Он привез обратно более двухсот пленников и выкупил некоторых христиан. Всё это было сделано за короткое время и с легкостью, потому что эти дела предпринимались с должной серьезностью. В результате этого, когда губернатор Замбоанги Рафаэль Омен умер, Педро Дуран де Монфорте был назначен на его место; и последний подражал своему предшественнику в своем рвении к религии, в своем христианском образе жизни, в бескорыстии и в приветливом и мягком обращении, за что его все любили, а его правление было мирным и процветающим. С возможностью, предоставленной этими армадами, иезуиты (которые отправлялись в качестве капелланов) начали возвещать Евангелие на великом острове Борнео, больше которого нет острова в мире. Столь процветающими были те начала, что им удалось крестить семьсот островитян. Два вождя соседних островов предложили вассальную зависимость королю Испании и попросили служителей Евангелия, как свидетельствует отец Колин; и эта миссия в конечном итоге дала надежду на то, что будет основана многочисленная и обширная христианская церковь, которая компенсирует потери в Японии и на Востоке; но, лишившись защиты испанских военных сил, эта столь прекрасная надежда угасла почти в самом своем расцвете. Плачевный и повторяющийся опыт убеждает нас в том, что в эти последние времена христианские миссии поддерживаются и приумножаются только под защитой католического оружия; печальные свидетели тому — Япония, Индия, а теперь и Китай. Если бы на этих островах и в Америке наши короли не защищали религию, я полагаю, что те регионы были бы сейчас такими же языческими, как в прежние времена. Опыт учит этому, а остальное я считаю домыслами, хотя могучая рука Всевышнего легко преодолевает величайшие невозможности.

[Л. 155 об.:] Свидетельство достопочтенного отца Мастрили и добровольный выбор столь многих выдающихся иезуитов и мучеников, которые с величайшим рвением приняли эти миссии, являются достаточной рекомендацией для них. С полным основанием их можно ценить как одни из самых трудоемких и трудных, которые Общество поддерживает где-либо в мире. Этот титул заслужен миссиями на Филиппинах, и среди них миссии на Минданао и к субано — одни из самых трудных. Никто не обвинит это утверждение в преувеличении, и тем более в высокомерии, прежде чем он не изучит его детально; и тогда он не сможет найти более умеренных выражений [чем вышеуказанные], чтобы не погрешить против истины. Какие бы опасности, неудобства и лишения ни испытывались на суше, они также испытываются на море, с [дополнительным] родом обстоятельств, которые делают их более тяжкими, и помимо этого существуют трудности, естественные и свойственные этой стихии; и даже то, что на суше выбирается для удобства и облегчения, на море стоит неудобств и хлопот — как, например, сон, еда и физические упражнения. Каждая лодка — это тюрьма без цепей, но более тесно закрытая, чем самая узкая темница; это широкий гроб, в котором живые страдают от дискомфорта смерти. Тот, кто решительно ступает в лодку, противостоит всем стихиям, которые сговариваются в оружии, чтобы устрашить и уничтожить его. Вода, по которой он путешествует, воздух, с помощью которого он плывет, огонь, с помощью которого он живет, земля, которую он так тревожно ищет, — все они объявлены врагами путешественника. Море есть, по преимуществу, театр [всех] опасностей; и никто, кто не был бросаем на его пенящиеся волны, не может с полным правом говорить о его опасностях, точно так же, как слепой не может спорить о цветах. Сердце из стали или алмаза, говорят древние, должен был иметь тот, кто впервые смело бросился на [воды] пучин, столько опасностей они видели в стихии, у которой столько же предательств, сколько волн. Поэтому, поскольку почти все миссии этой провинции основаны вдоль морей, по которым наши миссионеры передвигаются, постоянно находясь в движении, это самые (или одни из самых) трудные, тяжелые и опасные миссии, существующие на всем земном шаре. К этой жертве нас радостно принуждало милосердие. Добавим ко всему этому природу страны, в которой часто случаются землетрясения, багио, ураганы, грозы с молниями и бури. Ветры сильные и вредные, сезон жаркий; сезон дождей мрачный, темный и затяжной; влажная почва порождает множество отвратительных насекомых, которые доставляют беспокойство и досаду. Забота о временном благополучии людей — следить за тем, чтобы они платили дань королю и чтобы они вовремя возделывали свои поля, — это занятие хлопотное, утомительное и необходимое. И не меньшая задача — заботиться о снабжении собственного дома [миссионера], не имея в этом отношении той помощи, которую имели апостолы; потому что служитель должен скорее заботиться о своем доме и о доме других, обязанность, которую возлагает на нас милосердие. Charitas omnia sustinet [т.е. «Милосердие всё переносит»].

Каждый миссионер в Висайя (или Пинтадос) имеет на попечении от двух до пяти тысяч душ, и даже больше. Обычно они разделены между двумя или тремя деревнями, расположенными довольно далеко друг от друга; и в течение всего года служитель плавает от одной к другой, чтобы проповедовать им и помогать им. Среди субано не так много людей [в каждой миссии], но их маленьких деревень больше. Раньше у каждого служителя было десять или двенадцать деревень субано, [каждая] разделенная на столько же рек, в форме деревушек. Вокруг церкви или павильона [camarin] были дома, а остальные [люди] жили разбросанно в горах, лесах и зарослях. Я видел некоторые туземные хижины [buhios] на вершинах гор, [так далеко], что до них едва ли можно было добраться за полчаса от реки. Другие я видел расположенными среди ветвей деревьев, подобно гнездам. Их дома обычно очень высокие, с бамбуком в качестве лестницы, которую они убирают на ночь. Всё это они делают, чтобы спрятаться и быть свободными от частых вторжений моро; и от уловок и предательств своих собственных соотечественников, которые склонны к мести и вероломству. Среди этих людей мы живем. Реки полны свирепых и кровожадных крокодилов, которые убивают многих людей. Когда я был в Дапитане, в реке Ирайя был один из этих зверей, настолько кровожадный и свирепый, что никто не осмеливался переходить эту реку ночью из-за опустошений, которые он совершал, — запрыгивая в лодки и вытаскивая из них людей. В книгах тех деревень я читал с ужасом и жалостью: «В такой-то день была похоронена голова Н., которая была всем, что удалось найти, потому что крокодил разорвал его на куски». Бары рек опасны, и из-за паводков и волн некоторые каналы легко закрываются, а другие открываются, к великому риску тех, кто плывет. Моря бурные и настолько беспокойные, что постоянный удар волн о берега, скалы и рифы издает звук, который вызывает страх даже у тех, кто живет в глубине страны. На том побережье есть мысы, которые так трудно обогнуть, что иногда каракоа проводят двадцать или тридцать дней в плаваниях, которые при благоприятной погоде требуют полчаса. В результате служители живут в великом одиночестве, не имея возможности общаться друг с другом, — разве что, когда дуют муссоны, для исповеди необходимо путешествие; и поэтому это утешение достигается некоторыми лишь несколько раз в году. Если с кем-то случается несчастный случай, невозможно помочь ему святыми таинствами, что является величайшим горем, которое можно перенести в час смерти; и их единственное прибежище — вверить себя в руки того Господа, ради которого они подвергают себя этим страданиям. Еще большие тяготы претерпевает душа в частых случаях, которые нарушают ее терпение. Чувство безразличия, свойственное этой стране, имеет тенденцию постепенно подрывать стену бедности, ослаблять дух послушания и охлаждать самый пламенный духовный пыл и строгость соблюдения. Даже кровь, которая оживляет нас и дает нам жизнь, мятежна и возбуждает страсти против их собственного хозяина; и, подкрепляемая вредным воздухом страны, крайним одиночеством и общим врагом, ведет войну, которая жестока, упорна, кровава и столь настойчива, что не уступает до последнего вздоха жизни...

Почва очень бедная, и большую часть провизии и одежды приходится везти из Манилы; и, следовательно, в течение года приходится терпеть тысячу невзгод без всякой помощи. Чувство одиночества очень велико; мы находимся в этом мире, который, помимо того, что является юдолью слез, для нас есть, так сказать, лимб, отделенный тысячами легуа от остального мира; крайне редко миссионер встречает какого-либо человека, через которого он мог бы получить хоть какое-то облегчение своих бед, или какую-либо помощь или утешение. Немногие испанцы пересекают те регионы, и те, кто проезжает, обычно такого характера, что одно лишь знание того, что они бродят по стране, вызывает горе, беспокойство и бдительность у служителя. В течение всей недели индейцы находятся в море, в горах или на своих полях, а по воскресеньям они собираются в деревне — но обычно мало к утешению миссионера. Скорее, они умножают его досады, [вынуждая] улаживать их судебные тяжбы, ссоры, недопонимания и счета; защищая их от алькальдов и мелких чиновников, и друг от друга; и служитель защищается от всех — ибо существует тысяча запутанностей, ловушек и обманов. Едва ли они ступают в дом миссионера, кроме как когда идут просить о чем-то; они подобны кошке и смотрят отцу в лицо только тогда, когда ожидают какого-то куска мяса; и когда он схвачен, дружба, почтение и благодарность заканчиваются. Дай Бог, чтобы эти качества остались у индейцев! Но нельзя сказать, что все они такого сорта, но что их достаточно для упражнения терпения служителя, хотя другие служат для его комфорта и утешения. Если служитель болен, у него нет врача или аптекаря, к которому можно обратиться; и его единственное прибежище — индейский медикастр, который применяет некоторые травы, и чьи рецепты быстро заканчиваются. Если болезнь мучительная, необходимо ехать в Себу, куда [Наши] совершают плавание в тридцать или сорок легуа, с риском не найти [там] кровопускателя. Если требуется радикальное лечение, нет иного средства, кроме как плыть сто или двести легуа до Манилы, где нет избытка Галенов. Счастлив тот, кто, не нарушая своих обязательств, может сохранить свое здоровье неповрежденным; ибо в этой земле определенные болезни быстро пускают корни [в организме], которые являются медленным и самым тяжким мученичеством на всю жизнь. И есть, почти свойственная этим странам, своего рода глубокая меланхолия, которая, как гнилой корень, делает всё, что он может сделать, либо безвкусным, либо отталкивающим. Иногда она расстраивает ум, и даже сама жизнь становится отвратительной. Она настойчиво подавляет ум, которому нужно большое мужество и помощь свыше, чтобы не ослабеть в служении. Всё это — эффект одиночества и того, что природа человека задыхается под постоянными досадами и неприятностями, которые влечет за собой управление [этими миссиями]. И нелегко объяснить, без фактического очевидства, различные способы страдания, которые здесь представляются, столь необычные, чрезвычайные и острые. В этих мастерских терпение выковывается, очищается и испытывается, пока не становится героическим, тяжелым молотом умерщвлений, неприятностей и мелких деталей, которые случай каждый день устраивает и расстраивает.

К этому нужно добавить постоянный страх вторжений моро, в чьей варварской и бесчеловечной жестокости миссионеры уверены, убегая в горы среди терновника, лесов, топких мест и обрывов. На побережье от Илигана до Замбоанги я с великой скорбью видел различные церкви и деревни, которые были сожжены. Служители видели себя в величайшей опасности быть захваченными или убитыми, и в своем бегстве они терпели невыразимые лишения. Недостатка в опасностях нет даже среди самих индейцев; они были очень близки к тому, чтобы предательски убить отца Джозефа Ламберти в Хагне и отца Гаспара де Моралеса в Инабангане в 1746 году. Для других они устраивали засады, другие были ранены, и даже некоторые пострадали от колдовства — так что во всех направлениях есть опасность.

Наконец, пусть тот, кто желает обозреть миссии, которые Общество имеет на этих островах, откроет карту Азии; и в западной части, в Эгейском архипелаге, он увидит Апостола язычников, путешествующего из Иерусалима в Тарс, в Эфес, в Иерусалим, в Селевкию, на Кипр, в Пергам в Памфилии, в Антиохию Писидийскую, в Иконий, в Македонию и в другие города, острова и провинции, в постоянном движении с одного места на другое. Пусть он теперь посмотрит на восточную часть той же Азии, и он увидит на Филиппинском архипелаге иезуитов, путешествующих [подобным образом] среди тагалов, в Висайя, на Минданао, в Холо, на Марианских островах, на Палау, на Борнео, в Тернате, в Сиао, в Макасаре, в Японии, в Китае и на других островах, королевствах и провинциях Востока, проповедующих Евангелие этим народам. Этим труженикам подобает приказ: Euntes in mundum universum, prædicate Evangelium omni creaturæ. Я не знаю, есть ли в каком-либо другом регионе такое стечение столь многих народов, как на Филиппинах, или где этот наказ Христа Своим апостолам выполняется столь буквально. Во всей вселенной нет путешествия более обширного или опасного, по суше или по морю. Проповедь и служение ведутся на испанском языке и на тагальском; и на языках Самара и Бохоля, и Марианских островов; лутао, Минданао и субано; и на языке санглеев или китайцев. Изучение языка трудно, сухо и безвкусно, но оно необходимо; это терн, вызывающий много сомнений, горечь на многие годы и труд всей жизни.

У тагалов не так много навигаций или путешествий, хотя и они не отсутствуют; но это преимущество строго компенсируется другими трудностями, ибо на служителей падает всё бремя проповедей, миссий, великопостных служб, новен и других функций, а обычно и профессорские должности [в коллегии] Манилы. В деревнях одиночество и отсутствие различных удобств почти такие же [как в Висайя]; и хотя индейцы так же просты, как и остальные, они не столь бесхитростны, а хитры и лживы. Они не используют копья или кинжалы против служителей, но используют сплетни, искажения фактов и клевету. Почти во всех деревнях есть индейцы, которые были клерками у испанцев в Маниле, и, привыкнув к петициям и судебным тяжбам, они влияют на индейцев в бесчисленных ссорах; ибо из-за частого общения с испанцами гербовая бумага стала их любимой. И если отец призывает их к ответу [les va á los alcanzes], толпа их собирается вместе и составляет письмо против служителя, которое быстро заполняется подписями и крестами. Часто случается то, о чем рассказывает лорд-епископ Монтенегро: как визитатор, считая невозможной жалобу, представленную ему некоторыми индейцами на их куратора, начал допрашивать одного из тех, кто ее подписал; и, видя, что индеец говорит «Аминь» на всё, не останавливаясь для размышления, визитатор заподозрил, что жалоба была клеветой. Он тогда сказал, весьма проницательно: «Человек, в этой петиции сказано, что однажды в воскресенье, после молитв, ваш куратор убил царя Давида». «Да, сэр», — сказал индеец, — «я видел, как это было сделано»; и так благоразумный судья распознал ложность обвинений. Когда индейцы хотят обвинить служителя, они прибегают к клерку, у которого есть определенные связки и старые бумаги, тщательно хранимые, с обвинениями и жалобами; и в зависимости от суммы, которую они ему платят, обвинение расширяется — как когда готовят хорошее слабительное лекарство и увеличивают дозу, чтобы обеспечить его действие. Ряд индейцев ставят свои подписи, не зная, что они подписывают; ибо жар вина заменяет все эти формальности закона. Они несут этот документ, полный размашистых подписей и крестиков [letrones y cruzes], тем, кто, как они знают, меньше всего благоволит к служителю, — и в этом [роде знаний] индейцы выдающиеся, и нет лоцмана, который следовал бы ближе за ветрами, по которым он должен плыть; и точно так же эти индейцы знают, где их жалоба будет принята с одобрением. Если тот, кому представлено обвинение, доверчив, невинность страдает много, пока истина не станет ясной. Большая сила духа требуется, чтобы вынести эту клевету, и это один из видов мученичества (и не самый жестокий) в Индиях. В других вопросах управления есть трудности из-за большого количества людей [о которых отец должен заботиться] и их разбросанного образа жизни, поскольку они удалены от церкви иногда на три или четыре легуа. Дороги ужасные, жар солнца палящий, а ливни очень сильные, с бесчисленными другими невзгодами и досадами, которые вывели из строя многих и убили других. Разнообразие обязанностей, которые должен выполнять служитель, очень велико, ибо он должен быть проповедником, учителем доктрины и исповедником; примирителем и судьей в их мелких ссорах; врачом и аптекарем, чтобы лечить их в болезнях; школьным учителем и учителем музыки; архитектором и строителем, и компетентным во всем [un todo para todo]; ибо если служитель не позаботится обо всем, всё скоро будет потеряно. Достаточно [этого] пояснения в скобках; хотя оно длинное, знание его очень необходимо для полноты истории, чтобы было известно, что делают и претерпевают служители Евангелия, что больше того, что предполагают поверхностные люди.

[Л. 183 об.:] В обращении Басилана пламенными были труды отца Франсиско Анхеля и отца Николаса Денье; и оба подвергались великим опасностям для своей жизни и свободы. Их сменил отец Франсиско Ладо, который своей настойчивостью в перенесении бесчисленных тягот покорил весь остров; прошел через весь его, пешком, один и без сопровождения; пробирался через его заросли, леса, горы и деревушки; и делал это в таком мире, что смог построить весьма опрятную церковь и добротный дом, ибо его очень любили лутао; и он, с помощью губернаторов Замбоанги, очистил остров от всех пандитов и от озорных и подозрительных лиц, которые могли бы беспокоить людей злыми доктринами или аморальными практиками. Только один оставался там, кто своей злобой беспокоил даже мирных туземцев; это был Табако, который подстрекал к восстанию самеака, являющихся туземцами острова. [Этот человек в конечном итоге убит отважным молодым испанским офицером Алонсо Тенорио; см. наш Том XXXVIII, стр. 134–136.]

С подобным успехом религия Иисуса Христа была распространена вдоль побережья, которое простирается к королевству Минданао. Отец Педро Тельес ревностно путешествовал по тем берегам, где он сформировал несколько деревень, воздвиг более шестнадцати церквей и установил христианский образ жизни; и он обосновался в Тунгаване. Заметную помощь этому предприятию оказал дон Антонио Ампи, владыка реки, который всегда продвигал христианскую религию с необычайным постоянством — хотя у него был в Холо брат по имени Либот, ренегат и жестокий пират, — и он подарил коллегии в Замбоанге некоторые плодородные и продуктивные земли. Ценой трудов и лишений отец Тельес привел варварских субано к разумным и христианским обычаям, выведя их из пещер и хижин и из-под жестокого тиранического ирма демона, который сделал явным великое негодование, вызванное в нем потерей тех его давних рабов; ибо в разное время ужасные вопли, которые он издавал, были слышны в Куруане. Для служения на побережье Ла-Кальдера и Сиокон, которое осталось заброшенным из-за смерти отца Хуана дель Кампо, отец-провинциал Франсиско де Роа назначил отца Франсиско Комбеса, который с радостью отправился наставлять субано. С величайшим усердием он применил себя к тому, чтобы привести этих диких и робких существ в более тесные социальные отношения, и, делая это, он смог продвинуть их наставление в таинствах веры; и постепенно они привыкли к более разумному и христианскому образу жизни. На реке Сибуко был индеец по имени Ондол; этот человек и его брат, хуже мавров, были женаты на нескольких женах; и Ондол был настолько жесток, что убивал кого хотел, без иной причины, кроме собственного каприза. Он пытался убить отца Адольфо де Педросу, горячо аплодировал убийству отца Хуана дель Кампо и угрожал, что убьет отца Комбеса; но последний притворился, что не замечает этого, был осторожен и скрывал свои намерения; и Ондол продолжал действовать уверенно, так что, когда он меньше всего думал о такой вещи, он оказался пленником и был отправлен в Замбоангу, где был принят испанцами и отцами с великим удовольствием от того, что удалено из среды [миссии] столь великое препятствие для христианской веры. Его брат продолжал подстрекать людей, и против него был послан вооруженный флот, но без всякого результата; ибо шум [их приближения] предупредил его, так что он мог избежать удара среди лесов, холмов, топких мест и зарослей. Эскорт отца [т.е. Комбеса] продолжал производить аресты с помощью хитрых уловок, пока они не схватили пятнадцать родственников этого человека; и отец отправил их в Замбоангу. Любовь к своим сородичам привела того дикого человека в церковь, чтобы просить милости у отца. Он был принят в милость, и всё прошлое забыто, с одним условием: что он и все его люди, поскольку они были лутао, должны жить под артиллерией форта и служить в [испанской] армаде. С этой договоренностью то побережье осталось мирным, ибо повстанцы Сиокона также были схвачены хитростью. Отец Комбес отправился в то место и столкнулся с очень тяжелыми морями, не только при входе, но и при выходе из той деревни; и рассуждая [из этого], что Бог не позволяет им уйти, пока они не предадут земле кости спутников отца Кампо, они все высадились на берег и искали тела среди колючих зарослей. Предав земле всех их вместе и отслужив по ним мессу, испанцы поставили крест над могилой; и немедленно погода стала спокойной, так что каракоа смогли отправиться в путь. В то время отец Комбес увез отшельника, который, одетый как женщина, строго соблюдал закон природы и исповедовал безбрачие. Его называли «Лабия из Маланди»; и он был обращен в религию Христа, в которой жил как верный слуга.

В Ла-Кальдере была введена преданность блаженным душам в чистилище и заупокойные молитвы, которые никогда публично не совершались среди субано. Чтобы сделать это служение более торжественным, музыкантов привезли туда из Замбоанги; и это, соединенное с увещеваниями отца, ввело в их сердца благочестивую заботу об их умерших — так хорошо начатую, что, посреди своей природной бедности и тупости умов, они приносили с собой много свечей, с рисом и другими подношениями. Оттуда эта святая преданность постепенно распространялась по всем тем деревням, следуя примеру Ла-Кальдеры, которая тогда была главной деревней, в которой проживал служитель; и к ней были приписаны Бокот, Маланди и Балдасан. Помимо вышеупомянутых случаев, происходили и другие, которыми Господь утешал служителей в возмещение за нищету, лишения и заброшенное состояние тех трудных и отдаленных миссий.

[Л. 229 об.:] В это время на этих островах царила распущенность с таким необузданным и деспотичным господством, как будто не было закона, стоящего выше нее, который мог бы ее подавить. Мошенничество в торговле и коммерции, ненависть, ложь и злоба преобладали повсюду, и без ограничений. Превыше всего, чувственность была, так сказать, князем и господствующим пороком; и настолько общей, что, не ограничиваясь временем, полом, рангом или возрастом, она держала эти регионы в огне адского и неугасимого пламени. Эти преступления усугублялись скандальной публичностью, с которой они совершались, почти без наказания; и они настолько наполнили страну беззаконием и мерзостью, что в некоторой степени развратили саму землю, наполнив ее проклятием, как говорит нам Писание о временах Ноя: Corrupta est autem terra coram Deo, & repleta est iniquitate. Это вызвало гнев Божий настолько, что в те времена были испытаны такие бедствия, войны, несчастья, землетрясения, смерти, фракции, кораблекрушения, тюремные заключения и столь великие волнения, что сами граждане, вынужденные начать размышлять об этих вещах, поверили, что меч божественного негодования обнажен среди них; и те, кто с процветанием, казалось, теряли рассудок, пришли в себя, как блудный сын со своим приходом к нужде. Они обратились к святому Папе, викарию Христа на земле; и у его ног, подчиняясь со смиренным покаянием, они объяснили ему причину своего страдания. Тот, кто тогда председательствовал в Церкви Божьей, был его Святейшество Иннокентий X, который как благосклонный отец отправил апостольское бреве архиепископу Манилы, направляя его отпустить всем жителям и гражданам этих островов любое преступление или прегрешение, которое они могли совершить, или отлучение, которое они могли навлечь на себя. Он послал им свое апостольское благословение и даровал полное отпущение грехов тем, кто достойно подготовится к его получению.

Первого марта 1654 года архиепископ сделал публикацию этих милостей, дарованных понтификом; и все люди готовились с великим рвением получить их — настолько всеобъемлюще, что многих исповедников духовенства и религиозных орденов едва хватало для тех, кто обращался к ним; и было подсчитано, что в пределах города более сорока тысяч человек совершили свои исповеди. Результат был весьма превосходным, ибо многие исповеди были сделаны заново, которые в течение многих лет были ошибочно сделаны — либо чтобы скрыть грехи, либо из-за отсутствия скорби о них — и по собственной воле. Многие общие исповеди были сделаны, и благодать Божья стала очевидной в превосходных результатах, которые были испытаны. Было совершено возмещение чести и имущества, искоренена застарелая ненависть, разорваны аморальные связи многолетней давности и устранены поводы для постоянного преткновения. Двадцать второго числа была отслужена торжественная месса в соборе, было выставлено святое причастие, и архиепископ проповедовал с тем рвением, которого требовал случай. В двенадцать часов колокола начали звонить к молитве во всех церквях, звук колоколов был свежим пробудителем совести. Во второй половине дня архиепископ отправился на главную площадь, где была воздвигнута сцена, достаточного размера, почти для двора сверху; на ней был алтарь с распятием для преданности под балдахином. На этой сцене сидел архиепископ с церковным кабильдо; и там была королевская Аудиенсия с их президентом, губернатором и генерал-капитаном, также рехидоры и святые религиозные ордена; в то время как там было бесчисленное собрание из всякого рода наций и людей, для которых не было места на площади или на улицах, или на крышах. Архиепископ надел свои понтификальные одежды, и, когда псалмы были пропеты и обычные молитвы вознесены, он публично произнес благословение на землю и всех ее жителей во имя верховного понтифика; и впоследствии был пропет Te Deum, и перезвон был исполнен всеми колоколами.

[Наш автор здесь рассказывает о начале восстановления собора (который был разрушен во время землетрясений 1645 года) и торжественных религиозных функциях, которые сопровождают закладку его краеугольного камня в 1654 году; и о формальном принятии святого Франциска Ксаверия в качестве святого покровителя островов (1653), по действию светского кабильдо Манилы, которые обязуются «посещать вечерни и праздники дня этого святого в полном составе, как муниципальный совет, и предоставлять воск, необходимый для праздника». Он также избран святым покровителем всех путешествий, совершаемых на, с или между островами. Это действие сопровождается действием церковного кабильдо (1654) и архиепископа. Этот святой избран потому, что он проповедовал в Тернате и на Минданао, которые принадлежали к юрисдикции Филиппин; в подражание Индии, где также он был святым покровителем и где его благосклонность была испытана мореплавателями; и «потому что славный святой показал себя, особенно в последние годы в этом регионе, весьма благосклонным к путешествиям наших кораблей», о чем цитируются различные примеры.]

[Л. 231 об.:] Архиепископ видел при публикации юбилея настойчивость, с которой иезуиты трудились в исповедальне; и желая закончить сбор урожая, который обещало ему широкое поле этих окрестностей, если будет применена надлежащая обработка, в 1655 году он попросил отца Мигеля Солану, провинциала этой провинции, чтобы был опубликован «юбилей миссий». Это было сделано в следующий великопостный сезон, с такими счастливыми результатами, что было подсчитано более двадцати тысяч сертификатов исповеди, которые были выданы в нашей коллегии в Маниле. Рвение архиепископа сильно помогло [в этом результате], ибо он принял участие в процессии, в которой была опубликована миссия, и проповедовал один день в нашей церкви.... Чрезвычайным был плод, который он собрал в тот Великий пост; и исповеди были сделаны [за период] шестидесяти или восьмидесяти лет. [Здесь рассказывается о различных случаях обращения и назидания, в некоторых из которых демоны являются верующим. Губернатор Диего Фахардо посылает рабочих в Камбоджу, чтобы построить там галеон, и просит иезуитов отправиться с ними в качестве капелланов и трудиться для введения христианской веры в том королевстве; двое отправлены, один из которых — отец Франсиско Месина, который тогда окормлял китайцев в Санта-Крус. Эти люди строят прекрасный галеон, но он теряется в шторм по пути в Манилу; более того, галеон «Nuestra Señora del Rosario», на котором они приплыли в Камбоджу, «один из самых сильных, которые были построены на этих островах», потерпел крушение на мелях реки Меконг (или Камбоджа), прежде чем испанцы смогли обосноваться на ее берегах. Эти несчастные случаи заставляют отказаться от идеи строительства кораблей в Камбодже.] Хотя временное правительство Тернате принадлежало короне Кастилии и этому правительству Филиппин, его духовные дела окормлялись епископом Малакки; и когда этот город был завоеван голландцами, Тернате оставался на попечении только одного иезуита и одного светского священника в течение многих лет. Дон Сабиниано Манрике привез в Манилу отца и португальского священника, и на их место были посланы два отца из этой провинции, которых архиепископ Манилы назначил своими провизорами и викариями-генеральными. Эти отцы проповедовали с великим рвением и соответствующими результатами; ибо многие христиане улучшили свой образ жизни, а некоторые мавры и еретики той страны, отказавшись от своих заблуждений, приняли истинную религию. Среди всех них те, кто отличился в рвении, были две молодые девушки, около четырнадцати лет, которые, оставив своих родителей (которые исповедовали мавританскую веру), пришли к Нашим, чтобы стать христианками, — с такой бесстрашной решимостью, что, хотя их родители следовали за ними, чтобы забрать их обратно в свою деревню, они не могли убедить их вернуться; и Бог даровал такую действенность словам этих девушек, что даже их родители, озаренные светом Всевышнего, решили следовать той же религиозной вере. Различные результаты милосердия Божьего были видны у некоторых лиц, которые, спустя короткое время после получения благодати в крещении, вознеслись, чтобы наслаждаться своей наградой в славе.

На Сиао королем был дон Бентура Пинто де Моралес, который, скорбя о том, что на его острове нет служителей Евангелия, отправил посольство к дону Сабиниано Манрике, изложив ему крайнюю нужду этого острова и королевства и умоляя прислать туда монахов для проповеди святого Евангелия; ревностный губернатор [соответственно] попросил отца-провинциала Мигеля де Солану отправить двух отцов, чтобы восполнить эту нужду. Они были немедленно отправлены и начали свою работу на столь прочном основании, что вскоре стали пожинать желаемые плоды; и, не ограничиваясь трудами среди старых христиан, они прибавили к стаду Христову великое множество душ, так что через несколько месяцев почти все островитяне просили о крещении. Город Макао отправил в Манилу дворянина по имени дон Диего Фуртадо де Мендоса для упорядочения торговли [между двумя городами]; и дон Диего Фахардо, возможно, из-за [обоснованных] подозрений, приказал его арестовать. Но впоследствии дон Сабиниано отправил этого посланника обратно в Макао; а в ноябре 1653 года он послал судно, а на нем отца Махино Сола с титулом посла для установления дружественных отношений между этим и тем городом, а также с другими поручениями; и они прибыли в Макао около марта 1654 года.

В те времена [о которых мы пишем] многие субано спустились в Дапитан с некоторых соседних гор и были приведены в лоно Христово. Впоследствии вождь из Дикайо спустился со своим народом, а за ним последовали другие, из других селений; служители были глубоко утешены, видя плоды, собранные в том округе язычников. В то же время некоторые моро с озера Маланао поселились в Илигане, чтобы наставляться и жить как христиане в той деревне; и Бог соизволил совершить некоторые чудеса, чтобы они могли должным образом оценить католическую религию. [Некоторые из них описаны; затем следует длинный рассказ о кознях и вероломных действиях Корралата, а также об убийстве (13 декабря 1655 г.) его племянником Балатамаем иезуитов Алехандро Лопеса и Хуана де Монтиэля, а также испанского офицера Клаудио де Риберы, которые направлялись к Корралату в качестве посланников губернатора Манрике де Лары. Все эти события получили должное внимание в предыдущих томах.]

[Л. 277:] Архиепископ Манилы дон Мигель Поблете, пастырь, ревностно заботящийся о благе душ, попросил отца-провинциала Общества использовать некоторых своих людей, теперь, когда эта помощь прибыла, в служении, столь подобающем нашему Институту, как миссии; и некоторые из них, соответственно, отправились присматривать за ранчо [estancias], где обычно живут многие бродяги, которые из-за своей праздности и отсутствия всякого сдерживания совершают бесчисленные греховные и злые поступки и являются людьми, крайне нуждающимися в религиозном наставлении. В тех местах встречаются некоторые испанцы, различные [виды] метисов, негры, кафры и индейцы со всех островов. Ценой многих неудобств служители собрали большой урожай в многочисленных исповедях, которые были им принесены, и во многих распутных союзах, которые были расторгнуты; и, прежде всего, этим людям был дан свет о том, во что они должны верить и что делать, чтобы обеспечить вечное спасение своих душ. Старик восьмидесяти лет, чьи исповеди были почти святотатственными, был достигнут миссией и, уязвленный своей совестью, сказал: «О, если бы отец Сан-Виторес» (которого он, возможно, знал по слухам) «был одним из миссионеров, как бы я мог выйти из этого жалкого состояния, в котором нахожусь!» И впоследствии, узнав, что отец Сан-Виторес направляется в то место, этот старик бросился к его ногам и со слезами, которых было больше, чем слов, принес общую исповедь и [таким образом] был освобожден от того отвратительного состояния, в котором находился. Впоследствии архиепископ умолял, чтобы миссия отправилась на гору Маралая, недалеко от озера Бай, где колония разбойников и бродяг собралась из-за желания свободы и страха перед наказанием, чувствуя себя в безопасности в своем беззаконном образе жизни в труднодоступности горы. Миссионеры достигли того места и на склоне горы разбили свой лагерь, где оставались в непогоду, пока не был построен павильон, в котором они могли служить мессу, и жалкая хижина для их укрытия. Там с любовью, молитвой и упражнениями в покаянии они смогли убедить тех людей спуститься, чтобы услышать слово Божие; и это было настолько действенно, что многие были побуждены вернуться в свои деревни, чтобы жить как христиане. Несколько женщин, которых те мужчины держали там, будучи отделенными от своих мужей, были возвращены [в свои семьи]; и среди прочего миссионеры использовали наставление и обучение. Один человек жил в той варварской общине хуже, чем если бы он был язычником; и единственным признаком его христианской веры, который остался у него в столь деморализованном состоянии, была его постоянная преданность Пресвятой Деве — которой он постился каждую субботу и которую настоятельно умолял, чтобы он не умер без таинств. Эта милосерднейшая Госпожа услышала его, ибо, хотя он десять раз был в опасности смерти, она всегда освобождала его с особой милостью. Теперь он исповедался со многими слезами, с твердой решимостью сделать все, что может потребоваться для его вечного спасения.

Миссия была проведена в горах Санта-Инес-де-Ланатинг, визита Антиполо. Одним из миссионеров был тот самый отец Диего Луис де Сан-Виторес, и за семь дней он собрал очень обильный урожай; ибо за это короткое время двадцать четыре тысячи язычников, аэта или симарронов, были крещены, и многие другие были подготовлены к обряду, которые приняли крещение впоследствии. [Автор описывает несколько таких обращений; он также цитирует различные записи, представляющие особый интерес, из «книг старой миссии Санта-Инес, которые передо мной;» многие из них — это крещения, совершенные отцом Сан-Виторесом. «Этой миссией заботился благочестивый индеец по имени дон Хуан Эстеван, который впоследствии был донадо и в отсутствие служителя наставлял и крестил их — как это делали канакополи, которых святой Ксаверий избрал в Индии».]

В 1669 году в Бособосо была церковь и визита; в 1672 году была церковь в Пайнаане; а в 1678 году была основана церковь Сан-Исидро. Эти две [последние] деревни просуществовали до недавних лет, когда они были включены в состав Бособосо. Совершались вылазки в горы, и многие аэта, христиане и язычники, были выведены из своих селений; и с милосердием и добротой предпринимались усилия, чтобы поселить их в упомянутых визитах, где со временем был размещен постоянный служитель. Из книг упомянутых визит и деревень видно, что было крещено много взрослых — двадцати, тридцати, сорока и пятидесяти лет, и даже больше; это была задача величайшей трудности для служителей — вытаскивать этих людей из их логовищ и еще труднее поддерживать их в социальном и христианском образе жизни из-за их естественной склонности бродяжничать по лесам и горам. В 1699 году ревностный архиепископ дон Диего Камачо прибыл в эту миссию и крестил некоторых из них — среди прочих, четырех взрослых язычников, как видно из книг Пайнаана.

В 1665 году, девятнадцатого июля, в Маниле произошло сильное землетрясение, в котором погибло девять человек; оно нанесло значительный ущерб крылу нашего колледжа. В связи с этим ревностный архиепископ распорядился провести миссию в Маниле и Кавите; и благодаря проповедям и примеру тех, кто в ней участвовал, были получены великие результаты. В октябре того же года отец Диего Луис де Сан-Виторес и несколько спутников отправились на остров Миндоро, который тогда находился в ведении светских священников. На море и на суше они претерпели великие усталости и голод, жару и штормы, труды и опасности; но все это они считали [временем и силами], потраченными не зря, когда видели, как щедрая рука Божья вознаграждает их утешением видеть своими собственными глазами плоды своих трудов — не только у старых христиан, которые исправили свои нравы, но и у неверных мангианов, многие из которых были обращены в [нашу] религию. Они испытали тысячу знаков провидения и доброты Божьей. Хотя на острове было несколько языков, они легко приобрели знания, необходимые для наставления туземцев, проповеди им, выслушивания их исповедей и улаживания их дел. Иногда встречный ветер вынуждал их повернуть назад, направляемый рукой Божьей, чтобы облегчить нужду, которая требовала их участия в тех селениях. Иногда реки выходили из берегов, и им приходилось отправляться в места, где они находили достаточный повод для проявления своего милосердия. Было получено много обращений, представляющих особый интерес, как христиан, так и язычников; и примечательным среди всех них было обращение женщины-мангианки, язычницы, вышедшей замуж за христианина. Она была крещена и названа Марией; а впоследствии ее называли «самаритянкой» из-за многих людей, которых она привела к познанию Христа, причем служители пользовались ее помощью для обращения многих людей, не только язычников, но и христиан, с самыми счастливыми результатами. Ее муж был христианином по крещению, но в своей жизни был хуже язычника; он даже не хотел принимать четки Пресвятой Девы, и его жене пришлось силой надеть их ему на шею; и это имело такую силу, что с того времени он стал стараться быть христианином в своих поступках, каким был по имени. Отцы воздвигли три церкви для обращенных мангианов: церковь нашей Госпожи, недалеко от Бонгабона; церковь Сан-Игнасио, недалеко от Полы; и церковь Сан-Хавьер, на побережье Наохана. Еще одна была построена, названная в честь святого Христа Бургосского, для старых христиан, которые скитались по горам.

[Остальная часть Historia Мурильо Веларде в основном занята историей испанского завоевания Марианских островов и миссиями ордена иезуитов там; а также спором Пардо и различными другими вопросами, которые уже были рассмотрены в этой серии, помимо жизнеописаний иезуитов на Филиппинах — которые здесь, как и во всей нашей серии, мы представили лишь в очень краткой и сжатой форме; но которые в этих религиозных историях часто бывают чрезвычайно подробными и многословными. Мы представляем еще несколько отрывков из нашего писателя, показывающих характерные занятия, методы и достижения иезуитских миссионеров там, а также события, затрагивающие эти миссии.]

[Л. 346 б:] Эти и другие акты насилия [т.е. связанные со спором Пардо], которые в то время претерпела эта провинция Филиппин, очевидны из печатного меморандума, представленного королю отцом Антонио Харамильо, прокуратором этой провинции в Мадриде и свидетелем большинства вещей, содержащихся в упомянутом меморандуме. Он завершает этот документ, предлагая по приказу нашего генерала, преподобного отца Тирсо Гонсалеса, наш отказ от всех служений, которыми Общество обладает на этих островах, чтобы таким образом устранить причину беспорядков, ревности и споров. Но король был настолько далек от принятия этого отречения, что вместо этого издал свои королевские указы о том, что доктрины Каинта и Хесус-де-ла-Пенья (или Марикина), которых Общество было лишено, должны быть ему возвращены. В 1696 году не только преподобные отцы-августинцы с вежливостью и учтивостью уступили эти посты, но в знак взаимной привязанности и дружеских отношений был произведен обмен служения Сан-Матео (которое находится недалеко от Марикины), отцы святого Августина уступили его нам в обмен на служение Бинангонан (которое называется «de los Perros» [т.е. «собачье»]), на озере Бай, которое принадлежало Обществу; [это было сделано] путем другого обмена, совершенного с монахами святого Франциска, которым мы отдали служение Барас на том же озере. Приговоры об исследовании и пересмотре, вынесенные королевским и верховным Советом Индий; королевский исполнительный указ, который вследствие этого был издан в отношении Хесус-де-ла-Пенья 31 марта 1694 года; и указы, которые в тот же день были отправлены в отношении Каинты губернатору и архиепископу этих островов: все это находится в архивах нашего колледжа в Маниле.... Я видел оригинал отчета, сделанного королю в то время человеком больших способностей, в котором он пытался с помощью язвительных выражений настроить королевский ум против Общества; но преувеличенная и яростная резкость отчета сама по себе была самым действенным аргументом в пользу этой провинции и была полностью отвергнута королем и его Советом как предвзятая (справедливое и заслуженное наказание). Король не только настоял на том, чтобы эта провинция продолжала свои служения без каких-либо изменений, но и вернул ей те два, которых она была лишена из-за враждебности, соединенной с насилием. Так эта апостольская провинция шла своим путем, следуя за апостолом среди терний и роз, среди преследований и милостей, per infamiam, & bonam famam.]

Чтобы оправдать то, как Общество осуществляет свои функции на этих островах, я дам краткий отчет о распределении [distribuçión; т.е. обязанностей служителя], которое соблюдается в деревнях, чтобы беспристрастный читатель, размышляя об этом благоразумно и внимательно, мог признать непрестанный и трудоемкий труд, с которым возделывается это поле, вверенное Обществу доверием этого принца. Каждый день мальчики и девочки (с небольшой разницей [в количестве]) до четырнадцати лет слушают мессу; они называют себя «школами» и «ротами розария». Затем они поют все молитвы, которые относятся к мессе, и идут в свою школу. В десять часов подается сигнал колоколом, и они идут в церковь молиться перед Пресвятыми Дарами, а Деве читают Salve и гимн Alabado; и выходят процессией, распевая молитвы, до какого-нибудь креста в деревне. В два часа дня они возвращаются в школу; а в четыре или пять часов снова идут в церковь, где читают розарий и выходят процессией, распевая молитвы. По субботам молитвы читают не только дети, но и baguntaos и dalagas — это старшие юноши и девушки, которые еще не платят дань, — а также аколиты, певчие-дисканты и barbatecas. Во второй половине дня люди читают розарий, а певчие и музыканты поют тайны и литанию. По воскресеньям мальчики выходят со знаменем вокруг деревни, распевая молитвы, чтобы созвать народ. Служитель служит мессу, которую музыканты сопровождают голосами и инструментами; а после этого все люди вместе читают молитвы и [отвечают] на краткий опрос по основным тайнам христианского вероучения, и [слушают] наставление о способе крещения, которое называется tocsohan. Благодаря этому многие из них хорошо наставлены, так что могут помочь человеку достойно умереть и в случае необходимости совершить крещение, подобно канакаполям святого Ксаверия. Служитель произносит моральную проповедь и обычно перекликает [suele leer el padron], чтобы увидеть, не пропускают ли индейцы мессу. Во второй половине дня все собираются — школы, роты розария, аколиты, поющие дети, barbatecas, dalagas и baguntaos — и возносят молитвы. После этого отец спускается в церковь, катехизирует, объясняет христианское вероучение и совершает крещение. По четвергам школы нет, это день отдыха. Каждую субботу поется месса в честь Девы; а во второй половине дня служитель поет Salve по случаю, с открытым образом, который затем запирается. В течение девяти дней перед Рождеством месса поется очень рано утром, с большой торжественностью, перед большим собранием людей и сопровождается индульгенцией [дарованной] для сохранения христианской религии на этих островах; и они называются «мессами на Рождество» [misas de Aguinaldo]. Всегда, когда гостия возносится на мессе, подается сигнал колокольчиком, чтобы все люди могли поклониться ей; и индейцы, даже маленькие дети, которые не умеют говорить, складывают руки и поднимают их к небу в знак поклонения, в то время как в церкви поется мотет для той же цели, по обычаю первобытной Церкви — на которую это тело христиан во многом походит; и святой Иоанн в своем Апокалипсисе даже представляет его нам в тех таинственных существах, которые день и ночь славили Бога, dicentia: Sanctus, Sanctus, Sanctus, Dominus Deus Omnipotens, qui erat, qui est, & qui venturus est. Индейцы в целом питают величайшее уважение и почтение к священникам. Как только они видят отцов, они встают, снимают шляпы, целуют руку отца и часто падают на колени, чтобы поговорить с ним, особенно если собираются просить прощения за какое-то правонарушение, которое они совершили; они терпеливо переносят епитимьи, которые назначают им служители, и беспрекословно повинуются всему, что им приказывают отцы. Даже маленькие дети, которые не умеют говорить, бегут, когда видят отца на улице, падают на колени и целуют его руку; а затем возвращаются очень довольные этим. При каждой функции, относящейся к церкви, все люди, от мала до велика, с радостью работают, строя алтари и украшая храмы. Домашние слуги возносят свои молитвы утром; и они пишут, читают и выполняют свои обязанности после того, как прослушали мессу. Ночью они читают духовный урок, читают розарий и перед сном молятся перед Пресвятыми Дарами и поют Salve Деве; и в течение года они часто приступают к таинствам.

В каждой из наших деревень есть «Конгрегация Пресвятой Девы», которая пользуется многими индульгенциями и милостями; ее члены проявляют большое рвение, регулярно посещают ее и совершают многие упражнения благочестия и милосердия, особенно по субботам. Женщины конгрегации очень рано подметают церковь, украшают образы, кладут розы и другие цветы на алтари и носят чаши с углями с благовониями. Служитель читает литанию перед образом, а члены конгрегации произносят ответы; а после этого он обращается к ним с речью; или вслух читается книга благочестия, или правила, или индульгенции; или объявляется список святых на месяц, в соответствии с их надлежащим местом в календаре. Есть некоторые люди, которые часто приступают к таинствам в течение года, исповедуясь и причащаясь в самые торжественные дни года, особенно в праздники Девы и перед совершением брака; и среди индейцев часто практикуется обычай исповедоваться и причащаться в день своего святого. Во второй половине дня те, кто причастился, идут в церковь на короткое время молитвы. Когда женщины приближаются к времени родов, они исповедуются и причащаются, и остаются в деревне. Таким образом, индеец почти никогда не умирает без таинств, за исключением какого-либо внезапного несчастного случая; ибо по настоянию служителей людей учат вызывать отца, как только кто-то становится опасно больным. Многие индейцы слушают мессу каждый день; читают розарий сообща в своих домах, на улицах и во время плавания; читают литании и поют с восхитительной гармонией Salve, хвалы Богу и Его матери, звучащие во всех направлениях. Они приносят Церкви начатки своих продуктов; и несут образы, саваны и другие вещи, чтобы благословить посев. После родов они приносят младенцев Деве в субботу и получают благословение. Они заказывают мессы за души в чистилище и преподносят свечи и другие приношения Деве и святым. Они обеспечивают свет на мессе зажженными свечами, дают пищу бедным в Великий четверг и делают другие пожертвования по своим средствам. Они совершают паломничества к самым примечательным святилищам и дают там обеты; они читают духовные книги и практикуют другие виды благочестия. Когда они приносят маленьких ангелов [т.е. своих младенцев] для погребения, они одевают и украшают тела аккуратно птичьими крыльями, пальмовыми листьями, венками, цветами и огнями, даже когда родители очень бедны; ибо остальные люди помогают им, чтобы они могли принести умерших с приличием и торжественностью, которых требует ритуал. На похоронах взрослых присутствуют все люди, все одетые в траур, от старосты до констебля; и даже если умерший из другой деревни или какое-то жалкое неизвестное существо, которое там умерло, тело сопровождается жителями деревни и певцами в очень милосердной и назидательной манере. Те, кто наиболее выдается во всем этом, — это члены конгрегации, чьим рвением и благочестивыми обычаями сохраняется и продвигается христианская религия на этих островах. Они — избранные из избранных, как воины Гедеона; и их можно назвать религиозными среди индейцев. Функции Страстной недели, главные праздники и процессии проводятся с большой торжественностью и пышностью. В своих домах люди воздвигают маленькие алтари, которые украшают различными гравюрами и образами; на руках они изображают кресты, и почти все носят четки на шее; когда Пресвятые Дары выставлены, они сопровождают их и по очереди помогают в церкви со множеством огней. В процессиях Страстной недели много кровавых бичеваний [disciplinas de sangre] и других самых суровых покаяний. В Великий пост в течение трех дней совершаются Miserere и бичевание; но это вышло из употребления и во многих местах является немногим более чем церемонией. В каждой деревне есть музыкальный хор, как инструментов, так и голосов, с помощью которого праздничные и торжественные дни, а также божественное богослужение празднуются, по крайней мере, достойно; а в некоторых местах есть превосходные инструменты и голоса. Более того, все эти певцы понимают гармонию [solfa], чего нет нигде в христианском мире. Каждую субботу и воскресенье в хоре поется первая. Великие посты и службы, службы по умершим и другие в течение года вызывают благочестие и нежные чувства благодаря мастерству и хорошему порядку, с которыми они проводятся. Индейцы используют святую воду в своих домах и проявляют большое благочестие к святому кресту, который они устанавливают в своих домах, на дорогах и на своих полях. Украшение церквей — алтарные образы, изображения, серебряная утварь, лампы, орнаменты — множество огней и великолепие зданий настолько необычайны, что никто не поверил бы, что в этом отдаленном уголке мира религия может существовать с таким блеском, или христианство быть так хорошо установлено, или божественное богослужение проводиться с таким великолепием. Рвение служителей обеспечило эти результаты своей активностью, благочестием и добрым обращением с туземцами; но немало достигается и острой шпорой, управляемой с усмотрением, qui parcit virgæ, odit filium. Урожай на этом поле подобен тому, который представляет притча; есть величайшее и наименьшее, точно так же, как это во всей вселенной. Есть плодородная почва и бесплодная; есть невозделанные и каменистые участки; некоторая земля продуктивна, а некоторая полна терновых зарослей. Но какая почва свободна от плевел и сорняков? Где лилии встречаются без того, чтобы рядом с ними не было крапивы? В каком саду розы, великолепные и ароматные, превосходят [другие цветы] без шипов, которые их окружают? Тот, кто всегда разглагольствует в мрачном или небрежном духе против веры и христианского духа индейцев, проявляет великое невежество в отношении мира, если не легкомыслие или злобу. Если бы он только задумался о том, что не так много лет назад это была земля, заросшая терниями и колючками невежества, неверия и варварства, он воздал бы тысячу благодарностей Господу при виде стольких плодов, полученных для небес; и еще более [благодарным он был бы], если бы бросил свой взгляд на Японию, Индию и Африку, а также на Грецию, Англию, Данию и другие королевства, где христианская религия была [когда-то] столь процветающей, но которые сегодня являются бездной безумия и ошибок — причиной чего, увы! является их невежество или их извращенность.... Кто прочтет Инструкции святого Франциска Ксаверия для миссионеров Индии, а также этот отчет об их распределенных задачах [esta distribución], тот ясно увидит, что их труды являются точным исполнением этих инструкций. Какая большая похвала [чем эта] может быть им дана? К этому следует добавить положение служителей. Те, кто служит в туземных деревнях, — это люди, которые были магистрами богословия, известными проповедниками и должностными лицами ордена, и даже провинциалами; и другие члены, которые благодаря своим способностям заслужили неоднократные аплодисменты. То же самое верно и в отношении других религиозных орденов; в результате нет во всех Индиях поля христианского труда, которое было бы лучше возделано; и я могу добавить, что нет в мире христианской церкви, которая имела бы служителей с более высокими квалификациями или больше тех, кто получил ученые степени. И есть среди них такие, которые, отвергая комфорт Европы, остаются довольными здешней бедностью.

[Л. 350 б:] В 1696 году весьма религиозная провинция святого Августина уступила деревню Сан-Матео Обществу в силу определенного обмена; мы с радостью приняли ее, чтобы привлечь аэта, которые находятся в горах того региона, жить как христианская община в деревне; ибо, поскольку христиане и язычники были смешаны в тех лесах и маленьких селениях, было мало разницы между ними в их обычаях. Здесь я соберу факты, относящиеся к этому служению, поскольку это вопрос, принадлежащий к этой истории для связи событий. В 1699 году монастырь Сан-Агустин в Маниле предъявил права на ранчо в этом округе на том основании, что губернатор Сантьяго де Вера предоставил упомянутому монастырю две известковые печи для возведения его здания. Индейцы из-за грубых представлений, которые они формируют о вещах, начали называть известковые печи «ранчо»; и это заблуждение было настолько распространено, что в некоторых грантах, которые губернаторы делали впоследствии на той территории, они говорят, что земли «граничат с ранчо Сан-Агустин». В упомянутом году было проведено расследование, и все, что можно было извлечь из заявлений индейцев, было это смутное представление о «ранчо», которое они слышали от своих старейшин, без возможности указать границы, или местоположения, или ориентиры. И поскольку не было другого титула или гранта, кроме этой весьма неопределенной информации, судья по земельным [претензиям] дон Хуан де Оаэта, аудитор королевской Аудиенсии, отклонив их претензию из-за отсутствия подлинных документов, не смог предоставить тому монастырю ранчо, которое он требовал.

В 1713 году служителем той деревни был отец Хуан Эчасабаль, чья щепетильная совесть, добавленная к его естественному характеру, сделала его столь неумолимым стражем предписания слушать мессу, что в этом пункте он очень редко освобождал [нарушителя] от епитимьи. Столь активным было его рвение, что он не жалел ни труда, ни усердия, чтобы обеспечить посещение индейцами святой жертвы мессы, проповедей и других церковных функций; и он с радостью переносил неудобство долгого ожидания их, чтобы их естественная леность не имела этого оправдания. Его настойчивость принесла значительные результаты, несмотря на то, что дикий виноград не отсутствовал даже посреди столь большого возделывания. Но какое усердие не расстраивает упрямая извращенность людей? Наглый индеец, капитан Памбила, в разное время провоцировал терпение служителя своим бесстыдным поведением; ибо, намеренно пропуская мессу и хвастаясь этим правонарушением, он хвастался среди своих друзей, что отец не осмелится сделать ему выговор. Служитель пытался разными способами привести его к разуму, но все его усилия оказались безуспешными; и дерзость этого индейца продолжала постоянно возрастать, постоянно вовлекая его в новые прегрешения поверх старых — и возникал скандал, потому что некоторые люди шли по его стопам, а другие были склонны к этому. Чтобы пресечь злые последствия этого, отец Эчасабаль сообщил обо всем деле губернатору, графу де Лисарраге, который послал туда капитана дона Лоренцо де Итурриагу с двенадцатью солдатами. Но Памбила к этому времени был настолько смел, что когда они пришли его арестовать, он вышел им навстречу со своим тесаком и нанес удар капитану; последний парировал удар и, выстрелив из пистолета, убил смельчака. При этом происшествии недовольные были сильно встревожены и обратились к вице-патрону с просьбой удалить отца Эчасабаля от того служения; и они даже выдвинули дальнейшее требование, чтобы оно было возвращено отцам-августинцам. Чтобы продвинуть свою претензию, они возродили старую [претензию на] «ранчо» — на этот раз более ясным языком, ибо они указали местоположения и границы. Но, поскольку все они были произвольными, меры [расстояния] не соответствовали [фактам]; ибо, хотя они претендовали на одно место для ранчо, было три или четыре таких места, которые были включены в места, которые они произвольно отметили. Тем не менее, эта претензия продвигалась, так что монастырь Сан-Агустин получил благоприятное решение от королевской Аудиенсии. Но отец Эчасабаль выступил против этого, вместе с большей частью жителей деревни, как и отец Агустин Солер, прокуратор колледжа Сан-Игнасио в Маниле, из-за ущерба, который последовал бы для них соответственно. Аудиенсия, изучив их аргументы, отменила свое решение — хотя, из стыда за столь поспешную отмену, аудиторы записали в указе, что владение должно быть передано монастырю Сан-Пабло [того], в чем не было спора. Этот приговор при пересмотре положил конец спору, и дела остались такими, какими были прежде. Чтобы успокоить индейцев, начальство удалило отца Эчасабаля из того места, и все было тихо некоторое время — хотя спустя много лет старый [вопрос о] «ранчо» был возрожден с большей энергией, как мы увидим в свое время. Давайте перейдем к более приятным делам.

В 1705 году отец Хуан Эчасабаль начал продвигать в деревне Сан-Матео преданность нашей Госпоже Арансазу; и преданность и поклонение этой Госпоже неуклонно возрастали при поддержке вискайцев, и особенно дона Хуана Антонио Кортеса. Это побудило служителя предпринять строительство каменной церкви, чтобы обеспечить более подходящее жилище для Пресвятых Даров и для суверенной Королевы. Благодаря настойчивости и энергии отца и пожертвованиям верующих была завершена красивая, прочная и просторная церковь с трансептом и красивым позолоченным алтарным образом. Новая церковь была освящена в 1716 году, служителем был отец Хуан Педро Конфалоньер. Было очень большое стечение народа, и почитатели Пресвятой Девы Арансазу проявили необычайные демонстрации радости и преданности, празднуя ее праздник; и великим было удовлетворение тех, кто своими пожертвованиями помог [обеспечить] дорогостоящее здание и украсить его орнаментами и богатой серебряной утварью — особенно прославленного благодетеля той церкви и деревни, генерала дона Хуана Антонио Кортеса. И Общество, с удовольствием посвящая Богу и Его пресвятой матери этот новый храм, забыло великие печали, которые они претерпели в то время от различных клеветнических пасквилей, в которых злоба повторяла то, что так много раз было осуждено и было вновь осуждено как клевета — их автор был, вполне заслуженно, но нечестиво, своим собственным палачом, видя, что стрелы, выпущенные дерзостью против Общества, превратились в венцы триумфа.

[Л. 358 б:] [Наш автор рассказывает историю беатерио, связанного с иезуитским колледжем в Маниле. Оно началось в 1684 году с решения метиски из Бинондока жить религиозной жизнью; ее звали Игнасия дель Эспириту Санто, и она начала под руководством отца Поля Клена. Ее слава о благочестии и суровых покаяниях быстро росла и привлекла к ней многих индейских девушек и женщин-метисок, пока их число не достигло тридцати трех. Некоторое время они жили в крайней бедности, что вместе с их суровыми покаяниями и недостатком сна «заставило почти всех беат заболеть». Вскоре, однако, им стали делать благотворительные пожертвования, достаточные для их содержания, если добавить к тому, что они зарабатывали своим шитьем. Их духовными наставниками являются иезуиты, чью церковь они посещают и которые формируют их в религиозную общину («обычно известную как «беаты Общества»), с правилами и занятиями, предписанными для их жизни. Во время написания Мурильо Веларде (1749 г.) «есть, помимо беат, некоторые испанские девушки, которые обучаются там как их подопечные и изучают шитье и другие навыки, помимо христианского образа жизни и привычки приступать к таинствам. Сейчас там пятьдесят регулярных беат, тринадцать послушниц, тридцать женщин (которые являются индейцами), которые содержатся под надзором, двадцать испанских девушек на обучении и четыре негритянки. Каждый год некоторые испанские женщины и многие индейские и метисские женщины уходят туда в уединение, чтобы совершить «духовные упражнения» святого Игнатия, от чего происходит большая польза для них самих и большая польза для их соответствующих деревень. Что всегда вызывало мое восхищение, так это то, что, хотя этих женщин так много, и все они индейцы или метиски, и управляются сами собой, все же более чем за шестьдесят лет они не дали никакого повода для сплетен в городе; скорее, они дали ему величайшее назидание своим благочестием, смирением, прилежанием к труду и усердием в духовных упражнениях». Мать Игнасия умирает 10 сентября 1748 года; наш автор отдает восхищенную дань уважения ее способностям, добродетелям и благочестию — среди прочего, восхваляя ее за то, что «она победила с необычайным упорством три вида лени, которые очень трудны и сложны [для преодоления]: ту, что естественна для страны, ту, что врожденна для ее пола, и ту, что врожденна для этой нации в ее самой сути».]

1 Из отчета Мурильо Веларде о своем ордене на Филиппинах мы извлекаем то, что описывает их миссии, их общие труды в Маниле как для испанцев, так и для туземцев, их методы работы и некоторые события, имеющие особое значение для них как ордена. «Назидательные примеры» и биографии отцов-иезуитов, а также другое чтение для благочестия необходимо опустить здесь, так как наше ограниченное пространство запрещает его представление.

2 Папское разрешение на этот юбилей в пятнадцать дней пришло тем летом и было объявлено 18 ноября, как раз перед появлением комет.

3 Слово Moreno используется ранними писателями довольно запутанно и применяется к более чем одной расе, чистой или смешанной; но в более поздние времена оно, по-видимому, относится главным образом к смуглокожим людям с Малабарского побережья и их потомкам.

4 Тагальское слово для обозначения «моста».

5 Испанское, sermones de tabla. Tabla — это список, который ведется в церковной ризнице и обозначает, в какие дни должны проводиться определенные функции; это tabella итальянских ризниц, церковный календарь нашего. Соборы и даже церкви более низкого ранга (как коллегиальные, женские монастыри, больницы и т. д.) имели свои проповеди (d’occasion, как говорят французы) в определенные установленные дни, как отмечено в их местных календарях, или tablas; они всегда были очень грандиозными и произносились известными проповедниками и ораторами; многие из них я слышал.

Фраза «целевой праздник» (fiesta dotada) используется также в итальянском и французском языках. Это был обычай, который, я полагаю, все еще сохраняется во всех этих странах (как я часто видел в Италии), что муниципалитет, общество, братство или, действительно, любая группа лиц имела свои праздники в установленные дни в году — например, праздники своих святых покровителей или благодарения и т. д. Ярмарки также были целевыми; то есть завещания (возможно, многовековой давности) предусматривали, что в установленные дни люди должны иметь fiesta, с музыкой, фейерверками, играми, проповедями и т. д., с милостыней для бедных — все оплачивалось, как и премии для ярмарок. Это были события, всегда сопровождавшиеся большим празднеством и весельем; и в Италии, по крайней мере в той части, где я жил, самые маленькие города и селения имели свои fiestas dotadas. — Преподобный Т. К. Миддлтон, O.S.A.

6 Exercitia spiritualia Иниго де Лойолы, основателя ордена иезуитов; это давно стало учебником в нем и руководством по благочестию для лиц, находящихся под руководством иезуитов. См. отчет об исследовании совести, предписанном в нем, в Jesuit Relations (Кливлендское переиздание), lxviii, стр. 326.

«В Европе принято, чтобы люди в определенные времена удалялись на время от мира, чтобы полностью посвятить себя молитве и медитации. Для этой цели обычно выбирается какая-то часть Великого поста; и многие ради более полного уединения поселяются на это время в каком-нибудь религиозном доме. Это называется «уйти в ретрит».» — Кип, «Иезуиты в Америке», стр. 302.

7 То есть «мыс Бондок» (или Бондог); гора высотой 1250 футов на южной оконечности полуострова Таябас, Лусон. (U. S. Gazetteer of Philippines, стр. 397.)

8 Мариндуке — это остров у побережья провинции Таябас, Лусон; он имеет круглую форму, около двадцати трех миль в диаметре, и население (тагальское) около 48 000 человек. Он имеет несколько хороших гаваней; и производит обилие риса, кокосовых орехов и абаки. (U. S. Gazetteer of Philippines, стр. 643–647.)

9 Териаки пользовались большим уважением в средние века. Они состояли из опиума, приправленного мускатным орехом, кардамоном, корицей и мускатным цветом — или просто шафраном и амброй.

10 Аорнис (или Аорнос), высокая скала в Индии, взятая Александром Македонским; так названа, будучи настолько высокой, что была недоступна даже для птиц.

11 То есть в качестве альтернативы или замены Энсинасу, в случае нетрудоспособности или смерти последнего.

12 Интересная информация об озере Ланао приводится в следующем письме иезуита Хуана Эраса своему начальнику, датированном Таголоаном, 6 октября 1890 года; оно напечатано в Cartas de los PP. de la Compañía de Jesús, cuad. ix (Манила, 1891), стр. 254, 255.

«Желая предоставить Вашему Преподобию как можно более точную информацию об озере Маланао, мы снова послали за некоторыми людьми, которые жили там много лет в качестве рабов. Это интеллигентная семья. Отец — тагалец, захваченный в плен, когда он был еще юношей; его увезли на озеро, а позже он женился на девушке, тоже тагалке, которая была порабощена. У них было трое детей, и когда одному из них было десять лет, а другому немного больше, они совершили побег в 74-м году. Отец и мать жили на озере более двадцати лет; они поселились в Хасаане и жили там очень счастливо после того, как их дети были крещены. Отец проехал вокруг всего озера по большой дороге, а второй сын проехал полпути, от северо-восточного конца до Ганаси. Информация, которую они дали нам — точно такая же оба раза, ибо их опрашивали ранее, в марте прошлого года, — такова:

«Длина озера с севера на юг — или от устья реки Агус (которая впадает недалеко от Илигана) до Ганаси, точки отправления в Лалабуан, который находится в заливе Иллана, — составляет 24 часа прямого плавания при устойчивой гребле и попутном ветре. Ширина с востока на запад составляет половину длины. Оно имеет много мысов, которые образуют большие изгибы [в береговой линии]; а берег крутой и скалистый у Лугуда и Тугуа, в точках которых суда не могут найти якорь. Озеро содержит четыре островка. Хорошая большая дорога проходит вокруг озера, которая прерывается только недалеко от Тараки обширными илистыми отмелями, которые образуют рисовые поля (или basacanes). Тарака — главный город, и там живет султан. Места, которые отмечены как деревни [т.е. на прилагаемой карте?], на самом деле таковыми не являются, а являются юрисдикциями датто. Поселение представляет собой одну непрерывную улицу с домами по обе стороны большой дороги почти по всему кругу озера.

«Население большое, так как несколько супружеских пар живут в одном доме, и есть много жилищ. Люди, которые имеют репутацию самых храбрых, — это жители Унаяна, Бундаяна, Ганаси и Марантао. От Ганаси большая дорога идет к Лалабуану; она не имеет крутых подъемов или спусков, и не пересекает большие реки; и следуя по этой дороге, до Лалабуана можно добраться за один день. На полпути этого путешествия находится деревня Лимудиган, султана Поаласа, самого богатого из всех в регионе озера. Наши информаторы заявляют, что пушки хранятся в Ганаси, в большом сарае, в значительном количестве. Места, где у людей больше всего ружей, — это Марауи и Марантао; количество огнестрельного оружия точно назвать нельзя, хотя эти люди говорят, что их много. От Марауи можно добраться до Ганаси за три дня, если ехать по дороге направо, и за четыре дня, если ехать налево; поэтому поездка вокруг озера занимает семь дней — но окружность озера, вероятно, несколько преувеличена. Говорят, что у тех людей много мечетей. Марауи находится на реке Агус, совсем рядом с озером; эти люди говорят, что там много лошадей. Что касается точности этих данных, очевидно, что мы не можем быть полностью уверены; но несомненно, что каждый из наших информаторов подтвердил заявления другого».

В том же томе Cartas есть ценное приложение отца Пабло Пастельса, в котором он излагает важность плана, составленного генералом Валериано Вейлером (губернатором островов в 1889–91 гг.) для завершения подчинения Минданао испанской короне, и представляет краткий исторический очерк испанских завоеваний на этом острове, а также отчет о состоянии дел там и о природных ресурсах страны. Он утверждает, что насильственное изгнание всех его магометанских племен было бы невозможным и что правильный путь испанизации Минданао должен быть медленным — но верным, если рассматривать результаты трудов иезуитских миссионеров среди моро — путем образования, внедрения цивилизованных способов жизни (особенно путем возделывания земли), политической организации, подобной той, что уже принята среди тагальцев и других христианизированных народов, влияния христианской религии в вытеснении их суеверных и ложных верований, правительственной защиты мирных туземцев и содействия миграции филиппинцев с северных островов на Минданао, таким образом постепенно колонизируя последний трудолюбивыми, цивилизованными и христианскими жителями. К меморандуму отца Пастельса добавлена статистика, показывающая, что (иезуитские) миссии Минданао содержат (в 1892 г.) общее христианское население в 191 493 души; это число он сравнивает со списком, данным Мурильо Веларде (1748 г.; включая все миссии иезуитов на Филиппинах), который составляет 209 527 душ. В конце Cartas находится карта (датированная 19 марта 1892 г.) «второго и пятого округов» — т.е. Кагаян-де-Мисамис и Коттабато — в масштабе десяти километров на дюйм; она содержит последние географические данные до 1892 года и особенно полна в регионе Ланао и течении реки Пуланги или Рио-Гранде, верховья которой почти переплетаются с верховьями Кагаяна и другого большого потока, который впадает в залив Макахалар. Карта также показывает туземные племена, которые занимают регион, который она изображает.

Габе, или габи — местное название (тагальское, висайское и пампанго) корней Caladium esculentum (также известных как Colocasia antiquorum), которые широко используются в пищу. Это растение часто выращивают в Соединенных Штатах ради листвы, и в народе его называют «слоновьими ушами» из-за формы листьев.

Бухта или залив в юго-западном углу залива Илиган, простирающийся на 12 миль к юго-западу; его самая глубокая точка находится всего в 13 милях от северной оконечности залива Ильяна, расположенного на южной стороне Минданао. Упомянутый здесь форт, должно быть, находился в устье реки Линтогут.

По-испански: tierra de S. Pablo; однако никакой информации для его идентификации не имеется.

Одно из очень редких упоминаний этого способа ведения торговли, принятого среди моро, который — хотя и был достаточно распространен во всех частях света с древнейших времен и практиковался большинством народов, вышедших из состояния дикости, — по-видимому, до настоящего времени оставался неразвитым среди моро, отчасти из-за их свирепого нрава и междоусобных распрей, отчасти из-за их привычек к пиратству, грабежам и кровопролитию. Особый интерес в этой связи представляет отчет, опубликованный в нью-йоркском журнале «Outlook» от 23 декабря 1905 года, о «Бирже моро», основанной в Замбоанге, Минданао (июль 1904 года), капитаном Джоном П. Финли, губернатором округа Замбоанга. Задуманная с самого начала как замена рабству и пиратству честным трудом, она постепенно завоевала уважение и сотрудничество вождей моро; и, используя их талант к торговле, она оказывает широкое и сильное влияние на развитие промышленности и мирных отношений между ними. Уже в первый год своего существования объем операций этой биржи составил 128 000 долларов; сейчас ее ежедневные сделки варьируются от 500 до 800 песо, а в округе Замбоанга она имеет четырнадцать филиалов.

По-испански: al reir del alba, буквально «при улыбке рассвета».

Лимб (от лат. limbus): в схоластическом богословии — область, граничащая с адом, где души удерживались в течение некоторого времени; отсюда применяется к любому месту ограничения или заключения.

Списки августинских монахов на Филиппинах содержат имена около тридцати членов этого ордена, которые стали душевнобольными или лишились рассудка; вероятно, подобные списки могли бы предоставить и другие ордена. «Catálogo» Переса (Манила, 1901 г.) и «Catálogo» Гаспара Кано (Манила, 1864 г.) содержат биографические сведения обо всех членах ордена, трудившихся на островах с 1565 года до соответствующих дат их публикации; Перес перечисляет 2467 человек за 336 лет с 1565 по 1901 год, из них 1992 относятся к периоду Кано, заканчивающемуся в 1864 году. Кано называет тридцать монахов (двое из которых были светскими братьями), умерших в состоянии безумия; первым из них был брат Франсиско де Канга Родригес (1616 г.), который состоял в ордене 55 лет. Перес упоминает лишь двадцать семь имен из списка Кано, но добавляет еще четыре за годы после записей Кано (1865–1901), что в сумме дает тридцать одно имя. Оба этих составителя фиксируют факты помешательства среди монахов в различных выражениях; а Кано говорит (стр. 20) о «множестве вещей, которые есть на Филиппинах и которые могут привести к потере рассудка». Суньига в своем «Estadismo» упоминает о подверженности миссионеров на островах психическим расстройствам из-за тоски по дому, одиночества и отсутствия близких по духу товарищей, особенно в районах, где туземцы имели низкий интеллектуальный уровень. Когда я был студентом в Риме, Папа Пий IX открыл колледж (Пио Латино) для испанских американцев (из Мексики и Южной Америки); это было около 1860 года. Итальянцы говорили, что молодые студенты из этих стран, по-видимому, были особенно склонны к чрезмерной тоске по дому (nostalgia). — Преподобный Т. К. Миддлтон, O.S.A.

То есть: «Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари» (Марка 16:15).

Так охарактеризовано потому, что этот длинный рассказ о тяготах и опасностях миссионерской жизни вставлен в середину очерка об отце Франсиско Палиоле, принявшем мученическую смерть на Минданао в 1648 году.

«Но земля растлилась пред лицем Божиим, и наполнилась земля злодеяниями» (Бытие 6:11).

Иезуит Диего Луис де Сан Виторес только что прибыл (июль 1662 г.) на Лусон с четырнадцатью спутниками на паташе, отправленном из Акапулько графом де Баньосом, вице-королем Мексики.

«В чести и бесчестии» (2 Коринфянам 6:8).

Тагальские слова, означающие молодых людей и девушек брачного возраста. Barbateca не встречается в стандартных словарях.

См. примечание о мессах в ТОМ XXXIX, стр. 246, примечание 148.

«Глаголя: „Свят, свят, свят Господь Бог Вседержитель, Который был, есть и грядет“».

Приведя многочисленные примеры из обычаев различных народов, Герберт Спенсер заключает в «Церемониальных институтах» (Нью-Йорк, 1880 г.), стр. 128–131: «По-видимому, снятие шляпы у европейских народов, часто сводящееся у нас к прикосновению к шляпе, является пережитком того процесса разоблачения, посредством которого в древние времена пленник выражал отказ от всего, что у него было».

Провинциал Общества Иисуса на Филиппинских островах в докладе королю от 20 июня 1731 года заявляет, что Общество насчитывало 173 938 душ в 88 главных деревнях и некоторых визитах, которыми они управляли. Это число, по сравнению с оценкой за предыдущий шестилетний период, показало увеличение на 11 886 христиан; по этому можно судить о росте населения, который неуклонно продолжается — за исключением Марианских островов, где оно сократилось. (Рукописи Вентуры дель Арко, IV, стр. 307.)

По-испански: azicate; «мавританская шпора с длинной шейкой и зубчатым колесиком на конце» (Словарь Веласкеса, изд. Эпплтона). Латинская цитата означает: «Кто жалеет розги, тот ненавидит сына своего».

По-испански: lolios y zizañas. Lolio — старая форма слова joyo; и joyo, и zizaña (совр. cizaña) относятся, согласно словарю Веласкеса, к обычному плевелу, или Lolium temulentum.

По-испански: la inata del Pays, la conatural al sexo, y la congenita entrañada en la Nacion.

CONDITION OF THE ISLANDS, 1701

Протест, направленный губернатору и генерал-капитану Филиппинских островов 7 октября 1701 года провинциалами религиозных орденов в отношении несправедливостей и злоупотреблений, совершаемых на указанных островах.

Христианское стремление, столь подобающее нашему долгу заботиться о сохранении святой веры во всех местах и среди всех лиц, где по милости Господа нашего она уже установлена, а также о ее распространении и расширении среди лиц и в местах (которых немало), до которых еще не дошел свет святого Евангелия; и строгое религиозное соблюдение нашего призвания, которое, по крайней мере, ради милосердия принуждает и обязывает нас всеми средствами стремиться к тому, чтобы индейские туземцы этих островов не подвергались несправедливости и угнетению — духовное управление и наставление которых было вверено нашему руководству и попечению обоими Величествами, божественным и человеческим, поручая рвению, которое мы обязаны проявлять, не только стойкость в вере и добрые нравы всех туземцев, которые уже были покорены и возвращены в лоно святой Церкви, но также содействие новым редукциям и обращениям: таковы мотивы, поистине возвышенные, которые побуждают нас прямо изложить Вашей Светлости причины (чрезвычайной важности и серьезности, действующие повсеместно), которые приводят к прискорбным последствиям, подрывая христианское туземное население, причиняя им насилие и несправедливость и почти закрывая дверь для столь желанного ожидания новых обращений и общего облегчения участи столь многих бедных вассалов [испанской короны], которые, словно беглецы с этих островов, заняты в чужих провинциях, к скорби и почти к погибели своих душ, среди неверности еретиков и варварских народов — куда отправляются, как из своих собственных стран, их жены и дети, оставляя лишь память о себе и жалость.

Цели этого меморандума две: первая — честь и слава Господа нашего, возвеличивание и приумножение Его святой веры; и вторая — надежда на то, что христианское рвение Вашей Светлости всеми надлежащими средствами, которые представятся Вашему великому уму, обеспечит эффективное обуздание столь серьезных и столь общих зол и заставит их прекратиться — чтобы христианская вера и справедливость могли вновь процветать, народ, некогда населявший эти острова, восстановил свое изобилие, а рост нашей веры продолжал свой прогресс вместе с редукцией неверных. С особым основанием [мы можем ожидать этого], когда лекарство от всех зол, изложенных в этом меморандуме, [уже] предусмотрено католическими и благочестивыми законами, содержащимися в «Recopilacion de las Yndias»; и если случайно они упускают лекарство от некоторых из указанных зол, то это также предвосхищено и предусмотрено решениями Соборов Мексики и Лимы, подтвержденными святым Апостольским Престолом и нерушимо соблюдаемыми на этих островах.

Принимается как должное, сэр, как максима, которая, по опыту, оказалась непогрешимой во всей Америке, что средства для сохранения и расширения католической веры те же, что использовались для ее первого внедрения, которое было весьма успешным, поскольку пламенное рвение евангельских служителей соединилось с силой и оружием его Величества (да хранит его Бог), чем был обеспечен прогресс веры. [На этом основании] совершенно очевидно, что в этих регионах невозможно улучшить или даже сохранить уже покоренные и редуцированные народы, поскольку не уделялось внимания содержанию военных постов или строительству каких-либо новых укреплений; с другой стороны, в некоторых местах и провинциях даже те немногие форты, которыми они обладали, были полностью убраны, а в других число офицеров и солдат, предназначенных для их защиты от любого вражеского вторжения, было сокращено. Следствием этого сокращения, а также того, что старые военные посты не были восстановлены с тем количеством солдат, которое считается необходимым, и с военными и продовольственными запасами, которые необходимость и естественное право предписывали для надлежащей обороны, является причина, по которой терпят и оплакивают великие разрушения и потери от неверных и отступников. Это было испытано в провинциях Кагаян и Самбалес, по-видимому, из-за нехватки оружия и защиты, которые в прежние времена были достаточны для обороны верных новообращенных и для нападения на враждебных неверных — и даже для наказания иногда их злых деяний, как того требует строгость правосудия. Сегодня обращенные индейцы и другие вассалы вашего Величества подвергаются опасностям огня, смерти и плена, которые были испытаны в эти прошлые годы, и у наших людей не было иного пути [к спасению], кроме как заключить договор об уплате определенной суммы дани каждый год враждебным индейцам — соглашение во всех отношениях неподобающее и наносящее ущерб репутации и авторитету оружия его Величества, столь доверенного [нашим испанцам] его королевской особой. Такая же нехватка оружия и припасов наблюдается в провинциях и военных постах Илоило, Себу, Карага, Каламианес, Илиган и других фортах; и единственная выгода, которая может из этого проистечь, — это весьма малая, что его Величество сэкономит расходы на восстановление постов и оплату солдат, и положит конец другому злу (также малому), а именно потерям, причиняемым бедным из-за праздности и распущенности солдат — но если бы на это пришлось обращать внимание, то пришел бы конец всем военным постам и гарнизонам, которые содержатся для всеобщего блага, защиты вассалов и ведения войны (наступательной и оборонительной), которую допускает естественное право. Более того, это обязанность [и] характеристика государей, чтобы они не искали и не желали упомянутого ничтожного зла, и столь же мало — выгоды от избежания некоторых расходов, что невозможно сделать, не нарушив ту самую королевскую обязанность, особенно когда до сих пор на всех этих островах были военные посты и необходимые силы, не только внутри страны, но и на ее побережьях.

Из этого прискорбного пренебрежения следует, что для нас невозможно выполнить наше желание относительно новых обращений и редукций, столь настоятельно порученных его Величеством; ибо если в настоящее время трудно даже наше собственное сохранение, как может быть легко какое-либо новое завоевание? Или как может быть правильным для нашего рвения помышлять о приобретении новых христианских общин, оставляя те, что сейчас находятся под нашим попечением, подверженными любому вторжению врага и полной гибели? Одной из вещей, которая в значительной степени способствовала этому плачевному положению дел, является то, что прекратились экспедиции для обращения неверных и покорения отступников, которые в другие дни совершались по приказам предшественников Вашей Светлости, в соответствии с королевскими законами, после консультаций с королевским судом — в решениях которого надежды, возлагавшиеся на великую полезность тех экспедиций, не были обмануты. Кажется, что этот опыт склонил бы [правительство] возобновить указанные экспедиции, которыми некоторое время пренебрегали; и на этом самом острове находится столь большое число неверных, которые утвердились в своем неверии и беззаконии, потому что знают, что никогда не предпринимается никаких усилий, чтобы подчинить и покорить их, как если бы его Величество (да хранит его Бог) не имел на то права.

От этих недостатков последовали тяжкие результаты, выразившиеся в обезлюдении островов, которым в настоящее время не хватает прежнего изобилия народов и источников богатства, свойственных им. Подтверждение и доказательство истинности этого утверждения особенно ярко представлено пятью провинциями, близкими к этому городу. Что касается тех, что более удалены, то известно и очевидно, что все побережье Таябаса, которое простирается от Сариаи до мыса Бондок, было некогда весьма густонаселенным и богатым, но теперь там едва ли найдется деревня, которую можно было бы так назвать; есть [только] несколько групп хижин, сбитых вместе, населенных некоторыми индейцами, которые остаются там из-за своего желания получить некоторые мелкие товары страны, такие как воск, шкуры и смола. Все они лишены церквей и служителей; ибо их церкви были разрушены в разное время пиратами и минданаосцами, и никогда не уделялось внимания восстановлению этих мест заново в качестве военных постов и с теми средствами защиты, которые были необходимы для того, чтобы великое множество людей, находившихся в том регионе, могло поддерживать себя как христиане. Также является фактом, что были [другие] весьма веские причины для обезлюдения островов: строительство [кораблей] внутри этих пяти провинций; и чрезмерные и суровые взыскания при сборе дани, а также чрезмерные поло и личные услуги [требуемые]. Печально то, что все те, кто покидает острова, обычно являются отступниками от веры и живут и умирают среди еретиков, магометан и других варварских народов; и никакого возмещения за это великое зло никогда не было сделано, и не было поставлено никаких препятствий на пути людей, свободно переходящих [с этих островов] в иностранные королевства, даже тех, о ком хорошо известно, что они женаты.

[Требования на] рубку леса для строительства галеонов представляют собой зло, необходимое и неизбежное, поскольку от них зависит полное сохранение этих островов; но эта необходимость уравновешивается разрушениями и ущербом, которые эта работа причинила в этих провинциях, в уменьшении их населения и продуктов. Ибо это столь гнетущее и тяжелое ярмо почти всегда возлагалось на указанные пять провинций, не распространяясь на другие — для которых, без сомнения, серебро, которое его Величество расходует на указанную рубку леса, было бы общественной выгодой; и в то же время указанные провинции, которые сейчас обременены, могли бы перевести дух и стать процветающими при таком отдыхе, чему в немалой степени способствует то, что судостроительные верфи не ограничиваются только деревней Кавите. При таком легком распределении [труда] в судостроении ущерб, возникающий от указанной рубки леса, больше не повторялся бы в тех же провинциях, которые, будучи густонаселенными и изобилующими продуктами, теперь разорены и бесплодны — их жители покидают их ради отдаленных провинций и земель неверных и еретиков, а иногда удаляясь в районы внутри гор. Причина этого в том, что, хотя строительство [галеона] обходится его Величеству в сумму 40 000 песо на оплату труда индейцев, помимо бедных этих провинций, [они] несут среди себя бремя более чем в 100 000 песо — или даже больше, потому что те, кто назначен для repartimiento на рубку леса, ищут других, кто может занять место каждого; и стоимость этих заместителей обычно достигает пяти или шести песо, а иногда и десяти. Для оплаты этого первые закладывают, продают или порабощают себя; и от этой причины происходят весьма серьезные бедствия — кражи, уход в горы, чтобы бродить как бродяги, и другие преступления. Другие бремена, которые индейцы жалко несут и которые обычно падают на самых бедных и несчастных, возникают из того факта, что алькальд-майор, который делает распределение людей, добавляет к нему большее число, чем необходимо, и те, кто таким образом добавлен, выкупают себя от этого угнетения деньгами; а затем [список] repartimiento идет к гобернадорсильо, чтобы старосты [барангаев] могли вызвать на рубку леса шесть или восемь человек, даже если необходимо только четыре. Гобернадорсильо собирает деньгами эту сумму сверх того, как выкуп от воображаемой рубки леса, процедура, которая не уменьшает число назначенных. Более того, после того как все люди отправляются на рубку леса, если кого-то не хватает, [туземный] надзиратель платит управляющему работами по ставке два реала в день за отсутствие каждого человека. К этому добавляется, что сам управляющий имеет обыкновение предоставлять освобождения по своей собственной воле, с несправедливой выгодой для одних, к великому ущербу для основной работы, [бремя которой] падает на тех, кто остается; более того, он обычно основывает лавки, и таким образом фонд, который его Величество предоставляет для помощи этим бедным людям путем покупки некоторых их товаров, остается там. Его Величество приказывает, чтобы людей вызывали и оплачивали на один месяц; но многие бедные создания не выбираются с рубки леса за полтора месяца, в течение которого они настолько перегружены и измучены, что у них едва хватает времени поесть, а сна у них будет около трех часов, в результате их трудов на счет его Величества и вне его счета. Таков скорбный ход опыта и несправедливых актов, с которыми они сталкиваются на рубке леса, [труде], столь тщательно охраняемом от них его Величеством — чье королевское и врожденное благочестие украшает его корону милосердием к бедным и справедливостью многих законов, которые он обнародовал в их пользу. Представляя таким образом в общем эти нарушения законов, эти преступления и эти угнетения бедных Вашей Светлости, как их судье и отцу, не является нашим намерением винить всех главных надзирателей рубки леса; ибо были известны некоторые, кто с христианским рвением, величайшим усердием и полным бескорыстием начинали и заканчивали свои сроки рубки леса, относясь к этим бедным людям с состраданием и справедливостью.

В этих провинциях близ Манилы есть большое число индейцев, чей образ жизни можно соответствующим образом сравнить с образом жизни цыган в Испании; ибо они ходят из одной деревни в другую в сопровождении некоторых женщин и, не работая, путешествуют, едят и одеваются; в то же время они оказываются авторами многих убийств, грабежей, изнасилований и других беззаконных деяний. Такого же рода великое множество рабов из Манилы, которые бежали от своих хозяев и ходят бандами по различным районам; они разоряют и уничтожают поля и фермы; они господствуют в домах бедных индейцев; и едва ли найдется злое деяние, которое не совершит их дерзкая смелость.

Дань полуаннат, которую его Величество приказывает платить государственным должностям, пользующимся честью и жалованьем, является бременем для многих провинций (и особенно для провинции Лейте, в которой эти полуаннаты, недавно поднятые [suscitadas], собираются) — хотя является фактом, что [туземные] губернаторы тех провинций не получают жалованья и не желают такой чести; скорее, они избегают ее из-за своей бедности. От [попытки] принуждения их следуют следующие результаты: во-первых, они бегут в горы; во-вторых, те, кто не бежит, вынуждены оставаться рабами или же связывают себя на всю жизнь, чтобы найти средства для уплаты этого полуанната, столь тяжкого налога и столь против их воли.

Его Величество отдал приказы укрепить и отремонтировать деревню Кавите, потому что от нее зависит, по правде говоря, сохранение и охрана этого города, безопасность замка Сан-Фелипе и многих укреплений и различных домов, а также королевских складов, которыми его Величество обладает там. [Более того,] большая христианская община собралась в том месте; и там есть четыре церкви и три дома религиозных орденов, со значительным числом граждан. Все эти вещи сильно подчеркивают необходимость исполнения указанного королевского декрета его Величества для сохранения, продвижения и защиты всех тех религиозных орденов и вассалов — хотя наше мнение склоняется к предположению, что должны были быть причины более важные, чем эти, для приостановки королевского мандата его Величества; и если таковых не существует, то, безусловно, кажется, что это положение дел взывает к Вашей Светлости об исправлении.

Святейшая и страшная жертва мессы зависит от благочестивого и пунктуального обеспечения, которое его Величество сделал, приказав привозить сюда вино для совершения мессы; и это вино, как и остальное, не может быть гарантировано. Кажется, что в последние годы его требовали [из Мексики чиновники Филиппин] в столь малых количествах, что часто даже количество, заказанное его Величеством, не доставляется; из этого следует, что, поскольку этот недостаток не может быть восполнен, происходит пропуск в совершении многих месс. Даже в масле для лампад, которые горят перед святыми дарами, есть большой недостаток [в поставках] по двум причинам: либо потому, что оно не доставляется, либо потому, что оно доставляется в места, очень далекие. Эти два дела, без сомнения, достойны самого пристального внимания Вашей Светлости — от чьего христианского почитания святых даров и хорошо известного благочестия наша забота желает и ожидает полного и завершенного исцеления.

Кажется, что во многих вещах главная цель алькальдов-майоров в провинциях, и та, в которой они действуют с наибольшим усердием — за исключением многих, кто ведет себя с полной честностью — сводится к строгому и чрезмерному сбору дани; и их другая цель — предельное внимание к собственной личной выгоде. Эти две цели наиболее вредны и пагубны для общественного благосостояния и бедных людей указанных провинций — потому что, когда нет продуктов [которыми можно платить дань], алькальды-майоры либо принуждают старост искать их и даже связывать себя обязательством делать это, либо регулярно делают старост ответственными за суммы, которые они не только не будут, но и не могут собрать. Другая причина в том, что указанные старосты с жестокой несправедливостью принуждают индейцев платить дань до возраста, который его Величество приказывает и устанавливает, и это они делают под принуждением алькальдов-майоров; точно так же указанные старосты взыскивают больше, чем размер их обязательств за перевозку дани. В другой цели указанных алькальдов-майоров (то есть их собственной частной выгоде) видится чудовищная гидра со многими головами несправедливости и беззакония. Одна из них — их принуждение индейцев работать на строительстве и других работах, которые не относятся к службе его Величества, хотя даже для тех [для короны] королевский закон щадит и освобождает их [от службы] в те времена, когда они сеют и собирают урожай. Алькальды также назначают некоторых индейцев, которые близки к ним и которые имеют влияние среди других туземцев, которым последние доставляют товары, которые они везут в провинции; и эти индейские агенты, устанавливая цены на товары по своему собственному усмотрению, принуждают указанных индейских вождей поставлять их, либо путем продажи, либо в обмен на другие товары. Из этого проистекает самое вопиющее неравенство в ценах и обмене товаров; и убыток во всех этих сделках всегда падает на массу бедных людей, потому что алькальд-майор и указанные мелкие вожди или влиятельные индейцы всегда заключают свои сделки с прибылью, и никогда с убытком. Некоторые алькальды-майоры дошли до такой крайности насилия, что в случае, если указанные мелкие вожди не могут распорядиться товарами, которые таким образом вверены им, алькальд принуждает их принять обязательство и связать себя обязательством взять товары. Таким образом, некоторые из индейцев постоянно навлекают на других невосполнимые последствия и убытки, которые достойны исправления — все это проистекает из первой несправедливости принуждения покупать тех, кто ни обладает, ни может взять на себя ответственность за такие товары.

Оценка для каждой дани установлена в десять реалов, и она включает двух плательщиков дани, мужа и жену; тем не менее, индейцы, не имеющие постоянного места жительства, обременены требованием, чтобы каждый налогоплательщик платил полную дань в десять реалов каждый — хотя считается, что это увеличение было наложено как штраф и для того, чтобы некоторые люди могли быть редуцированы в деревни и барангаи; ибо очевидно, из метода [планирования] дани, что введение или увеличение дани является одной из особых и исключительных прерогатив верховного суверенитета, принадлежащего его Величеству. Эти обиды, сэр, и эти угнетения, которые распространяются по всем провинциям, к разрушению бедных, безусловно, достойны действий [с Вашей стороны] и составляют законную обязанность Вашей бдительности и высокого поста, который его Величество вверил Вашей Светлости.

Вероятно, этому способствовало многое в этих пагубных результатах и этом пренебрежении священными вещами, что в эти последние годы главной целью и объектом верховного правительства этих островов, так же как и алькальдов-майоров, было только увеличение королевского дохода — фактически меняя местами королевские приказы, которые постановляют, что первое внимание должно быть уделено религии, и церковникам, и их делам и содержанию; а после этого — гражданскому правительству и правосудию. Но, вопреки этим приказам, кажется, что во всем первое место было достигнуто [делами] королевской казны, которая должна занимать более поздние заботы [королевских министров] — и затем без той чрезмерной строгости [администрирования], которая была испытана в последние годы, [и которая вызвала нашу] жалость и сострадание.

В большинстве провинций этих островов гобернадорсильо обязаны, как и их [подчиненные] чиновники, принимать без собственного выбора назначения на должность; и поскольку причиной их избегания таких назначений являются большие расходы года, в течение которого они служат, они страдают по этой причине великими обидами в провинциях близ Манилы. Это вызывает жалость в самых твердых сердцах видеть и знать по опыту, что почти все старосты вступают в должность под принуждением алькальда-майора и, находя себя в крайнем недоумении из-за трудностей в удовлетворительном представлении своих отчетов — либо из-за дублирующихся имен в регистрационных списках, либо из-за отсутствий (которых обычно много), либо из-за смертей [зарегистрированных] — из-за великой бедности, которая является общей в деревнях, эти недостатки падают на старост, которые вынуждены платить их или быть заключенными в тюрьму. Эта мера тюремного заключения осуществляется с такой великой строгостью, что многие старосты находятся в тюрьме без какой-либо надежды, что они смогут заплатить; и есть даже случаи, в которых старосты были заключены в тюрьму на многие годы за свою задолженность по дани, находящейся в их ведении, и, умирая в тюрьме, их погребение откладывалось на несколько дней, чтобы их родственники могли найти обеспечение для дани и долга умершего человека. Из этого Ваша Светлость может сделать вывод о чрезмерной строгости, с которой чиновники действуют при сборах королевской дани; но в этом никакой вид строгости не может быть уместным, и не может быть декретирован королевской и либеральной целью его Величества.

Работы и приготовления для оснащения [кораблей], которые делаются на счет его Величества, часто делают необходимыми различные repartimientos и bandalas для поставок масла и риса, и других продуктов, которые поставляют провинции; и это постоянная и хорошо обоснованная жалоба от всех них, что сумма, выплачиваемая за указанные продукты, не соответствует их справедливой цене и стоимости, но гораздо меньше, из чего следуют самые серьезные обиды для бедных. Этим прецедентом многие из алькальдов-майоров пользуются для [своего собственного] продвижения, судя по их неправедным прибылям, с прискорбным ущербом для бедных, который является общим и хорошо известным в провинциях.

Королевский декрет его Величества постановляет, что по справедливым и христианским причинам мавры, армяне и другие варварские народы не могут оставаться на этих островах в качестве жителей и граждан; но последние несколько лет несколько кораблей с Побережья [т.е. Индии] зимовали здесь, и в результате многие мавры, армяне и другие варвары поселились за стенами Манилы и в различных провинциях. Эти люди пользовались (как пользуются и сейчас) свободным общением и торговлей со всеми классами людей и причиняют заметный ущерб духовному благополучию индейцев — господствуя над ними и подавая дурной пример в морали всем им. Соответственно, наша привязанность и обязанность [к службе Богу] желают осуществления правосудия и христианской процедуры Вашей Светлости, чтобы эта обида, столь всеобщая и столь противная христианским и похвальным обычаям, которым они должны [следовать] и которые наши миссионеры пытаются внедрить среди всех туземцев, могла полностью прекратиться.

Из-за великой легкости (не испытанной ранее), которая была при увольнении солдат, возникли эти злые последствия для деревень, с различными несправедливыми актами — согласно тому, что праздность, бедность и многие искушения предложили многим бедным людям, которые пришли сюда только для того, чтобы служить его Величеству в качестве солдат.

От введения порока азартных игр следуют вредные результаты и оскорбления против Бога, которые осуждают святые отцы [Церкви] и которые опыт ставит перед нашими собственными глазами в виде многих проклятий, бедности, оставления жен и детей игроками и греховной траты многого времени — в котором происходят ссоры, мошенничества и другие злые деяния, подобающие азартным играм и связанные с ними. Помимо этого, некоторые из алькальдов-майоров — которые должны быть на страже, чтобы предотвратить эти вещи, согласно приказам, которые они имеют от верховного правительства Вашей Светлости — являются самыми теми, кто тайно дает полную лицензию и разрешение на азартные игры, в соображении денег, которые они получают каждый месяц за указанную лицензию. В результате деревни и их хлебные поля наводнены азартными играми (карт, костей и петухов, и многих других видов), с вышеупомянутыми эффектами — все против воли Бога нашего Господа и его Величества, которая всегда затруднена и редко исполняется алькальдами-майорами.

Опыт многих лет с китайской нацией сделал совершенно очевидным, что было необходимо запретить санглеям, особенно неверным, торговлю и общение с деревнями и провинциями индейцев и держать их вне индейских домов и хлебных полей, и таким образом это предусмотрено и постановлено; но, к сожалению, этот запрет не соблюдается и не уважается. Однако является фактом, что только когда они женаты и вынуждены сделать свое местожительство в главном городе [провинции], где проживает алькальд-майор, или когда они поселены в определенном Париане, его Величество разрешает им проживать среди индейцев — которые от общения с санглеями получают только суеверия, мошенничества и потерю привычек морали, которым мы пытаемся обучить их. Управление христианскими санглеями находится в ведении двух святых религиозных орденов Св. Доминика и Общества Иисуса; и поскольку эти люди по большей части являются самыми бедными [из санглеев], мы не считаем чуждым нашей обязанности заботиться о них, таким образом, как это возможно и правильно. Справедливо направить внимание Вашей Светлости на обычай, введенный в последние несколько лет, который заключается в том, что дань, которую они платят за лицензии [на пребывание в стране], была увеличена — хотя кажется, что законы благоприятствуют христианским санглеям, предусматривая, что их дань должна быть только десять реалов; но в настоящее время они платят те же суммы дани, что и неверные и языческие санглеи. Ваша Светлость, с Вашим ясным суждением и быстрым пониманием, будете довольны рассмотреть, соответствует ли это возвышенным целям, которые его Величество имеет для распространения веры и для облегчения бремени тех, кто обращен к ней — в чем его католическое благочестие столь искренне стремилось — чтобы указанные дани были распространены и увеличены среди христиан; и не заслуживают ли они того, чтобы быть освобожденными от столь тяжкого бремени.

Так велика скорбь наших сердец при виде и осознании того, как легко и быстро индейцы, являющиеся отступниками от нашей святой веры, отступают в горы, и упрямство, которое неверные показывают, не выходя из них, что мы не можем пренебречь напомнить Вашей Светлости во второй раз о настоятельной необходимости того, чтобы экспедиции в горы [нашими войсками] были продолжены, подобно тем, что совершались в прежние времена с успехом и полезными результатами. Мы умоляем и поручаем Вашей Светлости, чтобы к этому средству, которое уже было испытано в других случаях, благочестие Вашей Светлости было довольно добавить [другое,] а именно запрещение индейцам, которые уже являются христианами, общения и торговли с неверными; ибо регулярным результатом этого является то, что указанные неверные все больше и больше удаляются от мягкой власти нашей святой религии. Эта религия считается указанными христианами невыносимой, хотя она не является таковой, ни сама по себе, ни в своих эффектах, ни в обязательствах, которые они принимают, становясь христианами — что, в слабом свете их понимания, является тем же самым, что быть сведенным только к подчинению церковному служителю, алькальду-майору и бремени дани и repartimientos.

Наконец, сэр, наше возвышенное желание всеобщего благополучия столь многих провинций и удовольствие, которое мы все будем чувствовать от процветания и успеха Вашей Светлости — которое, как [таковое] первого и главного главы [этой колонии], должно переполнять все ее части и подданных — побуждают нас указать Вашей Светлости, насколько достойно всякой помощи и усилий в Вашем христианском правительстве жалкое состояние, до которого доведены христианские деревни, ныне — состояние бедности и бесплодия, даже местных продуктов. И те деревни, которым, казалось бы, их возраст (который сейчас более века) должен обеспечить большее изобилие продуктов и богатства, по праву принадлежащих им, находятся в том же состоянии и той же бедности, что и деревни, которые являются более недавними и менее поощряемыми церковными служителями и гражданскими чиновниками этих островов; и они никогда не могут наслаждаться никаким улучшением, духовным или временным. Лекарство от этого — которое должно быть эффективным, быстрым и постоянно продолжаемым — по нашему скромному мнению, состоит из различных мер: некоторые для улучшения и исправления всех зол и трудностей, уже изложенных Вашей Светлости, чьи императивные и исполнительные приказы должны сделать их эффективными; и другие, которые, как нам кажется, должны быть возложены на алькальдов-майоров и на надлежащих служителей, которые ближе всего к самим индейцам (которые являются церковниками), чтобы они могли всеми средствами пробудить и оживить ленивые натуры индейцев, обучая их отраслям, которые будут полезны им самим, и применению к [объекту] желания, которое является почетным и выгодным для общества или для отдельных лиц всех деревень. Это зависит от и состоит в том, чтобы не позволять тому самому изобилию и плодородию, которое Господь наш дал этим островам, быть уничтоженным с расточительством и небрежностью; ибо очевидно, что огромная сумма серебра, которую необходимость, вопреки королевским приказам, переводит в иностранные королевства, управляемые неверными и еретиками, могла бы остаться на самих островах и быть превращена в собственность, прибыль и приобретение богатства для многих бедных лиц. Ибо на этих островах находятся, как хорошо известно, изобилие золота, янтаря, черепахового панциря, различных хлопчатобумажных тканей, воска и многих других местных продуктов, даже опуская те, что касаются посева полей. Если бы они были умножены как в количестве, так и в видах, нельзя сомневаться, что они способствовали бы деревням, со значительным изобилием, богатством и продуктами; и что все благотворные эффекты, которые можно желать, последовали бы в пользу его Величества и общественного благосостояния. Главные из них: во-первых, что все болезненные бремена, неизбежные и необходимые, которые туземцы должны нести и которые они оплакивают, стали бы более легкими и простыми для них, и что они жили бы более социальной и цивилизованной жизнью; во-вторых, что их привязанность, лояльность и послушание его Величеству и Вашей Светлости от его имени, как авторам их процветания, покоя и выгоды, были бы чрезвычайно увеличены. В-третьих, все христианские индейцы были бы более стойкими и укорененными в святой вере и стали бы эффективными и наиболее подходящими инструментами для [получения] новых обращений неверных [и] отступников, сами неверные, созерцая обильное богатство и прибыль, и другие выгоды христианских индейцев; ибо это временное благополучие, очевидное для их чувств, которое, как учит нас опыт, сильно влияет на оба класса индейцев, чтобы быть обращенными или поддерживать себя в христианской вере. Этому же объекту будет в значительной степени способствовать побуждение индейцев селиться и образовывать деревни; ибо, в образе жизни, в котором они сейчас находятся, в большинстве провинций и деревень, в которых служитель, который обучает их, размещен и проживает, определенное число лишено домов, и все остальные люди живут так далеко и так рассеянно, что многие вынуждены путешествовать три или четыре легуа, чтобы присутствовать в праздничный день в церкви — из которой удаленности также следует, что, без какой-либо вины указанных служителей, многие люди умирают, не получив святых таинств.

Таковы, сэр, те бедствия, и таковы те средства, которые наши совести, наше милосердие и наше рвение продиктовали нам как наиболее достойные привлечения внимания Вашей Светлости — к чьим ногам, посредством этих строк, столь многие бедные индейцы приближаются, чтобы простереться. Неофиты, лишенные всякой человеческой защиты, они прибегают к Вашей Светлости, не только как к своему губернатору и судье, но также как к доброму отцу — в чей срок полномочий они надеются, что мир и справедливость снова будут процветать; и что права бедных и возмещение за их угнетения часто будут получать слушание от Вашей Светлости. Это, по-видимому, не было случаем в другие времена, конечно, ценой многих слез, которые были мало замечены и никогда не высушены суверенитетом и властью, которые должны делать это. От их имени, и только для целей, указанных в начале этого меморандума, и чтобы им мы могли облегчить наши собственные совести, мы обязаны, по крайней мере согласно милосердию, ходатайствовать для них о помощи и справедливости.

Мы смиренно умоляем, чтобы Ваша Светлость была довольна, в отношении этих пунктов, выполнить то, что постановляет его Величество, и принять такие меры, которые Ваша Светлость может счесть наиболее подходящими для быстрого исполнения, наиболее легкими для повиновения и наиболее соответствующими королевской воле; и мы ожидаем, что то, что Ваша Светлость сочтет наиболее целесообразным, будет во всех отношениях лучшим, поскольку его Величество вверил Вашей заботе, рвению, великодушной натуре и благородству верховное правительство этих островов. Манила, 7 октября, в году 1701.

Брат Хосе Вила, провинциал провинции Santissimo Rosario.

Брат Франсиско де Санта Инес, провинциал Св. Франциска.

Брат Хосе Лопес, провинциал августинцев.

Луис де Моралес, провинциал Общества Иисуса.

Брат Бартоломе де ла Сантиссима Тринидад, провинциал босоногих реколлектов Св. Августина.

То есть к Сабальбуру, всего через один месяц после его вступления в должность.

Поло: личная служба в течение сорока дней в году.

СОБЫТИЯ 1701–1715 ГГ.

[Следующее резюме составлено на основе «Historia de Philipinas» Консепсьона, VIII, стр. 299–391:]

[Дон Фаусто Крусат-и-Гонгора сменяется, после одиннадцати лет в качестве губернатора, доном Доминго де Сабальбуру-и-Эчеверри, рыцарем Ордена Сантьяго; он был назначен в 1694 году, но не вступает в должность до 8 сентября 1701 года. Обнаружив значительные деньги в королевской казне, он использует их на важные общественные работы. Он строит причалы в Кавите, завершает королевские склады и перестраивает пороховой завод ниже по течению от Малате, с надлежащими укреплениями для его защиты; и он уделяет пристальное внимание строительству галеонов для торгового пути Акапулько. Возникает ссора между мелкими королями Минданао и Холо, первый (по имени Курай) убит, и его преемник просит губернатора Сабальбуру о помощи против жителей Холо, в чем губернатор благоразумно отказывает. В 1705 году манильский галеон «Сан-Хавьер» отправляется из Акапулько и о нем больше не слышно, он теряется со всем, что содержит, к великой скорби и потере граждан Манилы. Один из аудиторов отправляется (1702 г.) в качестве официального посетителя в провинцию Камаринес, и нарушает ее дела своими «скандальными действиями», особенно своими обвинениями против францисканских монахов, которые отвечают за индейские деревни там. В результате они спешат в Манилу, чтобы получить помощь судов там, оставляя своих подопечных без духовного окормления; поэтому францисканский провинциал отправляется в ту провинцию с приказами разместить там служителей. Те миссии ранее находились в течение сорока пяти лет в руках реколлектов.]

В сентябре 1704 года в Манилу прибывает папский легат Карлос Томас Турнон, направляющийся в Китай для урегулирования различных церковных споров; он ведет себя с губернатором и другими должностными лицами высокомерно, отказывается предъявить свои верительные грамоты и осуществляет церковную юрисдикцию в такой степени, что настраивает против себя монашеские ордена и нарушает королевские прерогативы. Эти действия терпят как губернатор, так и архиепископ, хотя они явно неуместны и предосудительны; однако, когда о них докладывают в Мадрид, король выражает крайнее недовольство и постановляет сместить губернатора с должности, лишить его права занимать ее впредь, а тех членов Аудиенсии, которые одобрили его действия, наказать. Архиепископ Камачо также навлекает на себя гнев короля, который усиливается из-за того, что он вмешался в дела королевской семинарии Сан-Фелипе и по своему усмотрению распорядился определенными церковными доходами, находившимися в ведении светской власти; губернатор не пресекает его действия и даже не уведомляет правительство метрополии об этих необоснованных поступках, о которых в Мадрид сообщают по церковным каналам. Соответственно, Камачо смещают с кафедры и переводят на епископство Гвадалахары в Мексике. (Консепсьон считает его весьма ревностным и милосердным прелатом; он собрал из различных источников более 40 000 песо, которые потратил на украшение и благоустройство кафедрального собора в Маниле, и ради этой и других благочестивых целей наделал долгов на сумму более 20 000 песо. Он содействовал миссиям Пайнаан и Сан-Исидро, лично отправляясь туда, чтобы убедить аэта (или негритосов) принять крещение.) Сабальбуру, пройдя процедуру резиденсии, покидает Манилу в 1710 году и, потерпев кораблекрушение в Багамском проливе, добирается до Испании, где через несколько лет умирает. В 1707 году прибывает галеон из Акапулько «Росарио», «с таким количеством серебра, что это прославило ту ярмарку [в Акапулько]»; он также привозит нового архиепископа, фра Франсиско де ла Куэсту, «монаха, принявшего обеты в прославленном ордене святого Иеронима», который завоевывает всеобщее уважение. Однако вскоре вновь возникает старый вопрос о праве епископской визитации регулярных священников; Куэста пытается добиться осуществления этого права, но с малым успехом. Полный отчет об этом приводит Консепсьон с соответствующими аргументами.)

В 1709 году прибывает новый губернатор, граф де Лисаррага (назначенный в 1704 году); он справедлив, честен и обладает приятными манерами. Он обнаруживает нежелательный избыток китайцев на островах и отправляет многих из них обратно на родину, хотя многие другие покупают разрешение остаться на Лусоне. Во время его правления происходит спор между некоторыми монашескими орденами и епископом Нуэва-Сеговии, фра Диего де Гороспе-и-Иралой (сам он был доминиканцем), по поводу притязаний последнего на включение регулярных священников в свои официальные визитации. Дело передается в Аудиенсию, решение которой оказывается не в пользу епископа; вскоре после этого (в начале 1714 года?) он умирает, пробыв на своей кафедре девять лет. Мало что еще отмечает срок правления Лисарраги, который умирает в 1715 году.

1 Это был Франсиско Геруэла; см. краткое изложение его отчета об этой визитации в ТОМ XLII, стр. 120.

2 «За исключением кампо-маэстре Эндайи, который не взял с него ничего за дом, в котором тот жил, и потратил более двадцати тысяч песо на содержание его и всей его свиты. Эндайя совершил все эти демонстрации, потому что нашел убежище в церкви, а патриарх [т.е. Турнон] простил все его прегрешения и позволил ему покинуть убежище — без того, чтобы кто-либо сказал ему хоть слово; судьи также не осмелились наложить руку на человека, которого помиловал легат a latere». Другие милости и почести были оказаны Эндайе Турноном. (Суньига, Hist. de Philipinas, стр. 412–413.)

3 Архиепископ Камачо был назначен в 1703 году епископом Гвадалахары; и в начале июля 1706 года он отправился вступать в должность на той кафедре (которую занимал до своей смерти в 1712 году), оставив свою епархию в Маниле. Он оставил правителем этой кафедры дона Франсиско Райо (который не был членом капитула), несмотря на протесты членов капитула. 19 августа капитул объявил кафедру вакантной и выбрал своим провизором архидиакона доктора Хосе Альтамирано-и-Сервантеса. Сначала его титул оспаривался Райо; но последнего в конце концов убедили отказаться от своих притязаний, и к 28 августа «капитул остался в мирном владении своим управлением и вакантной кафедрой». (Рукописи Вентура дель Арко, IV, стр. 247, 248. В том же томе, стр. 135–206, содержится подробный отчет о споре Камачо с орденами и папским делегатом, с королевским указом по этому вопросу от 20 мая 1700 года.)

4 «Как только он вступил в управление своим архиепископством, он начал заниматься строительством семинарии Сан-Фелипе; и первой ошибкой, которую он совершил, было размещение герба капитула на фасаде здания вместе с гербом короля, который он поместил на одном из этажей. Он также составил инструкции для этой коллегии-семинарии; и когда дело дошло до приема студентов, он не вспомнил о [правах] королевского патроната и организовал их прием, не упомянув вице-патрона. Королевский фискал, увидевший в этом ущемление одной из прерогатив Его Величества, решительно воспротивился осуществлению притязаний архиепископа, и из этого последовало некоторое унижение для его светлости; но коллегия была достроена, и семинаристы были назначены, как повелел король». (Суньига, Hist. de Philipinas, стр. 417, 418.)

5 «Из-за споров, которые сеньор Камачо вел с регулярными священниками по поводу подчинения их визитации, папа издал бреве, в котором это подчинение было предписано; оно пришло с одобрением [испанского] Совета, и казалось, что в силу решения столь ясного и четкого у монахов не осталось иного ответа, кроме подчинения, которого желал сеньор Куэста; но их изобретательность нашла способ избежать этого затруднения. Они ответили, что это бреве является декларацией прав архиепископа, которые они не отрицают; и что их единственное утверждение состоит в том, что исполнение этого указа на этих островах нецелесообразно (по поводу чего Его Святейшество должен был выслушать монашеские ордена). Они утверждали, что оно, в том, что касается спорного пункта, было получено обманным путем; ибо в нем было сказано, что существуют целые ордена, которые желают прибыть на эти острова в положении подчиненных епископам — что было ложью, поскольку единственным достоверным фактом было то, что генеральный викарий реколлектов обещал сотню монахов, которые будут служить на Филиппинах, подчиняясь визитации и [королевскому] патронату; но когда об этом узнал генерал облаченных августинцев, он осудил это предложение и потребовал его отзыва. Поэтому ордена подали прошение о приостановлении исполнения папского бреве до тех пор, пока не будет подана апелляция к Его Величеству. Сеньор Куэста, который был очень миролюбивым человеком и не любил споров, согласился с этим и отправил отчет королю. Представления регулярных священников были рассмотрены в Совете Индий, и было постановлено, что регулярные священники должны подчиниться; но Его Величество, будучи проинформированным членом своего Совета о пагубных последствиях, которые могут последовать от этой визитации, одобрил действия сеньора Куэсты и приказал ему не беспокоить монахов в этом вопросе до дальнейших распоряжений». (Суньига, Hist. de Philipinas, стр. 418, 419.)

6 «Он выслал большинство китайцев и оставил только тех, кого счел необходимыми для ремесленных работ и обслуживания населения; в этом деле его репутация несколько пострадала, ибо говорили, что он имел долю от доходов с лицензий тех китайцев, которые остались в стране. Как бы то ни было, его решение было весьма мудрым и выгодным для этой страны; ибо санглеи, прибывающие в Манилу, более ленивы, чем сами индейцы. Они остаются здесь [притворяясь], что возделывают землю, и под этим предлогом им выдаются лицензии; но нет ни одного из тысячи китайцев, кто приложил бы себя к этому труду. Остальные все предаются торговле, образу жизни, хорошо подходящему их праздным наклонностям и [социальной] системе их нации, где принято считать, что тот, кто наиболее лжив, тот наиболее умен. Санглеи фальсифицируют все — монеты, меры, сахар, воск и все, с чем они могут так поступить, чтобы обман не был раскрыт. Каждый из них — монополист; они все прячут свои товары, даже товары первой необходимости, и продают их по той цене, которую сами пожелают назначить. Самое странное то, что за счет подарков они способны обрести покровителей, которые их защищают; и даже если иногда на них налагается штраф, в тот же день они грабят [людей] в своей торговле, чтобы покрыть свои убытки. Таким образом, они быстро богатеют и отправляют много денег своим родственникам в Китай или же возвращаются с ними на свою родину, обкрадывая Филиппинские острова этого серебра». (Суньига, Hist. de Philipinas, стр. 422, 423.)

ПРАВЛЕНИЕ И СМЕРТЬ БУСТАМАНТЕ

Здесь представлено краткое изложение событий, предшествовавших правлению Бустаманте и связанных с ним, полученное из весьма подробного и многословного описания в «Historia de Philipinas» Консепсьона, IX, стр. 183–424.

Граф де Лисаррага, начавший управлять островами в августе 1709 года, умирает в Маниле 4 февраля 1715 года; вакансия на его посту, как обычно, временно заполняется Аудиенсией, при этом судья Хосе Торральба берет на себя руководство военными делами. В деле Турнона 1704 года старший судья Хосе Антонио Пабон не сопротивлялся необоснованному присвоению власти Турноном и поэтому навлек на себя неудовольствие правительства метрополии, будучи лишенным должности и оштрафованным. Впоследствии он подал прошение об отмене этого приговора и восстановлении в должности и жаловании, что было удовлетворено королевским указом от 15 апреля 1713 года; этот документ прибывает в Манилу во время правления Торральбы, который под различными предлогами отказывается восстановить Пабона и даже пытается получить доказательства, порочащие его служебную репутацию. Поэтому Пабон вынужден искать убежища в августинском монастыре в Маниле и остается там до прибытия Бустаманте; последний возбуждает дело против Торральбы, чтобы принудить его подчиниться королевскому указу в пользу Пабона и выплатить все деньги, причитающиеся судье. Торральба также возбудил дело против другого судьи, Грегорио Мануэля де Вильи, и двух офицеров, Сантоса Переса Тагле и Луиса Антонио де Тагле, по обвинению в том, что они помогали и потворствовали кастильским монахам-реколлектам в их восстании против своих начальников в ордене. (После разногласий между монашескими орденами и архиепископом Камачо, возникших в результате его попытки обеспечить епископскую визитацию регулярных священников, отправка миссионеров на острова значительно сокращается, отчасти из-за этих разногласий, отчасти из-за того, что «моря кишат английскими и голландскими эскадрами». Поэтому все ордена страдают от нехватки работников; но реколлекты, к счастью, получают подкрепление в виде миссионерской группы из пятидесяти семи монахов под руководством фра Джозефа де Санта Гертрудиса, «среди которых был цвет провинции Кастилия». Позже, при распределении министерств и должностей ордена на островах, возникает раздор; старшие члены провинции — в основном из Арагона, с некоторыми из Валенсии и Каталонии — захватывают все лучшие должности, в противовес кастильцам. Когда собирается провинциальный капитул, последние предъявляют свои требования, но получают отпор; после этого они созывают свой собственный капитул в монастыре в Багумбаяне и избирают провинциала и других должностных лиц. Это вносит путаницу во все дела ордена, и губернатор Лисаррага убеждает обе стороны передать спор главе ордена в Европе и подчиниться его решению, которое в конечном итоге признает законным капитул, проведенный в Маниле. Возникают различные трудности при попытке исполнить это решение, но Лисаррага, который благоволит кастильцам, убеждает провинциала оставить их с их студентами в Багумбаяне. После смерти губернатора Торральба помогает провинциалу, посылая войска и обстреливая этот монастырь, чтобы вернуть непокорных в Манилу.) Торральба, арестовав Вилью и Тагле, держит их в строгом заключении и препятствует их апелляции в Совет Индий; обе стороны посылают в Мадрид заявления о своих соответствующих требованиях. Королевскими указами от 18 августа 1718 года все действия Торральбы против них, а также против судьи Пабона, объявляются недействительными, и они восстанавливаются в своих соответствующих должностях. Бустаманте вступает в должность губернатора 9 августа 1717 года; его первым действием становится расследование состояния королевской казны, которую он находит в плохом состоянии, с большими суммами, причитающимися ей и не выплаченными гражданами. Он принимает суровые меры, чтобы принудить к выплате этих долгов правительству — среди них наложение эмбарго на груз галеона, прибывающего в этом году из Акапулько, в котором незаконно было привезено большое количество товаров и денег, чтобы избежать уплаты пошлин. Приказывается провести полное расследование принадлежности и регистрации этого богатства, губернатор поручает это Андресу Фернандесу де Аркиху и Эстебану Искиньо. В результате энергичных мер губернатора в течение первых шести месяцев его правления в королевскую казну поступает сумма в 220 671 песо, помимо ситуадо за этот год, который составляет 74 482 песо; и баланс счетов на 1 февраля 1718 года показывает, что в казне фактически находится 293 444 песо, помимо драгоценностей и других ценностей, депонированных в счет долгов короне. Консепсьон приводит основные статьи доходов и расходов того времени. Эмбарго также накладывается на серебро, которое прибывает на галеоне 1718 года, но мало пользы от этого для казны. Это финансовое расследование также показывает, что Торральба во время своего правления и королевские чиновники плохо управляли королевскими доходами, проявили большую небрежность в бухгалтерском учете, отчетности и позволили средствам исчезнуть без какого-либо удовлетворительного отчета; поэтому Бустаманте заключает их всех в тюрьму и конфискует их имущество.

В разное время христианские туземцы острова Парагуа просят манильское правительство через миссионеров-реколлектов, на попечении которых они находятся, о строительстве испанского форта и гарнизона на их острове для защиты от пиратов-моро; но никаких действий по этому поводу не предпринимается до 1718 года, когда Бустаманте приказывает построить форт в Лабо, недалеко от южной оконечности острова. Провинция реколлектов вносит в это предприятие 500 песо, которые причитаются ей из королевской казны. Примерно в то же время перестраивается крепость в Замбоанге, на чем настаивает Бустаманте, вопреки советам многих своих советников. Он отправляет посольство в Сиам для установления с этим королем дружественных и торговых отношений; испанцев принимают с большой помпой и роскошными развлечениями, и богатые подарки обмениваются от имени соответствующих монархов Испании и Сиама; и испанцам предоставляется земля на берегу реки Чаопрайя (или Менам) для возведения торговой фактории. «Это место, которое раньше называлось Кампо-Хапон и называется Нуэстра-Сеньора-де-эль-Сото [«Наша Госпожа Рощи»]; оно имеет шестьдесят четыре брасы в квадрате, на восточной стороне реки, и удалено от нее на сто брас». Это также удобное место для организации строительства кораблей, и сиамцы будут поставлять им лесоматериалы (включая тиковое дерево) и железо для этого строительства. Испанцы возвращаются в Манилу в августе, им предшествует сиамское посольство; но Бустаманте настолько поглощен другими делами, что не обращает внимания на чужеземцев, и с ними даже плохо обращаются. Они возвращаются в Сиам разгневанными и обиженными и не желают больше иметь никаких дел с испанцами.

План дворца, зала Аудиенсии и казначейства Манилы

[Фотографический факсимиле с оригинальной рукописи в Главном архиве Индий, Севилья]

В 1719 году королевская Аудиенсия распадается из-за нехватки судей: Торральба заключен в форт Сантьяго, двое других — Хулиан де Веласко и Франсиско Фернандес Торибио — содержатся под стражей, а Пабон еще не восстановлен в должности. «Только дон Грегорио Мануэль де Вилья находился в должности [судьи], из-за смерти фискала дона Антонио де Касаса-и-Альбарадо; но поскольку сеньор Вилья не был согласен с суровыми и насильственными мнениями губернатора, он удалился в монастырь Нуэстра-Сеньора-де-Гуадалупе, удаленный на две легуа от города». В это время Бустаманте сообщают, что против него формируется всеобщий заговор «всех граждан, всех монашеских орденов и духовенства, указывая на влиятельных лиц, которые объединялись с санглеями, которые должны были совершить отцеубийство». После этого Торральба начинает надеяться на освобождение, и Бустаманте обсуждает с ним ситуацию, спрашивая его совета. Результатом становится то, что губернатор переводит Торральбу в правительственные здания, номинально как заключенного, но восстанавливает его в должности судьи; с доктором Хосе Корреа в качестве помощника судьи и Агустином Герреро в качестве фискала; и они замышляют различные меры против своих врагов. Многие люди арестовываются этим квазиправительством, а многие другие из страха ищут убежища в церквях. Среди последних — нотариус дон Антонио де Осехо-и-Васкес, который уносит свои официальные записи в собор и отказывается их выдать. Поэтому временная Аудиенсия издает указ, требующий от архиепископа проследить, чтобы записи были выданы и возвращены на надлежащее место; он обещает подчиниться, но медлит с этим; после того как ему во второй раз приказывают заняться этим делом, он отвечает, представляя мнения двух университетов, с которыми прелат консультировался в этой чрезвычайной ситуации и которые поддерживают его в отказе допустить нарушение права убежища и в признании так называемой Аудиенсии незаконно сформированной. Губернатор издает прокламацию, приказывающую всем трудоспособным гражданам мужского пола явиться вооруженными во дворец, когда будет дан определенный сигнал. Архиепископ отлучает Торральбу от церкви за его действия против церковного иммунитета; он посылает уведомление об этом наказании канонику дону Мануэлю де Оссио и доктору Фуэнтесу, которые прорываются в покои Торральбы поздно вечером 10 октября и заставляют его выслушать чтение порицания; но он ухитряется схватить шпагу и выгоняет их из комнаты. На следующее утро губернатор призывает граждан к оружию и производит арест (в силу указов, принятых его Аудиенсией ночью) архиепископа, его посланников к Торральбе, настоятелей монашеских орденов и многих других священнослужителей. В связи с этим среди народа возникает бунт; на город накладывается интердикт; и формируется заговор против губернатора. «Монахи святого Франциска, святого Доминика и святого Августина (как облаченные, так и босые) вышли из своих монастырей, каждый как единое целое, неся в руках распятия и крича: «Да здравствует [Viva] Вера! да здравствует Церковь! да здравствует наш король дон Фелипе V!» Возможно, также звучали такие возгласы, которые в подобных случаях свойственны простому народу и мятежной толпе. К этим монахам присоединились те, кто нашел убежище в церквях, и огромное количество людей всех сословий, и они отправились в таком строю в [церковь] Сан-Агустин. Те, кто нашел там убежище, среди которых были самые знатные граждане, охваченные страхом, что их могут вырвать из их убежища и предать смерти, присоединились к толпе и способствовали мятежу, все вооружившись. Паж губернатора, услышав шум и крики, вошел в покои своего господина и в тревоге сообщил ему новость о том, что различные монахи направляются к дворцу, возглавляя миссию. Губернатор, сильно встревоженный, вскочил и приказал страже сдерживать толпу; он подошел к окну и услышал, что с угла соборной башни просят тридцать человек, чтобы сдержать людей, марширующих по этой улице. Он отправил приказ в форт открыть артиллерийский огонь по толпе; но его так мало послушались, что, хотя они поднесли фитиль к двум пушкам, они были нацелены так низко, что ядра зарылись посреди эспланады форта. Без сопротивления это множество прибыло к дверям дворца, иезуиты следовали на небольшом расстоянии, со множеством простого народа и мальчишек, вся толпа с оглушительными криками повторяла viva монахов. Что касается солдат охраны, то некоторые отступили в страхе, а другие в ужасе сложили оружие. Толпа взобралась по лестницам и вошла в первый зал, алебардщики не стреляли из вертлюжных пушек, которые были приготовлены, хотя губернатор приказал им сделать это; теперь он вышел им навстречу с ружьем, с примкнутым штыком, и отдавал путаные приказы своим слугам захватить оружие, которое по его приказу было у них отобрано. Один из монахов представился губернатору и попытался объяснить ему несчастья, в которые он очертя голову бросался; но при первых же словах, которые он произнес, губернатор, уже разъяренный, сказал ему: «Уходи, отец!» Он попытался выстрелить из своего ружья в стоявшего рядом гражданина, но произошла осечка; тогда губернатор выхватил саблю и ранил гражданина; тот, а вместе с ним и все остальные, немедленно напали на губернатора. Они сломали ему правую руку, и удар саблей по голове заставил его упасть как мертвого. Его сын, сархенто-майор, командовавший в форте, видя огромную толпу людей, входящих во дворец, вскочил на коня, чтобы отправиться на помощь отцу. Войдя в караульное помещение с саблей в руке, он ранил нескольких человек; но так как он не мог справиться со столь многими, на него напали, и он упал с лошади в предсмертном состоянии, и они оставили его там. В губернаторе еще теплилась жизнь, но он не подавал признаков ее; и, полагая, что он мертв, люди занялись тем, что одних заключали в тюрьму, а других освобождали». Консепсьон упоминает о служении иезуита Отасо (чей отчет об этом деле следует за этим) Бустаманте и заявляет, что умирающий претерпел много унижений от рук толпы; они даже волокли его в гамаке, чтобы бросить в темницу, и во время этого раб дважды ударил Бустаманте кинжалом возле сердца. Наконец они оставляют его растянутым на кушетке в часовне королевской тюрьмы, без всякой медицинской помощи; декан собора (который только что был освобожден из тюрьмы Бустаманте) вызывает хирурга, чтобы помочь умирающему губернатору и его сыну, но у него нет бинтов и других приспособлений, а когда он возвращается с ними, губернатор уже мертв. Консепсьон описывает этот эпизод с негодованием как «отвратительное преступление», которое было осуждено честными и порядочными гражданами, и рассказывает о бесчинствах, совершенных толпой, которая взломала тюрьмы и освободила худших преступников. Вначале они освободили заключенных священнослужителей; и теперь они настаивают, чтобы архиепископ фра Франсиско де ла Куэста исполнял обязанности губернатора ad interim. С большой неохотой и уступая лишь требованиям народа, необходимости того, чтобы кто-то, кто может их успокоить, взял на себя власть в этом беспокойном положении дел, и совету ведущих священнослужителей всех орденов, Куэста принимает это поручение и приносит обычную присягу в качестве губернатора до тех пор, пока король не сделает другое назначение. Он формирует Аудиенсию с оставшимися законными судьями — Веласко, Торибио и Вильей; и они вместе организуют временное правительство, Пабон также позже восстанавливается. Устраиваются публичные похороны для обоих Бустаманте, на которые берется тысяча песо из имущества покойных, остальные четыре тысячи разрешаются королевскими чиновниками на содержание и проезд в Мексику шестерых оставшихся детей губернатора (их мать умерла вскоре после прибытия на острова — по словам Торральбы, из-за пренебрежения Бустаманте ею во время серьезной болезни); похороны настолько пышные, что на них расходуется семь с половиной квинталов (или центнеров) воска.

Архиепископ начинает расследование мятежа и убийства губернатора и его сына; суть многих показаний, данных по этому делу, изложена нашим автором, но из них получено мало ценной информации; никто не хочет признаться, что знает, кто нанес смертельные удары. Торральба свидетельствует против губернатора, осуждая его свирепый нрав, тиранические действия и «дьявольскую хитрость». Согласно этому свидетелю, Бустаманте был увлечен жадностью и присвоил себе имущество многих людей, которых он заключил в тюрьму; возмущение этим было всеобщим на всех островах и вызвало восстание в Кагаяне, из которого последовало другое в Пангасинане, в котором были убиты алькальд-майор Антонио де эль Валье и другие лица. Судьи предлагают расследовать также лиц, которые нашли убежище в монастыре Сан-Агустин, а затем присоединились к толпе; но доктор Оссио советует им, что это разбирательство слишком сильно взбудоражит общество; что преследование этих лиц будет означать навлечение ненависти и огорчение почти всех граждан, поскольку волнения были столь всеобщими; что все, кто вышел по тому случаю, сделали это «в защиту церковного иммунитета, сохранения этого города, самообороны его жителей и репутации [испанской] нации»; и что выполнение этого плана, вероятно, вызовет некоторое нарушение общественного спокойствия. Соответственно, чиновники приостанавливают исполнение указов, которые они издали, и отправляют правительству в Мадрид отчет обо всех своих действиях по этому делу с копиями всех документов. В Мексике, однако, на это дело смотрят иначе. Опекун детей Бустаманте, Бальтасар де Кастаньеда Висенте де Альгамбра, возбуждает уголовное дело перед вице-королем, маркизом де Валеро, против четырех граждан Манилы за убийство Бустаманте. Двое из этих людей — Хуан Фаусто Гайкоэчеа-и-Гайнса и Диего де Саласар — вследствие этого арестовываются в Акапулько (март 1721 г.) и заключаются в тюрьму, их имущество конфискуется. Расследование в Акапулько столь же безрезультатно, но Кастаньеда настаивает на нем перед вице-королем, выдвигая определенные обвинения относительно убийства и утверждая, что власти в Маниле замяли расследование убийств из-за чрезмерного влияния заинтересованных сторон и приложили лишь столько усилий для поиска виновных, сколько было необходимо для сохранения собственной репутации в Мадриде; и он приводит различные доказательства в поддержку своих требований. Вице-король в конечном итоге передает дело новому губернатору Филиппин, маркизу де Торре Кампо, отправляя к нему обвиняемых лиц и Грегорио де Бустаманте, племянника покойного губернатора. В январе 1720 года форт в Лабо на острове Парагуа оставляется, несмотря на мольбы миссионеров-реколлектов о том, чтобы его сохранить и усилить — мера, которую Консепсьон объясняет ненавистью к Бустаманте, который основал этот пост; и готовностью манильского правительства поддерживать форт в Замбоанге под давлением, оказываемым иезуитами, чья «хитрая политика» обеспечила голоса для этого действия, желаемого ими для защиты своих миссий на Минданао — влияние, которого не хватало реколлектам. Как только Лабо оставляется, пираты-моро начинают свои набеги на северные острова, доходя даже до окрестностей Манилы; и они предпринимают попытку сформировать всеобщий заговор против испанской власти на архипелаге. Короли Холо и Минданао, однако, заявляют об отказе участвовать в этом, находя свой интерес в союзе с испанцами. 8 декабря 1720 года совершается нападение моро на форт в Замбоанге, но оно отбивается; те, что с Холо и Минданао, затем приходят, заявляя о дружбе, но предательски оборачиваются против испанцев и атакуют форт; после двухмесячной осады они в конечном итоге изгоняются с немалыми потерями. Моро впоследствии разоряют Каламианес и другие острова, уводя много пленных и убивая миссионера-реколлекта фра Мануэля де Хесус Мария.

Plan of fortifications at Zamboanga, 1719

[Фотографический факсимиле оригинальной рукописной карты в Главном архиве Индий, Севилья]

Письмо Диего де Отасо, S.J.

Я не упущу возможности отправить отчет в Мадрид, по случаю, когда письма отправляются из Манилы ко двору, о бурных переменах [здесь], о которых Вашему Преподобию, вероятно, известно — если, быть может (даже если мое влияние мало, а авторитет еще меньше), мое письмо, будучи доведено до сведения отцов-исповедников Его Величества и Высочества, может способствовать большей славе Божьей и благополучию этих островов и душ, которые обращены на них, и тех, кто еще может быть обращен, когда это сообщество будет установлено в спокойствии и порядке; это единственное, что я считаю единственной целью, ради которой я могу и должен стремиться, поскольку только это привело меня на эти острова.

Отец прокуратор: Дон Фернандо Бустильос-и-Бустаманте (да простит его Бог) начал свое правление этими островами с такой жестокостью, что, доведя ее до крайности, это самое и лишило его жизни. Ослепленный двумя могучими страстями, жадностью и гордыней, и осуществляя абсолютную власть, которую дает ему управление этими островами, и пользуясь большим расстоянием от своего суверенного господина, [результатом стало то, что] все граждане должны были следовать за ним и выполнять его цели, которые были направлены на его собственные интересы и измерялись только его собственными желаниями. Подземелья тюрем и замков оказались заполнены теми лицами, которые противостояли или могли противостоять ему; а церкви и монастыри были полны тех, кто искал там убежища, опасаясь, что их тоже могут заключить в тюрьму. Немногие испанцы (а их было очень мало), которые находились снаружи, ходили — скажем, для объяснения — одной ногой на улице, а другой в церкви; и со страхом, что если они лягут ночью в своих домах, то проснутся в темнице.

Архиепископ, движимый своей совестью, предпринял попытку использовать некоторые средства — советуя губернатору как отец, и с величайшей возможной осмотрительностью, и после того, как проконсультировался с другими, — чтобы увидеть, сможет ли он остановить то, чего уже опасались; но, когда он дал губернатору свое первое отеческое предупреждение, последний стал совершенно слеп и решил изгнать из Манилы его светлость, настоятелей и профессоров монашеских орденов, а также светских священников в соборе, которые занимали высокие должности и обладали знаниями.

Этот роковой спор начал находить выражение девятого или десятого октября, когда его светлость пожелал, чтобы губернатор прекратил свою близость [quitarle de su lado] с судьей, которого он держал в заключении [т.е. Торральбой] — с которым, будучи таким образом заключенным, он составлял, по своему собственному усмотрению и без какой-либо возможности возражения, королевские указы, которые он считал необходимыми для своей цели. Архиепископ послал докторального каноника церкви и другую пребенду для того, чтобы после канонических предупреждений они могли уведомить [судью] об отлучении, которому он подвергся, выполняя столь крайне незаконное действие. Что произошло там, когда докторальный каноник доставил это послание, я не могу сказать; но результатом стало то, что они плохо обошлись с каноником и другой пребендой, заключив их в тюрьму, и это был ответ, который получил архиепископ; сам факт известен, но ничего больше.

На рассвете одиннадцатого числа его светлость, в большой тревоге, послал созвать в свой дворец настоятелей монашеских орденов и других ученых духовных лиц, чтобы посоветоваться с ними; но едва они собрались с ним, как обнаружили, что архиепископский дворец осажден вооруженными солдатами, у которых был приказ не позволять никому уходить или кому-либо входить. Один из офицеров, войдя в покои его светлости, сообщил ему, что он должен немедленно идти с ним, по приказу короля, королевского собрания и т.д.; и так, в окружении солдат, они доставили прелата в форт на площади. Таким же образом они поступили с остальными, его агнцами, и, отделив их от их пастыря и друг от друга, увели их и заключили в разные отделения тюрьмы и дома Аудиенсии.

Интердикт был опубликован, и колокола начали звонить, что встревожило всех людей — монахов, священнослужителей и мирян. Те, кто нашел убежище в священных зданиях, думали, что они погибли, а те, кто был снаружи, чувствовали себя лишенными убежища церкви. Это волнение длилось с восьми до двенадцати часов; в двенадцатом часу мятежная толпа направилась без порядка и согласованности ко дворцу губернатора и вошла в него без сопротивления со стороны аванпостов или солдат охраны. Крича: «Да здравствует Вера и Церковь!» они бросились вверх по лестнице и в тот же час набросились на губернатора с оружием, пока он не упал на пол с ранами, требуя исповеди, и они оставили его как мертвого. Затем, прибыв, его старший сын — который ходил по городу, арестовывая священников, и был занят другими приказами такого рода — толпа убила и его, что стало причиной смерти бедного индейца. Все эти события произошли примерно за четверть часа, так что к четверти первого даже мальчишки были на площади, празднуя событие [cantando la victoria]; несчастья [народа] подошли к концу.

При известии о бунте отец-министр [иезуитской резиденции] послал нескольких отцов из дома, чтобы они помогли успокоить умы людей и были готовы выслушать исповеди, согласно тому, чего требовала необходимость; среди тех, кто был назначен на эту обязанность, был и я. По пути я встретил нескольких человек, которые сказали мне, что губернатор уже лежит мертвым; и как тот, кто вышел только для того, чтобы помочь тем, на кого могло обрушиться несчастье — что, как полагали, будет включать многих, как это обычно бывает в таких бунтах, — я ускорил свои шаги к дворцу. Наконец я нашел того, кого они считали мертвым; он лежал в комнате, кровь капала из его ран, и был окружен людьми; и рядом с ним был монах, который ухаживал за ним, чтобы дать ему отпущение грехов. Я спросил последнего, что [произошло] и находится ли, по его мнению, этот бедный человек в полном здравии; он ответил, что не знает, но что он отпустил ему грехи sub conditione [т.е. условно]. Когда монах попросил меня попытаться выяснить, в каком состоянии он находится, я начал говорить умирающему то, что внушил мне Господь, чтобы подготовить его к тому, чтобы снова получить отпущение грехов — что было сделано несколько раз монахом, с полным отпущением и без всякого условия; ибо таковы были знаки [покаяния], выраженные выражением его лица, его рыданиями и вздохами, и даже слезами, и его прижиманием к губам распятия, которое я поместил у его рта, и так крепко он сжал мою руку, когда я попросил его об этом, что он говорил со мной яснее так, чем если бы он ответил криками.

По моему мнению, он мог говорить; и, воспользовавшись возможностью, когда я увидел, что люди вокруг него несколько отошли [от его стороны], я приложил немало усилий, чтобы добиться от него высказывания. Я говорил близко к его уху, тихим голосом; и он, распознав мое намерение, ответил мне, сказав: «Увы! мой отец, все это мало по сравнению с тем, что я заслуживаю за свои грехи, которые, признаюсь, бесконечны; и это, что происходит со мной, есть милость Божья. Я ни на кого не жалуюсь, и я буду целовать ноги каждого. Я только прошу вашу милость, чтобы вы не оставляли меня, пока я не умру, и чтобы вы были моим спутником до смерти; и что, если это возможно — чтобы я мог умереть вдали от этого шума и иметь возможность провести в тишине то немногое время, которое может остаться мне жить, — чтобы они перенесли меня в больницу; больница Святого Иоанна Божьего была бы лучшей. Но в любом случае, не оставляйте меня, ваша милость, ради Девы; и позаботьтесь о моей душе, чтобы она не погибла». Это было то, что он сказал мне по существу и даже дословно, в первый раз, когда он смог говорить.

Едва он сказал мне это, как люди снова окружили нас шумной толпой, и я повернулся, чтобы спорить с ними. Я приложил все возможные усилия, чтобы обеспечить ему тот комфорт, который мог, но я смог добиться только того, что они перенесли его вместе со мной в комнату дальше в доме; и там, то пытаясь сдержать бунт, то помогая ему, я находил его всегда в том же превосходном расположении духа. Иногда я начинал слушать его исповедь в связной и подробной форме; иногда исповедь прерывалась, потому что двери временами открывались — пока я не смог, с помощью некоторых лиц, о которых я знал, что они движимы страхом Божьим, держать двери закрытыми некоторое время. Я провел так время примерно до шести часов, когда он умер. В то время ему было дано соборование; и доктор Райо, который имел делегированные полномочия от архиепископа, отпустил ему грехи etiam in foro externo [т.е. «также во внешнем суде»] от отлучения. Я не упустил ни одного усилия, чтобы он мог хорошо использовать время для пользы своего спасения, относительно чего я могу заявить две вещи. [Здесь следуют длинные благочестивые размышления, которые можно оставить воображению читателя.] Наконец, Бог наказал его там за насилие, которое он применял к другим — не позволяя им даже комфорта и утешения общения со своими исповедниками, как некоторые желали; и это не было разрешено им, кроме как только для того, чтобы заставить их подчиниться [требованиям] Церкви; ибо когда он желал подготовиться на досуге и провести спокойно время, которое оставалось ему, с исповедником, который помогал ему там, не было способа обеспечить это. По этой причине я придерживаюсь мнения, что Бог решил наказать его в этой жизни, чтобы простить его в другой. Это мое мнение; о, если бы оно могло совпасть с тем, которое есть у Бога! ибо тогда спасение этого бедного человека было бы несомненным.

Мне показалось лучшим, отец прокуратор, рассказать это, чтобы было известно, что этот человек, как бы люди ни пытались говорить против него (многое из чего будет ложью), встретил христианскую и католическую смерть. И я говорю далее, что, хотя его страсти толкали его на совершение таких возмутительных и безрассудных поступков, они никогда не отделяли его от [христианской] веры или католической религии; и поэтому, что бы Ваше Преподобие ни могло сделать, чтобы предотвратить то, чтобы в Мадриде верили в то, о чем будет сообщено по этому делу, сделайте это, ради Бога — в отношении первого [т.е. христианской смерти Бустаманте], ознакомив отцов-исповедников с этими фактами. Более того, нехорошо, чтобы такие вещи [как говорят против него] имели влияние, когда единственным результатом будет позор для него и для шести или семи детей, которых он оставил после себя.

С другой стороны, мне казалось бы желательным, чтобы Его Величество приказал, чтобы в резиденсии, которая будет взята по управлению этого бедного человека, не было обсуждения его личного характера или его действий, которые не были вредны для других; и чтобы те, которые являются таковыми, рассматривались только в той мере, в какой это необходимо для удовлетворения, насколько это возможно, пострадавшей стороны — или даже, отложив все это в сторону, чтобы действия предпринимались только в отношении товаров, которые на момент его смерти могли быть найдены на его имя, тайно и через посредничество других, как те, которые у него есть на корабле и паташе, которые в этом году отправились в Новую Испанию. Они идут на имя других лиц, но на его счет, и составляют очень много — так много, что если бы в Мехико были приняты справедливые, быстрые и честные меры, чтобы эти товары были проданы на обычной ярмарке, как и остальные, и если бы доходы были надежно депонированы, и Его Величество и судья его резиденсии здесь были уведомлены о сумме, таким образом реализованной, я верю, что с этим одним король, поручители и частные лица, которые доказали бы себя его законными кредиторами, могли бы удовлетворить свои требования против него. [Добавьте к этому] товары, которые могут быть найдены в его доме, и те, которые могут быть на его счету от каботажной торговли, чтобы, когда они будут превращены в деньги, их справедливая стоимость могла быть распределена справедливо, согласно плану, который предписан в делах о реституции, когда есть много кредиторов.

Эта предосторожность будет очень необходима, чтобы предотвратить многие трудности, которые должны последовать из других обвинений [против него], некоторые из которых вовлечены в другие; и из этого не последует никакой большей выгоды, чем беспорядки в сообществе, взаимная ненависть, возникновение многих ложных утверждений, основанных на злобе, бесконечная задержка в установлении истины, остатки ссор, оставленные на будущее, исчезновение и уничтожение вышеупомянутых товаров покойного, которые могут быть получены, и, наконец, уничтожение богатства некоторых лиц без какой-либо пользы для других. Это то, что я чувствую in Domino, рассмотрев дела coram ipso [т.е. «в Его присутствии»] и вблизи. Поэтому, мои отцы, нет ничего более целесообразного для службы двум Величествам и душам, чем мера предания забвению [hecharle tierra] всего остального, касающегося его, особенно исков, которые он предъявил против других — поскольку он не может иметь власти, отличной от той, которую он должен принять в силу своей должности, как представляющий короля, и не для себя он требовал справедливости против подданных, которых он преследовал, ибо добрый человек преследовал всех, кто противостоял ему, как мятежных предателей — и это необходимо отложить, ибо это запутанное дело и станет еще более таковым.

Также [я рекомендую] одобрение того, что было сделано при формировании правительства и Аудиенсии, которые были организованы после рокового события; ибо не казалось, что можно сделать что-то другое, ни как вопрос политики, ни по совести, или что было бы более приятным пожеланиям короля, в таких обстоятельствах, сделать то, что было правильным и благоразумным, не будучи объявленным самонадеянным.

И кто сомневается, после размышления о событии и его предшествующих обстоятельствах (и, когда рассматриваешь, что такое человеческая природа, кажется, как будто событие было естественным результатом этих обстоятельств) — или, чтобы говорить более правильно, об особом провидении Божьем и Его справедливости — что также было бы наиболее целесообразным для спокойствия этой колонии предать забвению также бунт и то, что произошло в нем; и что внимание уделялось бы только принятию таких мер, которые будут надлежащими для предотвращения, насколько это будет возможно, возникновения таких проблем в будущем — или, по крайней мере, не оставлять будущее столь подверженным опасности от них?

Но какой это будет [труд]? О, святой Боже! нет сомнений, что это весьма затруднительно. Ибо, поскольку главный корень этих бурных эксцессов и распрей — неразрешимых путаниц, которые невозможно прояснить из Филиппин, — [заключается в огромном расстоянии], на котором острова находятся от двора своего государя (который и должен принимать надлежащие и своевременные меры), и от этого невозможно избавиться, то, следовательно, кажется также невозможным, чтобы эти регионы когда-либо могли быть защищены от трудностей подобного рода. Единственное, что тогда представляется возможным, — это предотвращать их методом, который каким-то образом восполнит близость государя, необходимую для предотвращения пресечения, дабы они не происходили с ними вовремя; или же установить некое подобие облегчения.

Но что это может быть? Полагаю, что политики спланируют это дело гораздо лучше; но я говорю пред Господом, что не нахожу иного более удобного способа, нежели установить в самое ближайшее время ордонанс, который с королевской властью послужит для своевременного предотвращения главных трудностей, тех, что влекут за собой остальные.

Здесь, отец мой, губернатор отнимает и устанавливает, дает, приказывает, разрушает и созидает более деспотично, нежели сам король; и более того, он соединил бы в себе одном королевскую и понтификальную власть. Королевских указов недостаточно; ибо он либо скрывает их, либо не исполняет так, как должно. Аудиенсия не служит [сдерживающим фактором] для него, ибо он подавляет и устанавливает ее, когда и как ему угодно; равно как и другие органы, будь то капитулы или [религиозные] общины, военные или гражданские; ибо он поступает так же [с ними]. И никогда не недостает предлогов для подобных действий, даже если такие органы назначены королем; и под предлогом того, что отчет о деле уже был представлен в Мадрид, то, что он начал, остается сделанным навсегда, или же он приступает к изменению этого, как ему кажется правильным.

Исходя из этого, [лучше всего было бы] содержать здесь совет, который был бы стабильным и постоянным и на имя которого, как верховного органа, должны были бы приходить все указы и депеши короля, а совет распределял бы их по мере необходимости. Никакой сбой в полном исполнении депеш и указов короля не должен допускаться без согласия этого совета; и губернатор не должен быть уполномочен назначать или смещать чиновников, или препятствовать им в исполнении их обязанностей, будь то гражданские или военные; они должны назначаться королем, как сейчас назначаются главные и основные лица, аудиторы и фискал. Для граждан должно быть шесть или восемь пожизненных рехидоров, из которых должны избираться, согласно обычаю, их алькальды-ординарии. [Король должен также назначать] королевских чиновников, принадлежащих к королевской казне; а из военных офицеров — двух комендантов замка в этом городе и в Кавите-де-ла-Пунта, мастер-де-кампо гарнизона Манилы, сархенто-майора пласы и генерал-лейтенанта или генерала артиллерии. Даже если дело, по мнению губернатора, было бы столь неотложным и очевидным, что он потребовал бы ареста или отстранения любого из упомянутых мною лиц, не дожидаясь решения из Мадрида, он не должен делать этого, не отчитавшись перед указанным советом или без его согласия; и если случай был бы столь срочным, что потребовалось бы арестовать кого-либо из этих лиц до отчета перед указанным советом, такой отчет должен быть представлен немедленно после этого — губернатором, или, если он не может этого сделать, фискалом его Величества; и если ни один из них не сделает этого, президент указанного совета, когда узнает о фактах (каким бы образом он ни получил такие сведения), потребует предоставить ему мотив и причину решения, принятого в отношении заключенного или изгнанного чиновника, либо лишенного исполнения своих обязанностей, дабы его совет, будучи информированным о деле, мог принять меры. Если решение совета противоречит постановлению, принятому губернатором, чиновник должен продолжать исполнение своих функций до тех пор, пока не придет окончательное решение из Мадрида. И если случайно губернатор ослушается этого правила и не представит отчет о мотиве и причине, побудивших его поступить таким образом с офицером, с которым он обращается как с преступником, президент совета с его совета уполномочен заменить, и сделает это, указанного чиновника в исполнении его обязанностей. В этом отношении все остальные чиновники короля и его солдаты должны подчиняться этому президенту, а не губернатору, под такими штрафами, которые его Величество сочтет нужным наложить на них.

Пункт: Если кто-либо из этих лиц, назначенных королем, перестанет действовать вследствие смерти или любого другого происшествия, другое лицо не должно назначаться на его место одним лишь губернатором, но он должен делать это совместно с аудиторами и вышеупомянутыми военными офицерами, если назначение ad interim касается военной должности; а если оно муниципальное, избирателями должны быть губернатор, аудиторы и другие рехидоры. Если назначение касается чиновника королевской казны, [он должен быть выбран] остальными членами этого органа вместе с губернатором и аудиторами — среди которых я включаю для всех выборов фискала его Величества — и лицо, получившее наибольшее количество голосов, должно быть выбрано; а в случае, если голоса разделятся между двумя или более, жребий должен решить. Тот, кто таким образом избран, должен оставаться в качестве заместителя на вакантной должности до тех пор, пока король не назначит владельца должности, и должен обладать теми же привилегиями, что и другие, помимо привилегии оставаться под защитой указанного королевского совета.

Что касается тех, кто мог бы составить этот совет, я не могу найти никого, кто был бы лучше — чтобы он был долговечным и наиболее свободным от предрассудков; и чтобы его разбирательства были наиболее благоразумными и разумными, рассудительными и учеными, — чем следующие лица: в качестве президента — архиепископ Манилы, а в его отсутствие — декан святой соборной церкви Манилы; в качестве его членов — декан, в случае если он не является президентом, — а если он исполняет эту должность, то на его место должен прийти старший пребендарий по голосованию членов совета; и помимо них, докторский пребендарий той же церкви, а также ректоры и префекты (или регенты) двух университетов, Санто-Доминго и Общества, или те, кто заменит всех их. Те, кто занимает кафедры институций и законов в университете (которые были недавно учреждены), не должны иметь места в этом совете, ибо я не знаю, будут ли они постоянными; и потому, что даже если они таковы, эти профессора должны быть включены в число тех, кто находится под защитой указанного совета, как чиновники, назначенные королем и подданные местного правительства. Решение членов этого совета должно исходить от имени всего органа и будет тем, которое получит наибольшее количество голосов от шести советников; и в случае разногласий между ними решение будет тем, с которым согласится их президент из числа предложенных в совете, — каждый из этих советников дает свое мнение в письменном виде, которое должно быть решающим голосом, а не просто консультативным.

И поскольку главный помощник [capitan maestre] галеона является тем, кто отвечает за королевскую почту, представляется желательным, чтобы убедиться, что этот чиновник ведет себя с полной верностью при передаче ее указанному совету, чтобы тот, кто выбран на эту должность, [не] выбирался полностью губернатором, но должен быть одобрен советом как защитником королевских указов и чиновников Филиппин, что является единственной работой, которую будет иметь указанный совет. Таким образом, этот чиновник, будучи выбранным и одобренным, должен оставаться под защитой и юрисдикцией указанного совета до тех пор, пока не выполнит свое поручение.

И поскольку этот совет останется полностью свободным от возможности быть потревоженным губернатором, и поскольку самые скандальные противоречия, которые имели место на этих островах, происходили от злоупотребления королевскими прерогативами, когда губернатор с Аудиенсией пытались силой лишить архиепископа и церковных судей светских доходов — ибо иногда они переступают границы в существенной части, а в других случаях чрезмерно превышают пределы в своем способе действий, — было бы целесообразно и даже необходимо, чтобы его Величество запретил им делать это и лишил их власти принуждать к этому. Им следует позволить только просить об этом, и, предоставив информацию об этом его Величеству, ожидать его королевского решения, дабы то, что будет осуществлено в реальности и в способе действий, всегда было справедливым и разумным и исполнялось дословно, как его Величество предпишет для служения Богу и для своего собственного.

Таким образом мой бедный разум спланировал, обдумав эти дела пред Господом, чтобы были использованы некоторые средства для восполнения расстояния [от Мадрида] и для наложения некоторого сдерживания на деспотическое правление, которым из-за расстояния обладают губернаторы этих островов; ибо, как я сказал выше, они не только действуют более деспотично, чем могли бы король и папа, если бы эти правители были в то же время соединены в одном существе, но также они являются всем [правительством] и всеми должностями, поскольку каждый должен делать и делает только то, чего желает губернатор, в отношении должностей, которые король доверяет ему.

Ясно, что для желаемой цели больше всего будет способствовать разумный выбор губернатора и других чиновников, [которые должны быть] достойными, честными, беспристрастными, бескорыстными, имеющими страх Божий и ревностными к Его чести и служению королю, а также к своей собственной чести, которая устанавливается именно этим усилием. Но qui sunt hi, et laudavimus eos? Я вижу это, право. На это я скажу лишь то, что губернатор в любом случае должен быть солдатом, почетным и опытным, которому правительство дается за его заслуги; а не тем, кто может быть купцом или торговцем. Еще меньше он должен быть тем, кто получил должность губернатора за деньги, а не за заслуги. [Чтобы обеспечить] для других чиновников людей, достойных по своим заслугам, подходящих для своих должностей, имеющих страх Божий и почетных, важным средством, без сомнения, является забота при их выборе.

Я вижу, что ваши Преподобия скажут мне, что я утомляю себя бесполезно и что ничто из этого меня не касается. Все это может быть правдой, но я верю, что пред Богом этот мой труд будет иметь, если не награду, то по крайней мере оправдание, поскольку я предпринял его с целью благополучия душ на этих островах и прогресса на них нашей святой веры, [цели], которым препятствует здешнее плохое управление.

Что касается других дел [здесь], я знаю, что каждый присылает отчеты о них, и я уверен, что каждый даст такую информацию, которую считает истинной; что касается всех тех, кто делает это официально, кто скажет, что они не будут сообщать согласно тому, что правильно, и с вескими аргументами? Я, по крайней мере, не могу убедить себя думать иначе; ибо всех указанных лиц я считаю правдивыми и богобоязненными людьми. Тот, с кем я знаком лучше, чем с кем-либо другим, — это дон Франсиско Фернандес Торибио, аудитор, а ныне фискал и [университетский] профессор институций; и я могу сразу сообщить вам, что тому, что он может сказать, можно верить, что это его собственное мнение и что в высказывании его он будет руководствоваться скорее разумом, чем предрассудками. Он действительно человек, поскольку он столь добр, честен, бескорыстен, богобоязнен и по-настоящему почетен; и хотя он и другие подобные ему были бы хороши для этих мест, все же они не хороши для людей такого рода. Да сохранит Бог ваше Преподобие на многие годы, как я желаю. Манила, 19 ноября 1719 года. Смиренный слуга вашего Преподобия и т.д.,

Диего де Отасо

I.H.S.

Письмо архиепископа Манилы

Я уже давал вашему Преподобию отчет [о делах] в прошлом году через Мехико о жалком состоянии, в котором находились это содружество и эти острова, и о невыразимой скорби, с которой я жил, видя беззаконие, тиранию, плохое управление и ненасытную жадность нового губернатора, фельдмаршала дона Фернандо Мануэля де Бустильо Бустаманте-и-Руэда; а впоследствии в том же году восточным [индийским] путем я также отправил вашему Преподобию отчет о волнениях [здесь] и насильственной смерти указанного джентльмена, который погиб одиннадцатого октября того же года. Тем не менее, поскольку последний путь столь нерегулярен и могло случиться так, что указанное мое письмо не дошло до ваших рук, мне показалось благоразумным повторить мое последнее письмо и отправить его галеоном, который сейчас отплывает в Акапулько, дабы ваше Преподобие было полностью информировано об этом событии (хотя и кратко), ввиду того, что еще может произойти.

Указанный джентльмен прибыл в этот город тридцать первого июля 17 года; и с самого начала казалось, с его характером — беспокойным, переменчивым, раздражительным и с чрезмерно дурными наклонностями, — что он направлял все свои усилия на разорение этих островов. Он преследовал граждан, арестовывая одних, изгоняя других под предлогами посольств, завоеваний и новых экспедиций, и заставляя других искать убежища, опасаясь его сурового обращения; и он наживался на богатстве всех людей.

Этим злым началам соответствовали подобные концы; и от столь пагубных причин были испытаны последствия в неожиданной и жалкой смерти, которую он вместе со своим старшим сыном встретил одиннадцатого октября прошлого года. В то время простой народ поднял восстание и, направившись к его дворцу, лишил его жизни, не имея рядом с собой ни одного человека, который защитил бы его, даже среди его собственных слуг. Это доказательство того, что он был ненавидим всеми; и печально известным подтверждением правдивости этого утверждения является то, что великие меры предосторожности, которые он принял с десятого [числа того месяца] для своей безопасности в собственном дворце, не помогли ему; он предоставил солдат, как пехоту, так и кавалерию, которые, как они подтвердили мне, насчитывали более трехсот человек. По общему мнению, этот успех [в убийстве губернатора] был достигнут по особому разрешению Его [Божественного] Величества, который этим актом провидения, через Свои высокие и досточтимые суждения, решил предоставить облегчение, когда его нельзя было ожидать так скоро из человеческих источников.

Этот мятеж был вызван произвольным характером действий губернатора; ибо, не сообразуясь с законами, ни человеческими, ни божественными, кажется, будто у него — по моему суждению пред Богом, в чьем присутствии я говорю — не было иного закона, кроме его собственной воли, из чего проистекали его деспотические решения, направленные на его собственную выгоду, а не на общее и общественное благополучие, которое должно было быть его главной заботой.

С этим соображением [т.е. его собственной выгодой] и чтобы найти имущество мастер-де-кампо дона Эстебана де Игиньо (которого он держал в заключении с начала августа), он отдал приказ, чтобы главный нотариус муниципального совета этого города потребовал в конце сентября официальные записи нотариуса, который нашел убежище в моем соборе в тот же день, когда произошел арест указанного мастер-де-кампо. Консультация, которую он провел, и петиция, которую он представил фискалу ad interim Аудиенсии, были лишь формальными; дело было передано в королевскую Аудиенсию, не указывая, было ли это консультативным или решающим голосом; и бумаги были рассмотрены в королевской Аудиенсии, которая состояла только из одного чиновника, у которого в качестве помощника судьи был советник [asesor] правительства. Этому аудитору было приказано официально отправить королевский указ о сдаче этих нотариальных записей; и я был уведомлен об этом двадцать шестого сентября, и бумаги были предложены мне с учетом указа от 11 августа, в котором указанный аудитор был квалифицирован для [ведения] дел Аудиенсии — копия которого прилагается к этому. Были различные трудности в отношении исполнения и соблюдения этого указа из-за серьезного ущерба, который мог возникнуть для отправления правосудия в церковном поместье и для овец моей паствы. Обязанный по совести заботиться об их облегчении, я советовался по поводу этих сомнений с лицами, которым доверял, и с [главами] двух университетов этого города — в мнениях которых я пытался найти основание для указа, который позволил этому единственному аудитору иметь свое пребывание в королевском зале [правосудия]; потому что для этого он обменял тюремное заключение, в котором оставался в форте и замке Сантьяго. Их единодушный ответ мне был таков, что я не должен считать Аудиенсию, сформированную таким образом, королевской Аудиенсией, или указ, изданный [ею] с королевским именем и печатью его Величества, королевским указом. Я не [сразу] пришел к решению в деле столь важном, и от которого зависело так много вещей; и более того, чтобы показать мое глубокое почтение к королевским прерогативам его Величества и мое искреннее желание общественного спокойствия — которому я уделял внимание с момента моего первого вступления в это архиепископство, как и дружественным отношениям, которые я поддерживал с королевскими чиновниками его Величества (особенно с губернатором этих островов), поскольку это способствует служению Богу и его Величеству, — я представил свои сомнения вместе с копией ответов, данных университетами, указанному покойному губернатору на конференции, которая состоялась седьмого октября. Я обвинил его как его друг, что, рассматривая эти вопросы с тщательным размышлением, которое требуется строгим отчетом о наших делах, который мы должны представить Богу, он должен сделать то, что было наиболее безопасным для освобождения нашей совести в служении Богу и его Величеству. На этот совет он не дал мне никакого ответа, ни письменного, ни устного; и когда я ждал его, чтобы выбрать наиболее безопасный [путь] и избежать последствий, которые всегда вредны для общественного благополучия, 8 октября (это было воскресенье), незадолго до двенадцати часов, я был обеспокоен вторым королевским указом, в котором, делая вид, что не понимает причин, по которым у меня были сомнения, он настаивал на сдаче указанных записей. Ответив, что для принятия решения я жду его ответа, я настаивал на нем [на следующий день], девятого числа, с другим [письменным] сообщением по существу того же содержания, что и первое, призывая его принять лучшее решение, то есть то, которое он в час смерти хотел бы принять; но он отказался принять его в то утро под предлогом того, что болен, — хотя мне было ясно, что он здоров [достаточно], чтобы проводить конференции с единственным аудитором, из которого состояла Аудиенсия. Во второй половине дня он отдал приказ принять мое сообщение по неоднократным настояниям главного нотариуса моего архиепископства, который нес его; но он не позволил нотариусу войти во дворец или увидеть его.

От этого прекращения дружеских отношений и отсутствия вежливости, которые я начал испытывать в отношении этого дела, и из-за новостей, которые у меня были о неоднократных совещаниях, которые он проводил [с аудитором], я мог ожидать только очень плохих результатов в изгнании меня самого и священнослужителей — чего я опасался с двадцать седьмого сентября, когда отправил своего провизора с куратором Балаяна, чтобы они подтвердили указанному губернатору информацию, которая по этому самому пункту была конфиденциально дана указанному куратору альфересом по имени Антонио де Торрес, который имел близкие дружеские отношения с указанным губернатором. Эта информация сводилась к заявлению о том, что некий альферес рассказал, как его Светлость решил изгнать меня из этого города к середине октября, потому что он приготовился потребовать от меня примерно в то время, чтобы он мог удалить на самые отдаленные из этих островов всех лиц, которые нашли убежище в этих церквях, как внутри, так и вне этого города; и, принимая как должное, с самого начала, что я не позволю этого, с этим основанием для действий он приступил бы к осуществлению указанного изгнания. Когда я узнал, что указанный альферес, будучи вызванным в присутствие губернатора, подтвердил свое заявление, хотя и оправдывался легкомысленными предлогами; и когда я не увидел никакого наказания, наложенного на него за эту дерзость, и знал, более того, что ему дали лишь приказы, чтобы дело держалось в секрете (как это и было): у меня были достаточные основания для указанного подозрения. И поскольку было вполне сообразно с благоразумием предотвратить опасности и устранить меры, из которых могли возникнуть эти злые последствия, убедившись в единственных аргументах, с помощью которых я мог предотвратить этот акт — приказать единственному министру в этой Аудиенсии и его помощнику под страхом великого отлучения и [штрафа] в пятьсот дукатов серебром воздержаться и удержаться от заседания в качестве судей и ведения дел Аудиенсии, формирование которой, по моему суждению, было недействительным, — я действовал соответственно, в соответствии с мнениями, для которых я получил подтверждение голосованием моего капитула и настоятелей святых религиозных орденов. Пользуясь этим средством для прекращения противоречия, как способствующим общественному спокойствию, к которому я стремился, не вмешиваясь в дела губернатора, я издал два предупредительных указа, в которых отдал приказы, как указано выше, дабы в то же самое время они могли быть уведомлены указанному министру и его помощнику; и я поручил это дело докторскому канонику моей церкви, дабы он, как благоразумный и способный человек (поскольку он является утренним профессором канонического права для его Величества), мог провести его с суждением и предосторожностями, которые желательны в деле столь деликатном. Он отправился исполнять это поручение в зал Аудиенсии, в котором здание этот единственный министр этого суда имеет свое пребывание, оставляя обязательства своего ранга и попирая как человеческие, так и божественные законы. Едва он услышал мое имя, когда началось уведомление об этом указе, как он вырвал его из рук докторского каноника и разорвал на куски; он потребовал меч и щит и защиты короля; и он издал столько криков и покинул свою комнату с таким шумом, что потревожил весь дворец губернатора. Он подстрекал губернатора так, что без каких-либо ордеров и без заседания этой так называемой королевской Аудиенсии он схватил указанного каноника и пребендария доктора дона Хуана де ла Фуэнте, который сопровождал его, в портике тюрьмы суда; и там они оставались, окруженные солдатами с пиками и обнаженными тесаками, в течение всей ночи 10 октября. В то время он отдал приказы окружить весь свой дворец охраной пехоты и не позволил, чтобы три священнослужителя поднялись, чтобы увидеть его, которых я послал с вежливым посланием, чтобы получить информацию о мотиве этого необычного разбирательства. Губернатор отдал приказы задержать их в караульном помещении, где они оставались среди сброда солдат, подверженные суровости ветра и дождя, который шел в ту ночь, до утра; а затем они заперли священнослужителей в маленькой комнате, которая была соединена с караульным помещением алебардщиков, без какой-либо еды — от чего город начал беспокоиться. Докторский каноник и пребендарий были доставлены эскортом солдат с офицером в замок и форт Сантьяго, где комендант держал их взаперти под охраной своих солдат и без какого-либо общения [с другими лицами]; и как только они достигли этого места, на рассвете, военный пароль был изменен, [сопровождаемый] [стрельбой] пушки, заряженной ядрами, и [боем] военных барабанов; и колокола были прозвонены как призыв для всего города. Встревоженные этим сигналом — который эдиктом, опубликованным в предыдущем году, был дан для их присутствия в королевском дворце, — все граждане собрались там; и когда они собрались, покойный губернатор обратился к ним с энергичным призывом, чтобы они защитили королевскую юрисдикцию, которую, как он предполагал, я повредил и узурпировал. Он осудил мнения двух университетов и отчитал лиц, которые подписали их, говоря, что они не понимают законов и что они тревожат церковь так же, как один Молинос и один Лютер тревожили ее.

После шести часов утра 11 октября, поскольку мне было очевидно, что уведомление было фактически сделано — информацией, которая по моему приказу была получена; и коротким письмом, которое они принесли мне от указанного докторского каноника и пребендария, в котором они уверяли меня в своем заключении из-за уведомления единственному министру Аудиенсии о предупредительном указе (который был сделан ipso voce), предупреждая его, что его имя будет помещено в список отлученных [tablilla], — как и старшему сыну губернатора (который был сархенто-майором этой армии) и его адъютанту, я отдал приказы, чтобы они были объявлены публично отлученными, около семи часов утра.

В тот час настоятели святых религиозных орденов с другими видными религиозными деятелями, которые находились под их руководством, собрались в моем архиепископском дворце, чтобы утешить меня в беде, которая постигла меня от столь шумных приготовлений и насильственных демонстраций; и пока мы обсуждали эти дела и выводили из этих предпосылок злые последствия, которых открыто опасались для церковного поместья, через двери моего архиепископского дворца (которые были открыты) вошли военные офицеры, вооруженные, с большим количеством солдат; и, заполнив дворец и окружив его пехотой, офицеры поднялись наверх вместе с адъютантом, который был публично отлучен, пока не достигли комнаты, где я находился с указанными настоятелями и религиозными деятелями. Капитан по имени дон Педро де Веласко сказал, что он пришел от имени его Величества и по приказу его губернатора и генерал-капитана, чтобы я мог пойти с ним в королевский суд; и он не принял ответ, который я дал ему в письменном виде, уверяя меня, что он под страхом смерти, если поступит иначе. Хотя я не считал суд, в который он вызывал меня, королевским судом, поскольку единственный аудитор, который составлял его, был отвратителен, я решил пойти (как я торжественно заявил) из соображений общественного спокойствия и уважения, должного королевскому имени его Величества. Но как только я покинул свой дворец, военные офицеры и солдаты окружили меня; и когда мы достигли двери апартаментов губернатора, в которые я должен был войти, я увидел, что она заперта. Я осознал обман и злонамеренную уловку, с помощью которой они выманили меня [из моего дома]; и я заявил об этом, а также о том, что не пойду по своей воле ни в какое другое место, кроме королевского суда. Я пытался укрыться в королевской семинарии Сан-Фелипе, чтобы не промокнуть от сильного дождя, который шел, но военные офицеры не позволили мне сделать это; и поэтому я прислонился к косяку двери, которая стояла открытой в частном доме. Сархенто-майор, который был сыном губернатора, извинился за участие вместе со своим отцом в этом обмане, поскольку это требовалось от него. Дон Бенито Карраско, алькальд-ординарий, пришел сообщить мне приказ его Светлости, что я должен идти туда, куда меня понесут военные офицеры и солдаты. Они, видя мое нежелание, подняли кресло, в котором я сидел, и силой понесли меня на общественную улицу, где находились мои носилки, в которые я должен был войти, чтобы избежать еще более позорных, скандальных и святотатственных актов; и я позволил нести себя — окруженный вооруженными солдатами, как будто я был преступником, совершившим чудовищные правонарушения, — через общественные улицы в форт и замок Сантьяго. Там они передали меня как заключенного коменданту дону Игнасио Навамуэлю, и он принял меня как такового и держал меня в своем жилом доме; и сархенто-майор, который оставался командовать в моем архиепископском дворце, не позволил им принести мне кровать и маленький сундук с одеждой, которые члены моего домашнего хозяйства пытались отправить мне для моего личного комфорта и чистоты.

После моего захвата они приступили к перевозке других заключенных с охраной солдат: моего секретаря, который был заключен в том же замке; комиссара Крестового похода; школьного учителя и пребендария собора; комиссара и секретаря Святого офиса Инквизиции с двумя другими религиозными деятелями Святого Доминика; настоятеля монастыря Сан-Агустин; ректора колледжа Общества Иисуса вместе с мастером отцом Авиной; и моего провизора — поместив их в казармы пехоты и помещения королевской бухгалтерии с приказами, чтобы никто не говорил с ними. Они унесли бы таким же образом всех лиц, которые находились в моем дворце, если бы простой народ не воспротивился им; ибо кажется, что намерение губернатора было, как показал его соответствующий секретарь, схватить всех лиц, которые подписали мнения, которые университеты дали мне.

Для этого столь отвратительного дела не было причины с моей стороны, поскольку я не преследовал никакого собственного решения, которое было бы противно королевским законам его Величества; не был и предупредительный указ такого характера, который был уведомлен единственному аудитору, из которого состояла королевская Аудиенсия, — ибо этим документом я стремился, как прелат, лишить губернатора пагубных средств, которые он использовал, дабы у него не было в его правительстве иного закона, кроме его собственной амбициозной и развращенной воли. Ни для осуществления моего захвата под предлогом изгнания он предварительно не предпринял шагов, которые предусматривают королевские законы; ибо не были изданы королевские указы, которые должны были быть, чтобы узнать, было ли какое-либо неисполнение послушания с моей стороны — разбирательство, которое требуется для того, чтобы штраф [потери] временных доходов мог быть применен к священнослужителям, — как засвидетельствовали сам аудитор и его помощник. Ибо было решено на заседании, которое они провели 9 октября, что чиновник королевской Аудиенсии должен отправиться на совещание со мной по поводу трудностей, о которых я консультировался с губернатором; но эта формальность не была выполнена. С другой стороны, пользуясь своей административной властью — на что в то время они также согласились — для использования в случае любой чрезвычайной ситуации, когда возникла та, что была вызвана криком, который этот единственный аудитор поднял в то время, когда он был уведомлен об указанном предупредительном указе, губернатор принудил их [т.е. аудитора и его помощника] продиктовать акт, предполагая, что это акт, исходящий от королевского суда (хотя это было не так), в ночь на 10 октября, в котором они решили, что то, о чем было договорено днем ранее, должно быть выполнено в отношении использования [губернаторской] административной власти против моей личности и личностей других священнослужителей. Хотя, чтобы оправдаться за многие правонарушения, которые они совершили на этом столь раздорном заседании [acuerdo], они предпринимают попытки воспользоваться страхом и принуждением, в которых, по их словам, губернатор держал их, я не знаю, может ли помочь им это уклонение, которое они используют в качестве оправдания, когда как христиане они знают, что должны умереть, а не грешить; и когда, поскольку они могли воспользоваться привилегией убежища (как это сделали другие), чтобы предотвратить вред своим душам, они не сделали этого, заботясь о комфорте своих тел.

После того как произошло несчастное событие, которое я описал, все люди поспешили к замку, где я находился, и, без возможности с моей стороны противостоять их порывистости, они освободили меня из этого места, в целом провозглашая меня своим губернатором от имени его Величества. Это был величайший удар, который мог случиться со мной, и я протестовал против этого пред Богом [говоря, что], если мое заключение и его предыдущие трудности могли послужить мне умерщвлением, эта демонстрация огорчила меня гораздо больше, без сравнения, как будучи столь полностью противной моему собственному суждению и характеру. Но люди, которые все еще оставались под оружием, кричали, что не сложат свое оружие, пока я не приму от имени его Величества правительство над ними. На это я сделал все возможные протесты и усилия, чтобы противостоять этому, с видными и учеными лицами города, не только священнослужителями, но и мирянами; но поскольку они были единодушно согласны, с общим чувством и мнением, что я должен по совести и справедливости принять эту должность ради успокоения этого сообщества, которое в противном случае подверглось бы большому риску, и беспорядки увеличились бы и стали бы причиной больших несчастий и более насильственных смертей, — я был вынужден принять указанное правительство, жертвуя своим собственным [образом] жизни ради служения Богу нашему Господу и его Величеству (которого да сохранит Бог) и ради благополучия людей.

Невозможно, даже с величайшей заботой и вниманием, рассказать об этом деле со всеми его обстоятельствами, столь чудесными и таинственными были многие из них. Также невозможно объяснить разоренное, опустошенное и неустроенное состояние, в котором все остается; поэтому я скажу лишь вашему Преподобию, что прошу вас иметь сострадание ко мне и что вы будете искренне вверять меня Богу нашему Господу в своих молитвах, дабы Он даровал мне свет, суждение и силу для великой задачи, в которой я занят. Я остаюсь, как и должен, полностью в распоряжении вашего Преподобия, постоянно умоляя, чтобы Его [Божественное] Величество сохранил вас на счастливые годы, как я желаю. Манила, 28 июня 1720 года.

[Франсиско, архиепископ Манилы].

1 Суньига говорит (Hist. de Philipinas, стр. 443–445), что мавры Холо и Минданао, хотя их правители номинально были в мире с испанцами, часто разоряли острова, султаны делали вид, что не могут сдержать своих подданных; Бустаманте соответственно решил восстановить крепость в Замбоанге, но когда он представил этот план хунте чиновников казны, они отказали ему голосованием десяти против семи — на том основании, что форт не приносил никакой пользы против мавров и вызвал бы чрезвычайные расходы. «На самом деле весь ситуадо этого военного поста составляет, в припасах и деньгах, около 25 000 песо, что служит лишь для обогащения губернатора, который присылается из Манилы каждые три года. Против большинства голосов в хунте губернатор отдал приказы восстановить пост, раздражая умы людей и давая повод недовольным преувеличивать его деспотизм. Отцы-реколлекты, которые вернулись в провинцию Каламианес, потому что светские священники — которых епископ Себу разместил там, когда реколлекты покинули ее, — не могли содержать себя там из-за мавров, возвели на деньги своей провинции некоторые маленькие форты, едва заслуживающие этого названия, которые не укрывали многие места на тех островах от пиратов; и они просили губернатора основать пост на острове Парагуа, в Лабо, надеясь, что таким образом они будут освобождены от этих надоедливых врагов. Губернатор согласился на это и основал пост [там] с гораздо меньшими затратами, чем в Замбоанге, но столь же бесполезный».

2 Иезуит Дельгадо говорит об этом (Hist. de Filipinas, стр. 205): «Я был в то время в Маниле и видел тела тех несчастных людей, волочимых, лишенных одежды и покрытых какими-то старыми лохмотьями; и я был вынужден, чтобы войти в прихожую дворца, перешагнуть через тело губернатора, которое лежало поперек порога двери». Редактор Дельгадо воспроизводит в сноске письмо Отасо (q.v. в этом томе, post) со следующим замечанием: «Дон Хосе Монтеро-и-Видаль в своей Historia de la piratería, т. 1, стр. 254, утверждает, что дон Фернандо де Бустаманте был убит в мятеже, во главе которого встали иезуиты. Следующий документ покажет этому джентльмену ложность его утверждения».

3 Архиепископ Куэста передал правительство островов преемнику Бустаманте, маркизу де Торре Кампо, который вступил в него 6 августа 1721 года. Домашнее правительство осудило Куэсту за слишком малую строгость в расследовании убийства Бустаманте и перевело его на епископство Мечоакан, Мексика. Он прибыл в Акапулько 11 января 1724 года, принял управление своей епархией 18 апреля и умер 30 мая следующего года.

4 «Долгая резиденсия преследуемого аудитора Торральбы — заключенного иногда в Кавите, а иногда в Маниле и всегда нагруженного насмешками и досадами — была урегулирована Советом Индий, который приговорил его к уплате штрафа в 100 000 песо, помимо 20 000, наложенных ранее, с пожизненным лишением должности и изгнанием из Мадрида и Филиппин. Он был доведен до такой нужды, что должен был просить милостыню, чтобы содержать себя; и когда он умер в 1736 году, он был похоронен как нищий в [церкви] Сан-Хуан-де-Диос». (Монтеро-и-Видаль, Hist. de Filipinas, i, стр. 436.)

5 Согласно Суньиге (Hist. de Philipinas, стр. 443), ненависть граждан возникла из-за того, что суровое взыскание Бустаманте долгов, причитающихся королевской казне, — многие из тех, кто был должен королю, умерли или находились в большой бедности, — вынудило поручителей платить эти долги; это было настолько возмущено ими, что граждане Манилы начали ненавидеть губернатора.

6 В рукописях Вентура дель Арко (библиотека Эйера), iv, стр. 433–435, есть письмо, по-видимому, одного из иезуитов, описывающее эту атаку; оно отличается от письма Консепсьон в некоторых пунктах. Атака была совершена маланаосами из Ла-Сабанильи под предводительством вождя Баласи; и предупреждение об этом было отправлено губернатору Себастьяну де Аморене за пять дней до этого принцем Радиамурой, братом султана Минданао. Атака была совершена «королем» Холо и Бухайена со 104 хоангами и силой в 3000 человек на суше и на море. В форте было не более 200 человек — пампангосов, креолов (вероятно, «мореносов», то есть малабарцев и т.д.) и нескольких испанцев; но они сражались так храбро, что враг не мог ничего добиться в осаде в течение трех месяцев. Наконец Радиамура послал силу в 1090 человек на помощь испанцам, и при этом враг снял осаду и вернулся в свои дома. Вышеупомянутому документу предшествует отчет (стр. 409–432) о делах в Замбоанге с момента его восстановления до 1721 года, также из рук иезуита. Писатель говорит, что 3000 человек были посланы для этого предприятия, которые построили город за несколько месяцев, хотя и в величайших трудностях, прежние здания были разрушены, а место заросло кустарниками и деревьями. К тому времени Бустаманте, казалось, забыл о предприятии, и они были заброшены и оставлены без помощи. Из солдат «некоторые имели лишь небольшое жалованье, а большинство из них — никакого; и рабочие были почти все вынуждены служить за свой собственный счет». Последовали дезертирства, так что «в конце шести месяцев осталось едва 300 человек; и из них немалое число умерло, и многие из них были больны, побежденные трудом, или голодом, или необычной трудностью работы на твердой почве». Столь велики были их страдания, что они говорили о том, чтобы оставить форт и вернуться в Манилу; но в следующем феврале несколько иезуитов прибыли в Замбоангу и принесли известия, что новый губернатор (Аморена) должен прийти с подкреплениями и запасами денег и еды. Это было осуществлено в июне, когда 200 солдат прибыли из Манилы; в то время как в мае иезуит Хосе де Сиса привез из Себу запасы денег и еды с 200 бохоланцами, которые, однако, «очень боятся мавров». Губернатор Куэста послал приказы старым солдатам в Замбоанге вернуться в Манилу, а бохоланцам — вернуться в свои деревни; таким образом, гарнизон был оставлен в плохом состоянии, чтобы противостоять врагу, что, вероятно, придало смелости маврам атаковать форт в следующем декабре, как сказано выше. Упомянутый здесь писатель утверждает, что иезуитам удалось совершить удивительное количество обращений, почти 600 человек были крещены в округе Замбоанга.

7 Испанское Instituta, т.е. компендиум римского гражданского права, составленный императором Юстинианом. Упоминание «университета» в этом предложении, по-видимому, относится к Сан-Хосе, иезуитскому учреждению.

8 Так в Вентура дель Арко; но изъявительная форма во втором предложении кажется едва ли удовлетворительной. Скорее следовало бы ожидать сослагательного наклонения с ut, что заставило бы его читать: «Кто они, чтобы мы могли хвалить их?»

9 Куэста здесь намекает на указ, предписывающий сдачу записей, и на его посягательство на церковный иммунитет.

10 В тексте malos fundamentos; но malos кажется невероятным, как примененное к собственным мерам архиепископа. Это может рассматриваться, вероятно, как ошибка переписчика для solos.

11 Мигель Молинос был испанским богословом, родившимся в Сарагосе в 1627 году. Он был одним из мистических мыслителей и привлек значительное число последователей не только в Испании, но и в Риме, где в конце концов поселился. Там он опубликовал книгу под названием Guia de la piedad, в которой преподавалось учение, называемое «квиетистским»; оно было осуждено Иннокентием XI, который приказал поместить его в темницы Инквизиции, где он и умер (1696). Интересный отчет о нем дан в историческом романе Дж. Х. Шортхауса «Джон Инглесант».

12 Когда архиепископ Камачо попытался обеспечить соблюдение епископского права посещения регулярных кураторов, настоятели орденов ответили ему «сначала устно, а затем в письменном заявлении, которое было составлено иезуитом отцом Авиной, который был аудитором королевской Аудиенсии Манилы». (Historia Суньиги, стр. 398.)

13 Испанское economica potestad; но слово economica здесь применяется в необычном смысле, который не становится очевидным из определений в лексиконах. Возможно, что, как здесь используется, оно происходит от ecónomo, «тот, кто назначен управлять и собирать доходы церковных должностей, которые являются вакантными или удерживаются в доверительном управлении» (Барсия) — губернатор, обладая этой властью, пытается форсировать вакансию на должностях архиепископа и других, чтобы он мог использовать эту власть. Или economica может означать «резерв», примененный к полномочиям, помещенным в руки губернатора в резерве, только для использования в чрезвычайных ситуациях.

14 «Никогда не было видно мятежа [народа], в котором амбиции были бы менее доминирующими; все были довольны своими собственными должностями и тем, что видели себя свободными от несправедливых и насильственных тюремных заключений. Только архиепископ, который поднялся до должности губернатора, был встревожен и беспокоен; но его ум несколько успокоился, когда он получил королевский указ, в котором его Величество поручил архиепископу восстановить королевскую Аудиенсию на той же основе, которая была прежде, и освободить сеньора Веласко; и, в случае если ему будет препятствовать губернатор, отстранить последнего от его должности и самому принять правительство лично — что было почти тем же самым, что только что было достигнуто, насколько это восстание касалось его». (Суньига, Hist. de Philipinas, стр. 463.)

ПИСЬМО ИСПАНСКОГО ОФИЦЕРА

Кузен, друг и сударь:

С приходом галеона, прибывшего сюда из Новой Испании в конце июля прошлого, 1729 года, я получил два письма от Вашей Милости того же содержания, датированные 19 апреля 1728 года. Хотя они доставили мне величайшее удовольствие, утешив меня, как и всякое письмо от Вашей Милости, которое мне выпадает счастье видеть, я не мог и до сих пор не могу выразить свои чувства по поводу содержащихся в них новостей о тяжкой болезни, воспалении в груди, от которого Ваша Милость страдали столь долгое время; я очень беспокоюсь о том, чтобы Ваше выздоровление продолжалось, дабы Ваша Милость могли полностью от него избавиться (как я надеюсь, Вы уже избавились) и восстановить превосходное здоровье, которое, искренне надеюсь, Вы будете сохранять еще долгие годы. Посреди столь многих невзгод, что окружали меня, Богу было угодно даровать мне милость доброго здоровья, столь щедро, что кажется, будто Он отлил меня из бронзы; ибо Он сохранил меня посреди стольких бед без малейшей головной боли, вопреки моему обычному состоянию, за что я возношу бесчисленные благодарности Его великой благости, оставаясь, как и всегда буду, столь преданным Вашей Милости, как Вы, должно быть, хорошо знаете.

Губернатор этих островов, дон Фернандо Бальдес Тамон, благополучно прибыл сюда на вышеупомянутом галеоне и, соответственно, вступил в эту должность, в которой продолжает проявлять то искреннее рвение, что движет им в стремлении к тому, что наиболее соответствует справедливости. Из того места, откуда в этот город была отправлена почта, пришедшая на том же галеоне, он написал мне — из-за новостей, которые сообщили ему там о моих бедах, — с очень сердечными выражениями привязанности; и как только он прибыл сюда, он начал подтверждать это впечатление не только своими доверительными беседами по различным вопросам и заботой о комфорте некоторых моих подчиненных — в которых, к сожалению, несомненно, из-за отсутствия у меня средств, я, тем не менее, разочаровываюсь, испытывая [от них] в ответ ту неблагодарность, что всегда здесь более чем в избытке, — но и публично демонстрируя, что он ценит мою бесполезность выше других [даже]. [Он делал это] таким образом, что, заметив это, зависть и предубеждение были возбуждены, особенно у лиценциатов и аудиторов, чтобы увидеть, как они могут лишить меня покровительства этого джентльмена. Не только чтобы показать свою благодарность за его вышеупомянутые добрые намерения, но и чтобы выполнить благоразумный совет, который угодно было дать мне Вашей Милости, я старался следовать с тех пор линии ответа на его доброту, как подобает, проявляя свое чувство долга, насколько мог, и даже посреди многих денежных потерь, которые я испытал — вызванных не расточительностью, поскольку я старался жить так же просто, как религиозный человек, а неудачным исходом ярмарок, на которых все было потеряно, помимо неожиданного уничтожения имущества, когда галеон потерпел крушение в 726 году. За день до того, как он вступил в управление, я преподнес ему жезл [должностной], сделанный из золота, с бриллиантом, который я велел вставить в его наконечник, оцененный более чем в шестьсот песо. Дон Фернандо по-прежнему сохраняет ко мне доброе расположение, хотя эти негодяи не ослабили своих извращенных замыслов. Ваша Милость можете быть уверены, что с моей стороны не только не будет дано ни малейшего повода для того, чтобы он охладел ко мне, но я, напротив, буду стремиться обеспечить обратный результат во всем, что касается должного ему поведения. Ваша Милость, пожалуйста, скажите то же самое всем своим почтенным друзьям, которые, движимые [той же] привязанной верностью, которую я признаю по отношению к Вашей Милости, всегда оказывали нам поддержку, обязуясь продвигать мои интересы у него — особенно сеньорам Легарра и Матурана. Последний сам сказал мне, что дон Фернандо связан с ними узами великой дружбы и что они приложат особые усилия, чтобы поговорить с ним от моего имени. Хотя со своей стороны я выражаю им благодарность, соответствующую чрезвычайному обязательству перед ними, в котором я всегда буду оставаться, я тем временем выполняю это обязательство без [ненужной] задержки, к следующему галеону (поскольку [краткое] время не дает мне досуга для этого), занимаясь делами вышеупомянутых джентльменов, сеньоров Легарра и Матурана — и в отношении других. В силу знания того, что Ваша Милость можете оказать мне любезность, облегчив те, что есть, я верю, что Вам будет угодно продолжать оказывать мне то многое, чем я Вам обязан, и за что я всегда буду оставаться перед Вами в большом долгу, попросив их, чтобы при первом же случае или в ответ на это они соизволили оказать нам новую милость, поблагодарив этого рыцаря; ибо это будет обстоятельство, которое доставит ему удовольствие и, безусловно, будет весьма кстати. И в случае, если они согласятся оказать нам эту новую честь, я верю, что Ваша Милость, пожалуйста, устроите так, чтобы письма пришли через мои руки, дабы я мог вручить их ему.

Из писем, которые я писал Вашей Милости в вышеупомянутом прошлом году, Вы будете полностью осведомлены о чрезвычайной ссоре, в которую я был вовлечен из-за дурного совета и эгоистичных замыслов отца моей жены доньи Марии Хосефы, поощряемого сеющими раздор сторонниками, которые у него есть. К этой теме я должен добавить, что вскоре после того, как галеон, везший вышеупомянутые письма, отплыл из этого места, упомянутая донья Мария Хосефа с большим рвением выразила свое желание вернуться домой со мной, настоятельно умоляя, чтобы я позволил ей сделать это как можно скорее. Поскольку отношения между нами были таковы, а судебный процесс был близок к своему окончательному пределу (поскольку все доказательства [необходимые] для его решения уже были представлены), и поскольку, судя по тому, что выяснялось в ходе процесса, с моей стороны можно было причинить много неприятностей ее отцу, чтобы это послужило предупреждением и исправлением злобы и злого умысла, с которыми он затеял эту ссору, я решил, отвечая на добрую волю упомянутой доньи Марии Хосефы, доставить ей удовлетворение, [удовлетворив] ее просьбу. В качестве коррелята [этому] я совершил подвиг, закрыв глаза в отношении того же самого ее отца на тот вред, который он всячески пытался мне причинить; так что, хотя я мог, ожидая решения [судебного процесса], которое, как говорится, уже было у меня в руках, — нанести ему тягчайший вред, несмотря на все это, с того времени я принял твердое решение, что в случае, если мы с доньей Марией Хосефой воссоединимся, как мы ожидали, я не только внесу свою лепту в то, чтобы из этого не последовало для него ни малейшего [вреда], но что мы будем поддерживать такую гармонию, чтобы об этом деле больше не вспоминали. Следуя этому решению, и потому что мне казалось, что это лучший способ жить в соответствии с заповедями Божьими, я говорил на эту тему с бывшим губернатором и с архиепископом — которые, из-за своего искреннего желания, как главы государства, чтобы этот результат был достигнут, были невыразимо рады, что мы с доньей Марией Хосефой пришли к столь хорошему решению. Немедленно они провели совещание относительно мер, которые следует принять, чтобы это воссоединение могло быть осуществлено как можно скорее; и поскольку им показалось лучшим, чтобы это было сделано через переговоры с ее отцом, так как она просила меня, чтобы дело было устроено таким образом, они согласились поговорить с ним об этом; этим делом занялся архиепископ от своего имени и от имени губернатора. Хотя этот джентльмен [т.е. отец доньи Марии] ответил архиепископу правдоподобными доводами о том, что наш союз зависит не от него, а от вышеупомянутой доньи Марии Хосефы, но что он, тем не менее, поговорит с ней с целью содействия этому, он действовал столь лживо, что вместо того, чтобы посвятить себя выполнению этого обещания, он сделал то, что отправился, спустя короткое время после того, как покинул присутствие архиепископа, в то место, где (как я сообщал Вашей Милости в моих предыдущих письмах) пребывала донья Мария Хосефа. [Там], подобно льву с цепи сорвавшемуся — подстрекаемый мыслью о том, что дал ему понять архиепископ, а именно, что мы с доньей Марией Хосефой, безусловно, сойдемся в очень короткое время, и своим собственным представлением о том, что мы общались друг с другом с этой целью, — он начал угрожать ей в самых экстравагантных выражениях, чтобы не только разрушить ее намерение примирения, но и помешать ей иметь малейшее общение со мной. Не останавливаясь только на этом, его нелепое поведение зашло так далеко, что он посетил провинциала ордена Святого Доминика; и последний, будучи его хорошим другом и человеком столь превосходного суждения, как он показал в этом деле, выполнил его требование — которое заключалось в том, чтобы провинциал привел в исполнение любые приказы, которые он [т.е. отец моей жены] даст настоятельнице дома, где находилась донья Мария Хосефа. Настоятельница принудила эту даму покинуть комнаты, в которых она жила, выходившие на улицу, и поместила ее в другие, где я никак не мог говорить с ней ни с какой стороны. Они наложили на нее такие ограничения, что она испытывала невыразимую скорбь из-за этой и других крайне неподобающих мер, которые они предприняли — доходя даже до того, что [они не допускали] дочь, которую я имел от доньи Рафаэлы (да хранит ее Бог), когда узнали, что эта девочка в прошлые разы ходила в тот дом из-за просьбы, которую упомянутая донья Мария Хосефа обратила ко мне, чтобы я прислал свою дочь к ней; ибо они приняли меры, чтобы лишить ее удовольствия иметь девочку при себе, пользуясь теми же средствами, которые использовал Ирод, когда опубликовал указ об избиении младенцев, чтобы смерть Христа, нашего благословения, могла быть включена в него. Ибо, не стреляя открыто в окно, в которое они целились, чтобы достичь своей цели, провинциалом были отданы приказы, чтобы ни в коем случае ни одной молодой девушке не было позволено входить в дом — несмотря на тот факт, что до тех пор не было высказано ни малейшего возражения против допуска любой из девочек, которые были возраста моей дочери, и даже когда они ходили в тот дом дольше, чем она. Когда я узнал обо всех этих и других неправомерных действиях, я довел их до сведения архиепископа, который был поражен — изменив мнение, которое он составил об отце моей жены по его предыдущим действиям, и будучи столь же удивлен провинциалом за его действия, способствующие разбирательствам, в которых он должен [скорее] чувствовать столь большие угрызения совести, следуя примеру этого человека. Архиепископ сделал ему чрезвычайно суровый выговор, и провинциал также не остался без других, которые для человека, менее увлеченного страстями, послужили бы полным исправлением. Наконец, когда отец доньи Марии Хосефы увидел, что эти и другие злонамеренные и необычные меры — которыми он тайно пользовался, чтобы достичь цели, которая направляла его к действиям в отношении судебного процесса, которые были неподобающими и несправедливыми, — постоянно подводили его, и что, следовательно, дело нашего примирения постоянно принимало такой оборот, что оно будет очень скоро завершено, он уступил внешне из-за своего страха, что это произойдет без малейшего его вмешательства в дело. Через посредничество того же провинциала дело было обсуждено с архиепископом и губернатором; и таким образом его завершение было устроено, так что через несколько дней после середины июля мы с доньей Марией Хосефой воссоединились, причем бывший губернатор добился примирения между ее отцом и мной двумя или тремя днями ранее.

Аудитор Мартинес, который, как я сообщал Вашей Милости, вел судебный процесс в силу комиссии, которую дал ему для этой функции вышеупомянутый бывший губернатор, маркиз де Торре Кампо, как только до этого города дошли новости о том, что нынешний губернатор прибывает на галеоне, предпринял со своей стороны невероятные усилия, чтобы это дело было улажено. Он жадно стремился с особой активностью не только к тому, чтобы это урегулирование было осуществлено, но и к тому, чтобы все официальные акты были сожжены — процедура, которую все здесь [не]одобрили; ибо без сомнения цель, которая больше других направляла его, заключалась в том, что, зная свою собственную вину в безумных действиях, которые он совершил в своей страсти, он желал исправить ее или [скорее] скрыть ее этим средством — опасаясь, что если это дело не будет завершено до прибытия губернатора сюда, последний сделает с ним то, что правильно; более того, почти та же идея возникла из-за того, что касается предыдущего губернатора, посредством того, что это стало известно или выяснилось таким же образом. Аудитор проявил замечательную активность в урегулировании [судебного процесса] с того времени, когда упомянутый галеон обычно встречал очень небольшую задержку в достижении этих островов, и делал это с гораздо большей живостью, как только узнавал, что галеон с нынешним губернатором уже находится внутри них; и, по правде говоря, если бы последний прибыл в этот город до того, как это дело было урегулировано, не подлежит сомнению, что он доставил бы им много хлопот посредством него и знания, которое с большой точностью он получил с того времени, как вошел на острова, о бесчинствах и несправедливостях, которые совершались против меня, судя по той великой боли, которую он чувствовал из-за них, и намекнул мне при первом случае, когда я пошел его видеть. Это было сразу после того, как он прибыл за стены этого города, где он был обязан оставаться, пока не вступил в управление, вследствие обычая, который преобладает здесь в этом отношении.

Директор, который был у отца моей жены для [дела] судебного процесса или для составления его заявлений в суде, укрылся в одной из церквей недалеко от города, как только узнал, что губернатор прибыл сюда. Последний, поняв, сколько злых дел совершил этот человек, помимо тех, что он практиковал в том деле [моем], пожелал, чтобы — поскольку в настоящее время его нельзя было наказать соразмерно тому, что он заслуживал, из-за того, что он находился в этом убежище, — его отправили на какой-нибудь военный пост, не только чтобы это послужило ему исправлением, но и с намерением, чтобы это сообщество было освобождено от человека столь совершенно извращенных практик, и чтобы ему не давали возможности продолжать их. Поэтому он провел консультацию по этому вопросу с архиепископом, который, обладая тем же знанием, что и губернатор, относительно порочности этого человека и великой целесообразности отправки его на военный пост, и будучи уверенным, что святилище, которым он пользовался, не будет нарушено другим наказанием, очень охотно согласился с планом и распорядился удалить этого человека из того святилища, чтобы обезопасить его (как он и сделал) в тюрьмах архиепископа. [Там он оставался], пока его не увезли оттуда около двух месяцев назад по приказу того же губернатора на военный пост, который является наиболее отдаленным в этой юрисдикции. Усилия, которые этот негодяй предпринял, чтобы увидеть, может ли он избежать отправки отсюда, были многочисленны; и они были столь необычными, странными и предосудительными, что кажутся невероятными — как Ваша Милость признаете из одного из них. Это то, что он притворился, будто болен, и так искусно, что губернатор, послав двух врачей осмотреть его, были убеждены, видя его, что он действительно должен быть очень болен. В то время он практиковал уловку, разыграв роль умирающего, столь искусно, что по нему даже звонили в погребальный колокол; но факт в том, что вскоре после того, как это было сделано — когда врачи ушли, как и религиозный человек, который был вызван и поспешил к нему, — стало известно, что он приказал женщинам принести ему немного еды и что он исполнил свою роль так же хорошо, как мог бы хороший могильщик. Эта уловка вызвала здесь много веселья, как только она была обнаружена, как и следовало ожидать от ее необычности.

Отец доньи Марии Хосефы часто приходил в наш дом после того, как мы примирились, и, следовательно, я ходил в тот, в котором жил он, и со своей стороны проявлял к нему ту же доброту, что и прежде — не только потому, что моя добрая воля простила его, но из-за обещаний, которые мы дали друг другу по случаю, когда предыдущий губернатор сделал нас друзьями, или, скорее, примирил нас, что мы будем продолжать в будущем без малейшего изменения. Несмотря на это, [он действовал странно] — не знаю, было ли это потому, что его извращенный ум был, как результат неудачи его злых замыслов, постоянно поврежден; или потому, что он сформировал мнение, что я имел некоторую долю в удалении вышеупомянутого его директора из церкви, чтобы изгнать его на военный пост. Эта [последняя] идея противоречила фактам дела; ибо верно, что я не имел даже малейшей тени соучастия в том инциденте. Это он [т.е. отец моей жены], который (в то время, когда его директор находился в вышеупомянутой архиепископской тюрьме), идя пешком по улице, по которой я ехал в форлоне на противоположной стороне [от него], начал, когда я приблизился к нему, метаться как сумасшедший и произносить такие оскорбительные выражения, что, хотя я не мог из-за шума, производимого форлоном, разобрать, что он имел в виду под ними, они заставили меня, несмотря на то, что я выезжал по срочному делу, приказать форлону остановиться, чтобы выяснить, что было причиной этого крика или что с ним случилось. Немедленно он двинулся как дикий зверь к стороне форлона, где начал, с тем же диким поведением, что и прежде, разражаться экстравагантными высказываниями, такими как «Что это за негодяйство и злодейство?», с другими, которые были столь же или даже более неуважительными. Когда я увидел это, хотя я не мог не разогреться внутри [от поведения] столь необычного, невежливого и, кроме того, без причины, я сохранял внешне лицо без малейшего изменения; и в этой позиции я увещевал его — говоря, что он должен сказать мне, что заставило его действовать так, поскольку я не знал причины; и что он должен стараться смягчить свое поведение и не применять такие выражения ко мне, а должен использовать такие термины, как подобает. С этими и другими аргументами, и мягким способом, которым я изложил их ему, можно было ожидать, что он, если бы не был ослеплен страстью, прекратит свое безумное поведение; но он был столь противоречив, что проявил даже гораздо большее возбуждение и разразился еще более дикими высказываниями. Несмотря на то, что столь великая провокация была достаточной, чтобы заставить меня выйти без малейшей задержки из форлона, чтобы получить удовлетворение от него, я был столь терпелив, что снова увещевал его, стремясь при этом избежать всякого насилия и со своей стороны сдержать обещание, которое во время примирения мы каждый дали губернатору, а также архиепископу, чтобы между нами не было ни малейшей неприятности. Ответ, который он дал на это, заключался в том, чтобы сказать мне, еще более сердито, выйти из форлона, и что там внизу я узнаю то, что хотел знать. При этой новой и крайней провокации, [данной] в его злой и злонамеренной манере, мое терпение иссякло, и я выскочил из форлона; но прежде чем я поставил ноги на землю, он пошел ко мне с обнаженной короткой шпагой, которую носил, с клинком размера, предписанного для шпаги, как было впоследствии обнаружено. При этом я вытащил свою собственную шпагу (которая является одной из обычного стиля); но поскольку мне было необходимо сделать необычные усилия в использовании ее, так как она была довольно ржавой, он ранил меня в это время своим оружием в два пальца левой руки. Мы нанесли друг другу удары несколько раз, во время которых — либо из-за слепоты, в которой его яростная страсть держала его, либо по какой-то другой причине, не знаю какой, — он несколько раз предоставлял мне достаточную возможность лишить его жизни, если бы я решил сделать это. Несмотря на это, поскольку я вытащил свою шпагу без иного намерения, чем защитить себя, а не причинить ему серьезный вред, я вел себя по отношению к нему соответственно; поэтому я приступил к тому, чтобы обезоружить его, и, бросив его на землю, я вытащил свою собственную короткую шпагу, чтобы он мог более ясно осознать доброту, которую я делал ему. В этот момент разные люди подошли, чтобы разнять нас; и губернатор, когда услышал об этом происшествии и чрезмерной провокации, которую я имел, отдал приказы сархенто-майору доставить моего противника в замок этого города. Что касается меня, из-за юридических формальностей [необходимых], пока не было сделано судебное расследование дела, он послал мне сообщение, предписывающее мне оставаться под арестом или задержанием дома. Прежде чем упомянутый сархенто-майор мог добраться до него [т.е. отца моей жены], чтобы проводить его в замок, профессор права, который является почетным аудитором — уроженец Леганеса, о котором я рассказывал Вашей Милости в моих предыдущих письмах и который был большим другом его, — привел отца моей жены, наполовину покрытого грязью, как он был, к присутствию губернатора; и он умолял столь настоятельно, что вместо того, чтобы отправлять его в замок, они должны перевести его тюрьму в его собственный дом, что губернатор должен был выполнить его просьбу. [Рассказ Сантистебана об урегулировании этого дела слишком многословен, чтобы повторять его здесь полностью. Суть его в том, что расследование было проведено аудитором Мартинесом и им передано в Аудиенсию, где было решено, что трудность должна быть сглажена, а стороны снова примирены друг с другом; губернатор обязан согласиться с этим решением, но остается твердым другом Сантистебана. Последний готов простить своего обидчика, но желает избежать повторения таких неприятностей; он советуется об этом с архиепископом, который обещает уладить дела с губернатором, но умирает, прежде чем может заняться этим вопросом. Позже Сантистебан и его тесть номинально примирены, но с условием, что они не ходят в дома друг друга; но Сантистебан обязан быть начеку против тайных махинаций другого.]

Вскоре после того, как губернатор вступил в обладание своим достоинством, возникла необходимость внести изменение в одну из должностей в полку по причине, которая делала такое изменение неизбежным. По этому случаю губернатор распорядился, чтобы я предложил три имени достойных лиц, которых я найду подходящими для этой позиции, чтобы из них он мог выбрать того, кого он считал лучшим — определив, что в будущем эта практика должна соблюдаться в отношении всех военных должностей, на которые он должен был делать назначения. Хотя этот регламент столь в высшей степени правилен — не только потому, что это было обычаем здесь до тех пор, пока в последние несколько лет неопытность и деспотизм некоторых губернаторов не разрушили этот метод процедуры; но потому, что во всех странах является нерушимым обычаем, что мастера-де-кампо или полковники (что одно и то же) всегда предлагали [назначения на] вакантные посты в своих организациях, — это вызвало большое удивление (или, чтобы говорить более правильно, зависть) у лиценциатов или аудиторов. Ибо, как только они услышали об этом, они пошли видеть губернатора и с такой энергией и рвением, как если бы какое-то великое преимущество могло таким образом возникнуть для них, обратились к нему, стремясь отговорить его от соблюдения этого метода — пользуясь, чтобы подстрекнуть его не позволить этому регламенту вступить в силу, хитрым аргументом, что он противоречит его собственной власти. Но губернатор, зная их добрые намерения и то, сколь весьма правильны эти предложения имен (как указано выше), отправил их прочь более оскорбленными, чем они были, когда пришли в его присутствие, из-за его ответа им, что он не может позволить назначениям быть сделанными, как они желали, поскольку это была прерогатива всех мастеров-де-кампо предлагать их — говоря, что никто не может иметь лучшего знания, чем эти офицеры имеют о достоинствах и пригодности лиц для их командования, чтобы те, кто был необходим для военных занятий, могли быть рассудительно выбраны. От этого Ваша Милость поймете, как далеко может простираться предубеждение этих лиценциатов и их чрезмерная недоброжелательность, и что я окажусь в плохом положении и могу плохо оставаться здесь с этими и другими негодяями, которые находятся в более чем обильных количествах в этой доброй земле и со столь злыми или даже худшими намерениями; и добрые намерения тех лиценциатов не останавливаясь на этом только, я расскажу Вашей Милости другой случай, в котором они показывают не меньше свою доказанную вражду.

Бывший епископ провинции Себу на этих островах, дон фрай Себастьян де Форонда, оказал мне любезность, одолжив мне шесть тысяч песо для уплаты долга. Тот джентльмен скончался, и лиценциаты начали принимать меры для сбора его эксполио, в этом узурпируя юрисдикцию губернатора; ибо кажется, что этот бизнес принадлежит контролю суперинтендантства королевской казны, которая осуществляет [этот контроль]. Они издали эдикт, предписывающий, что я, делая признание долговой расписки, которую они нашли, которую я сделал в пользу упомянутого епископа, должен немедленно произвести уплату этой суммы. Я ответил на это, что расписка была сделана мной, но что, поскольку у меня не было средств, для меня было невозможно оплатить расписку тогда, но я сделаю это, как только смогу. На это они издали другой мандат, в котором их недоброжелательность в отношении этого дела (которая, в общем, существовала долгое время) начала делать себя полностью видимой — который содержал эти выражения: «Мы приказываем вам, каждому чиновнику с назначением в качестве заместителя альгуасиль-майора этого суда, что когда вы увидите настоящее, вы приступите немедленно и без какой-либо задержки к требованию от генерала дона Мануэля де Сантистевана сдать сумму в шесть тысяч песо, которую он должен товарам эксполио преподобнейшего мастера во Христе дона фрая Себастьяна де Форонды, покойного, бывшего епископа Калидонии и апостольского правителя Себу; и если он не оплатит упомянутую сумму, вы приступите к наложению взыскания на его личность и товары до количества, необходимого для восполнения упомянутых шести тысяч песо, десятой части и расходов по сбору в обычной форме. Ибо эта команда дана эдиктом, изданным нами, пятнадцатого сентября прошлого года в этом году». Таковы выражения в декрете. Когда друг, который в других случаях, как я информировал Вашу Милость, направлял меня во всех моих судебных процессах (с которым, прежде чем отвечать, я проконсультировался по этому делу), понял хитрый способ, которым этот мандат был сформулирован — ибо хотя моя должность была указана в нем как «генерал» (которой, хотя я был одним, я не привык называть себя, как другие делают здесь), документ ничего не говорил о моей должности мастера-де-кампо; и, поскольку было важнее исказить первый судебный пункт, чем отложить в сторону последний, это было следствием того, что всякий раз, когда такое [слово неразборчиво в рукописи] приходило бы быть увиденным здесь, следовало бы, что аудиторы могли арестовать меня с этим титулом и без обращения к губернатору, который является тем, кто уполномочен делать это, когда возникает причина, — этот друг подумал, что лучше всего атаковать их контрминой. Это было ответить им (как и было сделано), что упомянутый декрет или мандат не может касаться меня, потому что не только из-за моего благородного ранга я не мог быть заключен в тюрьму за долги, но я был также исключен из этого, будучи мастером-де-кампо, так что ни в каком случае это захват моей личности не мог быть сделан без согласия губернатора. Кажется, что они, перед его глазами, издали другой декрет, говоря, что эта мера должна быть должным образом приведена в исполнение — с заявлением, что должно быть установлено, зарегистрирован ли в офисе судебного нотариуса той же Аудиенсии мой титул или есть доказательство, что я являюсь таким мастером-де-кампо; и что в последнем случае губернатор должен быть уведомлен, прежде чем они приступят к выполнению декрета, чтобы он мог дать приказы, которые предотвратят недоумение среди солдат, которых я держу как свою охрану. Губернатор сожалел об этих атаках на меня, и частично по этой причине, и потому что он желал, чтобы такой прецедент не действовал в общем, и частично чтобы избежать в том случае беспокойства, которое могло возникнуть из-за его защиты собственной юрисдикции в вышеупомянутом деле эксполио, которое эти подчиненные чиновники узурпировали у него, и видя, что у меня не было средств для оплаты этой суммы, он оказал мне особую любезность, предоставив мне пять тысяч четыреста песо — часть в жалованье, которое к тому времени было причитающимся мне, и остальное наличными, которые он приказал своему стюарду дать мне. С этим и шестьюстами песо больше, которые я получил другими способами, весь этот долг был оплачен в королевскую казну; из чего последовало, что, поскольку аудиторы не смогли обеспечить выполнение этого последнего декрета, в той мере, в какой это касалось моей личности, из-за этого депозита или платежа, который предотвратил их попытку принудить меня иметь опыт в суде правосудия, когда они услышали об этом, те прекрасные снобы-лиценциаты остались более чем поражены; и тяжкая досада, которую они испытали из-за того, что их злонамеренная хитрость и процедура были сорваны, была увеличена не мало тем, что они узнали, что большая часть предоставленной суммы была дана губернатором, который пошлет королю или в Совет Индий, по этому случаю или когда галеон отплывет в Новую Испанию, восхитительный документ — который был подготовлен другом, который, как я уже заявил, направлял меня в моем юридическом бизнесе, — в котором, рассказывая об этом действии, он доказывает вескими аргументами, что те аудиторы действовали незаконно в этом, и делает очень ясным, что они не могли и не должны были вмешиваться в этот бизнес.

Я полностью информирован о причинах, которые заставили Вашу Милость рассматривать это как нецелесообразное для представления в Совет присяжного заявления, которое я послал Вам в 725 году, о том, что было сделано до того времени в отношении дела юрисдикции малого форта. Учитывая, что, хотя губернатор знал и знает вред, который был причинен мне в том деле, ему будет угодно, чтобы отмена приговора, который, плохо посоветовавшись, его предшественник произнес, пришла оттуда [т.е. Мадрида], я верю, что Ваша Милость, получив это письмо, будете довольны устроить представление в вышеупомянутый Совет присяжного заявления всего этого судебного процесса, который я послал Вам в 727 году; и приложите все возможные усилия, чтобы обеспечить, если дело закончится, как справедливо, декрет, который я упоминал в том случае, был послан сюда. Также такие меры должны быть приняты, которые приведут к тому, что аудитору Мартинесу, который был главной причиной столь несправедливого приговора, будет дано заслуженное наказание, которое соответствует его вине; и что то же самое будет сделано, что касается алькальда Вермудеса, из-за того, что он втиснулся в узурпацию юрисдикции другого.

Что касается темы болетас, также важно продолжать [нашу] настойчивость, чтобы (как я надеюсь) декрет мог прийти, назначая мне определенно по крайней мере десять тонелад в каждом галеоне, которые составляют восемьдесят пьесас или болетас. Это число столь умеренное, как может быть понято из факта, что это едва половина суммы, с которой в прошлом было обычным для моих предшественников компенсировать себя из того, что было разрешено в галеонах последним регламентом его Величества всему корпусу граждан, [и] было тем, что обычно назначалось им в тех случаях. Это устройство будет весьма желательным, чтобы предубеждение, возникающее из различий в лицах, которые связаны в распределении пространства каждый год, не могло, с тем, что каждый будет иметь, пытаться изменить распределение того, что должно быть дано мне; также потому, что губернатор, хотя он может желать оказать мне поддержку в этой частности, не может сделать это сам по себе, так как он имеет только один голос. Кроме того, если мы рассмотрим прежние случаи, не будет странным, если плебеи со своими искусствами побудят его сделать то, что они желают. [Примечание на полях, очевидно добавленное как запоздалая мысль, гласит: «Если этот вопрос болетас окажется трудным для обеспечения (хотя это столь обычное дело, что даже полуплатному сархенто-майору по имени дон Франсиско де Карденас декрет пришел в прошлом году, который постановил, что они должны обеспечить его здесь пятьюдесятью болетас), и поддержка правительства может наконец привести к этому (если с другой стороны это не обернется, как я надеюсь), Вашей Милости не нужно беспокоить себя по этому вопросу болетас.»]

Этот джентльмен, губернатор, сказал мне, что Ваша Милость дали ему дубликаты (которые он привез сюда) отчетов, которые я сделал и послал Вам в отношении абсурдных речей, которые привычно велись здесь. Я был очень доволен этой предосторожностью (которая была весьма правильной), не только чтобы он мог прийти сюда с полным знанием и информацией о делах, и из-за выгоды, которую он извлек из них (которую он лично признал мне), но потому что с момента его прихода он доказал истинность всего, что содержится в них.

Я очень благодарен Вашей Милости за новости, которые Вы посылаете мне в отношении состояния, в котором дела находятся там [т.е. в Испании]. Я не могу выразить свои чувства по поводу смерти графа, не только потому, что я знаю те же вещи, которые Вы упоминаете, но из-за особого обстоятельства личной поддержки и привязанности, за которые я обязан ему благодарностью, за которую я всегда буду под обязательством; и я одинаково опечален, что это случилось так, в расцвете [его] жизни, из-за того, что касается дона Педро, его племянника. На данный момент, тогда, поскольку из-за нехватки времени для меня невозможно писать, Ваша Милость, пожалуйста, принесите мои соболезнования по поводу обоих этих несчастных случаев лорду графу Мозо и моей леди донье Гертрудес, заверяя их, что я сочувствую им очень искренне. Будет ли Ваша Милость также передать мои добрые воспоминания другим знакомым и друзьям, которые оказывают нам поддержку, как также всем нашим родственникам — и особенно нашему дону Матео и моей леди донье Антонии, говоря им, как я сожалею об ухудшенном здоровье, которое они перенесли, и что я буду чрезвычайно рад, если они восстановят свое здоровье.

Некоторое время назад Бог забрал старшего ребенка дона Луиса и доньи Розы после утомительной и затяжной болезни с диареей. Они чрезвычайно благодарны Вашей Милости за Ваши выражения доброты, на которые они очень сердечно отвечают взаимностью; и дон Луис предоставляет в распоряжение Вашей Милости [все, что он может сделать для Вас] новую должность, которую он занимает, должность главного нотариуса (в проприетарном назначении) кабильдо этого города, с сопутствующими правами привилегии в ней. Чтобы обеспечить эту покупку (которую он сделал здесь у короны), ему помог список собственности, которой он владеет в этом же городе, [составляющий] около двенадцати или четырнадцати тысяч песо, ибо пост стоил ему этой суммы. Хотя это, безусловно, чрезмерная цена, она компенсируется выгодными обстоятельствами, сопровождающими ее: он имеет полномочия выбрать заместителя, который может исполнять должность от его имени, как это имеет место в настоящее время — последний должен быть оплачен, согласно тому, что они говорят, 3000 песо каждый год — и это место большой чести и уважения, точно так же, как это во всех городах этих королевств. Эти преимущества он имел в виду, ибо без них он не предпринял бы эту должность, даже если бы она стоила гораздо больше; [другое соображение было], что всякий раз, когда он может пожелать оставить ее, он может сделать это, уверенный, что найдет кого-то еще здесь, кому он может передать ее, почти за ту же сумму, которая стоила ему, поскольку эта должность ищется многими лицами.

Я приношу Вашей Милости благодарности, которые я обязан Вам за усердные усилия, которые Вы предприняли, чтобы пост губернатора здесь мог быть дарован мне; и я теперь вижу, как, из-за причин, которые Вы заявляете, Вы не могли получить результат, который был желаем — для чего необходимо смириться и быть терпеливым. Из моих предыдущих писем Ваша Милость узнали объект, к которому направлен мой ум, с момента узнавания, что [моя надежда на обеспечение] этой должности была разочарована, и другие мотивы, которые я заявил в них. Каждый день увеличивает, если это возможно, мое желание возместить лицам здесь; и более того, я уверен, что вместо обеспечения продвижения [здесь], я могу рассматривать это как уверенное, что я, с другой стороны, стану более смущенным на каждом шагу — учитывая, что я не могу надеяться ни в каком направлении на малейшую выгоду [денежной] прибыли; и что мое жалованье столь ограничено, что, как я заявлял в других случаях, его не хватает даже на абсолютно необходимые расходы моей достойной жизни, умеренной [как она есть]. По всем этим причинам я не могу не повторять в это время мои настоятельные просьбы к Вашей Милости в отношении этого предмета, умоляя с почти той же энергией, которую я мог бы использовать, чтобы сбежать из чистилища, если бы я нашел себя там, — что Вы будете, как также друг Арсе (которому также я писал в это критическое время), продолжать Ваши усилия, пока один из постов губернатора, которые я упоминал Вашей Милости, не может быть обеспечен для меня, либо в королевстве Перу, либо в том Новой Испании. Я предполагаю, что [дверь к такой] покупке теперь закрыта; но если через немного удачи есть возможность для одной, Вы можете оказать помощь в обеспечении одной для меня, из денег, которые останутся от того, что я послал, поскольку все это теперь на дороге туда [т.е. в Испанию], согласно информации, которую они послали мне из Новой Испании. Если этого не будет достаточно, я верю, в великую верность и привязанность, которую я обязан Вашей Милости, что Вы восполните оставшуюся сумму, которая будет необходима, таким способом, как Вы найдете наиболее удобным — [что нужно] не только для этой цели, но и для ранга фельдмаршала; или, что не удастся, для ранга бригадира. Я возмещу сумму, которая может потребоваться, с большим, чем ее доходы составляют, как справедливо — заверяя Вашу Милость, что милость помощи мне в обеспечении (как я надеюсь) этого облегчения будет столь чрезмерной добротой, что у меня нет слов, чтобы выразить подобающим образом мою внутреннюю признательность за нее, ни, следовательно, показать благодарность за нее, которую я всегда буду чувствовать по отношению к Вашей Милости — чью жизнь я умоляю нашего Господа сохранить для меня на многие годы, со всем процветанием. Манила, 28 января 1730 года.

Кузен и Сэр:

Я очень сожалею, что предметы, которые я послал отцами Буэна Вентура Плана и Джозефом Бобадилья, были потеряны из-за несчастного случая; ибо это лишило меня удовольствия, которое я бы почувствовал, если бы они — как вещи из этой страны, хотя и малой ценности — достигли рук Вашей Милости и других джентльменов, к которым моя благодарность и привязанная добрая воля адресовали их.

Я думаю, что вышеупомянутые отцы теперь в Новой Испании, на своем обратном пути, и я не сомневаюсь, что при прохождении через двор там [т.е. Мадрида], на их возвращении из Рима, они приложили любые добрые услуги, которые могли, в мою пользу, из-за особой привязанности, которую я обязан им, и [которую], Вашей Милости угодно объявить, они проявили. И хотя я принимаю во внимание факт, что в настоящее время другие отцы, которые проживают при том дворе, не могут достичь многого, по причинам, которые Вы даете мне, я убеждаю себя, что не будет вреда, если Вашей Милости будет угодно сохранить (если Вы можете сделать это без особой неприятности) общение со всеми теми, кому Вы заставили письма, которые пошли отсюда, быть доставленными; ибо они не преминут оказать помощь в том, что может возникнуть. Тем не менее, даже без их помощи я имею полное доверие, что Ваша Милость будете использовать другие средства, которые Вы получили через Вашу великую способность, и такие другие, как Вы можете найти удобными, если одно только не окажется достаточным для достижения одного из губернаторств, которые я упоминал. Снова я заверяю Вашу Милость — не говоря о факте, что эта надежда сама доставляет мне некоторое удовольствие, — что это будет милость столь похвальная и столь великая доброта для меня, чтобы иметь возможность сбежать как можно скорее из этого хаоса, этого глубокого колодца, что (как я уже сказал) у меня не будет слов, с которыми выразить это, и поэтому проявить к Вашей Милости достаточно благодарность, которую я всегда буду чувствовать по отношению к Вам. Я льщу себя тем, что в то же время может прийти приказ губернатору дать мне командование галеоном, в котором я должен буду совершить мое путешествие, по причине, которую я уже объяснил Вашей Милости в других случаях, чтобы таким образом я мог выполнить его с большим удобством и без столь великого расхода. В случае, если предоставление такого приказа будет отказано (хотя я воображаю, что не будет препятствия, которое может возникнуть на пути его выдачи), будет желательным получить письма от секретаря (настоящего или будущего) в главном офисе государства, который имеет контроль над делами, касающимися Индий, рекомендуя этому джентльмену [т.е. губернатору Филипинас] быть уверенным, что предоставит мне эту милость; это было бы даже стоящим для сеньоров Легарра и Матурана, и также сархенто-майора Кастро из Гвардии, также написать ему по этому предмету.

[В этом месте автор предается различным полутревожным размышлениям о неопределенности своего будущего, задержке в получении выгод губернаторства, даже если он обеспечит назначение на одно, и возможности, что вся эта задержка может быть потраченным впустую временем; но он старается переносить эти вещи в терпении. Он заявляет, что он также писал одному Патиньо по этим вопросам, и он надеется, что эти представления приведут к мерам со стороны домашнего правительства, которые проверят высокомерие манильских аудиторов; и он призывает своего кузена продвигать свои претензии на лучший пост, чем он теперь имеет.]

Я целую руки Вашей Милости, как Ваш кузен и искренний слуга и друг, который искренне желает видеть Вас снова,

Мануэль де Сантистеван

[Адресовано: «Моему кузену сеньору дону Лоренсо де Сан Тистевану.»]

[На полях стр. 28 и 29 рукописи появляется следующее, очевидно постскриптум к письму:]

Кузен и Сэр:

Когда Ваша Милость можете писать родственникам, я верю, что Вы дадите мне милость объяснения, что, по причине, которую я уже заявил, нехватки времени, для меня невозможно писать до другой возможности (что я попытаюсь сделать); и будет ли Ваша Милость, пожалуйста, сказать то же самое матери доньи Рафаэлы (да хранит ее Бог), и передать всем им, от моего имени, мои привязанные воспоминания.

Этот пакет — от которого я пошлю другую копию галеоном, будучи неуверенным, может ли этот быть потерян по пути, — идет через одну из колоний, которые в этой части Азии принадлежат иностранным нациям, таким как Франсия, Инглатерра, Оланда и Португалия. Этим маршрутом письма обычно идут очень быстро в то королевство [Испании], как также те приходят сюда, которые посылаются оттуда этими маршрутами, используя метод, который я описал в деталях Вашей Милости в годах 723 и 24 — факт, который многие лица здесь узнали по опыту, в случае писем, которые этими линиями посылаются им от двора там, корреспондентами, которых они имеют в нем; ибо один, губернатор получил это удовлетворение вскоре после своего прибытия на эти острова, в получении различных писем, среди которых была комиссия как надзирателя замка Сантьяго в этом городе, для племянника, которого он привез, который в Испании был альфересом Гвардии.

У деда доньи Марии Хосефы по материнской линии власти изъяли 102 000 или 106 000 песо — сумму, которая, будучи отправленной с этих островов в Новую Испанию в качестве инвестиции доном Фернандо Бустильо Бустаманте, бывшим губернатором островов, была по приказу вице-короля того королевства [Новой Испании] помещена в королевскую казну Мексики; так же как и другая значительная сумма, которую вышеупомянутый губернатор отправил ранее, была получена из других различных конфискаций, произведенных вице-королем. Хотя душеприказчики вышеупомянутого деда доньи Марии Хосефы получили указ о том, что им следует возместить изъятую сумму, до сих пор не нашлось способа сделать это — либо из-за отсутствия средств, либо из-за нерасторопности лица, которому было поручено это дело в вышеупомянутом городе Мехико. Большая часть изъятой суммы принадлежит вышеупомянутой донье Марии Хосефе; чтобы установить, что именно является ее законной собственностью, были приняты некоторые меры для обеспечения раздела всего имущества; и если (как я надеюсь) эти усилия увенчаются успехом [к моменту] отправки галеона, я сообщу Вашей Милости о результате, чтобы Вы и ваш друг Арсе были столь любезны ходатайствовать о новом указе, в котором вице-королю было бы предписано обеспечить скорейшее удовлетворение требований по вышеупомянутой сумме. С этим, а также с убедительным рекомендательным письмом от секретаря по делам Индий в главном государственном управлении, адресованным нынешнему или будущему вице-королю, не будет сомнений в том, что взыскание этих денег будет облегчено, как это необходимо и желательно — тем более, если этот приказ прибудет в то время, когда, как я полагаю, получив [назначение на] губернаторство, я отправлюсь, как это необходимо, в то королевство [Новую Испанию], даже если это будет [на должность] в королевстве Перу.

1 Испанское выражение lo que se llevó la trampa; буквально «то, что унесла ловушка»; вариант фразы llevarselo el demonio. Выше переведено в соответствии с определением в «Словаре идиом» Кабальеро (2-е изд., Мадрид, 1905), стр. 744.

«Ярмарки» [ferias] здесь намекают на ежегодную распродажу или ярмарку в Акапулько, которая проходила по прибытии галеона из Манилы; в данном случае товары с Филиппин, очевидно, были проданы с убытком.

2 По-видимому, речь идет о Хуане Вентуре де Матуране, который был королевским секретарем в Совете по делам Индий в 1734–1735 годах.

3 Это был доктор Карлос Бермудес Гонсалес де Кастро, белый священник, уроженец Пуэблы (Мексика) и видный церковный деятель в Новой Испании. Он прибыл в Манилу 29 июня 1728 года; проявил большое рвение в исполнении своих обязанностей, доброту к индейцам, а также благочестие и милосердие в своем личном поведении; скончался 13 ноября 1729 года в возрасте почти семидесяти двух лет. (Консепсьон, Hist. de Philipinas, x, стр. 167–170, 182–184.)

4 Этот дом, должно быть, был беатерио Санта-Каталина, основанным под покровительством доминиканцев, поскольку находился под контролем этого провинциала. Его первой настоятельницей была сестра Франсиска дель Эспириту Санто, скончавшаяся 24 августа 1711 года в возрасте шестидесяти трех лет.

5 В тексте: a cuya accion tuvieron todos aqui; но, очевидно, после tuvieron пропущено какое-то слово — вероятно, mal, поскольку такое предложение не могло быть одобрено повсеместно.

6 Род кареты с четырьмя сиденьями: она закрывалась дверцами, а кузов крепился на тяжелых ремнях и располагался между двумя деревянными оглоблями (Домингес).

7 Espolios: имущество, оставшееся после смерти прелата.

8 Испанское decima; возможно, означает десятую часть, причитающуюся короне.

9 Boleta: относится к распределению грузовых мест на галеоне Акапулько; каждый билет давал владельцу право перевезти одну пьесу (pieza) товара. См. том I, стр. 63.

10 Испанское Paysanaje, буквально «крестьянство»; здесь применяется несколько пренебрежительно к массе горожан в отличие от дворянства и военного сословия, и особенно к торговцам Манилы. Ср. франц. bourgeoisie.

11 Вероятно, речь идет о доне Хосе Патиньо, одном из министров испанского правительства того времени, через чьи руки, по-видимому, проходила большая часть дел, касающихся Филиппин (как упоминается в Extracto historial).

EXTRACTO HISTORIAL

Торговля Филиппин с Новой Испанией, 1640–1736 (окончание следует). Антонио Альварес де Абреу; Мадрид, 1736.

Источник: Этот документ переведен, частично полностью, частично в виде синопсиса, из Extracto historial (Мадрид, 1736), составленного Абреу; он включает «Периоды» III–X, но из-за своего объема будет завершен в томе XLV.

Перевод: Составлен в виде синопсиса и переведен Эммой Хелен Блэр.

ТОРГОВЛЯ ФИЛИППИН С НОВОЙ ИСПАНИЕЙ

ПЕРИОД III

События с 1640 по 1702 год, и с этого года по 1712 год. 1

17. Хотя в Expediente 2 нет свидетельств того, к чему привели поручения, данные сеньору Палафоксу указами, которые можно увидеть в конце предыдущего «Периода», одним из последствий стало то, что торговля Филиппин с Новой Испанией была продолжена в той форме, которую мы вскоре опишем. Ибо вице-король того королевства, Конде де Паредес, во время своего пребывания в должности неоднократно, с 1684 по 1686 год, выражал протесты по поводу великой путаницы, которая всегда возникала при оценке грузов на судах с Филиппин, прибывавших в порт Акапулько; и он заявлял, что ни одна из применявшихся мер не была достаточной для того, чтобы урегулировать пошлины, которые должны были платить торговцы тех островов, а также для предотвращения незаконных действий и мошенничества, совершаемых в ущерб королевской казне. Поэтому он счел целесообразным издать постановление (что он и сделал), чтобы каждое судно из тех, что приходили в вышеупомянутый порт Акапулько, выплачивало таможенные пошлины [indultasse] в размере 74 000 песо; и такова была практика до тех пор, пока Конде де Гальве не отправился занимать это вице-королевство, и он представил отчет об этом деле.

18. Получив эту информацию, 5 июня 1697 года вице-королю и Аудиенсии Мексики, а также губернатору и Аудиенсии Филиппин были направлены депеши с уведомлением о том, что вышеупомянутое соглашение было отменено и аннулировано, поскольку оно противоречило тому, что предписывалось законами, декретами и королевскими указами, а также по многим другим серьезным и справедливым причинам. Обоим этим правительствам было предписано обеспечить публикацию об отмене и аннулировании вышеуказанного соглашения, и им было приказано проявлять особую заботу об управлении и тщательном сборе пошлин, которыми должны облагаться товары в этой торговле — строжайшим образом соблюдая правило, согласно которому с тех островов не должно вывозиться товаров на сумму более 250 000 песо, и не должно разрешаться возвращать более 500 000 песо в качестве выручки. Более того, эта торговля должна быть строго ограничена гражданами, родившимися на Филиппинах, и запрещена для жителей Новой Испании; любые товары, которые будут обнаружены принадлежащими последним, должны считаться конфискованными, а те, что прибудут без регистрации, если они принадлежат этим островитянам, должны облагаться двойными пошлинами. Декларации [manifestaciones] на эти товары должны быть поданы в течение шести часов, или максимум двенадцати, что было установлено как предельно допустимый срок. Было строжайше приказано, чтобы в будущем они более не допускали декларации на [зарегистрированные] товары, которые до тех пор были разрешены, чтобы суда в этой торговле не превышали грузоподъемности в четыреста тонелад каждое, и чтобы это были те два судна, которые ежегодно отправлялись в порт Акапулько.

19. После получения и публикации этих приказов на Филиппинах город и торговцы Манилы изложили трудности, возникающие из-за способа ведения их торговли. Они просили: во-первых, чтобы в этой торговле было только одно судно вместимостью 1200 тонелад, а не два, как было решено; во-вторых, чтобы сумма в 250 000 песо, указанная в разрешении, которое им было предоставлено, была увеличена; в-третьих, чтобы взамен привозилась вся сумма, которую товары выручат в Акапулько и королевстве Новая Испания, и чтобы она не оставалась ограниченной 500 000 песо, которыми она была ограничена. Они предложили за регулярный ежегодный рейс сделать взнос в казну [servir con] в размере 100 000 песо в счет пошлин; и они просили, чтобы, когда будет подтверждено, что эти сборы уплачены, ни королевские чиновники Акапулько, ни какие-либо другие чиновники не вмешивались в регистрацию товаров, выгружаемых по прибытии судна, ни в погрузку серебра в обратный рейс, но чтобы и то, и другое проходило свободно.

20. Чтобы распределение грузовых мест, которое производилось на этих островах, было справедливым, было подтверждено решение, принятое в 1699 году тогдашним губернатором островов, предписывающее в отношении заявления о том, что это распределение не производится среди граждан, чьи права [на это] принадлежали исключительно этому городу, что муниципалитет должен самостоятельно, без вмешательства какого-либо другого чиновника, направлять список граждан в комитет, который собирался для этой цели; и что вышеупомянутое распределение должно производиться среди лиц, включенных в вышеуказанный список граждан, без права правительства или Аудиенсии иметь какие-либо дискреционные полномочия в этом вопросе.

21. Ввиду этого протеста, а также требований, предъявленных королевством Перу (относительно открытия для него торговли через Акапулько), провинциями Новой Испании и консульством 3 Андалусии — которые указывали на ослабленное и уменьшенное состояние торговли в этих и тех королевствах из-за чрезмерного количества тканей и других товаров, поступавших с Филиппин на разрешенных им судах в порт Акапулько, — Совет предложил Его Величеству в докладе от 7 июля 1703 года меры, которые он счел целесообразными для регулирования, которое должно быть произведено в торговле Филиппин; эти меры Его Величество соизволил одобрить, и их содержание можно свести к следующим пунктам:

22. Чтобы на Филиппинских островах были построены два судна, каждое грузоподъемностью 500 тонелад, которые должны перевозить товары, разрешенные для этой торговли; чтобы гражданам было разрешено перевозить на них в Новую Испанию товаров на сумму 300 000 песо в виде их продуктов и других товаров, а по возвращении на Филиппины перевозить 600 000 песо серебром, допуская 100-процентную прибыль за вычетом пошлин и расходов. Среди прочего, за чем им было приказано следить для регулирования и соблюдения вышеупомянутой торговли, значатся следующие пункты:

23. Чтобы город Манила сам производил распределение груза для двух судов без вмешательства какого-либо чиновника.

24. Чтобы торговцы и заинтересованные в торговле лица представляли в установленный срок товары, счета-фактуры и предметы, которые они собирались отправить в Новую Испанию; чтобы они помещались в королевские склады и производилась оценка их стоимости. Это должно делаться по соглашению двух опытных лиц, назначенных городом и торговым сообществом, с королевскими чиновниками и фискалом Аудиенсии Манилы, причем фискал должен контролировать всю оценку. Если какой-либо торговец почувствует себя ущемленным при перечислении, он должен обратиться в комитет [по распределению], чтобы его законные права были защищены; и если комитет не позаботится об этом, он должен иметь право апелляции в Аудиенсию.

25. Чтобы тому, у кого нет товаров для погрузки, не разрешалось уступать свое право в пользу третьего лица, но оно должно переходить к остальным, при этом должно производиться новое распределение этой части.

26. Чтобы регистрация производилась королевскими чиновниками с помощью фискала; чтобы тщательно проверялись отгруженные товары и их оценка; и чтобы решения чиновников или их копия направлялись в Акапулько для использования тамошними чиновниками.

27. Чтобы в Акапулько определялось количество серебра, которое должно быть погружено в обратный рейс, и если проданные товары случайно превысят 600 000 песо, им [т.е. владельцам из Манилы] не разрешалось вывозить излишек в серебре, но [они должны были брать его] товарами.

28. Чтобы, если продажа товаров не покроет эту сумму в 600 000 песо, предусмотренную разрешением, торговцы Новой Испании не могли ни под каким предлогом, каким бы справедливым он ни был, восполнять недостачу или помещать на судно оставшуюся сумму серебра, ибо это было навсегда запрещено Его Величеством с момента издания этих приказов; и все, что будет сделано в нарушение этого, должно караться с особой строгостью. Ибо стало известно, что под этим предлогом уроженцы Новой Испании или лица, проживающие там, постоянно внедряли свою торговлю на Филиппины, тем самым причиняя серьезнейшие убытки королевской казне и доводя эту торговлю до состояния, которое было признано, к большому ущербу для торговли Испании. В отношении этого дела вице-королю было поручено посвятить себя с максимальной активностью строжайшему выполнению этого приказа, не упуская ни малейшей детали.

29. Чтобы, если будет обнаружено, что какая-либо часть серебра принадлежит уроженцу или жителю Новой Испании, она считалась конфискованной и применялась в третях 4; кроме того, правонарушитель должен был выплатить в королевскую казну сумму, в три раза превышающую конфискованную. Если он повторит правонарушение, к нему должна быть применена мера наказания в виде конфискации товаров и изгнания из этих провинций на десять лет.

30. Чтобы впредь также было запрещено принятие деклараций на товары [manifestaciones], и чтобы они ни по какой причине не принимались, даже если Его Величество потеряет двойные пошлины, которые к ним относятся, поскольку он ни при каких обстоятельствах не допустит, чтобы их терпели.

31. Чтобы избежать путаницы в уже упомянутом декрете 1697 года (и оставив эти пункты урегулированными и в употреблении, в такой форме, чтобы они были постоянными), если губернатор и торговцы Филиппин при внесении 100 000 песо предложат это в порядке урегулирования [regulacion] 5 пошлин за каждый рейс, а не под названием индульта [indulto], как предлагалось, они должны быть полностью освобождены от уплаты всех пошлин, которые они должны были возместить в Акапулько, не только при отправлении, но и при обратном рейсе. Было также объявлено, что товары, проданные в этом порту или отгруженные из него, не должны облагаться алькабалой при первой продаже; ибо было несомненно, что взнос в 100 000 песо от разрешения будет стоить семнадцать процентов, оставляя восемьдесят три процента прибыли тем, кто был заинтересован в торговле. Более того, поскольку Его Величество оплачивал расходы на строительство, очистку и оснащение судов, а также снабжение их солдатами, провизией, припасами и боеприпасами, не получая более сорока четырех дукатов за каждую тонеладу, для королевской казны было бы не только выгодно, но даже необходимо предоставить значительную сумму для сохранения их торговли и перевозок для уроженцев острова, что было единственной милостью, которую могла проявить его королевская щедрость. Если, однако, торговое сообщество не придет к соглашению об урегулировании 100 000 песо, королевские пошлины должны взиматься и собираться в полном объеме, без каких-либо исключений.

32. Чтобы в перечень торговцев были включены испанцы, родившиеся в стране, и военные, расквартированные в порту Кавите; и они могли заниматься этой торговлей — исключая, однако, церковных служителей, как белых, так и черных, и тех, кто был иностранцем на этих Филиппинских островах.

33. Чтобы капитан каждого судна вел книгу, содержащую грузовой манифест, и представлял ее вместе с вышеупомянутыми документами в Акапулько кастеляну, который управляет этим портом, и королевским чиновникам для разгрузки судна. В то же время он должен иметь дубликат всех этих документов, который должен быть отправлен вице-королю, как только они прибудут, чтобы он мог изучить их и связаться с трибуналом счетов, в котором должна быть сделана копия для отправки в Совет.

34. Как только суда бросят якорь в Акапулько, кастелян и королевские чиновники этого порта должны расставить охрану, необходимую для предотвращения сокрытия товаров или их тайного ввоза, заставив судно разгрузиться и выгрузить свой груз с максимальной быстротой, взимая установленные пошлины или обеспечивая их самими товарами, в соответствии с практикой, существовавшей до того времени.

35. Чтобы после того, как товары были выгружены и установлены зарегистрированные суммы, суда подвергались досмотру; и все остальное, что будет там обнаружено, должно считаться конфискованным, без допущения каких-либо претензий или протестов. Половина конфискованных товаров должна поступать в королевскую казну, а остальное — в двух частях судье и информатору, за исключением случая, когда стоимость конфискованных товаров достигает 50 000 песо; тогда вице-король и королевский суд Мексики должны выделить судье и информатору такую сумму, какая будет надлежащей, оставляя на усмотрение судей другие наказания в соответствии с виной правонарушителей.

36. Его Величество, согласившись с предложениями, внесенными Советом, 12 августа 1702 года издал депеши в соответствии с ними правительствам Новой Испании и Филиппин, информируя их о регулировании, изложенном здесь, и приказывая им обоим строго и нерушимо соблюдать его. Вследствие этого губернатор Филиппин в письмах от 21 июня 1705 года и 24 мая 1708 года (в которых он подтвердил получение отправленной ему депеши) сообщил, что он привел декрет в исполнение и довел его до сведения торговцев города Манилы, которые предложили возместить расходы, которые возникли бы, если бы два судна по 500 тонелад каждое были немедленно построены в соответствии с этим приказом — ввиду того факта, что в портах там находились два галеона и один паташ; из них один мог прослужить восемь лет, а другой немного меньше, и паташ четыре. По этой причине губернатор приказал приостановить строительство двух судов до тех пор, пока те, что находились тогда в использовании, не придут в негодность.

37. Что также было сочтено невыполнимым, чтобы оценка тканей и товаров, которыми предстояло торговать, производилась путем фактического осмотра тюков и других их товаров, и чтобы это осуществлялось в королевских складах — учитывая, что переполненность этих зданий и риск краж, пожаров и других происшествий не позволяют применять этот метод, как предписывалось цитируемым декретом.

38. Что к этому добавилось то, что, поскольку китайцы не собираются на ярмарку [в Маниле] до конца мая каждого года, а суда отплывают с тех островов ближе к концу следующего июня, королевские чиновники не могли за столь короткий срок, как один месяц, заняться вышеупомянутым осмотром и предпринять отправку и регистрацию судов из-за большого объема работы, которую им приходилось выполнять в связи с этим. По этим причинам было решено, что в счетах-фактурах, которые представлялись, должен быть дан постатейный отчет о тканях, их количестве, качестве, номерах и марках, а также именах грузополучателей; и что отправители должны предоставлять образцы каждого товара; и некоторые тюки кое-где могли быть вскрыты, чтобы установить, нет ли какого-либо мошенничества, и наказать его. И что, поскольку вышеупомянутый город и торговцы согласились и приняли все остальное, что содержалось в вышеуказанной депеше, галеоны соответственно отплыли в Новую Испанию в 1705 и 1706 годах.

39. Совет, будучи проинформирован об этом меморандуме, постановил, что строжайшие приказы должны быть повторены (что и было сделано декретами от 12 декабря 1712 года) для точного соблюдения и пунктуального выполнения тех, что были даны 12 августа 1702 года, за исключением того, что касалось вскрытия тюков в королевских складах для оценки. Было разрешено, чтобы они производились посредством счетов-фактур, которые каждый должен был представить, присягнув, что товары принадлежат ему и что тюки не содержат ничего, кроме того, что было записано в счетах. Совет также постановил, что перевозки и торговля тех островов должны продолжаться на двух уже существующих судах, пока они не станут непригодными для плавания; в этом случае они должны быть списаны, и должно быть предпринято строительство двух судов грузоподъемностью по 500 тонелад каждое, в соответствии с их прежним решением.

40. Поскольку в 1706 году галеон под названием «Росарио» был отправлен с Филиппин в соответствии с правилами, установленными цитируемым декретом 1702 года, и городом и торговцами Манилы были предложены изменения в нем, вице-король Альбуркерке 6 приказал (с учетом мнения хунты, которую он сформировал для приема и разгрузки галеона), чтобы этот груз не допускался к урегулированию 100 000 песо, которое предусматривало вышеуказанное регулирование; и что, следовательно, декларация товаров должна приниматься по правилам оценки и уплаты пошлин, которые соблюдались в других случаях. Совет, после заявления фискала и консультации с Его Величеством, сурово осудил вице-короля и чиновников хунты, которые согласились с его мнением; и они выразили благодарность тем, кто был противоположного мнения, кто считал, что урегулирование 100 000 песо должно быть оплачено, так как это было наиболее точным и правильным смыслом королевских приказов, изданных в 1702 году.

ПЕРИОД IV

О демонстрации, которая была сделана в 1712 году, когда герцогом де Линаресом был вице-король, относительно незаконных действий в торговле, разрешенной Филиппинам, и трудности их предотвращения.

41. 27 мая 1710 года через отдел частной переписки [via reservada] была отправлена депеша на имя герцога де Линареса, вице-короля Мексики, предписывающая ему, ввиду неотложных военных нужд, предоставить индульт от наказаний за незаконные действия (с указанием тех, которые были совершены в явном нарушении закона), с которыми торговля Филиппин велась и все еще ведется — не только в товарах, которые отгружались, но и в серебре, которое отправлялось обратно за них — пренебрегая правилами и приказами, которые были даны для этой торговли. Вследствие этого, по приказу вице-короля, в 1712 году в Мексике аудитором было проведено расследование как отгрузки, так и возвратов; и результатом этого стало выявление великой незаконности, с которой велась торговля тканями из Китая. Оказалось, что товары, которые прибывали без регистрации, допускались к ввозу по их декларации; что, вопреки разрешению, все или большая часть товаров в этой торговле принадлежали гражданам Мексики, Пуэблы и других частей того королевства, а не коренным гражданам островов; что, хотя разрешение ограничивало возвраты только 600 000 песо, разрешенная сумма в некоторые годы превышалась на два миллиона, а в каждый год — на значительную сумму; и что не проводилось никакого расследования сундуков, перевозимых моряками тех судов, чтобы увидеть, содержат ли они товаров на сумму более 30 песо.

42. Хотя с этим расследованием и прилагаемым отчетом аудитора, который его проводил (который он направил вице-королю), и мнением, высказанным фискалом Аудиенсии, когда он увидел его, этот суд придерживался мнения, что индульт должен быть предоставлен торговцам Мексики, которые оказались виновными, эта группа торговцев отказалась от такой выгоды, полагая, что против ее отдельных лиц не будет доказана такая вина, которая потребовала бы очищения [милостью] индульта; и вице-король Линарес в письме от 4 августа 1714 года, давая отчет об этих расследованиях, сделал следующее заявление:

43. «С последним торговым флотом [flota] я информировал Ваше Величество о ходе расследований, которые были начаты в отношении торговли Филиппин, и о мерах, которые я принял в отношении торговцев этого города по поводу индульта. Они заверили меня, что, поскольку они были вовлечены в правонарушение, а доступ к милосердию Вашего Величества был так открыт, они воспользуются этой милостью, чтобы не подвергаться другому расследованию или не подвергать себя испытанию суровости наказания, поскольку было легче укрыться в суверенном убежище Вашего Величества в индульте. Но поскольку мнения людей различаются, и их страхи имеют обыкновение склоняться на сторону их выгоды, печально известного характера правонарушения было недостаточно, чтобы убедить их, или запрета закона, чтобы склонить их, из-за их упорства в убеждении, что [само это] попустительство достаточно, чтобы удержать их от навлечения [наказаний за] вину; и что тот факт, что суда приходили [торговать], не соблюдая приказов Вашего Величества, предоставлял [мексиканским] торговцам некий индульт за то, что они не вносили никаких изменений в обычай [относительно этого] — утверждая, что попустительство [правительства] было вопросом удобства, и настаивая на том, что они не торговали напрямую на островах. С этим торговцы решили на специальной конференции, созванной для этой цели консульством, что они не будут пользоваться индультом, оставляя в моих руках свободу действовать против всех них, выслушивая их в [судах] правосудия.

«Узнав об этом решении и будучи уверенным, что многие торговцы отказываются от взноса как группа, и прикрывают инсульты как отдельные лица, чтобы обеспечить большую выгоду для себя, я приказал аудитору, который отвечал за это расследование, вызвать их — каждого настолько отдельно и независимо от других, что даже знание об этом разбирательстве не могло быть передано им; и начиная с тех, кто выделялся либо богатством, либо положением, чье мнение могло быть либо руководством, либо сдерживающим фактором для других, чтобы, когда они однажды примут индульт, их подчинение и попустительство могли облегчить согласие остальных.

«Я был склонен к этому мнению из-за трудности действовать против всех них; ибо, поскольку их насчитывается почти пятьсот, и среди них самые видные торговцы, любая процедура против них вызвала бы большой резонанс в обществе, даже если бы причина оправдывала это, особенно [если бы это произошло] при отправке торгового флота. [Также я находился под влиянием других соображений,] зная по опыту убытки, которые торговцы несут из-за нерегулярного состояния торговли и неспособности минеральных продуктов восполнить их; их более высокую оценку фактического баланса в их пользу от некоторых инвестиций, которые дают быстрый возврат, чем их надежды от других, которые [различные] причины могли бы естественно задержать; [желательность] обретения спокойствия общества добровольным взносом его отдельных лиц; и этим средством делая более достойным их внимания королевское милосердие Вашего Величества, и обязывая их к благодарности при получении как милости индульта, который угрожал им как наказание.

«Те, кто, вероятно, вовлечен в это нарушение закона, могут быть сведены к трем классам лиц: те, чье богатство снабжает их средствами для торговли, и кто поэтому рискует ими ради крупных инвестиций, не боясь, что они будут разорены или останутся без средств для других целей; другие из среднего класса [как торговцы], которые под защитой предыдущего класса подвергают риску часть того, чем они владеют, и довольствуются умеренной прибылью, потому что их средства не позволяют им делать большие затраты; и еще другие (и самые многочисленные), которые очень бедны и не способны рисковать какими-либо деньгами, но которые отправляются в порт Акапулько и там покупают то, что могут, для комфорта своих семей и своих собственных мелких дел — и это большинство [правонарушителей], среди которых многие, кто [сейчас] отсутствует, умер или обанкротился.

«В книгах перевозчиков 7, в которых записано серебро, которое было перевезено в порт [Акапулько], и товары, которые были перевезены в это королевство [Мексику] — все деньги включены без какого-либо различия, без указания монеты, которая идет предназначенной для ярмарки в Акапулько, и той, которая должна быть отправлена на острова; и это создает путаницу, которую очень трудно прояснить. Ибо если их [т.е. торговцев] обвиняют в этой пересылке монеты, они говорят, что деньги предназначены для ярмарки, что законно и разрешено; если они вынуждены признать, что они отправляют монету и не получают товары, они говорят, что это для балансов [причитающихся] по комиссиям от граждан Манилы. Поскольку эта торговля ведется по системе доверия [confiánza], в которой нет ни письменного документа, который мог бы подтвердить пересылки, ни реестра, в котором могли бы быть объявлены реальные владельцы, ни коносамента, по которому можно было бы узнать право собственности — результат таков, что граждане Манилы отправляют как свои собственные тюки, которые принадлежат жителям Мексики, а последние отправляют деньги, как если бы они принадлежали гражданам Манилы, произведенные из тех тюков, которые не были их собственными. И поскольку эта торговля ведется публично с этим притворством, и никому не будет легко узнать ее внутреннюю сторону и соглашения, которые заключаются частным образом, из этого следует, что всегда будет трудность в доказательстве вины, и что торговцы будут упорствовать в попытках убедить чиновников, что деньги, которые они отправляют, предназначены либо для ярмарки в порту, либо для оплаты [долгов] ее владельцам.

«Из этой путаницы — глубину которой невозможно установить, потому что нет никакого вида доказательств, которые сделали бы ее очевидной — проистекает только подозрение против них, возможность, которая сделала эту сделку 8 более своевременной для них, не только потому, что деньги делают все легким, но и потому, что не предполагается, что очень крупные инвестиции могут быть сделаны с небольшим остатком средств. 9 Но поскольку это остается вопросом предположения (хотя общественная молва утверждает обратное), я должен ограничиться судебными терминами, чтобы [либо] оправдать, либо осудить. Пропорция индульта всегда должна оставаться трудной вещью, потому что не было точного правила для ее определения, и она не могла быть наложена в определенной сумме, чтобы взнос мог быть рассчитан в соответствии с ней. По этой причине мы оценили суммы, усреднив их суждение и мое собственное, из чего получилось около 15 000 песо; и лица, которые предоставили эти суммы, находятся в безопасности относительно отправки своих дел, в силу полномочий, которые Ваше Величество предоставляет мне. Для этого я посылаю также запись разбирательств, в которой фигурируют [имена] других лиц, помимо тех, что включены в меморандум [minuta]. Я должен сказать Вашему Величеству, что большинство из них очень бедны, и что то, чем они владеют, недостаточно для уплаты взноса в какой-либо сумме; и если после расследования либо отсутствие средств, либо их невиновность сделали взимание наказания невозможным, я счел лучшим не вовлекать [королевскую] власть в совершение вымогательств у вассалов.

«Ваше Величество дали уведомление в своем королевском декрете от 27 мая 1710 года, что мошенничества в торговле состоят в избытке отгрузок [сверх разрешенной суммы] и в том, что касается денег, которые перевозятся судами Филиппин в каждую из тех стран, и что эта нерегулярность зависит от судей, которые в Акапулько принимают и отправляют суда. Хотя я должен согласиться с этими суждениями, и, сколько бы заботы вице-короли ни проявляли, чтобы наделить этими полномочиями чиновников рвения, интеллекта и энергии, возможно, что личный интерес может развратить их, я также признаю, что трудно установить их правонарушения — потому что, поскольку есть только один чиновник, перед которым делаются декларации товаров и регистрации серебра, вполне возможно, что он может иметь интерес в одном или другом из них — либо записывая меньшее количество товаров, чтобы было меньше пошлин; либо не регистрируя серебро, которое он может позволить отгрузить сверх разрешенной суммы. Но поскольку в обоих случаях нет никого, кто мог бы возразить, кроме самих заинтересованных сторон — и им выгодно молчать, потому что их прибыль зависит от этого — ни свидетеля, чтобы заявить, что происходит, ни документа, чтобы доказать это, сделка продолжается под системой доверия, которой нельзя противопоставить ни доказательства, ни даже подозрения.

«В некоторых счетах, как я узнал, определенные суммы были зачислены Вашему Величеству под заголовком «Суммы сверх разрешения», что составляет десять процентов от излишка сверх 600 000 песо, которые Ваше Величество разрешаете перевозить; но зачисляются ли эти статьи пунктуально или нет, или под прикрытием этих были получены другие и большие суммы, которые были выгодны судье, установить нелегко. Я принимаю обильные меры предосторожности, чтобы предотвратить совершение этих вещей, но если они совершаются или скрываются, я не могу предотвратить это; и я продолжаю, искренне веря, что министр [в чьем ведении находится это дело], в чьей верности я имел опыт в других направлениях, проявит эту верность и в этом.

«На будущее Ваше Величество приказываете, чтобы торговцы воздерживались от нарушения того, что запрещено; но сама природа предмета оставляет некоторые лазейки, которые нельзя исправить, через которые жадность к наживе проталкивается не только среди чиновников, но и у торговцев; и таким образом самое проницательное понимание не замечает или не подозревает их, и, следовательно, не исправляет их. Я укажу Вашему Величеству некоторые случаи, которые прояснят этот момент.

«Ваше Величество приказываете в законе 12 о «Навигации и торговле Филиппин» в своде законов Индий: «Чтобы те, кто желает отправиться на Филиппины, должны дать обязательства о своем проживании на островах не менее восьми лет; и вице-король должен позволить им перевозить с собой свое богатство в деньгах, помимо суммы общего разрешения». В силу этого закона хитрость обнаружила два безопасных и верных способа для увековечения торговли этого королевства с теми островами: первый — в разрешении [здесь данном] на перевозку денег; второй — в [принятии] гражданства. Ибо опыт показал, что под предлогом [поддержания] доверия и дружеских отношений торговцы здесь отправляют одного или нескольких лиц, причем прибыль от них всех контрактуется с этими лицами; последние просят разрешения у правительства и выставляют 50 000–70 000 песо как свои собственные, которые на самом деле являются суммами, доверенными им многими лицами. Под этим предположением они переправляются в Манилу с титулом граждан, торгуют этими деньгами и регулярно отгружают как свои собственные товары, предназначенные гражданам здесь [в Мексике], которым принадлежали деньги [перевозимые этими агентами]; и переводами серебра и отгрузками товаров они продолжают увековечивать эту торговлю — таким образом, что если предпринимаются усилия узнать, кто является отправителем, это [всегда якобы] гражданин Манилы, в котором считается само собой разумеющимся, что нет мошенничества; и если имена грузополучателей установлены, следует ответ, что они являются его агентами. Но последние — не агенты, а владельцы, а первые — не владельцы, а агенты; и таким образом порядок вещей меняется на обратный, путем изменения их имен и прав собственности, а прибыль остается в руках тех, кто находится под запретом.

«Из этой трудности, санкционированной разрешением закона, следуют другие. Ибо, допуская, что эти агенты, даже если они имеют фактическое проживание в Маниле, остаются там не с намерением стать постоянными поселенцами, а жить там только во время агентств, которые патронируются гражданами этого королевства, и что в силу королевских приказов Вашего Величества они считаются гражданами: из этого [все же] следует, что им, как гражданам, назначается грузовое место на судах в соответствии с законом и королевским декретом 1702 года; и таким образом они имеют величайшую легкость для продолжения своей торговли, потому что не предлагается никаких препятствий их отгрузкам. Они стоят на пути тех, кто действительно является гражданами и уроженцами тех островов, чьи протесты вызвали запрет Вашего Величества; но поскольку это вмешательство продолжается под прикрытием столь правдоподобной причины, последние не имеют способа, которым они могли бы противостоять ему, и не могут избежать страданий от него; и то, что [власти] там решают принадлежать заинтересованным сторонам, является, строго говоря, тем, что было доверено им гражданами Мексики.

«Из этого следуют два других и невосполнимых убытка для торговли Манилы. Первый заключается в том, что на 300 000 песо разрешения приходится миллион песо, подлежащих инвестированию [в него]; и [эти агенты], чтобы извлечь максимум из своих переводов [из Мексики] и обеспечить большую прибыль по своим комиссиям, платят за товары по чрезмерным ценам и получают предпочтение при продажах. Это то, что не может быть сделано с их собственными деньгами реальными гражданами тех островов, потому что у них не осталось [достаточного] капитала, чтобы позволить адекватную прибыль при дорогостоящих товарах и огромных расходах [на транспортировку] — особенно когда эти [граждане] регулярно продают [свои товары] в Акапулько (куда они отправляются, подвергаясь риску потери своего капитала), чтобы иметь облегчение от возвращения своего богатства на том же судне с самими собой; а другие [т.е. агенты мексиканцев] отгружают в Мексику свои товары, владельцы которых складируют их, чтобы время придало им ценность, ибо им не нужно продавать эти товары сразу, чтобы продолжать переводы денег [на Филиппины]. Таким образом, первые должны обязательно проиграть, или, по крайней мере, не выиграть; а последние должны выиграть, или, по крайней мере, не проиграть.

«Второй [ущерб торговле]: хотя не более 300 000 песо разрешения, в товарах, оцененных на островах, может быть отгружено, опыт показал нам, что гораздо большие суммы приходят оттуда; и причина в том, что реестр содержит оценки товаров настолько чрезвычайно низкие, что невозможно, если не вмешается мошенничество, чтобы они могли быть куплены из первых рук по этим ценам — но с той уловкой, что все снижение цены, таким образом сделанное на товары, втискивается кроме того в [сумму] разрешения, а реальный счет приходит отдельно владельцам. В результате большая часть места на судне занята этими агентами, хотя и с притворством, что они производят лишь небольшие суммы; и все это проистекает из того первоначального корня разрешения гражданства и перевозки их серебра лицам, которые, не имея намерения стать поселенцами, остаются там до тех пор, пока это приносит им прибыль. Страх перед этим злоупотреблением привел к расследованию в Акапулько, чтобы узнать, является ли оценка тканей их фактической стоимостью в Маниле; и поскольку свидетели обязательно из этого города, они откровенно говорят, что это так, и огромные количества товаров приходят оттуда под предлогом разрешенных 300 000 песо.

«Эти соображения и выполнение моего обязательства принуждают меня информировать Ваше Величество, что, хотя я приложил всю свою энергию и бдительность, чтобы то, что было решено Вашим Величеством, было приведено в исполнение, заставив королевский декрет 1702 года быть провозглашенным в Мексике и Акапулько, и позволив два года свободы, чтобы сделка этой торговли с теми островами могла прекратиться, извращенность и эгоизм торговцев способны извратить правило, которое видно в нем — публично заявляя, что они соответствуют духу этого декрета, а в частном и секретном порядке скрывая под [своей системой] доверия запрещенные сделки, которые вызывают, помимо королевского неудовольствия Вашего Величества, серьезный ущерб коммерческим интересам Испании. Ибо когда есть изобилие товаров из Манилы — которые из-за их дешевизны более подходят для простого народа — ценность тех, что из Европы, ухудшается; и из этого проистекает остановка торговых флотов, нехватка покупателей и снижение цен, потому что люди не считают европейские товары необходимыми для своего снабжения [одеждой]. Я очень хорошо знаю, что на островах ожидают изменений от регулирования торговли, как это было испытано в этом году, когда судно [Манилы] пришло в балласте — торговцы, возможно, опасаясь угрожающего наказания конфискации их товаров (как я изложил Вашему Величеству в отдельном отчете). Из этого проистечет вынужденный расход королевского ситуадо и неэффективность королевской казны; но поскольку несомненно, что те острова не могут поддерживать себя одним ситуадо, и что они нуждаются в торговле своими товарами, чтобы получить баланс прибыли и выполнить свои обязательства, они должны будут продолжать свои отгрузки, сообразуясь с [условиями] разрешения, если они не хотят испытать наказание закона в возмездие за свои мошенничества.

«Этот 1714 год является последним, назначенным и определенным мной для закрытия и завершения взаимных отношений обоих торговых органов, принимая во внимание, однако, капитал, принадлежащий Новой Испании на островах, и то, что наказание не должно быть предвосхищено, учитывая публичность запрета; и, поскольку в этом году ничего не приходит, необходимо будет отменить его в следующем. Все это я представляю Вашему Величеству, чтобы в отношении того, что содержится в этом, Вы соизволили применить подходящие меры».

Ввиду этого письма от вице-короля Линареса и других документов, содержание которых не касается этого письма, Советом (после того, как был выслушан фискал) декретом от второго марта 1715 года было решено, что это собрание бумаг [Expediente] должно храниться до тех пор, пока не прибудет комиссар Филиппин (который, как стало известно, направлялся ко двору); и что тем временем все предыдущие документы, которыми Совет мог обладать в отношении этой торговли, должны быть собраны вместе.

ПЕРИОД V

О сведениях, представленных торговыми кругами Испании относительно ущерба, проистекающего из филиппинской торговли; и о распоряжениях, данных Его Величеством в 1718 году о запрете [торговли] шелковыми тканями из Китая.

45. В результате меморандума, направленного королю консульством и торговым сообществом Новой Испании (который Его Величество соизволил передать на рассмотрение Совета), в котором они описали упадочное состояние своей торговли и изложили доводы, почему не следует продолжать практику ежегодной отправки торговых флотов в это королевство [из Испании], Совет постановил, что консульство и торговое сообщество Севильи должны представить отчет со своим мнением об этом меморандуме, созвав для этой цели на общее собрание всех судовладельцев и купцов, находившихся в этом городе; и что их дискуссии, предложения и совместные мнения должны быть в точности скопированы, вместе с представленными частными мнениями, и все это направлено в Совет.

46. Торговое сословие, собравшись в Севилье 27 января 1714 года для исполнения распоряжения Совета, после обстоятельного обсуждения важности этого дела единогласно пришло к выводу, что ущерб, проистекающий из значительного, частого и масштабного ввоза иностранных товаров, который осуществлялся по всей Америке, был весьма пагубным для торговли Севильи; и что невозможно, чтобы эта торговля вернулась к своему прежнему состоянию, если эти поставки не будут ограничены — о чем они умоляли Его Величество в неоднократных петициях, которые они теперь подали вновь, полагая, что искренние и правдивые высказывания столь верных вассалов не могут быть неприятны королевскому слуху.

47. [Они далее заявили], что ущерб, причиняемый большим объемом грузов, доставляемых в Новую Испанию судами из Китая, соперничает, если не превосходит ущерб от других поставок. Ибо, хотя купцы Мексики не затронули этот пункт в своем меморандуме, молчание, в котором они скрыли этот предмет (хотя это был более одиозный источник ущерба), легко объясняло, чьи интересы были затронуты в допущении и продолжении рейсов этих судов, в то время как последние нанесли такой урон и вытеснили торговлю Испании, что не хватало слов, чтобы выразить скорбь и негодование [севильцев] по поводу огромных убытков, которые были ей причинены. Ибо хотя суда, доставлявшие ткани и другие товары (вопрос, которому консульство Мексики придавало большое значение), разоряли торговлю Испании в тех важных сегментах льняных тканей и других товаров, которые они ввозили, [тем не менее] знание, подозрение или информация о том, что они собой представляют, могли бы, возможно, сделать [результирующий] ущерб испанской торговле менее серьезным, поскольку такое знание вызывало бы отказ от нанесения ущерба этой торговле; но этого нельзя было предотвратить в случае с судами из Китая, ибо их груз состоял из всех видов шелков и других товаров, которыми вообще могли торговать купцы Испании, из тех, что производятся в этих королевствах; и все, что могло быть потеряно в том регионе со стороны торговли Испании по причине иностранных поставок, она теряла полностью из-за поставок из Китая.

48. Что, поскольку Его Величество предоставил острову Лусон (на котором располагался город Манила) и другим островам вокруг него лишь то, что каждый год в порт Акапулько должно приходить одно судно для получения ситуадо на содержание укрепленных постов, перевозя только то, что относилось к белым и цветным хлопчатобумажным тканям, перцу, фарфору, сырому шелку и другим подобным товарам, которые производятся островами, подчиняющимися [королю Испании], с запретом на любой вид тканых шелковых изделий как контрабанды — по каковой причине последние всегда сжигались из-за представления о том, что они произведены в Китае и Японии (которые являются странами, управляемыми идолопоклонниками, магометанами и еретиками, не находящимися под властью этой короны), — злоупотребление этим разрешением достигло такого состояния, что судно приходило с грузом в одиннадцать или двенадцать тысяч тюков из Китая и Японии, столь искусно упакованных теми неверными, что самый большой тюк, который торговля Испании отправляла в Индии, не содержал того объема или стоимости, что были заключены в тюке тех шелков, глубина которого была менее вары. Более того, они вкладывали туда имитации всех атласов, бархатов, лент, мантий, чулок и всех видов шелков, которые производились в Испании; [и они были] столь эффектны и красивы, что не только по этой причине, но и из-за весьма умеренных цен, по которым они продавались по всей Новой Испании, не использовались никакие другие виды шелков, кроме китайских. Результатом этого стало то, что все шелковые фабрики в Испании (которые платили столь огромные пошлины в королевскую казну) были разорены и уничтожены; а состояния тех, кто торговал в Индиях, были подорваны из-за огромных убытков, с которыми они столкнулись, поскольку испанская торговля была лишена столь важной и богатой товарной категории, как шелк во всех его видах тканей.

49. Что этот ущерб перекинулся на шерстяные товары, такие как пикоте, бараканы и другие, которые перевозились на торговых флотах; ибо те, кто одевался в них по всей Новой Испании, теперь пренебрегали ими, замечая, что за половину стоимости шерстяной одежды они могут приобрести другую из китайского шелка — выглядя, по-видимому, столь же хорошо одетыми, хотя по качеству товаров они были обмануты. Таким образом, китайские товары вывозили из страны три или четыре миллиона песо на каждом судне, что было лишь немногим меньше богатства, перевозимого регулярным торговым флотом.

50. Что ущерб, который эта незаконная торговля наносила королевской казне и испанской торговле, позволял судить об огромном количестве имущества, которое перевозили эти суда, о сокровищах, которые они везли, об убытках, которые они причиняли торговле Испании, и о сумме, которую они не вносили [в королевские доходы] — увеличивая тем самым мощь и богатство тех неверных, которые являются врагами христианской веры и короны. По этой причине, и поскольку консульство и торговое сообщество Севильи твердо верили, что это величайший ущерб и величайший источник и причина разорения торговых флотов, и то, что наиболее настоятельно требовало облегчения самыми быстрыми и энергичными мерами: они заключили, умоляя Его Величество, чтобы он соизволил отдать распоряжения о том, чтобы разрешение, данное Филиппинам, строго соблюдалось под самыми суровыми наказаниями, приказав ограничить его рамками его первой концессии, для чего разослать самые строгие предписания; и чтобы торговые флоты ходили пунктуально и часто, каждый год. По этому пункту они распространялись подробно, и это опущено, поскольку не относится к данному предмету.

51. Ввиду этой информации и разбирательств в Совете (о которых нет сведений в Expediente) установлено, что указом от 8 января 1718 года Его Величество заявил Совету, что, будучи проинформированным о количестве тканей, шелковых изделий и других товаров, которые привозило судно с Филиппин, посредством чего большая часть серебра Новой Испании вывозилась из этой страны, он решил полностью запретить торговлю вышеупомянутыми товарами. Он объявил, что единственная торговля, которая может вестись, — это торговля льняными тканями, фарфором, воском, корицей, гвоздикой и другими продуктами, которые не привозятся из Испании, в таком количестве этих видов товаров, которое маркиз де Валеро должен уведомить губернатора Филиппин, и которые должны перевозиться на одном из судов, которые за последние пять лет прибыли в Акапулько [с островов]. Его Величество предоставил вместе с этим копию распоряжения на этот счет, которое он дал маркизу де Валеро, содержание которого следующее: [Здесь следует копия указа, датированного Мадридом 8 января 1718 года].

53. Другим указом от 20 июня того же 1718 года Его Величество направил в Совет для его сведения и руководства в делах, относящихся к его ведению, копию другого указа (который был издан для Совета Кастилии), запрещающего ввоз и использование тканей из Китая и других частей Азии, поскольку это наносило ущерб мануфактурам и торговле Испании; его содержание следующее: [Копия этого указа также приводится].

ПЕРИОД VI

О том, что произошло с 1718 года, когда торговля шелковыми тканями была запрещена, до 1722 года, когда купцы Филиппин выразили протест.

55. Маркиз де Валеро, тогдашний вице-король Мексики, в письме от 12 марта 1719 года — сопровождаемом дубликатом другого письма от 20 июня 1718 года, в котором он подтверждал получение депеш в частной переписке от 8 января того же года, запрещавших все шелка на судне с Филиппин, — рассматривал неудобства, которые возникли бы, если бы эта торговля была сведена к льняным тканям, фарфору, воску, перцу, корице и гвоздике, исключая ткани, сырой шелк и [шелковые] изделия. Ибо, говорил он, если этот запрет будет претворен в жизнь, результатом станет упадок религии, риск того, что ею будут пренебрегать, а ее распространение окажется под угрозой и даже перед лицом разорения, хотя этот вопрос стоил Его Величеству стольких забот в поощрении и поддержке миссий для проповеди веры. [Он заявил], что испанские семьи, которые там находились, покинут поселения, ибо они не могли содержать себя на этих островах без торговли вышеупомянутыми товарами, поскольку торговля разрешенными им товарами не приносила прибыли из-за их низкой цены и малого спроса на них. Что туземцы Новой Испании также были включены в запрет, поскольку их обычным материалом для одежды были ткани из Китая из-за умеренных цен на них, и потому что они не могли использовать ткани из Испании, так как они были дороже — разве что, если их лишат первых, последует то, что они будут потреблять последние; ибо если бы их нужда и бедность позволяли, они использовали бы испанское сукно, поскольку все ценят его больше из-за его большей долговечности и лучшего качества. Что прибытие торговых флотов приветствовалось богатыми купцами, но что большинство людей в королевстве гораздо больше жаждали увидеть судно из Китая; и если его прибытие задерживалось, нельзя было не заметить многих выражений сожаления. Что королевская казна была явно ущемлена; ибо пошлинами, которые приносили шелковые товары, оплачивалось ситуадо для Филиппин и Марианских островов, и в отсутствие этих пошлин необходимо было бы делать переводы из средств казны Мексики. Это вызвало бы задержки в выплате фиксированных расходов, которые казна должна была нести и едва могла покрыть всеми своими доходами, и королевская казна также пострадала бы от потери десяти процентов, которые выплачивались с серебра, отправляемого в обмен на товары; и, кроме того, немногие товары, которые перевозились, не принесли бы достаточно, чтобы покрыть расходы на навигацию.

56. Фискал, которому было приказано направить эти представления, чтобы он мог изучить их и сравнить с Expediente, дал свой ответ 10 января 1720 года, подтверждая мотивы, которые преобладали со времени открытия и завоевания тех островов в разрешении им торговли с Новой Испанией, насколько это было необходимо для их сохранения. [Он также указал] на нарушения закона, которые изменили разрешенную сумму — 250 000 песо основного капитала и 500 000 для возврата (о чем упоминается в «Периоде i») — и на то, что было предписано королевским указом от 12 августа 1702 года для регулирования управления и продолжения этой торговли; и на разъяснения, данные Его Величеством относительно нерешенных вопросов, возникших на заседании Совета в 1712 году, депеши по которым были отправлены 12 декабря того же года (которые упоминаются в «Периоде iii»); и на тот факт, что злоупотребления, с которыми купцы Перу вели торговлю с Новой Испанией, сделали необходимым, чтобы в 1631 году эта торговля была полностью запрещена. Он придерживался следующего мнения: разрешение на торговлю должно быть сохранено для граждан Филиппин, ибо ущерб торговле Испании был бы предотвращен, если бы торговля Филиппин не превышала 300 000 песо, которые были ей разрешены.

57. Что если эта торговля погибнет, торговля и общение в тех отдаленных провинциях прекратятся; и если они будут отрезаны от связи с Новой Испанией, они останутся перед лицом необходимости искать торговлю с соседними народами и в неминуемой опасности одновременно проторговать свои собственные права и обычаи, и пойти к погибели — католическая вера будет искоренена полностью или частично, распространение и поддержание которой было и всегда было главной заботой Его Величества.

58. Что хотя в королевских указах от 8 января 1718 года за островами была сохранена торговля сахаром, фарфором, льняными тканями (называемыми «слоновыми») и пряностями, эти товары не были адекватны для поддержания непрерывной торговли, ни для получения доходов, в которых нуждались те острова.

59. Что правительство не должно игнорировать соображение, выдвинутое сеньором Валеро, об ущербе, который проистекает для бедных вассалов Новой Испании от лишения их привилегии снабжать себя с меньшими затратами тканями с Филиппин; ибо если они не смогут получить их, а бедняки не смогут покрыть расходы на испанские товары из-за их высокой цены, они будут подвергнуты нищете и лишениям. В заключение он сказал, что следует дать совет Его Величеству, что протест сеньора маркиза де Валеро справедлив; и что к нему следует отнестись с уважением, приостановив действие вышеупомянутых указов и предупредив всех чиновников в тех регионах, что они должны без всяких изменений сообразовываться с распоряжениями, данными в указе 1702 года — с различными положениями, которые он предложил, одним из которых был полный запрет торговли в случае нарушения условий того указа.

60. Рассмотрев этот ответ фискала, было решено актом от 1 февраля 1720 года советовать Его Величеству в соответствии со всеми предыдущими рекомендациями; и Совет был того мнения, что следует подтвердить исполнение [предписаний в] депешах от 12 августа 1702 года и 13 декабря 1712 года со строгим условием, что судну не может быть позволено выйти в море, если стоимость 300 000 песо разрешения будет вложена только в шелка.

61. Пока это мнение находилось в королевских руках, в Совет поступило распоряжение от Его Величества от 5 сентября 1720 года, в котором — под влиянием меморандума, представленного доном Мануэлем Лопесом Пинтадо от имени консульства и торгового сообщества Кадиса; и письма от маркиза де Валеро, только что полученного, датированного 8 марта того же года, — Его Величество приказал, чтобы Совет проинформировал его о своих мнениях относительно запрета тканей и шелков из Китая на филиппинском судне, предварительно выслушав меморандум от торгового сообщества Кадиса.

62. Маркиз де Валеро в цитируемом здесь письме от 8 марта 1720 года, настаивая на том, что он изложил в предыдущих письмах относительно трудностей, с которыми он столкнулся при выполнении указов, запрещавших торговлю шелковыми тканями, также говорил о новом бедствии, в котором оказались острова из-за нашествия саранчи, неурожая риса и скандальных действий губернатора Бустаманте. Вице-король сказал, что ему кажется лучшим для службы Богу и Его Величеству отложить введение правил, которые меняли метод, которым велась эта торговля, до тех пор, пока Его Величество не примет такое решение, какое ему будет угодно, относительно предыдущих меморандумов вице-короля; и он сказал в заключение, что он также счел желательным сделать эту приостановку указов, потому что император Китая препятствовал своим вассалам в течение последних двух лет торговать с островами — что привело к тому, что галеон того года вез мало шелковых товаров. Следовательно, ощущался величайший дефицит этого товара, ибо еще до прибытия судна либра пряденого [beneficiada] и крашеного шелка стоила от 26 до 28 песо.

63. Вследствие этого распоряжения Его Величества в консульство Кадиса были отправлены копии указов 1718 года и писем маркиза де Валеро, которые были отмечены, чтобы консульство могло сообщить о своих мнениях, полно и ясно изложив неудобства или преимущества, которые могли бы последовать за запретом тканей, шелковых изделий и других товаров из Китая. Они ответили на это письмом от 16 июля, заявив, что по этому предмету они в разных случаях делали представления, которые содержались в двух официальных документах, прилагаемых к письму, и что им нечего добавить к ним (которые являются теми, что отмечены в пп. 46 и следующих, «Период v»). Были даны распоряжения, чтобы фискал изучил все дело заново; и он в своем ответе от 11 сентября того же 1720 года, принимая во внимание то, что он изложил в другом ответе от 10 января предшествующего года (который является ответом, указанным в п. 56), добавил, что консульство только жаловалось в своем меморандуме и в протестах своих купцов на незаконный способ, которым велась торговля Филиппин; и фискал просил, чтобы она была ограничена рамками разрешенной суммы.

64. Он заявил, что ошибкой было полагать, что разрешение было только на продукты, принадлежащие коренным гражданам Филиппин, потому что законы, разрешавшие эту торговлю, не содержали такого ограничения, и постоянная практика исключала его; ибо острова всегда торговали шелковыми тканями без препятствий, так как продуктами страны было бы невозможно вести ежегодную торговлю на сумму 300 000 песо.

65. Что абсолютный запрет той торговли, который предлагало консульство в своем меморандуме (его нет в Expediente), следуя прецеденту запрета торговли Перу с Новой Испанией, не должен рассматриваться. Ибо последний запрет оставлял обоим тем королевствам свободу торговать с Кастилией, благодаря чему отсутствие торговли между ними было терпимым; но этот результат не мог произойти с Филиппинами, если торговля Новой Испании была бы им запрещена, поскольку не оставалось никакой другой, которой они могли бы воспользоваться.

66. Что если бы продуктов туземцев тех островов было достаточно, чтобы составить ежегодный [объем] торговли в размере 300 000 песо, было бы справедливо и разумно, чтобы торговля шелковыми тканями была им запрещена; но поскольку вышеупомянутый вице-король положительно заявил, что этих продуктов недостаточно для этой цели, было бы неправильно лишать их этой привилегии без дальнейшего знания предмета. Заключение фискала состояло в том, что следует дать распоряжения соблюдать королевский указ от 12 августа 1702 года; и что вице-король и Аудиенсия Мексики, а также губернатор, Аудиенсия, архиепископ и королевские чиновники Манилы должны прислать информацию, очень ясную и подробную, по вопросу о том, могут ли продукты страны заполнить сумму [экспорта], назначенную для этой торговли.

67. Совет, ввиду всего, что упомянуто в этом «Периоде vi», и резюме содержания писем маркиза де Валеро, и ответов фискала, был того мнения на своем заседании 23 сентября 1720 года, что Его Величеству следует соизволить приказать повторить распоряжения, данные для выполнения правил, изданных 12 августа 1702 года и 13 сентября 1712 года, — со строгим условием, что филиппинское судно не должно выходить в море с вложением, которое превышало бы 300 000 песо, и чтобы это было в товарах, которые были указаны [в них], с исключением любого вида шелковых тканей; и с другими мерами и заявлениями, которые содержатся в депешах, изданных для обеспечения исполнения этих указов, датированных 27 октября следующего года, о чем будет упомянуто.

68. На этом заседании Его Величеству было угодно принять следующее решение: «Я полностью согласен с тем, что предлагает Совет; и соответствующие распоряжения должны быть немедленно даны, с самым пунктуальным и строгим наказом чиновникам, которых это касается (и особенно вице-королю Новой Испании), что все вышеуказанные распоряжения должны быть выполнены незамедлительно, без каких-либо возражений или изменений — с предупреждением, что если будет замечено какое-либо небрежение или задержка в выполнении этого решения, против них будут возбуждены дела как против непокорных моим приказам. И чтобы те чиновники, как и частные лица в Новой Испании и на Филиппинах, могли быть полностью информированы об этом решении, должен быть составлен указ с предельной ясностью и точностью, который включит в себя все это дело. Этот указ должен служить ордонансом, в котором без ссылки на другие будет прямо указано, что каждый человек должен соблюдать в этой торговле, и наказания, которые понесут нарушители, в соответствии с тем, что предлагает Совет, с той целью, чтобы, поместив его аутентичную копию в начале реестров на судах с Филиппин и сделав его публичным, никто не мог ссылаться на незнание. Совет должен уделить особое внимание тому, каким образом будут вестись дела по этому вопросу, не только в Новой Испании, но и на Филиппинах, чтобы обеспечить наказание тех, кто не подчиняется моим приказам, и тех, кто будет задерживать их исполнение».

69. Вследствие этого решения был составлен королевский ордонанс, который был упомянут в нем, датированный 27 октября 1720 года. Он был адресован вице-королю маркизу де Валеро и Аудиенсии Мексики; королевским чиновникам Акапулько; губернатору, Аудиенсии и фискалу Филиппин; и архиепископу Манилы; и копии его были выданы консульствам и купцам Кадиса и Манилы по их просьбе, чтобы они могли его напечатать. Его содержание следующее:

70. [Этот указ адресован маркизу де Валеро, вице-королю Новой Испании. После повторения доводов, выдвинутых в предыдущих письмах, полученных от Валеро, указ предписывает следующие правила для торговли Филиппин: Два судна должны ежегодно отправляться с островов в Новую Испанию, каждое по 500 тонелад. «Стоимость груза, который указанные суда должны везти с Филиппин в порт Акапулько, может составлять до суммы 300 000 песо, которые должны быть вложены строго и исключительно в следующие виды товаров: золото, корица, слоновые ткани, воск, фарфор, гвоздика, перец, камбайи и льняные ткани с цветными узорами [lienzos pintados], читы, ситцы, марля, лампоты, одеяла из Илокоса, шелк-сырец и пряденый шелк-сырец, канаты и другие товары, которые не являются шелками». Этим судам запрещено перевозить шелковые ткани, «атласы, питифлорес, бархаты, дамасты, пекинские шелка [Pequines], саясаяс, парчу, гладкие атласы, грогрен, тафту; серебряную и золотую парчу; вышитые куски шелковой ткани для [покрывал] кроватей, [драпировки] для гостиных [estrados] и женских юбок; шелковую марлю, расшитую золотом и серебром; куски ткани с узором для юбок, фигурные или вышитые; халаты, чимонес или готовые одежды; чулки, ленты или носовые платки; или любую ткань, которая содержит шелк». Наказания за нарушение этого приказа — конфискация таких товаров, уплата тройной их стоимости (эта сумма делится между королевским фискалом, судьей и доносчиком) и вечное изгнание из Индий; и конфискованные товары должны быть сожжены. Декларации о перевозимых товарах абсолютно запрещены; те, кому разрешено торговать, должны быть выбраны городом Манила без помощи какого-либо чиновника; пошлины, подлежащие уплате, установлены в размере 100 000 песо за каждый рейс, с прямым условием, что этот платеж должен называться урегулированием [regulation] пошлин, а не индультом; ни одному религиозному лицу и ни одному иностранцу не может быть разрешено перевозить товары; каждый грузоотправитель должен представить постатейный счет-фактуру отправленных товаров; суда не должны быть перегружены; никакое право на грузовое пространство не может быть передано другому лицу. Предусмотрены меры для досмотра, оценки и выгрузки товаров, а также для распоряжения теми, которые будут конфискованы; и установлен предел в шесть месяцев для реализации всех китайских шелковых товаров, которые могут находиться в Новой Испании, когда указ будет опубликован, после чего все найденные товары должны быть сожжены.]

ПЕРИОД VII

О том, что было сделано в Маниле по получении указа от 27 октября 1720 года. Обращение в Совет их депутатов. Ответ от торгового сообщества Андалусии и то, что было решено по этому вопросу в 1724 году.

71. 2 августа 1722 года губернатор, маркиз де Торре-Кампо, получил в Маниле ордонанс, отправленный 27 октября 1720 года, о котором говорит предыдущий «Период». Заставив опубликовать этот указ прокламацией в этом городе, запись о нем была сделана в канцеляриях, и он был доведен до сведения муниципального совета на открытом заседании. Кабильдо выразил протест против него, обещая подчиниться, но решив изложить губернатору в первую очередь, а затем Его Величеству, ущерб и беды, которые проистекут из его исполнения для религии, для королевской казны и для большего благополучия тех островов, из-за того, что они перестанут пользоваться разрешением торговать тканями из шелка, которым они обладали более ста сорока лет. Поэтому они будут вынуждены умолять, чтобы Его Величество дал им разрешение удалиться вместе со своими семьями в земли и владения Его Величества, которые они сочтут наиболее подходящими.

72. В длинном меморандуме, представленном губернатору, были подробно изложены мотивы, на которых они основывали это действие; и когда были даны распоряжения, чтобы фискал этой Аудиенсии изучил его, хотя он признал, что их утверждения верны и что острова не могут содержать себя на системе торговли, которая была установлена, он потребовал, чтобы были даны распоряжения выполнить цитируемый королевский указ, и чтобы город и купцы обратились к Его Величеству, который, как можно было ожидать, позаботится о своих вассалах там и об интересах, как духовных, так и светских, которые были с этим связаны — и губернатор дал распоряжения на этот счет. Хотя город и купцы вторым меморандумом настаивали на приостановке вышеуказанного правила, требуя, чтобы в случае, если нет места для него и для продолжения их торговли шелками и тканями, как прежде, по крайней мере он объявил, что они не обязаны вкладывать свои средства в товары, которые были им предписаны, так как это вызовет их полное разорение (и они продемонстрировали это): тем не менее, губернатор, имея в виду, что ущерб Его Величеству будет не меньшим, если галеон того года уйдет пустым, приказал, чтобы в соответствии с суммой, разрешенной цитируемым правилом, они произвели распределение [разрешений на перевозку] товаров, как приказал Его Величество. Город и купцы, с надеждой, что Его Величество обратит внимание на настоятельные представления, которые будут сделаны комиссарами, которых было решено отправить ко двору, согласились продолжать торговлю тем временем в соответствии с депешей 1720 года — жертвуя из уважения к Его Величеству и ради поддержания религии, установленной на тех островах, своим собственным богатством, которое неизбежно должно быть разорено и потеряно в торговле столь бесполезной и неудачной, как та, к которой они были сведены; поскольку громоздкие товары из-за их обилия и плохого производства не позволяли им получить десять процентов, так как риски доходили до пятидесяти процентов.

73. Город Манила, чтобы сделать похвальной и оформить в более официальном порядке свою апелляцию на вышеупомянутый указ от 27 октября 1720 года, которую он должен был представить королевской особе — не только для продолжения торговли шелковыми тканями, но и для увеличения своего разрешения с трехсот тысяч песо, которыми он пользовался, до пятисот тысяч, — предстал перед Аудиенсией и представил перед ней доводы и причины в пользу обеих этих просьб. Объяснив убытки, которые возникнут из-за запустения и обезлюдения, к которым придут острова (что Аудиенсия приняла во внимание в своем меморандуме, как будет отмечено), город добавил, что когда в Маниле было только 230 граждан (что было в 1636–37 годах), им разрешались возвраты в 500 000 песо; но поскольку в 1722 году в городе было 882 гражданина и произошло увеличение благотворительных фондов, которые ставили 150 000 песо под риск на каждом галеоне, необходимость увеличения разрешения до 500 000 песо была очевидна — 350 000 песо для граждан и 150 000 для благотворительных фондов. Это увеличение числа граждан сделало необходимым расширение разрешения, исходя из того самого факта, что в 1702 году, когда было только 400 граждан, Его Величество разрешил 300 000 песо вложений и 600 000 песо в возвратах.

74. Также было целесообразно, чтобы морякам было дано разрешение перевозить в своих сундуках товары на сумму до 40 000 песо вложений, из-за важности заинтересовать их в обороне, и чтобы облегчить то, чтобы в провинциях столь отдаленных были испанцы, которые служили бы артиллеристами и моряками, поскольку одного их жалованья в рейсах столь трудных и долгих не могло быть достаточным стимулом. Чтобы эта торговля могла быть урегулирована и нарушений относительно груза можно было избежать, Его Величеству было предложено устройство, в котором ежегодное вложение было сокращено до 3 200 пьеса регулярных размеров — полутюков, мешков, сумок, [churlos, balsas (для bolsas)] кусков воска и других подобных упаковок громоздких товаров, и трехсот полуящиков товаров из Китая, чтобы дополнить указанные 3 200 пьеса. Следовательно, при отправке галеона не оставалось бы ничего другого, кроме как распределить указанные пьеса и выдать разрешения на его груз — собрав 10 000 песо в качестве королевских пошлин, по ставке два процента, для этой цели оценив 3 200 пьеса в 128 песо и 1 томин, а полуящики в 300 песо и уплатив в Акапулько тринадцать процентов, оценив 3 200 пьеса в 256 песо и 2 томина, а 300 полуящиков в 600 песо каждый. Это привело бы к тому, что королевские пошлины в обоих портах составили бы 140 000 песо, и в ответ был бы привезен, на счет разрешения, миллион песо; и таким образом были бы избегнуты присяжные декларации и другие сомнительные меры, которым подвергались предыдущие правила.

75. Аудиенсия Манилы в письме от 9 ноября 1722 года, принимая во внимание другое, которое они написали 6 августа 1713 года, в котором они изложили убытки, которые понесла эта торговля — в [крушении] их галеонов, неудачных ярмарках Акапулько и чрезмерных денежных вымогательствах, которые они претерпели в Акапулько из-за королевских пошлин и другими способами — с той целью, чтобы Его Величеством были приняты новые меры для строгого восстановления торговли тех островов, описывает (под влиянием настоятельных представлений, сделанных городом, и предыдущей информации, полученной каждым аудитором) бедствие, которое было вызвано новым указом от 27 октября 1720 года. Они заявили, что считают необходимым для поддержания этих островов и распространения святого евангелия не только разрешение на шелк и ткани, запрещенные цитируемой депешей, но также увеличение разрешения с 300 000 до 500 000 песо. Аудиенсия подтвердила, что испанцы не могли существовать без этой торговли, потому что культура полей была в руках туземцев, а управление гильдиями [gremios] — в руках санглеев и их метисов; что жалованье и плата, которыми вознаграждались военные офицеры, солдаты и гражданские чиновники, не достигали половины ежегодных расходов их семей, ввиду чего было приказано включить их в распределение груза галеонов; и что, пока разрешенная сумма была 300 000 песо, а число граждан столь велико, вложение каждого, даже если все были равны в богатстве и услугах, не достигало 400 песо, прибыль от которых не была достаточной для надлежащего содержания человека, который не был фактически беден, и по этой причине они не могли увеличить свое богатство. Когда европейцы видят, что бесполезно перевозить товары в те регионы, где нет, вне торговли, никакого мотива, который побудил бы их остаться, или который привлек бы других новых торговцев, те, кто рассматривает этот вопрос, имеют основания опасаться, что через несколько лет капиталы тех, кто там живет, будут потреблены, и что другие откажутся вступать в тот же опыт; тогда Филиппины будут оставлены индейцам и санглеям, евангельские служители — без охраны испанцев для их защиты, военные посты — без гарнизонов, туземцы — без всякого контроля, и все — на грани прискорбного разорения.

76. Что товарами, которые были разрешены указанным королевским указом, груз ежегодного галеона не мог достичь валовой суммы в 300 000 песо разрешения. Из этого следовало, что эта сумма уменьшалась, а торговцы подвергались очевидным убыткам в Новой Испании из-за обилия этих самых предметов торговли; и что это привело бы к прекращению поступлений от многих и крупных благотворительных фондов, основанных на товарах, которыми рисковали на тех галеонах, для поддержки священнослужителей, больниц, монастырей, божественного богослужения, приданого девушкам-сиротам и многих других милостынь — которые, даже если бы они были не более чем те, что управлялись братством Ла Мизерикордия и терциарным Орденом Св. Франциска, были величайшей важности, и их отсутствие — самое заметное бедствие для всех островов.

77. Что исключением тканей и шелков, которые были основными предметами торговли островов с Китаем, вся эта торговля [т.е. с Новой Испанией] пришла бы к концу, поскольку все остальное было столь малой ценности, что не могло, без существенной помощи шелков, принести никакой прибыли. Из этого проистекла бы другая великая трудность в распространении святого евангелия, что если китайцы не придут к торговле, они потеряют возможность для обращения, которую так многие достигли, привлеченные близким общением с испанцами, по случаю этой торговли, и возникла бы великая трудность во введении евангельских служителей в те владения; и это мотивы, которые всегда занимали главное внимание Его Величества, судя по законам. Аудиенсия заключила, выразив мнение, что запрет шелков должен быть снят, а увеличение разрешения предоставлено до 500 000 песо, с количеством пьеса, которое предлагал город — это правило было сделано пропорционально числу граждан, чтобы острова могли содержать себя, и таким образом предотвратить серьезные неудобства, которые испытывались; и что касается пошлин, которые предлагал город, этот вопрос был передан на решение Совета.

78. Фискал той Аудиенсии, дон Педро Бедойя, в письме от 15 ноября того же 1722 года, вследствие дубликата копии, которую он получил королевского указа от 27 октября 1720 года, заявляет со своей стороны — после повторения своего предыдущего мнения относительно его исполнения, как оно было дано городу Манила, действий, предпринятых губернатором, обращения города в Аудиенсию и отчета, сделанного этим органом, — каково его мнение, во исполнение его обязательства, относительно меморандума города и купцов; оно приведено под четырьмя заголовками, которые суть:

I

Необходимая зависимость, которую поддержание этих островов имеет от торговли, чтобы испанцы могли содержать себя в них; и выгода от благотворительных фондов, в которые ежегодно расходуется 75 000 песо — какова сумма происходит от торговли 150 000 песо, которые перевозятся на ежегодном галеоне на счет указанных благотворительных фондов.

II

Что если запрет тканей и других товаров из Китая останется, их прежний контроль над торговлей ими будет нарушен, и королевские указы, изданные для этой цели (некоторые из которых скомпилированы), будут подорваны — такие как те, которые приказывают, чтобы товары, которые они перевозят, покупались у санглеев; и что если эта [китайская] торговля запрещена, торговля Новой Испании становится невыгодной, так как громоздкие товары не заполняют сумму разрешенной торговли, и невозможно будет оплатить расходы на торговлю ими без тех, что из Китая.

III

Что для поддержания этих островов, поддержки испанцев и успеха благотворительных фондов необходимо, чтобы разрешенная сумма была увеличена до 500 000 песо и миллиона возвратов, с включением тканей из Китая.

IV

Регулирование груза, чтобы избежать нарушений закона [необходимо]; как и то, чтобы сомнительное и обременительное обязательство делать присяжные декларации было отложено, и чтобы качество и количество товаров, которые перевозятся, должны значиться в реестрах.

79. [Эти пункты, выдвинутые фискалом, подробно обсуждаются им в отчете, адресованном королю, датированном 15 ноября 1722 года. Среди прочего он заявляет, что купцы предпочитают один галеон грузоподъемностью 800 или 900 тонн двум по 500 тонн каждый, как менее дорогой (из-за необходимости меньшего количества офицеров и людей), более безопасный (как несущий более крупные пушки) и менее подверженный опасности как от врагов, так и от штормов, чем два меньших судна; что трудолюбие и любовь к наживе, проявляемые китайцами, которые проживают на островах, обеспечили им контроль над всеми ремеслами и полезными искусствами, и над торговлей островов, кроме той, что с Новой Испанией, которая поэтому является единственным ресурсом испанских граждан; что текущая ставка дохода составляет лишь пять процентов на островах, в то время как та торговля приносит пятьдесят процентов; что большинство сельских поместий [haciendas] принадлежат религиозным орденам; что дома составляют собственность малой ценности из-за частых пожаров и землетрясений; и что, следовательно, благотворительные фонды [obras pias] были неизбежно основаны на торговле Акапулько. Также заявлено, что ежегодное ситуадо из Мексики составляет не более 50 000 или 60 000 песо, в то время как ежегодный бюджет правительственных расходов составляет 500 000 песо, которые королевская казна островов должна выплачивать из поступлений от пошлин на товары. Просьба граждан Манилы о разрешении отправить товаров на 500 000 песо в 3 500 пьеса очень умеренна; как торговля велась, 300 000 песо стоимости составили 4 798 пьеса за последние пять лет — что является свидетельством нарушений закона, которые были совершены в этой торговле. Более того, предложение города о том, чтобы пошлины, принадлежащие короне, взимались с количества пьеса, вероятно, предотвратит многие из мошенничеств, которые сейчас практикуются в этом направлении. Фискал выступает против просьбы города о том, чтобы морякам было разрешено увеличение небольшой суммы, уже разрешенной им, свободной от пошлин, для вложений за свой счет, заявляя, что это лишь увеличит незаконную торговлю, уже распространенную, и что предложение разрешить им торговлю на 40 000 песо (с вдвое большей суммой в возвратах за товары) позволило бы морякам иметь большие вложения, чем даже гражданам, поскольку первые в среднем составляют только 115 человек на каждый галеон. Он советует, чтобы офицерам судов было разрешено иметь долю в грузе судна вместо их нынешнего жалованья; и чтобы один большой галеон был занят в торговле с Акапулько, вместо двух маленьких. Он напоминает королю о возможности, открываемой торговлей между Манилой и Китаем для обращения китайцев и входа евангелия в ту языческую империю.]

80. [Чиновники казначейства в Маниле также пишут, поддерживая предложение об отправке одного большого галеона; и они добавляют, что королевская казна островов будет разорена, если указ 1720 года будет исполнен, «ибо торговля прекратится, а следовательно, и королевские пошлины, которые она приносила».]

81. Архиепископ Манилы, декан и кабильдо той церкви, и провинциал Общества [Иисуса] в своих письмах от 6, 7 и 8 ноября того же года поддерживают просьбу города; они осуждают разорение (как духовное, так и светское) островов и выражают то же мнение, что и Аудиенсия и фискал, как будет видно из их писем, которые следуют ниже.

82. Провинциалы Св. Доминика, Св. Франциска и Св. Августина (как обутые, так и босые) в своих меморандумах того же года распространяются о необходимости и преимуществе изменения вышеупомянутого указа 1720 года и предоставления также островам увеличения разрешенной торговли, о котором они просят; и они воспроизводят подробно то, что говорят другие прелаты и служители.

83. [Письмо архиепископа (брата Франсиско де ла Куэсты) гласит, что его побудили написать его город и купцы Манилы, и бюро Мизерикордии; и он начинает, очень естественно, с аргумента, что религиозные интересы Филиппин и Китая зависят от поддержания торговли островов. Он ссылается на оппозицию, оказанную ей купцами Андалусии, которая, как он думает, не имеет хорошего основания, поскольку их торговля с другими европейскими народами выкачивает из Испании больше денег, чем торговля Филиппин из Новой Испании — это последнее является их основанием для жалобы против торговли Манилы; но даже если санглеи и другие язычники увозят серебро из Манилы, «они не причинили вреда [испанской] короне и дружественны к [христианской] религии; в то время как несомненно, что европейские народы, даже если они не все против религии, по крайней мере были в разное время враждебны короне, и что сумма, ежегодно перевозимая указанными народами в Великий Китай и другие языческие королевства, превышает четыре миллиона [песо].... И хотя аргумент [андалузцев] — что ткани из Китая причиняют ущерб за счет тех, которые перевозятся из Кадиса — имел бы некоторый вес, если бы все ткани, которыми торгуют андалузцы, производились в Испании, поскольку они там не производятся, вышеуказанный аргумент имеет очень малую ценность». Испанцы на Филиппинах сожалеют, что столь тяжкие бремена и ограничения наложены на них под влиянием андалузцев, и особенно что результатом этого должно быть весьма пагубное влияние на благотворительные фонды, которые столь сильно зависят от торговли Акапулько. Две трети их, или 100 000 песо, принадлежат одной только Мизерикордии, чьи образовательные, религиозные и благотворительные труды столь важны для общественного благосостояния и поддержания испанской колонии на Филиппинах; оставшиеся 50 000 песо принадлежат другим учреждениям. Архиепископ поэтому призывает короля согласиться на просьбы манильских купцов.]

84. Декан и капитул Манильского собора также поддерживают купцов; они опасаются, что доходы церкви пострадают из-за того плачевного состояния, к которому указ 1720 года грозит привести колонию Филиппины. Они приводят аргументы, подобные тем, что содержатся в предыдущих письмах, исходя из того, что запрет на китайский шелк означает разорение торговли с Акапулько. Между прочим, в этом письме излагаются следующие любопытные факты: «Бедность солдат такова, что они постоянно ходят как нищие и нуждаются; ибо они получают жалование не более двух песо и фанеги риса — которые выдаются солдатам ежемесячно, а каторжникам, служащим в войсках [forzados], — только паек; если бы они не находили прибежища в помощи, оказываемой горожанами, милостыне из благотворительных фондов и объедках у дверей монастырей, а также в том, что более трудолюбивые могут заработать, выполняя поручения, они бы, безусловно, погибли». Пребендарии собора находят свои оклады — которые варьируются от 500 до 200 песо в год, не считая 600 песо декана, — жалко малыми и недостаточными, и им приходится прибегать к благотворительным фондам и дарам друзей, чтобы пополнить свои доходы. Те же трудности испытывают приходские священники; но хуже всего положение бедных клириков, которые не получают жалования и не имеют иного дохода, кроме случайных подношений за мессы и милостыни от благотворителей».

85. Провинциал иезуитов, отец Джозеф Фернандес, поддерживает обращение купцов. Он заявляет, что с 1709 года состояния состоятельных горожан почти полностью разорены — из-за бедствий, неудачных продаж в Акапулько, невыхода галеонов в рейс, плохих урожаев на Филиппинах или распрей между губернаторами и аудиторами, — и те, кто прежде делал пожертвования религиозным орденам, теперь сами нуждаются и просят у них помощи. «Этот город Манила (и все острова в нем) сведен к восьми или десяти частным лицам, которые способны одними лишь собственными средствами покрыть 300 000 песо, которые Ваше Величество разрешаете для их торговли; а число его граждан, которые как испанцы могут называть себя таковыми, составляет почти 882 человека — хотя правда, что существуют миллионы обращенных туземцев, а те, кто не обращен, бесчисленны. Все эти граждане зависят в своем существовании от трех или четырех пьес, которые ежегодно выделяются [каждому из] них согласно их заслугам на галеоне Вашего Величества; и поскольку у большинства из них нет собственных средств, чтобы заполнить это место, они вынуждены уступать его или продавать тем, кто богаче; либо они должны просить деньги из благотворительных фондов Мизерикордии, терциарного Ордена [святого Франциска] или монахов, чтобы заполнить свое место на корабле. Поскольку они не могут перевозить там ничего, кроме грубых тканей и других товаров, которые Ваше Величество называете в своих новых правилах, выручка от которых едва покрывает расходы на них — пошлины, фрахт и плату перевозчикам, — более бедные граждане будут вынуждены искать иной способ [заработать на жизнь]. Это означает бегство с этих островов в Индию и, как следствие, значительное уменьшение числа подданных Вашего Величества; а острова будут подвержены вторжениям голландцев и других врагов вашей королевской короны и туземцев. Немало таких вторжений было пережито в последние годы, и в настоящее время мы подвергаемся набегам со стороны жителей Минданао, Холо и Борнео. И я могу заверить Ваше Величество, что за срок менее двенадцати лет я видел, как этот состав граждан Манилы менялся пять раз. Ибо, поскольку он состоит из тех, кто прибывает из Европы (а их немало), и из тех, кто прибывает из Новой Испании, из-за разницы климата с тем, в котором они родились, они не остаются надолго; оба класса, видя мало комфорта, который они могут здесь найти, и как мало стимула в богатстве (что больше всего влияет на тех, кто не обладает огромными поместьями), либо умирают в скором времени, изнуренные нищетой этой страны, либо покидают острова в поисках более комфортного места жительства. Таким образом, остается только мы, монахи и другие духовные лица, с некоторыми представителями более богатого класса (которых немного), и это европейцы, которых привязанность к родной земле всегда уводит прочь. Если это [о чем я упоминал выше] произойдет (чего да не допустит Бог), все эти миллионы христиан-туземцев останутся брошенными и подвергнутся [опасности] возвращения к своему языческому состоянию; и будут захвачены голландцами, китайцами или любой другой нацией, которая найдет в них выгоду». Аргумент о том, что запрет на торговлю китайским шелком остановит отток серебра из Новой Испании, опровергается провинциалом; он говорит: «Ибо мы, находясь рядом с Китаем, Батавией, Коромандельским берегом и другими портами Индии, с уверенностью знаем, что корабли и паташи, которые приходят к ним из Европы для торговли, почти не везут денег для своих операций, кроме серебра с клеймом и печатью Вашего Величества из Перу или Мексики; и поскольку эти суда направляли свой путь из Европы через острова Зеленого Мыса, Добрую Надежду, мыс Коморин и Сингапур, следует полагать, что они не получают указанное серебро нигде, кроме как от торговли в Европе. Ваше Величество могли бы в течение нескольких лет предотвратить переход серебра, поступающего из Мексики на эти острова, в Китай, на Побережье или в Батавию, приказав своим губернаторам и другим чиновникам в Маниле приложить энергичные усилия, чтобы туземцы, метисы, креолы и различные другие касты, живущие на островах и натурализованные как подданные, были принуждены ткать ткани, которые производятся в других регионах; и эти люди не менее искусны в механических и даже свободных искусствах, чем представители других наций. Что касается хлопчатобумажных тканей, то эти люди способны ткать их для собственного потребления более прочными и лучшего качества, чем ткани, которые приходят из Китая и с Побережья; а что касается шелковых изделий, то чулки, которые ткут эти туземцы, — это те, что приносят самую высокую цену в Акапулько. Краски для окрашивания товаров поставляет сама страна; ибо в этом году из этих мест в империю Китай будет отправлено более тридцати грузов чампанов с сибукао, или кампеше, древесиной, из которой китайцы получают кармин для своих красителей; а другие цвета они получают из деревьев и корней, которые также в изобилии встречаются в этих горах. Что касается корицы, то она растет в большом изобилии на острове Минданао, где Ваше Величество имеете форт и гарнизон Замбоанга с некоторыми миссиями, которыми управляют священники моего ордена и другие монахи из ордена босоногих августинцев. Было бы немалым преимуществом иметь возможность культивировать корицу, как это делают голландцы; ибо серебро, которое эта нация была бы обязана везти за этот продукт, оставалось бы у подданных Вашего Величества, и таким образом был бы положен конец той трудности (которую купцы Севильи, безусловно, преувеличивают), когда Ваше Величество запрещаете перевозку товаров, указанных в вашем королевском указе, — а это те, что имеют некоторую ценность, чтобы иметь возможность оплатить расходы на более громоздкие товары. У кого хватит мужества ткать их или искать их, когда он знает, что должен потерять на них? На этих островах в различных россыпях собирается много золота, в работе над которыми занят медлительный и терпеливый нрав туземцев; но поскольку их умы столь беспечны и невежественны, они довольствуются тем, что намывают лишь точное количество своей дани, которая составляет пять реалов с человека. Но если бы Ваше Величество дали свои королевские указания своим губернаторам и министрам, со временем можно было бы обеспечить добычу этого золота в изобилии; и если бы оно отправлялось в Новую Испанию и обменивалось на серебро, необходимое для содержания этих ваших несчастных подданных, результатом было бы то, что последний продукт всегда оставался бы во владениях Вашего Величества. На этих островах также добывают жемчуг путем ныряния, а в этих морях собирают немного амбры. В горах нет недостатка в многочисленных виверрах; и цибетин, если бы были приняты меры для его производства, мог бы стать немалым источником богатства для ваших подданных и, следовательно, приносить огромные суммы в вашу лояльную казну». Отец Фернандес упоминает, что Филипп IV «потратил за двадцать лет 170 000 дукатов только на отправку монахов для проповеди Евангелия на Филиппинах»; и что монополия на индустрию буйо принесла за один год 11 000 песо в королевскую казну, а на вино — 18 000 песо (но эти суммы, по-видимому, относятся к цене, уплаченной за трехлетний контракт, а не к ежегодному доходу короны от этих источников).

86. Все бумаги и отчеты, упомянутые в этом «Периоде VII», были получены Советом, и депутаты от Филиппин, дон Франсиско Диас Ромеро и дон Антонио де Эчандиа, — которые сдали свои верительные грамоты и письма в секретариат, — представив себя в нем, изложили свои требования и заявили в печатном меморандуме (который они подали 14 июня 1723 года) об ущербе, который острова несут от применения указа от 27 октября 1720 года. Они просили приостановить его исполнение и отдать распоряжение о продолжении торговли с ежегодным галеоном таким же образом, что касается груза, как это было в обычае в то время, когда вышеупомянутая депеша была получена там [в Маниле]. Меморандум на восьми листах гласит следующее:

87. Этот меморандум города и купцов Манилы подробно представляет объем их ежегодной торговли различными видами товаров, разрешенных указом. Золото, вывозимое с Филиппин в Новую Испанию, составляет менее 12 000 песо и отправляется не в слитках или монетах, а в виде тонких цепочек [bejuquillos], изготовленных малайскими туземцами для личного украшения; ибо ни в каком другом виде оно не могло бы конкурировать с обилием золота, добываемого в Мексике. Китайский фарфор перевозится в небольшом количестве, будучи в основном предметом роскоши, как и золотые украшения; более того, он громоздкий и хрупкий. Что касается специй, Манила жалуется, что рынок для них в Новой Испании уже занят купцами из Испании, которые отправляют специи в торговых флотилиях в Веракрус; во флотилии (из семнадцати судов) под командованием дона Фернандо Чакона было перевезено огромное количество в 170 737 либр корицы и более 70 986 либр перца и гвоздики, не считая различных мешков и сундуков со всеми этими видами специй, вес которых не был отмечен. Единственными продуктами островов, имеющими коммерческую ценность в Новой Испании, являются воск, лампотес, илокосские одеяла и канаты; и стоимость всего, что экспортируется из них, даже при подсчете вместе с ними ранее упомянутых золотых цепочек, не превышает 30 000 песо. Льняные ткани до сих пор отправлялись из Манилы в Акапулько только для заполнения пустых мест в квотах на погрузку и составляли едва ли 60 000 песо, прибыль от которых была очень невелика. Если основная часть груза галеона должна состоять из этих тканей, рынок Акапулько будет ими перенасыщен, и цены там будут настолько низкими, что Манила не сможет позволить себе отправить еще один груз такого рода. Более того, поскольку эти товары закупаются на иностранных фабриках в Батавии, Мадрасе, Патане, Пондишери и Бенгалии, как только торговцы в этих пунктах поймут, что манильские галеоны должны везти большую часть своего груза в товарах, которые должны быть закуплены на этих фабриках, они непомерно поднимут цены, и галеон будет вынужден плыть в балласте, и то лишь для того, чтобы доставить ситуадо. Пух и сырой шелк, которые являются единственной формой этого продукта, разрешенной для Манилы, — товар настолько громоздкий, а потребление его в Новой Испании настолько мало, что он тоже отправлялся только для заполнения места; более того, «уже несколько лет его стоимость растет из-за огромного количества, которое голландцы, англичане и французы получают из Китая для тканей, производимых в Европе». Депутаты, чтобы обосновать свои утверждения, ссылаются на официальные отчеты вице-королей Новой Испании и предлагают представить доказательства в свою пользу от различных лиц в Мадриде, проживавших на Филиппинах. Они утверждают, что манильская торговля шелковыми тканями не нанесла вреда купцам Испании, поскольку шелк, производимый в этой стране, едва ли достаточен для удовлетворения внутреннего спроса, и необходимо ввозить в нее иностранные шелка — экспортируя в Новую Испанию некоторые товары, на которые в Испании мало спроса; но даже они не занимают и ста двадцати пяти тонелад пространства. Большая часть шелковых тканей, сотканных в Испании, — это шелка и бархат, и если их стоимость упала, то не ввоз китайских товаров стал тому причиной, а изменение моды на судейские мантии, в которых используются эти товары, и небольшое их количество, используемое на военной службе. «Точно так же, как в этих королевствах [Испании] большинство знатных особ одеваются не в иные ткани, кроме тех, что приходят из иностранных стран из-за их лучшего качества или блеска, — так же происходит и в Новой Испании, где во всем следуют обычаям Европы; и по этой причине большинство шелковых тканей, которые доставляются туда в торговых флотилиях, происходят из королевств Англии и Франции и провинций Голландии — как ткани из золота и серебра, парча и кружева того же рода; чулки и другие материалы, продажа которых не вредит продаже китайских шелков из-за более высокой ценности, придаваемой первым. Поэтому, поскольку шелковые ткани, которые вышеупомянутые грузоотправители везут [в Новую Испанию], не все происходят с фабрик Испании, а эти испанские шелка находятся в очень малом количестве и того сорта, который здесь отвергается, очевидно, что ущерб наносится не торговле Андалусии, а иностранным нациям. Ибо, поскольку все золото и серебро, которое поступает [в Испанию], перевозится в торговых флотилиях и на галеонах — за исключением того, что получено за вина, бренди, масло и другие продукты, — скудная прибыль, которую торговцы Филиппин получают от продажи китайских тканей, также будет отдана в их пользу иностранцами из-за обилия продуктов с их собственных фабрик, которые они будут отправлять в Кадис, чтобы их можно было везти в Индии». Повторяется аргумент, что большая часть прибыли в торговле с Акапулько должна доставаться европейским иностранцам, если она ограничена немногими и неважными продуктами островов, и таким образом враги Испании усиливаются; в то время как если разрешена китайская торговля, эта прибыль попадает в руки людей, которые не могут и не будут вредить испанской власти. Применение указа нанесет ущерб не только гражданам Манилы, но и доходам короны, которые составляют в среднем 228 557 песо в год, не считая пошлин, приносимых торговлей с Акапулько, которые составляют еще 250 000 песо. У казны не будет средств на покупку риса у индейцев, их единственного ценного продукта; у санглеев не будет повода торговать в Маниле, которая потеряет сумму их лицензий (более 23 000 песо), помимо импортных пошлин и алькабал, которые они там платят, что составляет более 37 000 песо; а ситуадо, отправляемое как на Филиппины, так и на Марианские острова, должно будет браться непосредственно из мексиканской казны, что станет для нее слишком тяжелым бременем. Королю напоминают о бедности Филиппин всеми природными ресурсами, кроме риса, и их зависимости от торговли с Акапулько в отношении денег, одежды и всех других нужд, кроме продовольствия. Недавняя постройка двух небольших галеонов вызвала у казны огромные расходы, совершенно несоразмерные с расходами на одно большое судно, которое до сих пор использовалось для торговли с Акапулько, — не говоря уже о дополнительных расходах, вызванных дублированием экипажей, офицеров и солдат, что стало необходимым. Меньшие корабли менее способны противостоять штормам или пиратам, и немногие опытные моряки на островах должны быть разделены между ними, когда их следовало бы сосредоточить на одном судне. Снова упоминается зависимость миссий и обращения язычников от торговли с Акапулько; индейских деревень, которые более или менее христианизированы, сейчас насчитывается 457, с 111 683 семьями, которые находятся под угрозой возвращения к язычеству или обращения в магометанство, если миссии не смогут поддерживаться.

88. Совет 14 июня 1723 года постановил, что этот меморандум должен быть передан фискалу вместе со всеми предыдущими, а также с письмами Аудиенсии, чиновников и прелатов, которые были представлены Совету двенадцатого числа того же месяца.

89. Консулат Кадиса, посредством меморандума, представленного в Совет двадцать первого числа того же месяца и года, будучи проинформированным о петиции из Манилы с просьбой внести изменения в указ, изданный 27 октября 1720 года, попросил Совет распорядиться, чтобы аргументы, недавно выдвинутые Манилой в этой связи, были доведены до их сведения; после того как это было передано фискалу, он высказал мнение, что вышеупомянутый документ должен быть передан консулату, как это было сделано в 1720 году по приказу Его Величества; и Совет согласился с этим указом от 12 июля 1723 года.

90–92. 4 сентября следующего года состоялась конференция представителей торговли Севильи для рассмотрения вопроса о филиппинской торговле китайским шелком и королевском указе, запрещающем эту торговлю; копия меморандума, присланного из Манилы, и другие документы, относящиеся к нему, были представлены этому органу консулатом Кадиса, который уже принял по ним меры и теперь просил о поддержке и сотрудничестве севильских купцов. В официальной резолюции последние выражают свое полное согласие с мнением Кадиса и просят короля обеспечить исполнение указа 1720 года. Они пренебрежительно отзываются о заявлении относительно огромного количества специй, перевезенных в Новую Испанию флотилией Чакона, и намекают на вероятность того, что протест Манилы на самом деле инспирирован торговцами Новой Испании, которые из-за огромных прибылей, получаемых ими от отправки денег на Филиппины для инвестиций, должны больше всего пострадать от предлагаемых ограничений манильской торговли. Севилья отвечает на аргумент Манилы о том, что в Новую Испанию отправляется только сто двадцать пять тонелад испанских шелков, заявляя, что даже это небольшое количество скоро сведется к нулю, если король строго не запретит ввоз филиппинскими судами в Новую Испанию тканей, сотканных из шелка и золота или серебра; также что шелковые фабрики Испании будут разорены и заброшены, и, следовательно, города этой страны будут наводнены бедняками и преступниками. За день до этой конференции аналогичная состоялась у консулата Кадиса и представителей купцов этого города, которые выступили с решительным протестом против ущерба, наносимого испанской торговле и промышленности торговлей Манила-Акапулько, и особенно мошенничеством и нарушениями закона в ней, о чем они подробно распространялись на вышеупомянутой конференции. В отчете, составленном ими, они упоминают несколько таких случаев. Например, купцы города Мехико отправляли крупные суммы денег в Акапулько для подготовки манильского галеона к рейсу; «и в течение трех месяцев, пока корабль задерживался в этом порту, он выгрузил огромный груз, провел ярмарку и вернулся, нагруженный серебром, не зимуя в том королевстве из-за легкого и быстрого сбыта всего, что он вез. Этот груз обычно составлял 10 000 или 12 000 тюков, наполовину из шелковых тканей и наполовину из льняных товаров [lencería], выручка от которых достигала четырех миллионов песо; и все это в песо, восьмиреаловых и четырехреаловых монетах, поскольку в обмен на указанные товары они не желали и не везли никаких продуктов, ни даже дублонов, ни слитков серебра, ибо все должны быть новыми песо и мексиканской чеканки, так как именно эти монеты имеют хождение в Турции, куда они направлялись, поскольку большая часть указанных товаров поступает оттуда». Достоверные свидетели рассказывали о караванах мулов, въезжающих в Мексику, нагруженных китайскими товарами, что должно составлять почти стоимость товаров, перевезенных восемнадцатью судами в торговой флотилии, которая в том году пришла из Испании под командованием дона Мануэля де Веласко; и рынок последней был разорен первыми. «Хотя шелковые ткани, которые корабли привозят с Филиппин, не имеют качества или долговечности испанских, а льняные товары все хлопчатобумажные и не служат и наполовину так долго, как французские, все же, поскольку первые продаются дешево, имеют хороший вид и эффектны, пока они существуют, торговля Испании сдерживается и приостанавливается». Купцы Мексики отправляют в Акапулько так много денег, что их не остается для отправки торговых флотилий обратно в Испанию, и они вынуждены зимовать в Веракрусе, чтобы получить выручку от своих грузов и оснастить суда для обратного рейса. «Настолько всеобъемлющ и невосполним великий ущерб, который эти товары из Китая или от турок (что более вероятно) причиняют важнейшим городам Испании, что когда указанному кораблю не разрешалось везти эти товары, Севилья имела более 12 000 ткацких станков для производства шелка всех видов; и с ними, даже без других материалов, такое огромное число людей было занято на них, и столь велика была роскошь этого города и всего его домена, что подтверждается великими услугами, которые Севилья по всем случаям оказывала Его Величеству, с роскошными зданиями — церквями, больницами, правительственными зданиями и частными домами. Но без большего бедствия, чем ввоз на кораблях из Китая, этот город оказался в стесненном и жалком состоянии, в нем осталось не более двухсот станков из-за отсутствия потребления для его тканей; и огромная масса бедных людей, которые тогда содержали себя своим трудом, ныне жалко погибает. Не меньшим доказательством служит то, что происходит в Гранаде; ибо там более 12 000 станков были заняты только на тафте (как двойной, так и простой), атласе, плюше и всех видах шелкоткачества; и более 50 000 человек, мужчин и женщин, были заняты в индустрии и труде по производству шелковых изделий. По этой причине количество шелка, перерабатываемого каждый год, составляло более 180 000 либр, от чего происходила значительная прибыль в королевскую казну, ибо пошлина с каждой либры составляла тринадцать реалов и три куартильо; но с одной, но достаточной причиной ввоза китайских товаров, [эта индустрия] пришла в такой упадок, что количество шелка, продаваемого в этом городе на каждом сборе шелка, не достигает 40 000 либр, а число станков, работающих на грубых тканях, составляет менее 2 000 — состояние, подобное состоянию Севильи.... Те же беды терпят Кордова, Хаэн, Эсиха, Приего и Алькала-ла-Реаль, со многими другими местами, которые в обеих Андалусиях росли и поддерживались за счет указанных мануфактур. Не менее достойно внимания то, что шелководы вышеупомянутых королевств Севильи, Гранады, Кордовы и Мурсии из-за отсутствия сбыта на производимый ими шелк отказываются от культивирования тутовых деревьев и бросают свои фермы и места, где они живут». Кадис ссылается на действия графа де Монклова, вице-короля Перу, который запретил перевозку китайских товаров из Акапулько в Южную Америку, сделав их контрабандой и конфисковав их, признав «их низкое качество и отсутствие долговечности, а также огромный ущерб, который эта торговля причиняла купцам [Перу], которые спускаются в Портобело для проведения ярмарки [по прибытии] галеонов, которая была величайшей в мире»; и призывает короля строго обеспечить исполнение указа 1720 года. Такие действия принесли бы огромную пользу королевствам Испании и не причинили бы ущерба Филиппинам, потому что ни один из указанных китайских товаров не производится на островах; «и единственные, кто мог бы скорбеть об этом, — это турок и другие принцы Азии, магометане и враги нашей святой католической веры». Что касается жалобы Манилы на то, что распространение этой веры зависит от торговли шелком, Кадис отказывается верить в это и отсылает короля к документу в Маниле, который опровергает это понятие. Это «меморандум или отчет, составленный министром той Аудиенсии Н. Кальдероном, в который вставлен другой, написанный отцом фра Викторио Риччи, из Ордена Проповедников, который был много лет миссионером в империи Китай, а впоследствии на Филиппинских островах; он был отправлен Верховной Инквизицией своему комиссару на островах, чтобы он мог отправить Его Величеству информацию по пунктам, содержащимся в нем.... В этих бумагах будет совершенно очевидно, что прогресс и распространение веры не уменьшаются от лишения островов или прилегающих к ним королевств торговли, запрещенной им, или от ограничения, которое Его Величество наложил на нее»; вышеуказанный запрет, следовательно, не является причиной разорения граждан Филиппин.

93–94. Эти ответы купцов Андалусии вызывают еще один меморандум от манильских депутатов, который занимает четырнадцать печатных листов. Они повторяют свои прежние аргументы, подкрепляя их ссылками на депеши из Аудиенсии Манилы, архиепископа и различных религиозных организаций там, и еще более на письма, ранее адресованные королю вице-королями Новой Испании; и они приводят различные примеры из истории торговли Манила-Акапулько в том же духе. Они также берутся опровергнуть обвинения, выдвинутые купцами Севильи и Кадиса, и утверждают, что последние исказили определенные факты. Мы отмечаем здесь некоторые пункты, выдвинутые манильскими посланниками, как дающие новую информацию по обсуждаемому вопросу. Они говорят, что содержание Филиппин, включая миссии и военные посты, обходится испанской короне ежегодно в 515 568 песо, за каковую сумму должна отвечать королевская казна Мексики согласно законам Индий; но она отправляет туда только 40 000 песо деньгами и около 60 000 в товарах, и даже этот перевод поступает из пошлин, которые манильский галеон платит в Акапулько. Но в 1637 году и в течение нескольких лет после этого ситуадо, отправляемое на острова, составляло более 325 000 песо деньгами и достаточно товаров, чтобы составить 500 000 песо. Это, однако, было в значительной степени результатом неспособности манильских купцов отправлять товары в Мексику, что было вызвано чрезмерной суровостью и строгостью королевского визитатора Педро де Кироги; но это привело к отмене (королевским указом от 3 сентября 1639 года) ограничения на виды товаров, разрешенных для Манилы, ограничивая лишь сумму их инвестиций. Странно, что Манила вела эту торговлю в течение ста сорока лет без какого-либо протеста со стороны Андалусии до сих пор; упадок последней связан скорее с отсутствием экономии в использовании их богатства, чем с конкуренцией Филиппин; и Андалусия всегда сталкивалась с трудностями, поскольку лица, заинтересованные в большей части груза галеонов и флотилий, были и остаются иностранцами — французами, англичанами и голландцами. Андалусия утверждает, что галеон выгружает в Акапулько более 12 000 пьес, половина из которых содержит шелковые товары; но сертификаты королевских чиновников показывают, что за десять лет с 1710 по 1720 год общее число пьес (на десяти галеонах) составило 36 895, включая в них 4 299 полусундуков, в которых перевозились шелковые товары, — что делает средний груз каждого галеона всего 3 660 пьес. Задержка флотилии Веласко была вызвана не прибытием манильского галеона, а другими причинами. Флотилия 1698 года под командованием генерала Маскаруа была отправлена легко нагруженной, а в 1699 году за ней последовала флотилия Веласко, но встретила другую в Веракрусе; присутствие двух больших флотилий одновременно и опустошения желтой лихорадки [bomito negro, т.е. «черная рвота»] в том порту сделали невозможным продажу товаров с выгодой, транспортировку их в Мексику или оснащение судов для обратного рейса. Когда Веласко смог отправиться в Испанию, он получил известие о смерти Карла II и опасности войны между Испанией и другими державами, что заставило купцов не желать рисковать своим имуществом на морях в то время. Наконец, испанская флотилия была эскортирована в Испанию французской эскадрой военных кораблей, но по достижении Виго была атакована английским и голландским флотом, который нанес испанцам значительный урон. Более того, торговые флотилии, отправляемые из Испании в Новую Испанию, в последние несколько лет почти вдвое больше, чем раньше, что перенасыщает колониальные рынки товарами. Манила утверждает, что упадок шелковой промышленности в Андалусии связан с чумой, которая опустошила эту провинцию (с особой смертностью в Севилье) в середине прошлого века; и что часть оставшегося населения эмигрировала в Мурсию и Валенсию, где они культивировали тутовые деревья и наладили производство шелковых изделий. Другой причиной, приписываемой некоторыми авторами снижению процветания в Андалусии, было введение в то время тяжелых военных налогов. Еще в 1666 году город и купцы Севильи представили короне «свое плачевное состояние и разорение своих станков, вызванное введением миллионов и стечением иностранцев в Кадис для ввоза своих собственных товаров». Это привело к резолюции королевского Совета о том, что указ от 25 января 1661 года должен быть исполнен, который предусматривал, что таможня и сбор пошлин для Индий должны быть выведены из Кадиса, а галеоны и флотилии должны принимать свой груз в реке Севильи и порту Сан-Лукар. Что касается товаров из иностранных стран, которые, как утверждается, ввозятся в Испанию и вытесняют мануфактуры этой страны, то это только ткани, которые более трудолюбивые французы, англичане и голландцы производят из сырья, как шерсти, так и шелка, которое экспортирует Испания. В 1696 году Севилья жаловалась королю на ущерб, который она испытывала от ввоза иностранных товаров, но не упоминала среди них китайские товары. «В Мадриде и Валенсии производители в настоящее время жалуются, что цена на шелк поднялась очень высоко, не потому, что урожай [который выращивается в Испании] не является обильным, а столько из-за столь большого экспорта, не только из этого королевства, но и из других регионов, в иностранные страны, что то, что купили одни только французы в этом году, составляет более 300 000 дублонов; и если спросить об этом любого торговца этими товарами или любого чиновника, он ответит с полной откровенностью, не обвиняя торговлю Манилы». Иностранцы привозят эти шелковые товары обратно в Испанию, чтобы снабжать ими не только эту страну, но и Индии через флотилии и галеоны; «и это то, что защищает консулат [Кадиса], чтобы эти товары могли, не ввозя в Мексику товары из Китая, продаваться [там] с более высокой репутацией». Все высшие власти сходятся во мнении, что испанские шелка, отправляемые в Новую Испанию, не составляют и ста двадцати пяти тонелад. Утверждение, что манильский галеон везет из этой страны 4 000 000 песо, необоснованно; единственным возможным основанием для этого является то, что в 1717 году вице-король разрешил галеону везти в Манилу 2 000 000 песо, потому что в течение трех лет до этого на острова не отправлялось никаких денег — из-за плохих продаж в Акапулько, галеона, вынужденного вернуться на острова из-за штормов и т.д. — при условии, что десять процентов короля будут уплачены с этой суммы. В другие годы количество незаконно вывезенных денег было очень малым. Кадис утверждал, что денег там не хватало в течение нескольких лет; но Манила заявляет, что с декабря 1720 года по июль 1723 года в Кадис было доставлено золота и серебра в монетах и слитках на сумму более 40 000 000 песо, не включая стоимость других продуктов Индий. Кадис утверждает, что деньги, полученные из Новой Испании, уходят туркам, врагам католической веры; но испанские купцы постоянно поставляют деньги другим врагам веры, англичанам и голландцам. Более того, товары, которые везет манильский галеон, получены не от турок, а (через европейские фабрики) из Индостана, Тонкина, Лаоса, Китая, Японии и Филиппинских островов; в то время как Маниле даже не разрешено торговать с Аравией и Персией, чьи продукты доставляются в порты Леванта, и на тех ярмарках торговцы всех европейских наций покупают эти товары на деньги, которые поступили из Индий. Манила заявляет, что торговые флотилии везут в Веракрус только испанские продукты, кроме вин, бренди, масла, изюма и миндаля; все остальное в их грузах иностранного производства. Специи, которые указ 1720 года разрешает островам, не будут достаточны для оплаты расходов на рейс, особенно когда Манила должна конкурировать с торговыми флотилиями из Испании в перевозке этих продуктов. Сбор королевских пошлин на товары регулируется «кубическими пальмо в соответствии с измерением тюков [frangotes] и пьес, которые отправляются». Что касается меморандума Кальдерона, Манила утверждает, что он не относится к настоящему вопросу; тот аудитор во времена губернатора Курусалаэги (в которые произошло восстание санглеев) отправил письмо королю с протестом против свободы, предоставленной китайцам, и советом не позволять им иметь сношения с индейскими туземцами или даже жить в Парине. Эта терпимость была распространена на них ради привлечения их к христианской вере, но Кальдерон считал это более не нужным, поскольку у них уже тогда было много христианских миссионеров в их собственной стране. В своем письме он ссылался на отца Риччи в поддержку некоторых своих утверждений. В то время как испанские шелка, отправляемые в Новую Испанию, составляют только сто двадцать пять тонелад, те, что иностранного производства, отправляемые туда из испанских портов, составляют более тысячи тонелад. Французы, англичане и голландцы торгуют в Кантоне, где основная часть их торговли приходится на сырой шелк.

95–96. [Вышеупомянутая петиция была передана Советом фискалу 6 октября 1723 года; а 22 декабря того же года консульство и купцы Кадиса представили Совету печатный ответ на оба этих документа, составленный в Маниле. Они напоминают королю, что, когда Филиппины были впервые открыты, корабли привозили в Испанию в изобилии золото, жемчуг, амбру, циветту, воск и ткани из Илокоса; и в течение некоторого времени после этого данные и многие другие ценные товары вывозились из Манилы, которая стала торговым центром как Восточной, так и Западной Индии. В те ранние времена, когда проявлялось столько рвения и энергии для обращения язычников, миссиям не было необходимости зависеть от торговли китайским шелком; однако ради блага туземцев островов и для того, чтобы остановить отток серебра в иностранные государства, испанское правительство (указами 1589 и 1596 годов) разрешило бартер и обмен товаров Филиппин на товары из Китая в рамках системы, называемой панкада. Но Манила исказила это, решив, что китайская торговля предназначена для содержания испанской колонии на Филиппинах и что она должна быть без ограничений, за исключением объема — хотя, по факту, торговля шелковыми тканями из Китая была введена лишь много лет спустя. Система распределения торговли между гражданами Манилы заменила прежнюю панкаду и привела к таким злоупотреблениям, что Филипп III попытался пресечь их строгим указом (1620 г.); а более поздние постановления поставили торговлю с Акапулько на такую основу, что она значительно процветала к взаимной выгоде Филиппин и Новой Испании, а также к обогащению Манилы и ее граждан. Эта торговля приносила пользу как бедным гражданам, так и богатым; но торговля шелком идет только на пользу богатым купцам и состоятельным потребителям, поскольку это предметы роскоши. Прежняя торговля Манилы также поддерживала и стимулировала потребление испанского шелка в Новой Испании и Перу, а шелковая промышленность процветала в метрополии; но более позднее введение китайского шелка в американские колонии, а также мошенничество и злоупотребления, связанные с этой торговлей, разорили шелковую промышленность по обе стороны Атлантики и даже подорвали процветание Манилы. Кадис утверждает, что купцы Мексики совершили множество мошенничеств, нарушили постановления и препятствовали их исполнению в отношении манильской торговли, и делают это при пособничестве и помощи чиновников: например, галеон «Нуэстра Сеньора дель Росарио» прибыл в Акапулько 11 января 1699 года, и граждане Манилы попытались договориться об уплате пошлин за груз в размере 100 000 песо; но королевский фискал воспротивился этому, указав, что судно привезло 6 754 пьесы груза, не считая значительного количества перца и других товаров вне регистрации. Также было обнаружено, что, хотя закон ограничивал весь груз стоимостью 250 000 песо, а его владение — гражданами Манилы, это судно содержало товаров на сумму 233 966 песо, принадлежавших только гражданам Пуэблы, и, по оценкам, оно должно было содержать товаров на сумму не менее миллиона песо, принадлежащих купцам города Мехико. Мексиканское правительство принудило к уплате пошлин на эти товары в размере еще 50 000 песо и расследовало бы все дело, чтобы установить точную сумму незаконных поставок; но коммерческие интересы Мексики оказали такое влияние против этого, что Аудиенсия отказалась от этого начинания. Опять же, Кадис обвиняет ввоз китайского шелка в Новую Испанию в разорении шелковой промышленности в Испании; хотя эти товары настолько тонкие и низкого качества, что изнашиваются еще до того, как манильский галеон покидает Акапулько, они настолько дешевы и эффектны, что продаются по более низкой цене, чем лучшие товары из Испании, даже конкурируя с последними в Веракрусе, где китайские товары закупаются торговцами Гаваны, Пуэрто-Рико, Картахены и других испанских колоний; и все это игнорируется испанскими чиновниками на высоких постах, потому что они наживаются на этом незаконном трафике. Если король запретит ввоз шелка, сотканного с серебром и золотом, и «остановит руку, которую Мексика движет по команде Манилы», шелковая промышленность возродится в Испании, ее народ будет избавлен от праздности и нищеты, а иностранные государства больше не будут истощать ее ресурсы. Кадис желает, чтобы Манила довольствовалась торговлей пряностями, которая является основным и прибыльным направлением торговли и которую Манила может осуществлять дешевле и быстрее, чем испанские купцы; пряности, отправленные из Испании на флоте Чакона, были необходимы, чтобы восполнить их нехватку в то время, так как манильская торговля была временно прервана; но если последняя будет регулярной, такие поставки из Испании не смогут повториться. С 1690 года индульто варьировалось от 50 000 до 74 000 песо, исходя из 250 000 песо, разрешенных для манильской торговли; но очевидно, что пошлины теперь должны составлять более 500 000 песо с огромного количества китайского шелка, который перевозит галеон в 1 000 тонелад.]

97–105. [Эта петиция, наряду с аналогичными протестами городов Толедо, Эсиха и Мурсия, была направлена фискалу, который 16 марта 1724 года представил свое мнение по спорному вопросу — а именно, следует ли изменить или исполнять указ 1720 года. Он выдвигает три положения: во-первых, что торговля китайскими товарами не должна быть запрещена гражданам Филиппин, поскольку она необходима для их содержания, так как эти острова не имеют прибыльных рудников или коммерческих продуктов; более того, введение и распространение католической веры на них является обязательством справедливости, а также религиозного рвения, и было признано таковым Филиппом II, когда он отказался оставить Филиппины; и для выполнения этого обязательства испанская колония там должна поддерживаться. С этой целью Маниле была предоставлена торговля с Новой Испанией в таком объеме, который необходим для ее сохранения, то есть в размере 250 000 песо, и 500 000 в виде возврата; и в разрешении, данном Маниле на торговлю с Китаем, не было и не должно быть никаких ограничений в отношении тканого шелка этой страны. Во-вторых, эта торговля должна, тем не менее, быть строго ограничена размером их разрешения, и все мошенничества должны быть предотвращены; ибо жалобы испанских производителей и купцов были вызваны мошенничеством и злоупотреблениями в манильской торговле, а не самим фактом включения в нее китайских товаров; фискал даже предлагает, чтобы у них был официальный представитель в Акапулько для содействия в разгрузке и досмотре манильского галеона и составления отчетов об этом вице-королю, что помогло бы предотвратить мошенничество и позволило бы испанским купцам обсуждать вопрос более компетентно. В-третьих, в случае, если торговля китайским шелком будет запрещена Маниле, торговля пряностями должна быть полностью запрещена испанским купцам и отдана исключительно купцам Филиппин; в то время как американская торговля шелком должна быть свободной для испанцев.]

106–111. [Совет рассмотрел этот вопрос 6 апреля и решил, что указ 1720 года должен быть изменен; они рекомендовали, чтобы торговля Филиппин продолжалась, как и до указа, и с использованием только одного большого галеона; чтобы указ 1702 года исполнялся, за исключением того, что товары должны оцениваться не путем фактического досмотра тюков, а по счетам-фактурам, представленным грузоотправителями, с их присяжными заявлениями о том, что товары принадлежат им; также не должны допускаться никакие индульто, уплата двойных пошлин или иные формы компенсации; и чтобы королевские чиновники в Маниле, Кавите, Акапулько и Мехико несли ответственность за выполнение этих правил под угрозой суровых наказаний. Это решение было одобрено королем, который издал соответствующие депеши (17 июня 1724 г.) вице-королю Новой Испании и другим заинтересованным чиновникам; а 8 августа купцам Кадиса было предложено назначить заместителя для наблюдения за торговлей в Акапулько.]

ПЕРИОД VIII

Излагает план, представленный депутатами Филиппин для регулирования торговли этой страны в 1724 году, и его результаты вплоть до 1730 года.

112–113. [28 сентября 1724 года депутаты от Филиппин представили Совету еще одну печатную петицию, в которой они предложили план предотвращения злоупотреблений в торговле Манила-Акапулько. Этот документ содержит девяносто четыре параграфа; в нем перечисляются положения указа 1720 года, возражения, высказанные против него в Маниле, трудности навигации в Тихом океане и причины, по которым один большой галеон лучше для этой торговли, чем два маленьких; описываются мошенничества и несправедливость, практикуемые при погрузке галеона, ответственность за которые лежит главным образом на губернаторах островов, использующих свою огромную власть для личной выгоды, не считаясь с правами граждан; и выражается несогласие с требованиями о том, чтобы каждый грузоотправитель присягал, что товары, которые он отправляет, принадлежат ему, что никто, кому выделено место, не может продать или передать его другому лицу, что оценка товаров должна производиться по образцам, и некоторыми другими ограничениями, которые серьезно затрудняют положение граждан, имеющих мало средств для инвестиций. Указывается, что морякам разрешено перевозить по 30 песо товаров в качестве частной инвестиции, чтобы поощрить испанцев поступать на морскую службу; но это должно быть увеличено до 300 песо (разрешение, предоставляемое людям на флотах, отправляющихся в Индии), поскольку на торговом пути в Акапулько требуется больше испанцев — едва ли одна треть людей на галеоне испанского происхождения, остальные — индейцы и жители риверы Кавите. Гражданам Манилы должно быть разрешено перевозить обратно всю продукцию своих поставок, поскольку лишь немногие продукты Новой Испании подходят для их нужд в совершенно ином климате и других условиях островов. Они также просят разрешить им договориться об уплате пошлин в размере 100 000 песо за каждый рейс или меньше пропорционально, если количество отправленных товаров упадет ниже 300 000 песо, разрешенных для торговли. Нарушения закона, связанные с торговлей в Акапулько, совершались в основном высокопоставленными чиновниками, но они не были столь значительными или столь вредными для испанской торговли, как представляют Севилья и Кадис; депутаты утверждают, что «эти злоупотребления нельзя пресечь или даже большинство из них обнаружить, пока условия концессии исчисляются в песо», и что она должна предписывать определенное количество пьес указанных размеров и веса. Поэтому они предлагают новый ордонанс для регулирования трафика, который воплощает вышеуказанные предложения и запросы с некоторыми дополнительными пунктами. Они просят разрешения на 4 000 пьес, из которых 500 должны быть полуящиками, наполненными шелком и очень тонкими хлопчатобумажными тканями, «которые не допускают использования пресса»; размер и вес пьес полностью описаны. Они просят разрешения на перевозку перца и стиракса сверх разрешенного количества без ограничения объема. Галеон для перевозки этих товаров должен иметь указанные здесь размеры — киль длиной шестьдесят кодос [или локтей], ширина судна двадцать кодос, а внутренняя глубина трюма десять кодос — и его экипаж должен состоять из 250 человек, помимо офицеров. Губернатору не должно быть позволено участвовать в комитете по распределению мест для погрузки; вместо него предлагается архиепископ, а другие члены должны представлять Аудиенсию, муниципалитет и купцов. Количество товаров, которые могут быть отправлены губернатором и всеми другими королевскими чиновниками, должно быть ограничено ста пьесами, и это должно идти сверх разрешенного количества. Доля в погрузке запрашивается для церковного кабильдо Манилы из-за их бедности и высокого достоинства и характера; также для офицеров на галеонах и для вдов купцов и военных офицеров. Распределение места должно быть передаваемым; и должно быть дано разрешение на отправку некоторых упаковок товаров, предназначенных в качестве подарков друзьям, с присяжным заявлением, что они не предназначены для продажи. Губернатор и чиновники порта Акапулько не должны иметь права осуществлять какую-либо власть или давление на манильских торговцев, помимо надлежащего досмотра судов и грузов и сбора пошлин; и торговцам должно быть разрешено продавать свои товары по своему усмотрению, либо на ярмарке там, либо вне ее, либо транспортировать их в Мехико, если они предпочитают. От них не следует ожидать уплаты алькабалы при первой продаже в Акапулько или каких-либо чрезвычайных налогов. Петиция уточняет положения, которые должны быть приняты для погрузки и досмотра товаров как в Маниле, так и в Акапулько, функции определенных чиновников, наказания за нарушение правил и таможенные пошлины, подлежащие уплате за каждый вид товаров; и предлагает определенные платежи, которые должны быть сделаны манильскими купцами, что значительно увеличит королевские доходы. В ней указано нынешнее количество «граждан и торговцев» в Маниле — 868 человек.]

114–121. [Вышеупомянутый документ был передан фискалу, который посоветовал Совету не делать запрошенных в нем уступок, так как они разрушили бы всю систему, по которой эта торговля велась до сих пор, и отменили бы положения указа, недавно предоставленного в пользу Манилы, который давал этому городу достаточное преимущество. 12 января 1725 года Совет попросил одного из министров, дона Антонио де ла Педроса, изучить схему, предложенную Манилой, и высказать свое мнение по этому поводу. Он был готов предоставить ряд запрошенных уступок, но настаивал на том, чтобы общая сумма разрешенной торговли была ограничена 300 000 песо, а возврат — 600 000 песо, как и прежде; и он предложил еще более суровые наказания за нарушение законов, регулирующих торговлю. Депутаты Манилы, узнав о мнениях вышеупомянутых королевских чиновников, прекратили свои попытки добиться дальнейших уступок от Совета, но обратились к королю, который направил в Совет указ (от 22 июля 1726 года), разрешающий испытать схему Манилы (хотя и с некоторыми ограничениями) в течение двух лет.]

122–127. [Депутаты Манилы не были удовлетворены тем, что эта концессия ограничена сроком в два года, и снова обратились к королю с петицией, прося, чтобы испытание проводилось в течение двух или трех пятилетних сроков из-за многих трудностей, с которыми должна столкнуться эта торговля. Король согласился (21 октября 1726 г.) продлить срок до пяти лет, а депеша от 15 сентября предписывает условия и правила, на которых должно проводиться испытание нового плана — на срок два года, продленный до пяти другим указом от 31 октября. Ежегодный галеон должен перевозить не более 4 000 пьес, 500 из которых — полуящики [medios caxones], содержащие шелковые ткани и более тонкие хлопчатобумажные; остальные должны быть полутюками [medios fardillos], мешками [churlas] корицы, ящиками фарфора и кругами воска. Предписаны размер или вес этих упаковок: полуящики и полутюки должны быть каждый 1¼ вары в длину, ⅔ вары в ширину и ⅓ вары в глубину, с допуском в два дедо на каждый размер для внешней обертки или упаковки полуящика и для сжатия, используемого для полутюка. Мешок корицы должен весить 150 либр брутто (то есть включая всю упаковку и обертки), но в Акапулько может быть допущено на четыре или пять либр больше веса, разница между весом Манилы и Новой Испании. Ящик [balsa] фарфора должен быть одну вару в высоту и 2¼ вары в окружности у горловины, без допусков. Круги воска должны весить двенадцать арроб в Маниле, с допуском в четыре или пять либр в Акапулько на разницу в стандартах веса. Помимо 4 000 пьес, можно перевозить неограниченное количество перца и стиракса, а китайские шкафы и ширмы [biombos] могут перевозиться в ящиках большего размера, чем предписано, при условии, что их вместимость будет рассчитана в пьесах. Пассажирам на галеонах разрешается иметь по два сундука с личными вещами без каких-либо предметов торговли. Размеры и экипаж галеона должны соответствовать заявленным депутатами Манилы. Комитет по распределению мест для погрузки должен быть таким, как они предложили, за исключением того, что в него должен быть включен губернатор. Место в размере 100 пьес выделяется губернатору и другим королевским чиновникам для их личных поставок, но они должны идти в счет 4 000 пьес. Ограниченное количество места выделяется церковному кабильдо и офицерам на галеонах; также вдовам торговцев и военных офицеров. Распределение места может быть передано другим лицам, одобренным комитетом. Предусмотрены надлежащие положения для оценки, регистрации и погрузки товаров в Маниле, а также досмотра и продажи в Акапулько; для допуска небольшого количества товаров для испанских моряков и артиллеристов; для отправки возврата от инвестиций, будь то деньгами или товарами; и для наказаний нарушителей. Манильские купцы должны платить алькабалу при любых продажах за пределами Акапулько; 25 000 песо ежегодно с каждого галеона, который прибудет в Акапулько (позже изменено на 20 000 песо в год в течение пятилетнего срока), в качестве вклада на королевскую службу; пошлины в размере пяти процентов в Акапулько «за погрузку всей продукции из вышеупомянутых 4 000 пьес, а также перца и стиракса, что равно тому, что торговцы Испании платят в Кадисе»; и следующие специфические пошлины: за каждый полуящик — 45 песо; каждый полутюк — 30 песо; каждый мешок корицы — 25 песо; каждый круг воска — 18 песо; каждый ящик фарфора — 12 песо; каждый сундук шкафов или ширм — 18 песо за каждую пьесу, которой эквивалентен сундук; и каждая арроба перца или стиракса — 12 серебряных реалов.]

(Окончание следует.)

1 В этом документе мы возобновляем историю торговли между Филиппинами и Новой Испанией, которая представлена в Extracto historial (Мадрид, 1736), первые два «периода» которого появились в ТОМ XXX этой серии (см. стр. 23–101). Огромная длина этой работы вынуждает нас сократить и урезать большую ее часть здесь; но «Периоды» ii–vi представлены полностью (за исключением текста некоторых длинных указов), поскольку они более раннего происхождения и охватывают более длительный промежуток времени, в то время как они сравнительно кратки в изложении. Сокращая эту работу, мы стремились сохранить все материалы, представляющие жизненный интерес и реальную ценность, исключив только «тщетные повторения» и вопросы второстепенной важности. Первые петиции, представленные Манилой и Кадисом соответственно, излагают различные факты, связанные с торговлей Манила-Акапулько, на которых основываются их главные аргументы, причем каждая сторона пытается оправдать свою позицию в споре и свои требования к испанскому правительству; последующие петиции в значительной степени повторяют эти утверждения и аргументы в новых сочетаниях, с утомительным повторением — калейдоскопические эффекты, созданные теми же старыми кусочками стекла, — которые, кажется, бесполезно воспроизводить в нашем переводе. Но мы тщательно сохранили все новые факты, даты и аргументы, а также все, что прольет дополнительный свет на эту торговлю или на социальные и экономические условия Испании, метрополии, в тот период, поскольку они естественным образом должны влиять на условия ее колоний. Там, где это было возможно, мы использовали точную формулировку текста и сделали из него полные цитаты, которые обозначены кавычками; номера разделов везде сохранены, что облегчает обращение к оригинальной работе. Extracto, ставший таким образом доступным для английских и американских читателей, и все, что действительно важно в нем, представленное в компактной форме и точном переводе, является ценным дополнением к истории торговли, а также к истории колониального развития и управления. Не менее интересны и ценны его психологические аспекты, хотя, возможно, не столь очевидные на первый взгляд; он показывает деморализующее влияние на испанский народ их завоеваний в Новом Свете и потока богатства, хлынувшего в Испанию вследствие этого, а также результаты слишком патерналистского способа управления в ее колониях — в обоих случаях разрушительные для амбиций, трудолюбия, личной инициативы, патриотизма и даже элементарной честности. (Ср. примечания в нашем ТОМ XXX, стр. 71, 77.)

2 Expediente: «собрание всех бумаг, относящихся к предмету сделки», здесь, очевидно, относится к документам, касающимся манильской торговли, которые, как говорит Абреу (см. ТОМ XXX, стр. 24), были переданы ему Советом Индий (членом которого он сам был) для использования при составлении Extracto.

3 Consulado: эквивалент американского термина «торговая палата».

4 См. раздел 35, далее.

5 Фраза regulacion de derechos, по-видимому, означает, в действительности, (особое) правило для уплаты пошлин; то есть, если бы манильские купцы уплатили 100 000 песо, которые они предложили в качестве «урегулирования» в соответствии со специальным правилом для сбора этих пошлин — правило, превышающее пошлины, предписанные законом, — им было бы разрешено это сделать, и они были бы освобождены от накопившихся штрафов, или, по крайней мере, от задолженности, остававшейся невыплаченной в то время, когда им было предоставлено «индульто» на уплату пошлин в размере только 74 000 песо. Акцент, по-видимому, делается на том факте, что им не должно быть позволено рассматривать свой платеж как «индульто», а как соглашение, основанное на несколько более высокой ставке, чем та, что была предоставлена им ранее. Даже если это можно рассматривать как суверенную милость к ним, возражение состоит в том, чтобы не указывать это специально как «индульто».

Использование слова indulto в этой связи станет более понятным, если помнить, что оно означает особую милость в той или иной форме, благоволение суверена, особое освобождение от правила или наказания. Барсия и другие определяют indulto как налог, взимаемый с грузов галеонов из Индий; но кажется сомнительным, чтобы это было строго верно, так как никакой налог с таким названием не может быть найден в Leyes de Indias или Ordenanzas de Bilbao, даже в связи с averías и almojarifazgos. Я полагаю, что это означает, скорее, освобождение от пошлин на грузы судов, которые, согласно другим положениям закона, должны были бы быть уплачены. Существует один интересный пример использования indulto для обозначения освобождения в Teatro de la legislación universal de España é Indias (Мадрид, 1790–97; 28 томов), ii, стр. 341, под заголовком «Администрирование averías», где Карлом II предусмотрено, что «доходы от определенных indultos за золото, серебро и незарегистрированные товары должны направляться в фонд averías, чтобы это могло принести пользу тем, кто не нарушил законы о регистрации; и уведомление должно быть сначала направлено в Совет». Это, по-видимому, подтверждает мое убеждение, что indulto не был налогом в собственном смысле, а милостью освобождения в определенных случаях от налога; или освобождения (в данном случае, по-видимому) от наказания, которое должно было пасть на того, кто уклонился от налога путем сокрытия; следовательно, по происхождению это была компенсация налога. Но король здесь постановил, что он не должен поступать в его казну, а должен быть направлен в фонд averías, тем самым увеличивая фонд, от которого выигрывали все грузоотправители и в который они должны были вносить вклад, чтобы сделать торговлю возможной; см. главу об «Averías» в Leyes de Indias. Вышеизложенные утверждения подсказывают причину, по которой королевская власть в этом споре о манильской торговле была против того, чтобы компенсация пошлин и штрафов, которые купцы понесли из-за прошлых нарушений правил, рассматривалась или считалась «индульто», а не «регулированием» или правилом, определяющим единую сумму, подлежащую уплате в качестве пошлин. Это индульто могло (согласно этому и другим законам) пойти в другие фонды; хотя я не знаю ни о каком фонде averías в манильской торговле, тем не менее, испанское желание единообразия законодательства и практики могло бы объяснить это решительное возражение против рассмотрения этого регулирования как индульто или милости суверена (в особом смысле, который был установлен для этого рода милости) в торговле галеонов с Вест-Индией. — Джеймс А. Лерой (ныне [1906] консул США в Дуранго, Мексика).

6 Герцог де Альбукерке вступил в должность вице-короля Новой Испании 27 ноября 1702 года; срок его полномочий длился чуть более восьми лет. Мало что важного произошло за это время, за исключением нескольких набегов пиратов (среди которых был капитан Уильям Дампир) в мексиканских водах. Альбукерке сменил (15 января 1711 г.) Фернандо де Аланкастре, герцог де Линарес, который был способным, энергичным и доброжелательным правителем и потратил или завещал большую часть своего состояния на благо бедных, число и страдания которых были огромны в это время из-за необычных бедствий: наводнений и землетрясений, голода и эпидемий. Срок полномочий Линареса истек 15 августа 1716 года, и он умер в июне следующего года; его сменил Бальтасар де Суньига, маркиз де Валеро. (Bancroft, Hist. Mexico, iii, стр. 278–290.)

7 Испанское harrieros, «погонщики мулов»; ибо товары и серебро перевозились через Мексику караванами мулов.

8 То есть, нынешняя попытка Линареса расследовать и урегулировать прошлые нарушения; ибо это дает тем, кто подозревается, возможность урегулировать дело миром.

9 То есть, не только потому, что деньги могут (вообще говоря) легко открыть путь к урегулированию в таком случае, но и потому, что в этом конкретном вопросе справедливо предположить, что крупные спекуляции не могут осуществляться с малым капиталом — и, действительно, большинство этих мексиканских нарушителей слишком бедны, чтобы платить штрафы, понесенные за их прошлые нарушения, если бы они были строго взысканы с них.

10 Барракан — это шерстяная ткань, непроницаемая для воды, шириной около половины вары, из которой делают плащи от дождя и другие изделия; пикоте — это грубая, жесткая ткань, сделанная из козьей шерсти (Домингес).

11 На л. 40 оборота Extracto elefantes определяются как «льняные товары той страны [т.е. Филиппин], не обладающие долговечностью и мало ценимые в том королевстве [т.е. Мексике]».

12 По-видимому, это lapsus calami, из-за которого консульство Кадиса упоминается в № 61–64, а консульство Севильи — в № 45–50, цитируемых здесь в тексте; но торговля обоих городов была включена в первое консульство.

13 Льняные ткани (исп. lienzos и lencería) всегда были одним из главных продуктов Китая, особенно вокруг Кантона; и термин «кантонское травяное полотно» часто используется для определения особого вида льна, наиболее часто производимого там, который очень похож на лен, производимый из льна. Европейские языки всегда определяли эти китайские ткани как «льняные». Термин «слон» здесь должен относиться к марке или бренду определенного вида льняных товаров; китайцы являются большими приверженцами идеи «товарного знака», чем, возможно, любой другой народ. Марка вида товаров, к которым они привыкли, сегодня известна как «чоп», и крайне трудно заставить их попробовать новый «чоп», если старый уже утвердился. «Камбайи» — это хлопчатобумажные ткани из Камбаи. «Читас» (чаще пишется «читы») означают индийские ситцы, а иногда и чинцы. Филиппинцы умели ткать цветными нитями, хотя и не делать узорчатые ткани (как они не делают до сих пор); и испанцы были склонны обозначать словами lienzos и lienzos pintados (возможно, также elefantes) филиппинские ткани, сотканные из волокон конопли и банана, которые имеют некоторую текстуру и в которых полосы красного, синего и других цветов проходят гораздо чаще, чем они остаются однотонными. Строго говоря, это ни лен, ни хлопок; но они скорее напоминают лен, чем хлопок. Товары, обозначенные таким образом, вероятно, включали не только товары филиппинского производства, но и те, что были сделаны в Индии и других восточных странах и которыми торговали в Маниле. Саясая было испанским названием вида китайского шелка; и я бы предположил, что питифлорес означало какой-то вид китайской парчи. — Джеймс А. Лерой.

Термин «кантонское травяное полотно», упомянутый выше, по-видимому, означает ткани, изготовленные из так называемой «китайской травы» (см. ТОМ XXII, стр. 278). Обратите внимание на утверждение в разд. 92, далее, что lencería, отправляемая в Акапулько, «вся из хлопка», очевидно, сделанная в подражание настоящим льняным товарам; ср. утверждение в письме Каса-Фуэрте в ТОМ XLV, разд. 164. Название «чимонес» в тексте предполагает, особенно в свете его контекста, японскую одежду под названием «кимоно», так широко принятую в Америке для домашней одежды. — Ред.

14 В тексте mantas de hilazos, очевидно, опечатка вместо Hilocos. На л. 61 аналогичный список содержит mantas de Ilocos.

15 т.е. судна и груза в случае нападения врагов — которым моряки сопротивлялись бы более доблестно, если бы у них также была собственная собственность для защиты.

16 Всего, составляя 3 500 пьес, как в разд. 79, далее; то же объяснение дано на л. 110 оборота Extracto.

17 Маргинальная заметка в тексте добавляет к этому имени «y Ossorio».

18 Испанское recopiladas, по-видимому, означает, что эти указы были включены в официальную Recopilación de leyes de Indias.

19 «Censos приносят только пять процентов». Censo относится к аннуитетам в той или иной форме, и особенно к «поземельной ренте»; иногда это также означает «процент», что является производным и специальным значением; в общем смысле это может быть переведено как «доход». — Джеймс А. Лерой.

Домингес (Diccionario nacional) перечисляет несколько различных видов censo (который он определяет как «контракт, по которому одно лицо продает, а другое покупает право на получение определенной ежегодной пенсии»); утверждения в нашем тексте относительно статуса домов и земель в Маниле и ее окрестностях указывают на вероятность того, что упомянутые там censos были тем, что Домингес называет consignativos, «в которых получается определенная сумма, за которую должна быть предоставлена взамен ежегодная пенсия, обеспечивающая указанную сумму или капитал приносящей доход собственностью или недвижимостью». Он приводит в качестве censo reservativo соглашение, заключенное Иосифом с египтянами (Бытие, гл. xlvii), по которому, после того как вся земля в этой стране стала собственностью короны, люди получили обратно свои поля при условии уплаты королю пятой части их продукции, что составляло ежегодную пенсию или поземельную ренту (censo). То же слово может также означать «перепись» и «налоговый реестр»; Домингес утверждает, что, когда испанцы завоевали Америку, они обнаружили налоговый реестр, установленный в Мексике и Перу. — Ред.

20 Маргинальная заметка в начале каждого из этих писем указывает на их авторство; но та, что на письме иезуитского провинциала, добавляет: «с очень хорошо обоснованными аргументами» (muy fundamentalmente).

21 Испанское theatro; то есть персонал испанского корпуса граждан.

22 Ср. цены, уплаченные несколько позже за винную монополию, в первом документе ТОМА XLVI.

23 Испанское trage de golilla. Golilla была «определенным украшением из картона, обшитым тафтой или другой черной тканью, которое окружало шею, поверх которого помещалась плиссировка из марли или другой белой ткани, которая была накрахмалена. В настоящее время это украшение используется только чиновниками в мантиях и другими лицами, прикрепленными к судам» (Домингес).

24 Об уведомлениях об этом миссионере см. ТОМ XXXVI, стр. 218, 219. Петиция Кальдерона более полно описана далее, ближе к концу разд. 94 Extracto.

25 См. отчет о действиях Кироги в ТОМ XXX, стр. 50–52, 85–88, 91, 105.

26 Millones: «акциз или пошлина, взимаемая в Испании на вино, уксус, масло, мясо, мыло и сальные свечи для покрытия расходов армии» (Веласкес).

27 Эти размеры эквивалентны в английской или американской мере 41¾ дюйма в длину, 22¼ в ширину и 11⅛ в глубину; а допуск в два дедо — 1⅓ дюйма.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ

Документы, содержащиеся в этом томе, получены из следующих источников:

1. Иезуитские миссии. — Из Historia de Philipinas Мурильо Веларде (Манила, 1749); из копии, находящейся в собственности Эдварда Э. Эйера.

2. Состояние островов, 1701 г. — Из рукописей Вентура дель Арко (библиотека Эйера), v, стр. 201–230.

3. События 1701–15 гг. — Из Historia de Philipinas Консепсьон, viii, стр. 299–391; из копии, находящейся в собственности Редакторов.

4. Правительство Бустаманте. — Первая часть из Консепсьон, ut supra, ix, стр. 183–424; письма Отасо и Куэсты из рукописей Вентура дель Арко, iv, стр. 249–295.

5. Письмо от Сантистевана. — Из рукописи, вероятно, оригинала, находящейся в собственности Эдварда Э. Эйера.

6. Торговля Филиппин. — Из Extracto historial (Мадрид, 1736) Антонио Альвареса де Абреу; из копии, находящейся в собственности Эдварда Э. Эйера.

Колофон

Доступность

Эта электронная книга предназначена для использования кем угодно и где угодно бесплатно и практически без каких-либо ограничений. Вы можете копировать ее, раздавать или повторно использовать на условиях лицензии Project Gutenberg, включенной в эту электронную книгу или доступной онлайн по адресу www.gutenberg.org.

Эта электронная книга создана командой Online Distributed Proofreading Team по адресу www.pgdp.net.

Сканированные страницы этой работы доступны в коллекции «Соединенные Штаты и их территории» в Мичиганском университете, а также в Internet Archive (копия 1, 2).

Связанная страница каталога Библиотеки Конгресса: 03006936.

Связанная страница каталога Open Library (для источника): OL6925491M.

Связанная страница каталога Open Library (для работы): OL16096239W.

Связанная страница каталога WorldCat: 651237055.

Кодирование

История редакций

2014-04-06 Начато.

Внешние ссылки

Эта электронная книга Project Gutenberg содержит внешние ссылки. Эти ссылки могут не работать у вас.

Исправления

В текст были внесены следующие исправления:

Page
Source
Correction

108
[Not in source]
’

227
ESPANA
ESPAÑA

304
Chacòn’s
Chacón’s

312
[Not in source]
]

The Philippine Islands, 1493–1898: explorations by early
navigators, descriptions of the islands and their peoples, their
history and records of the catholic missions, as related in
contemporaneous books and manuscripts, showing the political, economic,
commercial and religious conditions of those islands from their
earliest relations with European nations to the close of the nineteenth
century, Volume XLIV, 1700–1736