The Philippine Islands, 1493–1898

Explorations by early navigators, descriptions of
the islands and their peoples, their history and records of the
catholic missions, as related in contemporaneous books and manuscripts,
showing the political, economic, commercial and religious conditions of
those islands from their earliest relations with European nations to
the close of the nineteenth century,

Volume XXX, 1640

Edited and annotated by Emma Helen Blair and James
Alexander Robertson with historical introduction and additional
notes by Edward Gaylord Bourne.

The Arthur H. Clark Company

Cleveland, Ohio

MCMV

Содержание тома XXX

Preface
9

Commerce between
the Philippines and Nueva España. Antonio Alvarez de Abreu;
Madrid, 1736. [From his Extracto historial.]
23

Historia de la provincia del Sancto Rosario de la Orden de
Predicadores (to be continued). Diego Aduarte, O.P.; Manila,
1640
115

Bibliographical Data
323

Иллюстрации

Title-page of
Extracto historial (Madrid, 1736); photographic
facsimile from copy in library of Harvard University
21

Map of the eastern
islands; photographic facsimile from Mercator’s Atlas
minor (Amsterdam, 1633); from copy of original map in the
Bibliothèque Nationale, Paris
83

Title-page of
Historia de la provincia del Sancto Rosario ... en
Philippinas, by Diego Aduarte, O.P. (Manila, 1640);
photographic facsimile from copy in library of Edward E. Ayer,
Chicago
113

Governor Luis Perez
Dasmariñas; from painting exhibited at St. Louis, 1904, in
the Philippine exhibit of the Louisiana Purchase Exposition
227

Предисловие

Настоящий том не содержит записей о событиях 1640 года; однако два включенных в него документа носят ретроспективный характер по отношению к этой дате. Первый, исторический обзор филиппинской торговли с Новой Испанией с момента ее зарождения до 1640 года, взят из «Extracto historial» (Мадрид, 1736) — труда, посвященного этой теме и составленного по приказу испанского правительства. Второй — это известная история доминиканских миссий на Филиппинах авторства Адуартa; хотя большая ее часть приведена в кратком изложении, ее значительный объем позволяет нам лишь начать публикацию здесь, для завершения которой потребуются еще два тома.

Ценные сведения о торговле между Филиппинами и Новой Испанией содержатся в «Extracto historial» (Мадрид, 1736), откуда мы заимствуем материалы, касающиеся этой торговли вплоть до 1640 года. За кратким изложением королевских указов по этому вопросу следует меморандум, направленный (в 1640 г.) королевскому визитатору в Мексике Хуану де Палафокс-и-Мендосе Хуаном Грау-и-Монфальконом, агентом Филиппинских островов при испанском дворе. Поскольку Палафокс был уполномочен расследовать положение, нужды и торговлю островов, Грау направляет ему этот меморандум в качестве справочного материала, а также как обоснование позиции островов в их споре по поводу тяжких ограничений, наложенных на торговлю с Новой Испанией (которая заключается главным образом в экспорте туда китайских шелковых тканей). Аргументация Грау тщательно разделена на части и подразделы; она не всегда искренна, иногда он перегибает палку или использует одни и те же предпосылки для различных, а порой и несочетаемых выводов; но в целом это убедительное изложение трудностей и препятствий, с которыми сталкивается эта торговля и даже сама колония, борющаяся за свое существование. Он постоянно подчеркивает огромное значение Филиппин для испанской короны не только как центра миссионерской деятельности на Востоке, но и для защиты Молуккских островов и торговли пряностями, поддержания Ост-Индии и отвлечения от этого региона и американских берегов голландского врага, для которого филиппинская колония является постоянным и эффективным сдерживающим фактором; все эти соображения обсуждаются подробно. Он восхваляет храбрость, верность и благочестие испанцев на этих островах, а также их великие заслуги перед короной. Он подсчитывает расходы, необходимые для содержания филиппинской колонии, и доходы, которые она приносит, и показывает, что ее фактические затраты умеренны и гораздо меньше, чем предполагается. Даже из этой суммы следует вычесть расходы на содержание Молуккских островов — бремя, которое ложится на Филиппины, хотя Острова Пряностей и торговля ими являются собственностью Португалии; такой расчет оставляет лишь 26 000 песо ежегодно в качестве фактической стоимости содержания Филиппин. Грау предлагает два плана для достижения этой цели: первый — оплачивать все расходы островов непосредственно из королевской казны; второй — предоставить им достаточный объем торговли; последний является наиболее целесообразным и желательным методом. Принимая это, остается рассмотреть характер, объем и форму такой торговли; Грау особенно подробно останавливается на последнем, перечисляя досады и убытки, причиняемые в Акапулько филиппинским купцам и их товарам.

Грау отмечает обвинения, выдвинутые против филиппинской торговли в нарушении регулирующих ее указов; не отрицая их, он утверждает, что они не более обширны или серьезны, чем те, что совершаются в торговле с Индией, и не заслуживают той суровости, которая была применена против них. От имени островов Грау просит об увеличении разрешенного им объема торговли, поскольку ограничения на их коммерцию значительно сократили их богатство, на которое постоянно накладываются более тяжелые бремена из-за необходимости защищаться от столь многочисленных и могущественных врагов. Население Манилы также намного больше, чем когда торговля была впервые ограничена, и нуждается в больших средствах для своего обеспечения; более того, значительная часть разрешенного объема предоставляется монастырям и другим учреждениям, а также определенным привилегированным лицам, и из общего итога делаются различные вычеты, что снижает его фактическую стоимость. Грау утверждает, что достаточное увеличение торговли островов положило бы конец незаконным поставкам товаров и что экспортеры не могут получить разумную прибыль, если с ними не будут обращаться более либерально. Он предлагает разрешить им свободно экспортировать товары, ограничив лишь возврат серебра за них; и настаивает на том, чтобы продукты островов были свободны от всех ограничений и не включались в разрешенный объем — последнее должно применяться только к китайским товарам, — для чего он приводит различные веские доводы. Обсуждая затем торговлю между Новой Испанией и Перу, он показывает, что приостановка этой торговли в 1635–1640 годах нанесла большой ущерб Филиппинам по ряду причин; это также повредило как Перу, так и Мексике, особенно из-за сдерживания шелковой промышленности последней, которая находила рынок сбыта в Перу. Он защищает перуанских купцов от обвинений в нарушении предоставленного им торгового разрешения и настаивает на том, чтобы ради всех западных колоний это разрешение было возвращено Перу.

За этим меморандумом Грау следует несколько королевских указов (от 14 февраля 1640 г.), адресованных Палафоксу; они носят преимущественно «информационный» характер и доводят до сведения этого чиновника заявления, сделанные гражданами островов относительно их бедственного положения, — приказывая ему тщательно и всесторонне расследовать дела Филиппин и доложить о них центральному правительству. В последующих томах этой серии будет представлена значительная часть «Extracto historial» — работы, которая, насколько нам известно, ранее не переводилась на английский язык, — ввиду важности, придаваемой не только этой книге как официальному отчету, но и торговле Филиппин как фактору истории и развития этой испанской колонии на Дальнем Востоке.

«Historia de la provincia del Sancto Rosario» (Манила, 1640) Адуартa представлена здесь впервые в английском переводе — частично в полном объеме, частично в виде синопсиса, поскольку этот труд, помимо того что он объемен, содержит много сведений о Японии и других странах, а также другие материалы, выходящие за рамки нашего исследования. Ранние главы (I–IX) первой книги, кратко изложенные здесь, описывают основание провинции и путешествие первых доминиканских миссионеров в Манилу, а также неудачную попытку в то же время открыть миссию в Китае. В главе X описывается их прибытие в Манилу, теплый прием со стороны всех и их обоснование там в качестве религиозной общины. Новоприбывшие начинают миссионерскую деятельность в Батаане, а вскоре после этого их назначают ответственными за туземцев Пангасинана и китайцев в Маниле. С помощью епископа Саласара доминиканцы получают участок земли для своего монастыря и церкви; они получают много даров и милостыни от благочестивых граждан. Они трудятся на благо испанских жителей Манилы и вскоре добиваются больших перемен в их нравах и религиозной жизни. Они процветают и могут возвести новую красивую каменную церковь и другие здания, необходимые для их учреждения; но знаменитый пожар 1603 года уничтожает весь этот великий труд. Впоследствии он был отстроен заново, еще более основательно, чем прежде, и все это на милостыню верующих. Главы XII–XV посвящены описанию образа Богоматери Розария, которым владеет этот доминиканский монастырь, и чудес, совершенных через него. Некоторые монахи жаловались на суровость своего образа жизни и наложенные на них правила; но в конце концов все соглашаются с ними, проявляя великое самоотречение и преданность. Адуарт переходит к рассказу о великих преимуществах, которые получила провинция от этого порядка, и о святости, проявленной доминиканскими монахами на Лусоне, — утверждения, подтвержденные различными письмами, написанными в Испанию заслуживающими доверия лицами, не только внутри этого ордена, но и вне его.

Глава XIX посвящена описанию первой миссионерской области доминиканцев — Батаана — и их трудов там. Эта область была временно занята другими миссионерами, но была настолько суровой и бесплодной, что никто из них не упорствовал в ее возделывании. Но доминиканцы «облизывались от трудностей» и героически посвятили себя заботе об этих бедных душах и изучению их языка — трудной задаче для пожилых людей. Один из них, Педро де Боланьос, сломленный трудами и лишениями такой жизни, вынужден вернуться в Манилу, где в конце концов умирает; остальные сильно страдают от болезней. Как только отцы осваивают язык туземцев, они приобретают большое влияние на них, особенно через исповедь. Они значительно сокращают пьянство, худший порок индейцев, «отправляя в изгнание» каждого пьяного человека; они убеждают язычников отказаться от своих идолов и суеверных практик и даже (что, возможно, является величайшим триумфом из всех) освободить многих рабов и вернуть то, что они отняли у других путем ростовщичества и другими несправедливыми средствами. Все это достигается в течение одного года; и Батаан приобретает широкую известность благодаря религиозной и мирной жизни, которую ведут его туземцы. Божественной силой для отцов совершаются различные чудесные деяния; «с другой стороны, дьявол сыграл с ними несколько злых шуток». Им приходится сталкиваться с ведьмами и дьяволами, но Господь дает им победу над этими злыми существами.

Пангасинан — еще одна миссионерская область, назначенная доминиканцам, которая также была бесплодна в плане евангельских плодов из-за упорной враждебности туземцев к христианской вере. Сначала они пытаются прогнать и доминиканцев, но святая жизнь этих отцов совершает чудо в их ожесточенных сердцах и обращает их в веру. Об этом рассказывается в письме епископа Бенавидеса папе, написанном в 1598 году. Он повествует об их лишениях, терпении и преданности перед лицом ненависти и враждебности туземцев — настолько острой, что миссионеров умоляли покинуть Пангасинан не только испанские офицеры, но и епископ Саласар. Но они отказываются уходить, и в конце концов их настойчивая и неустанная доброта к индейцам и их последовательный христианский характер смягчают эти ожесточенные сердца; и после трех лет терпеливого ожидания отцы собирают богатый урожай душ. Эти индейцы — прекрасные христиане, проявляющие весьма назидательное благочестие и набожность, что полностью подтверждается более поздними отчетами. Ранние преследования миссионеров объясняются тем фактом, что после их прибытия оракулы местных идолов умолкли, а также ложными обвинениями, которые дьявол и его приспешники фабриковали против монахов. Рассказывается об обращениях и благочестивых поступках двух видных вождей, а также о различных чудесах, которые происходят в этой миссии.

Описаны главные события и лица следующей миссии (1588–1589 гг.). Среди величайших трудностей и опасностей эти монахи совершают опасное путешествие в Манилу. Первое собрание провинциального капитула проходит в этом городе 12 июня 1588 года; по этому случаю организуется новая провинция и регулярно избираются должностные лица. В этом году достигнут некоторый прогресс в Пангасинане; но некоторые туземцы упорно враждебны, и миссионеров часто плохо принимают, а иногда они находятся в опасности смерти. Их дела милосердия по отношению к индейцам и, особенно, их успех в исцелении некоторых больных постепенно завоевывают привязанность туземцев; и отцы могут сделать многое для улучшения положения этих людей — прежде всего, обеспечивая их больницами и медицинской помощью для больных, тем самым спасая многие жизни.

Вскоре после прибытия на острова доминиканцы также берут на себя заботу о китайцах, приезжающих в Манилу. В этой области, как и среди индейцев, они закрепляются благодаря своей щедрой и неустанной заботе о больных; вскоре они возводят больницу для ухода за бедными больными китайцами, которая быстро увеличивается в размерах и в оказываемой ей помощи, и где почти все пациенты обращаются в веру, прежде чем покинуть ее. Один из их новообращенных посвящает себя служению в больнице на долгие годы и значительно помогает отцам, отвечающим за нее. Возводятся новые здания, и число новообращенных значительно возрастает. Деревня Бинондо расширяется, и для этого китайского христианского населения возводится большая и красивая церковь. Рассказывается о благочестивых делах нескольких из этих новообращенных.

Урожай душ продолжает расти, и в 1589 году на острова прибывает небольшое, но полезное подкрепление миссионеров. Дается полный отчет об их трудах в Пангасинане и Батаане, чудесах, совершенных для них, отречении язычников от идолов, преданности и благочестии, проявленных новообращенными. Отцы Кастро и Бенавидес отправляются в Китай (1590 г.), чтобы попытаться основать там миссию; но их предприятие терпит неудачу из-за враждебности китайцев к иностранцам. Хуан Кобо, исполняющий обязанности провинциала во время отсутствия Кастро, посещает миссии и принимает некоторые меры для их более выгодного управления. Отличные урожаи в течение нескольких лет, а также советы и помощь миссионеров увеличивают временное процветание индейцев; они становятся более дружелюбными к монахам и более склонными к получению религиозного наставления.

Гомес Перес Дасмариньяс прибывает в Манилу в 1590 году в качестве губернатора островов. Вскоре возникают разногласия между ним и епископом Саласаром, и последний отправляется в Испанию (в июне 1591 г.) в сопровождении Бенавидеса. Впоследствии губернатор был убит собственными китайскими гребцами. В апреле 1592 года фра Алонсо Хименес был избран провинциалом; различные миссии были распределены, и были приняты определенные постановления для их ведения и лучшего управления провинцией. Вскоре после этого умирают фра Хуан де Кастро и фра Хуан Кобо, о которых Адуарт представляет полные биографические отчеты. В декабре 1594 года созывается специальное собрание монахов, на котором принимаются дополнительные правила их поведения. Их также просят отправить монахов в Новую Сеговию, для чего выделяются два отца. Адуарт описывает эту провинцию и ее завоевание (1581 г.) испанцами, чтобы предотвратить ее превращение в японское владение. Индейцы этой провинции настолько воинственны, что долгое время испанцы могут удерживать ее лишь с трудом; монахи обнаруживают, что ничего не могут там добиться ни с испанцами, ни с индейцами. Поэтому доминиканцы вступают (в 1595 г.) на трудное и бесплодное поле; но значительное подкрепление миссионеров своевременно прибывает им на помощь, хотя многие умирают по пути из Испании. Адуарт пересказывает суеверные верования и обряды, распространенные среди индейцев Кагаяна, — представления, которые формируют или видоизменяют почти все их социальные обычаи; с его точки зрения, они во всем являются рабами дьявола. Доминиканские миссионеры, которых теперь восемь человек, планируют и начинают духовное завоевание Кагаяна. Почти год они терпят из-за враждебности туземцев великие страдания от голода, воздействия стихий и, казалось бы, тщетных усилий; но постепенно они покоряют туземцев своим неустанным самоотречением, терпением и любовью. Их первыми плодами становятся восемь обращенных вождей, крещенных на Пасху (1597 г.), и это становится началом богатого урожая — поначалу, главным образом, детей, крещенных перед смертью от распространенной эпидемии оспы. Постепенно они могут строить церкви в соответствующих деревнях и внедрять среди индейцев цивилизованный и христианский образ жизни. Ко времени написания Адуартом (ок. 1637 г.) эти люди стали очень привязаны к своим монахам и просят их прийти учить их — даже меняя свои места жительства, когда это необходимо для получения религиозного наставления. Снабжение миссионерами этого региона крайне недостаточно и должно быть незамедлительно увеличено.

Редакторы

Июль 1905 г.

Торговля между Филиппинами и Новой Испанией

Антонио Альварес де Абреу; Мадрид, 1736 г.

Источник: переведено из «Extracto historial» Абреу (Мадрид, 1736), л. 1–28; из копии, находящейся во владении Эдварда Э. Эйера, Чикаго.

Перевод: выполнен Эммой Хелен Блэр.

Торговля между Филиппинами и Новой Испанией

[Из «Extracto historial», 1]

Период I

О том, что было предписано королевскими указами, ныне собранными, в отношении торговли Филиппин.

1–15. [Этот «период» состоит из очень краткого изложения законов, касающихся вышеупомянутой торговли, изданных с 1593 по 1635 год; этот материал в более полной форме уже был приведен в ТОМАХ XVII этой серии, стр. 27–50, и XXV, стр. 48–73, с которыми следует читать данный документ.]

Период II

О дебатах по поводу этой торговли, которые происходили в королевском Совете Индий вплоть до 1640 года, и о поручениях, которые в связи с этим были возложены на сеньора дона Хуана де Палафокса, который, будучи чиновником [Индийской] Палаты, отправился в качестве епископа Пуэбла-де-лос-Анхелес.

Хотя в коллекции документов, предоставленной нам Советом для составления этого «Extracto», нет ничего, относящегося к спорам, которые происходили в течение большей части прошлого века по поводу торговли Филиппин, чтобы долгое молчание по этому вопросу — с момента самых ранних указов до 1684 года, о котором нам дают отчет бумаги в канцелярии секретаря (с чего начинается «Период III» и чему будет следовать «Extracto»), — не казалось невосполнимым, нам показалось желательным сформировать настоящий «Период» из печатной книги формата кварто, которая была передана в руки сеньора Палафокса (который сейчас находится в Новой Испании) депутатом тех островов и попала к нам среди других интересных документов. В этой книге перечислены, с целью предоставления информации этому прелату, которому было поручено королевскими приказами информировать [правительство] относительно этого дела [торговли], аргументы, которые в течение 1638–1640 годов были представлены в пользу поддержания торговли Филиппин и увеличения объема торговли, разрешенного этой колонии. Мы не смогли путем каких-либо поисков получить «Мемориал» из ста тридцати шести разделов, который, как говорится в этой печатной книге, был представлен Совету по этому вопросу от имени города Манилы; но включение настоящего документа не будет лишним — не только потому, что он содержит по существу те же аргументы, которые приводились в последующие годы вплоть до настоящего времени и которые, как можно разумно полагать, те же острова будут воспроизводить в будущем всякий раз, когда эта тема будет обсуждаться; но и потому, что в то же время он представляет некоторую информацию, которая имеет немалую ценность для лучшего понимания важности этого отдаленного владения.

Обоснование сохранения Филиппинских островов и их торговли

Весьма прославленному и преподобному сеньору дону Хуану де Палафокс-и-Мендосе, члену Совета Его Величества, в королевском Совете Индий и епископу Пуэбла-де-лос-Анхелес: от дона Хуана Грау-и-Монфалькона, прокуратора-генерала Филиппинских островов, агента княжества Каталония и синдика города Барселоны.

Весьма прославленный и преподобный сеньор:

Хотя я написал для города Манилы, столицы Филиппинских островов, мемориал из ста тридцати шести разделов — при рассмотрении и обсуждении которого в Совете присутствовала Ваша прославленная светлость, — касающийся восьмидесяти пяти петиций, к которым можно свести все более важные вопросы, которые могут быть представлены относительно тех островов, их торгового пути и их содержания; и этот мемориал с его петициями Ваша прославленная светлость везет с собой, поскольку он напечатан, так что кажется, будто нет нужды в дальнейшей информации — и даже эти были излишни для того, кто так хорошо осведомлен обо всех делах, которые находятся в его ведении, и так быстро понимает те, что могут предстать перед ним: тем не менее, чтобы я мог в некоторой степени облегчить и освободить Вашу прославленную светлость от бремени, возложенного на вашу память, поскольку я знаю количество и важность поручений, которые вы должны выполнить, и дел, которые вы должны решить в Новой Испании (все из которых будут успешно завершены, как нас уверяет ваш широкий опыт в делах), я решил включить в этот единственный трактат вопросы, которые касаются города Манилы и которые он может представить вам. Это относится к четырем главным пунктам, которые были доверены Его Величеством и королевским Советом Индий, посредством королевских указов, суждению и точной информации Вашей светлости, а именно:

Первое: в каком объеме и каким образом должна вестись торговля этих островов?

Второе: будет ли целесообразно увеличить и расширить разрешение, которым они в настоящее время пользуются, как в экспорте товаров, так и в возврате денег.

Третье: должны ли в разрешенный им объем товаров включаться продукты островов или следует понимать только продукты Китая.

Четвертое: должна ли быть возобновлена торговля, которую Перу имело обыкновение вести с Новой Испанией, из-за убытка, который проистекает для Филиппин и Новой Испании от ее приостановки.

Пункт первый

Что касается первого указа, который настолько общ, что включает в себя все, для обсуждения торговли островов, которая необходима для их сохранения: этот пункт, который в процитированном мною мемориале аргументируется подробно, можно свести к аргументу из трех неоспоримых положений, из которых, когда доказаны два, третье не может быть отрицаемо; и они имеют такую форму.

Филиппинские острова абсолютно необходимы: во-первых, для расширения проповеди Евангелия; во-вторых, для поддержания авторитета, величия и репутации этой короны; в-третьих, для защиты Молуккских островов и их торговли; в-четвертых, для поддержки Ост-Индии; в-пятых, для избавления Западных Индий от их врагов; в-шестых, для помощи двум коронам Кастилии и Португалии в сокрушении мощи голландцев; в-седьмых, для защиты для обеих корон торговли Китая. Для поддержки островов необходима и нужна торговля с Новой Испанией; ибо никакими иными средствами их защита или средства для ее поддержания не могут быть обеспечены. Отсюда непосредственно следует, что также необходимо и нужно предоставить эту торговлю островам или, отказавшись от них, потерять все преимущества, которые проистекают из их сохранения, как здесь представлено.

Первое положение этого аргумента состоит из восьми фундаментальных причин, которые в нем изложены; но кажется, что они должны быть доказаны, чтобы их сила и убедительность были полностью поняты. Соответственно, я пройдусь по ним как можно кратче.

Первая — это расширение проповеди и распространение святого Евангелия. Это была главная цель, которую преследовали католические государи Кастилии, осуществляя открытие Западных Индий, колонизируя и поддерживая их, — и, следовательно, делая то же самое для всех островов, прилегающих к ним, в числе которых находятся Филиппины; и хотя богатство этих провинций значительно помогало их усилиям, это было второстепенной целью для государей и исполнением того, что обещано в Евангелии: что мы должны искать прежде всего Царствия Божия, а все остальное, чем мир обладает и что ценит, приложится нам. Поэтому, поскольку их намерением было обращение всех неверных, населяющих то противоположное полушарие, Тот, Кто стал плотью, чтобы искупить их, избрал, чтобы это предприятие получило, как второстепенный результат, бесконечные богатства, которые Индии дали и дают Испании. Такая причина не отсутствует и на Филиппинских островах. Их первое открытие и заселение были исключительно ради распространения католической веры; ибо тогда не было известно, что эти острова будут богаты — как, впрочем, они не являются таковыми сами по себе, — ни что может быть какой-либо иной результат, кроме обращения их туземцев в евангельский закон и открытия ворот, через которые проповедь Евангелия могла бы быть донесена до других провинций и королевств Азии. Это предприятие было осуществлено очень успешно, как известно публично; и теперь совершенно очевидно, что все эти острова сегодня находятся в лоне Церкви — ибо они содержат архиепископство и три епископские кафедры, а также очень много монастырей и больниц; и там можно увидеть христианскую религию столь же чистую, столь же ценимую и столь же почитаемую, как она есть в Испании. И это вызывает тем большее восхищение, поскольку расположение колонии столь отдаленно и столь окружено язычниками, маврами и еретиками; и что, несмотря на все это, мощь и доходы этой короны способны поддерживать ее. Но ради этого результата, который был главным, что было вторым и в чем исполнилось обещание Евангелия? Это было то, что Бог поместил в тех морях твердую колонну, на которой Он мог основать, и с помощью которой они могли поддерживать себя, Ост-Индию, Молуккские острова, их торговлю и торговлю Китая; и которая послужит для врагов этой короны — еретиков, мавров и язычников — сдерживающим фактором их продвижения, сопротивлением их намерениям и крепкой скалой, о которую они будут разбиты, или, по крайней мере, их успех может быть сдержан, а их махинации предотвращены. Таковы Филиппинские острова, и этот ранг они приобрели после того, как в них вошла проповедь Евангелия; и кажется, будто это было провидение Небес — сделать их столь необходимыми с человеческой точки зрения, чтобы божественные влияния не отсутствовали в них. Ибо если иногда достижения первого результата могло быть недостаточно для их поддержания (во что благочестие королей Кастилии заставляет не верить), то достижения второго результата было бы достаточно, потому что даже божественное нуждается в поддержании в мире человеческой защитой. Это аксиома, которая в землях, недавно обращенных, общепринята в Индиях; и было всесторонне доказано опытом, что Евангелие более эффективно среди варваров, когда оно находится под королевскими знаменами и штандартами, чем когда оно идет без них. Соответственно, Богу было угодно постановить, чтобы эти штандарты были необходимы на Филиппинах, чтобы проповедь Евангелия, которая была мотивом их отправления туда, могла быть установлена под их защитой. Таким образом, обоснованным положением установлено, что даже если не искать ничего, кроме этой цели обращения язычников, теперь невозможно отказаться от сохранения Филиппин как столь важной части католической церкви. И если короли Кастилии, чтобы не допустить свободы совести во Фландрии, в течение более семидесяти лет вели в тех штатах (и через них во всей Европе) самую утомительную и дорогостоящую войну, которую когда-либо вела какая-либо монархия в мире: как можно отрицать, что, бросив столь огромное число католиков, как те, что есть на тех островах, которые были наставлены христианским рвением испанцев, если мы оставим их сейчас, среди них будет введена свобода совести? не говоря уже о смешении схизматических еретиков, мавров, иудеев и язычников различных сект, как это видно в Батане (который является восточной Женевой) и во всех других местах, где голландцы находят вход; и они вскоре вошли бы на те острова [если бы мы их оставили]. Даже если бы они причиняли большие расходы этой короне (чего они не делают), их следовало бы поддерживать и сохранять.

Вторая причина заключается в том, что на этих островах затронуты авторитет, величие и репутация этой короны. [Мое утверждение относительно] авторитета доказано различными методами, которые можно найти в процитированном мною мемориале, — из которых я отмечу здесь только власть, осуществляемую губернатором, который правит островами от имени Его Величества. Она настолько велика, что можно с истиной утверждать, что во всех его королевствах и сеньориях (хотя вице-королевства классифицируются как стоящие выше этого правительства) король не назначает на должность с большим авторитетом. Если это не очевидно, пусть заметят, сколько коронованных королей воздают почести этому губернатору и признают его своим начальником; как они уважают его и боятся его оружия; как они желают его дружбы и, если нарушают ее, получают наказание. Король Тернате умер пленником в Маниле; а король Сиама силой оружия принес удовлетворение за репрессалии, которые он совершил. Короли Сиао и Тидоре — наши подданные, а король Камбоджи — наш союзник. Правитель Великого Китая — наш друг, и император Японии был таковым, пока голландцы не отвратили его; и хотя неудача японской торговли причиняет нам убытки, мы не побоялись объявить этого правителя своим врагом — как и правителей Чампы, Сиама и Минданао; и, более всех, голландцев, которые держат те моря столь зараженными. И следует учесть, что губернатор Филиппин посылает послов ко всем этим королям с дарами, чтобы преподнести их, и получает те, что они посылают ему в ответ; он заключает мир и объявляет войну и делает все, что кажется ему целесообразным; и все это под его собственную ответственность, не дожидаясь решения вопроса из Испании, потому что чрезмерное расстояние делает его полным хозяином в этих актах. Это превосходство столь великого авторитета, что ни один губернатор или вице-король в Европе не осуществляет его. Величие, которое эта монархия сохраняет на тех островах, широко известно. В своем материальном аспекте это владение простирается по кругу в 1400 легуа, в который включены два архипелага: Сан-Лазаро и Молуккские острова: последний состоит из пяти особенно важных островов, которыми правят их собственные короли, с более чем семьюдесятью другими прилегающими; первый — из тех, что собственно называются Филиппинами, в количестве сорока — некоторые из них больше всей Испании, некоторые размером с эту страну, а другие несколько меньше. Это не считая островов, которые малы и необитаемы, число которых не поддается счету. Среди всех них [главным] является остров Лусон, на котором находится выдающийся и всегда верный город Манила, который является драгоценным камнем в этой оправе и который один достаточен, чтобы доказать величие Испании — своим расположением, своим блеском, своими зданиями, своим небом и своей почвой. В его гражданах блистают религиозная вера, верность и мужество, которые дали начало этой колонии. Поскольку Манила, как говорят некоторые, является антиподом Севильи, кажется, будто она пыталась подражать этому городу в своих характеристиках, а также в том, чтобы быть военным центром и торговым эмпориумом для того полушария. Если рассматривать более высокие вещи, мощь островов нельзя свести к региону, только что упомянутому. Манилу можно сравнить с городом Гоа, столицей Ост-Индии; и именно она подчиняет себе все побережья от проливов Сингапура до Японии, а также острова Ладронес и Папуа; ибо ее флоты плавают по всем тем морям с никогда не побежденными и всегда победоносными королевскими знаменами Испании. Ее корабли допускаются во многие морские королевства Азии и на бесчисленные острова, прилегающие к ним; они совершают путешествия столь длинные, что никаких других, равных этим, не известно. Они отправляются в Китай и Японию, а по Южному морю — в Новую Испанию; и по пути Северного моря — огибая все восточные королевства, выходя [из Китайского моря] через Сингапур и огибая великий Штормовой мыс, мыс Доброй Надежды, — они достигали бара Сан-Лукар, совершая этими двумя путешествиями почти полный кругосветный путь. И если торговля рассматривается как величайший блеск королевств (как это, безусловно, и есть), то этого величия не лишены Филиппины; ибо они имеют столь богатую торговлю, что, если бы они могли наслаждаться ею свободно, нет города, известного миру, который превзошел бы или даже сравнялся бы с Манилой. То, что в этой колонии пребывает и сохраняется репутация этой короны, очевидно, если заметить, что поддержание этой репутации оружием Испании в Фуэнтеррабии, в Сальсасе, в Италии, во Фландрии, в Германии и в других частях Европы не вызывает удивления; ибо если Испания — это сердце, которое вдохновляет силой мистическое тело этой монархии, то не удивительно, что члены, которые наиболее близки и столь тесно связаны, должны наиболее эффективно участвовать в этом притоке энергии. И если Его Величество (да хранит его Бог!) — это душа или жизненное дыхание этого сердца, нельзя отрицать, что более близкое расстояние вызовет больший эффект. Кроме того, огромное количество войск, которые выходят из прилегающих [европейских] штатов, предотвращает захват врагом любого из этих штатов; но величайшая причина репутации для этой короны заключается в том, что на расстоянии трех тысяч легуа от королевской особы и Испании три тысячи триста тридцать шесть испанцев, все они заняты на тех островах войной и миром, на море и на суше, [совершают то, что они совершают]. Именно граждане Манилы являются субстанцией этого алмаза, где прилегающие штаты — все враги: варвары, еретики, мавры и язычники. Эти испанцы без надежды на помощь в чрезвычайных ситуациях, без безопасности для несчастных при отступлении и даже без награды, причитающейся им за их достижения; они всегда уступают в численности и постоянно атакуются голландцами, минданаосцами, японцами, яосцами и другими народами. Они всегда в тревоге из-за китайцев, или сангли, которых в Маниле более 30 000; и из-за туземцев, которых более 80 000. В той земле многих островов они содержат укрепленные посты, а на море — вооруженные флоты галеонов, галер и чампанов — один для защиты Манилы, другой для перевозки войск и припасов в Терренате, и другой для форта на острове Формоза. На этом последнем острове и на Молуккских островах наши военные посты противостоят голландцам; наши люди постоянно сражаются на море и на суше, в то время как они ведут на границе ожесточенную войну с самым осторожным народом, который известен, и с племенами, которые столь жестоки, насколько могут быть. И все же, хотя их солдат так мало, они выполняют бесчисленные обязательства, справляются со всем и заставляют испанское имя выходить из всего славным, а знамена короля, нашего господина, — победоносными. Поэтому именно Филиппинские острова сохраняют репутацию этой короны с наибольшей доблестью и наименьшей наградой, с величайшим риском и с наибольшей славой.

Третья фундаментальная причина заключается в том, что Филиппины защищают Молуккские острова и торговлю гвоздикой, которая добывается из них. Важность этих островов повсеместно известна, потому что во всем мире нет других островов или какого-либо другого региона, в котором растет эта пряность или лекарство, столь высоко ценимое. Ради одного их открытия Эрнандо де Магеллан совершил по приказу императора Карла Пятого то знаменитое путешествие, в котором он нашел пролив, которому дал свое имя, и прошел через него в Южное море; и, хотя он был убит во время предъявления своих прав, его корабль совершил кругосветное плавание. Владычество над теми островами вызвало неприятные враждебности между кастильцами и португальцами, которые были закончены тем, что эта корона отдала их короне Португалии во исполнение контракта; ибо казалось (и действительно было очевидно), что Кастилии будет трудно поддерживать их, когда они столь отделены от всех ее королевств и штатов, в то время как Португалия, обладая Ост-Индией, была менее отдалена и могла лучше поддерживать их. Ход времени показал, что даже Индия была очень далека от них; ибо когда голландская мощь вошла на Восток и основала военный пост в Батане — порту, более близком к Молуккским островам и более выгодно расположенном, чем была Индия, — было столь очевидно невозможно защитить их, что в конце концов они были потеряны для нас, враг овладел ими всеми и их торговлей. Но поскольку Филиппины были к тому времени довольно густонаселенными и столь близкими к Молуккским островам, что они превосходили Батан [как торговый пост], задача восстановления Молуккских островов [под испанским контролем] была возложена на губернатора дона Диего де Акунью, который своим мужеством и энергией, а также удобством нахождения столь близко, вернул их и восстановил для этой короны. Когда и Кастилия, и Португалия признали великие расходы, которые Индия должна была бы нести при поддержании Молуккских островов, и что даже при чрезмерных затратах это было бы невозможно сделать из-за того, что вред был ближе, чем средство, а враг — чем помощь, те острова были по взаимному согласию двух корон объединены с правительством Филиппин в том, что касается их защиты и поддержки. Торговля гвоздикой была оставлена португальцам, потому что она была столь важна, что, если бы ее отняли у них, Индия погибла бы или стала бы значительно ослабленной. Таким образом, достаточно доказано, что Филиппины способствовали восстановлению всех фортов на Востоке; и что в их сохранении была и до сих пор вовлечена сохранность Молуккских островов, а следовательно, и всей Индии. Таким образом, они поддерживались с 1603 года, защищая их силой оружия против голландцев, которые никогда не прекращают своих попыток изгнать кастильцев с тех островов; это было причиной многих морских столкновений и сражений, в которых оружие Испании всегда оставалось победоносным. Тем не менее, поскольку военная сила Филиппин мала, территория, которую они должны защищать, велика, а помощь, которая им оказывается для этой цели, очень ограничена, не удалось предотвратить то, что предательство и настойчивость голландцев имели некоторый эффект; ни положить конец их участию в торговле гвоздикой в некоторых фортах, которые они держат на Молуккских островах, хотя и ценой многих людей, вооруженных судов и расходов. Со всех этих островов ежегодно производится 2 816 000 либр гвоздики, из которых голландцы получают 1 098 000 либр, а португальцы и кастильцы — 1 718 000, и это последнее снабжение обусловлено защитой Филиппин; в то время как подсчитано, что гвоздика, которую увозят голландцы, составляет в три раза больше, чем стоило бы им быть абсолютными господами Молуккских островов, даже с большими гарнизонами и вооруженными флотами, которые они держат и содержат для покупки пряностей и транспортировки их в Батан. Из этого очевидно следует, что без Филиппин Молуккские острова были бы потеряны, а их торговля и промысел гвоздики прекратились бы, из чего последовали бы два пагубных результата, которые вызвали бы потерю всего, чем Его Величество обладает на Востоке. Один — это то, что Индия была бы значительно ослаблена из-за отсутствия этой торговли; ибо если эта страна чахнет из-за того, что не имеет всей этой торговли, можно хорошо понять, что она погибнет, если ее отнять у нее. Другой — это то, что голландцы в этом случае получили бы всю выгоду от торговли и без больших расходов; ибо если [Голландия] с менее чем половиной торговли — и это ценой столь многих гарнизонов и флотов — получает такую прибыль, что ее достаточно для поддержания всего, что она имеет в Индии; если бы она обеспечила себе всю гвоздику и, из-за меньших затрат, таким образом получила бы прибыль более тысячи процентов на свои инвестиции, в то время как валовая сумма удвоилась бы: очень ясно, что Индия не осталась бы в безопасности, Западные Индии были бы более эффективно притесняемы, мятежные штаты во Фландрии были бы усилены, побережья Испании испытали бы их вторжения, и повсюду сокровище, которое можно было бы получить только с Молуккских островов, вызвало бы самые пагубные эффекты — как можно увидеть с более подробными аргументами в мемориале, который я процитировал от имени Филиппин, которым [колонии] мы обязаны единственной компенсацией [которую мы получаем] за все эти потери.

Четвертая причина является почти следствием того, что было сказано в третьей, хотя она более общая, поскольку она отмечает, что голландские флоты вошли на Восток с столь сильной мощью, что они часто ставили Индию под риск быть потерянной для нас; ибо если бы им помогали мавританские и языческие короли и правители Персии и Могола — а иногда голландцы находятся в союзе с англичанами, которые также плавают по тем морям, — их вторжение было бы неотразимым. Что предотвратило эту опасность, так это отвлечение, обеспеченное Филиппинами, — не только уменьшением их торговли и прибыли на Молуккских островах (как было замечено), в Китае и в других регионах, но и принуждением их разделять свои силы и поддерживать в некоторых местах очень большие. Индия разделена на две части: [одна] — от мыса Доброй Надежды до проливов Сингапура; другая — от проливов до Китая и Японии. Первая защищается португальскими флотами Индии, которые редко ходят туда через проливы; вторая — кастильцами Филиппин, которые никогда не приходят сюда через проливы. Для обоих этих [регионов] необходимо, чтобы голландцы посылали туда и содержали эскадры; и поэтому доказано, в самом начале, что если флоты этой короны недостаточны в любом из этих регионов, и враг может перебросить всю свою морскую мощь в тот, который остается [без защиты], потому что нет отвлечения [его сил] в другом, будет трудно, если не невозможно, защитить [тот, в который он идет], — аргумент, который не допускает дебатов как в морском, так и в военном мире. Из этого следует, что если сейчас Филиппины подведут нас, Ост-Индия останется без помощи, а следовательно, в очевидной опасности быть потерянной [для нас]. Это далее подтверждается тем фактом, что из двух частей, на которые разделена Индия, враг тратит гораздо больше своей энергии во второй, чем в первой. В последней он довольствуется факториями и бартером, не держа никаких укрепленных постов; в первой он содержит форты Малайо, Толоко, Такубо, Малака, Такоме, Мариеко, Мотир, Нофагия, Тафасен, Табелоле, Бермевельт, Табори, Гилоло, Амбоино, Лагу, Маруко, Мозовия, Бельгио, Батан и остров Формоза. В этих девятнадцати президио в 1616 году было 3000 солдат; 193 единицы бронзовой артиллерии и 310 железной, и 300 каменных мортир [педрерос]; и тридцать военных галеонов. И все это исключительно для того, чтобы защитить себя от Филиппин и атаковать острова, чтобы вооруженные флоты Индии не плавали в тот регион — или, если бы они отправились туда, было бы легко остановить их в проливе Сингапура. Если тогда Филиппины были бы неспособны действовать, и голландцы оставили бы те девятнадцать фортов (которых сейчас гораздо больше), как более не нужные им, они направились бы к берегам Индии, а их галеоны — к тем морям. Если даже когда их энергии отвлечены, их силы разделены, а их доходы уменьшены, как они есть сейчас, они вызывают столько тревоги, что было бы, если бы, при малом или отсутствии сопротивления, их силы объединились, а их прибыли увеличились, они бы притесняли Индию? Легко увидеть, что они причинили бы тому региону крайнее бедствие, и что, следовательно, Филиппины являются абсолютно необходимой защитой для нее.

Пятая причина имеет то же основание, что и четвертая; ибо из-за отвлечения сил и расходов, с которыми враг сейчас сталкивается на Востоке и в фортах Молуккских островов, он вынужден воздерживаться от беспокойства Западных Индий и должен уделять меньше внимания, военной силы и денег этому объекту. И поскольку то, что он тратит или не получает в Индии, позволяет Филиппинам противостоять или смущать его, из этого следует, что если он там получит больше и потратит меньше, он здесь овладеет обоими [Индиями]. И если Индии, даже при столь эффективном отвлечении [сил врага, как они имеют сейчас], нуждаются в Наветренном флоте, который строится там и на который ежегодно выделяется субсидия в 600 000 дукатов: чтобы обойтись без гарнизонов, флотов и расходов в Индии, все пришлось бы увеличить, так что в Индиях на их защиту было бы потрачено больше расходов, чем потребляется на Филиппинах.

Шестая причина — это соображения чести и выгоды, ибо эти два достойных результата проистекают из побед, одержанных жителями Филиппин над голландцами: честь — благодаря славе, которую католическое оружие стяжало в тех морях, что вызывает уважение японцев, китайцев, сиамцев, минданаосцев и бесчисленных других народов, выступающих зрителями на театре подобных подвигов; и выгода — поскольку, если силы врага ослаблены, то из этого следует, что, помимо тех сил, которые он теряет при поражении, он вынужден расходовать еще большие средства, чтобы удержаться на занятых позициях. Это наиболее весомый довод в пользу содержания мощных эскадр на море, дабы, если пират и решится на успешный грабеж, ему пришлось бы действовать с такой силой, что он либо отказался бы от добычи, будучи не в состоянии ее удержать, либо вовсе не стал бы ее захватывать, поскольку прибыль не оправдала бы затраченных усилий. О победах, одержанных испанцами в тех морях, существуют исторические труды и отчеты; некоторые из них упомянуты в большом меморандуме.

Седьмая причина заключается в том, что [благодаря островам] оказывается помощь двум коронам, Кастилии и Португалии, которые столь едины и находятся в столь братских отношениях на Востоке, причем каждая владеет своей долей тех двух частей, на которые, как мы уже говорили, разделен этот регион. Если основываться на опыте, то факты очевидны на примере восстановления Молуккских островов; ибо во времена губернатора дона Хуана де Сильвы силы обеих корон были объединены, и считается несомненным, что если бы смерть не прервала его замыслы, он изгнал бы из тех морей силы Голландии и Англии и внушил бы страх и трепет многим королям, ожидавшим исхода столь мощного объединения; и даже если успех не всегда бывает столь скорым, достаточно того, что можно заставить врага бояться и привести его к мысли, что то, что случалось иногда, может случаться часто.

Восьмая причина — защита и сохранение торговли с Китаем для обеих корон. Для этого аргумента принимается как данность, что данная торговля является одной из самых выгодных и прибыльных на всем Востоке; и можно сказать, что в мире нет другой, равной ей. Восточная торговля древних времен, которую римляне так высоко ценили, зародилась в Китае и основывалась на лекарственных средствах, тканях и диковинках этой страны — хотя, не зная ее истинного происхождения, они называли ее индийской торговлей, поскольку получали товары из той страны. В большом меморандуме я уже подробно рассуждал об этом. Ныне все народы тех [восточных] королевств участвуют в этой торговле, но наиболее широко и стабильно ее ведут португальцы из Индии и кастильцы из Манилы; мы вскоре расскажем, насколько она важна для последних. О португальцах достаточно сказать, что они владеют в Китае городом Макао и привилегией входа в Кантон; торговлю между этими двумя городами они поддерживают через Сингапурский пролив, хотя и постоянно подвергаются опасности со стороны голландцев. Но поскольку прибыли столь велики, они ходят этим путем; их безопасности немало способствует то, что они пересекают моря Филиппин и что Макао может найти поддержку в Маниле. Но если бы этого не стало, Макао не смог бы просуществовать много лет без разорения, как и Индия не смогла бы наслаждаться торговлей с Китаем, которая является одной из наиболее выгодных для нее; и если торговля с Китаем будет отрезана от Индии и Манилы, одни лишь голландцы будут достаточно сильны, чтобы вести ее. Хотя в настоящее время они отстранены от нее из-за грабежей, совершенных ими в отношении сангли, им было бы несложно склонить последних к дружбе с ними; ибо уже известно, что когда на Филиппинах не хватает денег, сангли везут свои товары голландцам. Следовательно, от сохранения этих островов зависит сохранение китайской торговли.

Этих восьми фундаментальных причин достаточно, чтобы доказать важность и необходимость содержания, сохранения и поддержки этих островов; ибо если бы они были потеряны, возникший ущерб был бы велик и чрезмерен, вне всякого сравнения или пропорции с тем, во что острова обходятся нам сейчас. И поскольку в этом усматривается ошибка неверного понимания, я сделаю заявление по этому поводу, заслуживающее большого внимания и замечания. А именно: содержание острова Сан-Мартин, который бесполезен и не приносит иного эффекта, кроме устранения препятствия для навигации в Индиях и лишения пиратов места для высадки (которых у них и так бесчисленное множество), обходится королевской казне дороже, чем содержание Филиппинских островов, обладающих полезностью и эффективностью, о которых я сказал.

Для доказательства этого я воспользуюсь сводкой подробных данных из большого меморандума относительно расходов на Филиппины. На должностных лиц правосудия, которые ими управляют, — 37 077 песо; на все церковное сословие — 37 277 песо. На поддержание дружественных отношений с соседними королями — 1 500 песо. На управление королевской казной — 11 550 песо. На сухопутные силы в Маниле и на военных постах на всех островах — 229 696 песо. На войны на суше и форты на Молуккских островах — 97 128 песо. На морскую войну, судостроение и верфи — 283 184 песо. На снабжение и провиант для всех солдат и моряков — 153 302 песо. Эти суммы составляют 850 734 песо — таков расход, производимый каждый год на острова, не забывая при этом учитывать жалованье и оклады, сколь бы скудными они ни были. Это, следовательно, все расходы на их содержание, которые могут быть предъявлены.

В графе доходов дань с королевских энкомьенд приносит каждый год 53 715 песо; а два реала, которые выплачиваются королю каждым индейцем в частных энкомьендах, составляют 21 107 песо. Лицензии, выдаваемые сангли, приносят 112 000 песо; а дань с этих сангли — 8 250. Пятая и десятая часть золота — 750 песо. Церковная десятина, собираемая королевской казной на содержание прелатов и духовенства, — 2 750 песо. Фрахтовые сборы на кораблях его Величества — 350 песо. Судебные штрафы — 1 000 песо. Таможенные пошлины — 38 000 песо. Месада и полуаннаты — 6 000. Из этих десяти источников доход составляет 243 922 песо; к этому необходимо добавить налоги, фрахтовые сборы и таможенные пошлины, которые взимаются в Новой Испании с товаров, поступающих с островов, — все это составляет 300 000 песо, и это доход, который проистекает и исходит от островов; соответственно, указом от 19 февраля 1606 года предписано, чтобы эти сборы, увеличиваясь в сумме каждый год, перечислялись в Манилу, и чтобы на столько же меньше отправлялось из королевской казны Мексики. И если все эти товары продаются и перепродаются в Новой Испании один, два или более раз и оплачивают обычные сборы алькабалы, если ставка в два [процента], которую они обычно платят, была в большом меморандуме снижена до 30 000 песо, то ставка с указанных [продаж] определенно составит 60 000 песо. С учетом этого острова теперь имеют 593 922 песо в активе; так что их [фактический] расход не может быть оценен более чем в 256 812 песо — [и это] без учета доходов от Крестового похода, имущества умерших без завещания или монополии на игральные карты.

Еще одна статья должна быть добавлена к ним — это расходы на Молуккские острова. Они были владениями короны Португалии, которая расходовала на их содержание и оборону огромные суммы дукатов и множество солдат; но в конечном итоге она их потеряла, а голландцы захватили. По соглашению двух корон губернатор дон Педро де Акунья вернул их под свое владение (как я рассказывал); и поскольку было очевидно, что корона Португалии не может защищать их из-за огромных расходов, требуемых для этого, эти острова были в 1607 году переданы губернатору Филиппин. В этом необходимо учесть несколько вещей. Во-первых, что эти Молуккские острова не принадлежат к тем, что называются Филиппинскими, и не включены в эту группу. Во-вторых, что в настоящее время они являются собственностью португальской короны, но находятся во владении кастильской короны с целью их защиты, содержания и обороны; по этой причине торговля гвоздикой оставлена за Индией, как это было и раньше. В-третьих, что Филиппины и жители Манилы не получают и не имеют никакой выгоды или пользы от Молуккских островов, кроме постоянных хлопот по снабжению и обеспечению провиантом их фортов; ибо торговля гвоздикой принадлежит португальцам, и никакой другой торговли на тех островах нет. В-четвертых, что с того дня, когда губернатор Филиппин и корона Кастилии взяли на себя управление Молуккскими островами, корона Португалии сэкономила более 400 000 песо — стоимость, которую она понесла бы при содержании Молуккских островов, исходя из того, во что это сейчас обходится Кастилии, хотя Манила, где осуществляется снабжение этих островов, находится так близко к ним. В-пятых, что по этим причинам очевидно и ясно, что расходы на Молуккские острова не должны относиться на счет Филиппин; и даже корона Кастилии не должна их оплачивать, а скорее корона Португалии, которая является собственником Молуккских островов и получает выгоду от торговли гвоздикой. Следовательно, все, что получено от этой торговли, должно быть зачислено в актив и в счет погашения Филиппин против суммы, отнесенной на их счет. Шестое и последнее: обратите внимание на [статьи] ежегодных расходов на Молуккские острова: на жалованье — 97 128 песо; провиант, с учетом общего числа людей, составит в среднем 30 000 песо в год; на церковное служение и управление королевской казной расходы достигнут 4 000 песо; и на морские дела и верфи — 100 000 песо, поскольку для ежегодной отправки обычного снабжения и оказания чрезвычайной помощи, когда того требует случай, необходимы вооруженные корабли, которые всегда содержатся в Маниле. Таким образом, стоимость Молуккских островов составляет более 230 000 песо каждый год; вычитая это из 256 000, которые остаются отнесенными на счет Филиппин, получаем всего 26 000 песо. Это сумма, не заслуживающая внимания, даже если бы острова не имели иного применения, кроме как приумножение величия этой короны; но если допустить, что они обладают преимуществами, о которых я упоминал, то убытки, стоимость и расходы — ничто; и остается в полной мере доказанным, насколько необходимо, справедливо, целесообразно и важно их содержать.

Если Филиппины должны быть сохранены, остается выяснить, как и каким образом это будет сделано, чтобы обеспечить их сохранение и [в то же время] избежать значительного ущерба для королевской казны и других королевств этой короны. Для этого существует лишь два метода, и только они; другого найти невозможно, который был бы адекватным и эффективным. Первый — это метод, принятый для острова Сан-Мартин и для всех военных постов, которые его Величество содержит в Индиях и других регионах, а также для его флотов и армий; а именно: предоставлять из королевской казны все, что будет необходимо для этой цели. Допуская, что острова обходятся ежегодно в 850 000 песо и приносят доход в 244 000 песо, его Величеству придется предоставить 606 000 песо. Хотя это большая сумма денег, сохранение этих островов столь желательно, и гораздо больше придется потерять и потратить, если острова будут потеряны, что в случае, если не будет иного пути, будет необходимо и обязательно принять и осуществить вышеуказанный метод — хотя даже этого было бы недостаточно, ибо острова сейчас обходятся в 850 000 песо [только] потому, что граждане Манилы оказывают большую помощь и несут службу своими личностями и имуществом. За один год они таким образом предоставили более 200 000 песо, как это показано в большом меморандуме, № 59 и 60. Соответственно, этот метод чрезвычайно дорогостоящ, и даже более, чем кажется, по причине, которую я указал.

Остается, таким образом, второй метод, единственный [доступный]; он состоит в предоставлении торговли этим островам, что было бы достаточно для достижения трех результатов. Первый из них — сохранить текущий доход в 244 000 песо, который они приносят; ибо эта сумма, или большая ее часть, основана на богатстве, которое острова получают от своей торговли, и если она иссякнет, они будут приносить гораздо меньше, и поэтому гораздо больше придется поставлять [извне]. Второй — дать королевской казне выгоду в 606 000 песо, которых (или большей части этой суммы) не хватает для покрытия обычных расходов, как было показано. Третий — предоставить гражданам средства, с помощью которых они могли бы в чрезвычайных ситуациях помогать покрывать экстраординарные расходы — как они всегда делали и делают до сих пор, — имея торговлю для своего обеспечения; но без этого королю пришлось бы нести эти расходы, так как у них не было бы средств для оказания такой помощи. При достижении этих трех результатов сохранение этих островов легко последует само собой.

Остается вопрос о характере, объеме и форме этой торговли, что является тремя главными темами. Что касается характера этой торговли, то в большом меморандуме (№ 15) отмечено, что острова имеют внутреннюю и внешнюю торговлю. Было показано, что она скудна, за исключением того, что поступает с Молуккских островов; но что она могла бы быть очень богатой, поскольку это торговля гвоздикой (как можно видеть в № 28, 30, 34 и 36 указанного меморандума). Но поскольку эта торговля зарезервирована за португальцами и запрещена кастильцам, бесполезно рассматривать ее для этой цели — хотя стоит заметить, что любое преимущество, которое корона Португалии извлекает из этой торговли, обязано Филиппинам и является результатом их сохранения. Вскоре я сделаю несколько наблюдений относительно оставшейся части этой внутренней торговли и того, что можно из нее получить.

Их внешняя торговля ведется со многими регионами Востока, как указано в упомянутом меморандуме, начиная с № 20; и в № 37 показано, что только жители Филиппин могут вести торговлю с Китаем, потому что только у них есть средства для этого — экспортируя эти товары в Новую Испанию и получая взамен серебро, с помощью которого они ее поддерживают; ибо у них нет другого товара, который жаждали бы китайцы, как доказано в упомянутом меморандуме, № 70. Из этого делается вывод, что острова не могут быть сохранены без торговли и что она обязательно должна вестись с Новой Испанией китайскими товарами и некоторыми их собственными продуктами.

Что касается второго пункта, объема торговли, то ранее он был без каких-либо ограничений; и в то время (которое было коротким), пока это условие сохранялось, острова приобрели ту силу, богатство и величие, которыми обладают сейчас. Спустя некоторое время возникли определенные трудности — которые обсуждаются в упомянутом меморандуме, № 80, 81, 94, 117 и 118, — все они наносили ущерб торговле Испании; по этой причине стало целесообразным ограничить торговлю островов, сведя ее к фиксированной сумме в 250 000 песо стоимости товаров и 500 000 песо в качестве выручки. Хотя граждане возмущались этим и видели, что в случае успеха они смогут [лишь] сохранить свое богатство, не имея возможности значительно его приумножить, они продолжали действовать согласно этому указу с момента, когда он начал исполняться (в 1605 году), до 1635 года, когда дон Педро де Кирога отправился [в Мексику] и своими суровыми мерами свел это разрешение к столь ограниченным условиям, что это было скорее полным лишением разрешения, чем выполнением его намерения. Поскольку это наложилось на необходимость островов увеличить указанный объем их товаров из-за многих кораблекрушений, несчастий и расходов, которые они испытали — о чем я кратко упомянул в упомянутом меморандуме, № 107, — лишение их разрешения, которое они имели, без предоставления более либерального было для них невыносимым; легко можно увидеть, к каким результатам это привело бы. И поскольку божественное Провидение не прекратило эти беды со смертью того, кто их вызвал, можно вполне полагать, что острова сегодня находятся в столь жалком состоянии, что они либо будут разорены, либо их уже не сможет спасти средство, которое любезное внимание Совета начало им предоставлять, — доверив его окончательное применение расследованию, которое должно быть проведено вашей светлостью, хорошо осведомленной об убытках, преимуществах и недостатках, а также обо всех обстоятельствах, знание которых необходимо для вашего решения в столь серьезном деле, от которого зависит сохранение Филиппин и всего, что от них зависит. Их граждане надеются, что ваше решение будет тем, что целесообразно и необходимо для этих вассалов, всегда столь лояльных, но всегда притесняемых врагами и даже друзьями.

Остается, таким образом, третий пункт из трех, которые я изложил; а именно: форма, которая должна быть принята и которой следует следовать в этой торговле островов с Новой Испанией. Дон Педро де Кирога действовал в этом деле с мерами столь суровыми и необычными, что пытался установить правила, отличные от тех, что уважаются и соблюдаются во всех портах Испании, Индий и мира. Он взялся вскрывать и взвешивать тюки и сундуки, считать, взвешивать и измерять товары и изделия без какого-либо предварительного доноса, информации или [даже] указания на то, что они превышают зарегистрированное количество. Он наложил эмбарго на все без какой-либо вины со стороны владельцев или запрета на товары; и только за снятие этого столь несправедливого эмбарго он вымогал у торговли 300 000 песо, исключив из композиции еще 600 000 песо стоимости, которые подпадают под [право] композиции согласно явным, ясным и понятным положениям [ордонансов]. Он взимал пошлины с любой оценки товаров, которую ему было угодно сделать, хотя ему было очевидно, что они продаются за полцены в Акапулько и даже в Мексике. Он препятствовал возврату выручки от товаров, что разрешено королевским указом; и нельзя отрицать, что тот, кто везет свои товары на продажу, [даже] с разрешения, может не требовать ту цену, которую он за них получит. За предоставление этого разрешения он требовал новые пошлины и налагал новые обременения; принуждал грузоотправителей делать все, что он хотел, и преследовал моряков на этом торговом пути, пока не заставил их покинуть его — в то время как известно (и острова делают представления по этому поводу), что именно в том, что наиболее необходимо на этих островах, губернаторы в Маниле идут на уступки своим гражданам, когда те просят об этом, чтобы принудить их добротой к тому, чего нельзя было добиться строгостью; и Совет дарует этим гражданам привилегии и знаки отличия, чтобы многие могли быть поощрены стать моряками и артиллеристами. Все это было сделано доном Педро де Кирогой под предлогом служения его Величеству; но это причинило его королевской казне огромный убыток, который был испытан в течение двух лет из-за неприбытия кораблей с Филиппин. Из-за этого было потеряно только в пошлинах 660 000 песо, и столько же из-за приостановки торговли; и еще большими были убытки для вассалов его Величества, не говоря уже об опасности, в которой остались те острова и которой они подвергаются до сих пор. Говоря о плане, который должен быть установлен в этой торговле, кажется, достаточно представить вашей светлости то, что сделал дон Педро де Кирога, и то, к чему это привело, чтобы понять, что если своими действиями он разрушил и разорил торговлю, то нецелесообразно следовать его примеру. Скорее следует следовать примеру Севильи, Картахены, Портобело, Веракруса и других портов Индий и этих королевств, в которых королевские законы, указы и ордонансы предписали, что должно соблюдаться в этих делах; и поскольку эти правила не отменены и не нарушены в пользу островов, будет несправедливо, если они будут нарушены или отменены к убытку или ущербу той колонии. Ибо ни эти вассалы не заслуживают меньшего, ни их торговля не имеет иного характера, чем другая торговля, принадлежащая этой короне.

Хотя были сделаны представления, с большим преувеличением и в меньшем соответствии [с фактами], чем было бы желательно, о серьезных нарушениях закона, совершенных в этой торговле, — на которые я подробно ответил в упомянутом меморандуме, с № 94 по № 99, — можно заметить, что если они и есть (чего я, не признавая, и не отрицаю), то они не большего масштаба и не иного характера, чем те, что каждый год наблюдаются во флотах и галеонах на индийском торговом пути. Эти нарушения состоят в отправке большего количества товаров, чем зарегистрировано, и иных товаров, чем заявлено, а также в перевозке обратно большего количества серебра, чем указано в реестрах; и нет и не может быть на кораблях Филиппин иных нарушений, кроме отправки большего количества товаров и возврата большего количества серебра, чем значится в реестрах. Пусть же будет найдено средство, которое применяется в Севилье, Кадисе и Санлукаре, в Картахене, Портобело, Веракрусе и Гаване, и пусть то же самое будет применено в Маниле и Акапулько. Пусть будут расставлены стражники, разрешены доносчики и задекларированы товары — с наградами для поощрения и наказаниями для предупреждения; но было бы случайным успехом выяснить в деталях, что будет отправлено из Севильи и выгружено в портах Индий. Это означало бы установить не порядок, а беспорядок в этой торговле, как я заявляю в упомянутом меморандуме, № 95; и вскоре то же самое можно было бы заметить в торговле островов.

И хотя может быть представлено, что нарушения в торговле Филиппин, учитывая их объем, причиняют больше убытков, чем нарушения в торговле Испании, особенно при вывозе серебра, — поскольку то, что привозится на галеонах вне королевства, в конечном итоге попадает в Кастилию; а то, что перевозится на кораблях Филиппин, вскоре находит путь в Китай и, таким образом, теряется, и торговля отнимается у вассалов этой короны, — ответ может быть дан следующий. Незаконные отправки на филиппинском маршруте причиняют гораздо меньший убыток, чем на индийском маршруте, как это происходит, когда галеон, груженный серебром, теряется в море по сравнению с тем, который захвачен врагами; в первом случае есть только наш собственный убыток, но во втором — тот же убыток и преимущество для наших врагов. Нельзя отрицать, что серебро, которое идет незарегистрированным на кораблях Филиппин, теряется, но никакой враг этой короны не получает от этого выгоды; ибо это серебро останавливается в Китае, из которого оно никогда не выходит — как указано в упомянутом меморандуме, № 72, — и не причиняет там никакого вреда, будь его больше или меньше; ибо мы не ведем войны с Китаем, и китайцы не помогают никакой другой нации, которая ведет с нами войну. Что касается серебра, которое приходит [в Испанию] незарегистрированным на галеонах, те, кто лучше всего понимает предмет, считают, что оно причинило бы меньше ущерба, если бы осталось в Индиях (и некоторые даже распространяют эту идею на то, чтобы оно было потеряно в море); потому что под предлогом того, что оно приходит скрыто, оно либо не попадает в Севилью, либо, если попадает, вскоре снова выходит. В обоих этих случаях оно остается в руках французов, англичан, фламандцев и португальцев, и большая его часть оседает на их кораблях, благодаря чему Англия, Франция и Голландия обогащаются; в то время как то, что идет в Португалию, перевозится в Индию, и там оно делится между голландцами, персами, арабами, моголами и другими враждебными нациями, пока не достигает Китая, который является его центром [равновесия]. Можно судить, таким образом, какой ущерб больше; и поскольку убыток, вызванный незаконными отправками на судах Филиппин, меньше, пусть с этими кораблями делается то, что делается с галеонами. Но пусть не предлагается отнимать у них торговлю, или ограничивать ее объем, или применять необычные методы и строгость в обращении с ними, поскольку они не используются в торговле Индий, и, сравнивая их вместе, одна не менее необходима, чем другая.

Из этих соображений мы делаем окончательный вывод, что если Филиппинские острова, как было доказано, абсолютно необходимы этой короне из-за выдающихся преимуществ и выгод, которые проистекают для нее от них, и что для их сохранения существует лишь два метода: один — чтобы его Величество содержал их; другой — предоставить им торговлю, с помощью которой они могут поддерживать себя, — первый дорогостоящий и трудный, второй легкий и очевидный, — последний должен быть принят и осуществлен. [Это можно сделать], предоставив им торговлю, которой они до сих пор наслаждались с Новой Испанией, в объеме, который целесообразен, и обычным образом, без добавления условий, которые уменьшат или затруднят ее; ибо это означало бы отозвать и, следовательно, разрушить и покончить с ней, а вместе с ней и с теми островами, которые столь важны для этой католической монархии. Ваша светлость сделает такой отчет по этому пункту и аргументу, какой [вассалы его Величества] там ожидают и желают от ваших великих способностей и рвения.

Пункт второй

Что касается разрешения [на торговлю], которым острова наслаждались с 1604 года, — а именно сумма в 250 000 песо, которая может быть перевезена в товарах, и 500 000 песо, которые могут быть отправлены обратно в серебре, на двух кораблях, выделенных для этой торговли, — острова подали прошение его Величеству, чтобы он милостиво увеличил 250 000 песо стоимости товаров до 500 000, а 500 000 песо серебра до 800 000; это передано на расследование вашей светлости. И хотя я в упомянутом меморандуме обсудил основные аргументы для этой просьбы, я, поскольку они относятся ко всему предмету тех островов, здесь сведу их к шести или семи принципам.

Первое: потому что, как я заявил и доказал, эта торговля началась в 1565 году и велась без каких-либо ограничений по объему до 1604 года, когда она была ограничена вышеуказанной суммой. Острова могли выдержать это ограничение, потому что они тогда обладали тремя атрибутами, которых им сейчас не хватает. Первый заключался в том, что граждане были богаты и сильны благодаря тому, что наслаждались свободной торговлей почти сорок лет; и поэтому они обладали, и до сих пор имели, средства нести расходы и убытки. Но поскольку из-за того, что их торговля была сведена к столь малой сумме, их прибыли уменьшились, а обязательства увеличились, их состояния настолько неуклонно снижались, что если торговля, разрешенная им, не будет увеличена, они не смогут улучшить свои состояния и даже сохранить их остатки. Второй заключался в том, что у тех островов было мало врагов, и они были менее заражены и разоряемы ими [чем сейчас]; ибо до 1600 года ни голландцы не вызывали беспокойства в тех морях, ни какая-либо другая нация не посещала их с враждебными действиями или флотами. С того года прибыли, полученные от гвоздики, грабеж кораблей из Китая и дружественные отношения с японцами — все это было такими стимулами для голландцев посещать моря в том регионе, что они держали Филиппинские острова постоянно в состоянии вооружения, превратив их в активный военный рубеж. Едва ли прошел год без морского боя; и, более того, голландцы подстрекали минданаосцев, японцев и других варваров также вести с нами войну. Результатом стало то, что граждане [островов] потратили свои состояния на службу его Величеству, что они делали своим имуществом и личностями — как описано в упомянутом меморандуме, № 59 и 60. И поскольку прибыли от их торговли стали меньше, а расходы на войну — больше и постояннее, их бедность стала столь велика, что они нуждаются в большей милости, чем та, которой они до сих пор наслаждались; ибо если (как было доказано) только их торговля адекватна для поддержки тех островов, а та, которую они до сих пор вели, неуклонно снижается, она должна быть обязательно увеличена, чтобы они не погибли и не были разрушены. Это подтверждается третьим из обстоятельств, упомянутых выше, — чрезмерными и огромными потерями имущества, которые граждане Манилы понесли с 1575 года, — которые упомянуты в должном порядке в упомянутом меморандуме, № 107. Некоторые из этих несчастий произошли до 1604 года, и, поскольку до тех пор торговля была свободной, они имели некоторое возмещение своих убытков; но те, которые произошли с тех пор, имели, из-за ограничения торговли, лишь малое облегчение и скудное возмещение. Результатом стало то, что, хотя вредные последствия и большие убытки не замечались каждый год, они в течение всех этих лет столь остро ощущаются, что необходимо особое средство восстановления; и не может быть иного, кроме как увеличение их торговли, ибо их облегчение должно прийти из того же источника, откуда пришли их убытки.

Второе: [это облегчение должно быть дано], потому что, когда было предоставлено разрешение на 250 000 песо, в Маниле было меньше граждан и солдат; а сейчас их число и [размер] города увеличились, и стала необходима большая помощь, не только с течением тридцати шести лет, которые прошли, но и потому, что стало больше войны. Оказывается, что те, кто занят на службе его Величества за жалованье, включая тех, кто был отправлен на острова, и тех, кто родился там, насчитывают 3 338 испанцев и 2 540 индейцев различных национальностей — не считая граждан, или торговцев, или других лиц, которые занимаются различными ремеслами (как указано в упомянутом меморандуме, № 55), — что вдвое больше числа занятых в 1604 году. И поскольку необходимо, чтобы все участвовали в торговле, и чтобы — хотя это должно быть через посредничество граждан, между которыми распределяется разрешенная сумма, — все лица могли иметь некоторую долю в ней, становится необходимым, поскольку людей вдвое больше, чем было раньше, чтобы объем разрешенной торговли также был удвоен; ибо если этого не сделать, и то, что раньше принадлежало немногим, будет разделено между многими, ни у кого не будет достаточно для своих нужд.

Третье: этот аргумент является достаточным для увеличения и расширения разрешенного объема, утверждается, что эта сумма меньше, чем та, что была предоставлена изначально; ибо, что касается распределения (которое делается по тонеладам), губернаторы ввели практику отдавать их больницам и монастырям, а часто морякам и артиллеристам, тем, кто отправляется в экспедиции и посольства, и другим лицам. Таким образом расходуется большая часть этой разрешенной суммы, и, следовательно, 500 000 песо стоимости выручки — из которой вычитаются наследства, пожертвования, взносы на благотворительные цели, жалованье моряков и солдат, обработанное серебро и все остальное, что перевозится (как предписано указом 1606 года, процитированным в упомянутом меморандуме, № 90), чем, сразу очевидно, сумма, предоставленная разрешением, уменьшается ровно на эту величину.

Четвертое: даже если допустить, что в той торговле были совершены некоторые незаконные действия, они должны были заключаться в экспорте большего количества товаров и привозе большего количества серебра, чем предписывало разрешение; и причиной должна была быть острая нужда жителей. Ибо поскольку их число больше, а объем торговли, разрешенный им, меньше по количеству, и доля каждого меньше, потому что в ней участвует больше лиц, сумма, которую некоторые получают, будет столь мала, что это заставит их нарушить разрешение и экспортировать или привозить больше, чем им выделено, чтобы они могли поддерживать себя и выполнять свои обязательства. Эти незаконные действия прекратятся, когда разрешенная сумма будет увеличена и расширена; ибо, поскольку каждый человек будет иметь долю, достаточную для использования своего капитала, он не будет подвергать его риску или перевозить товары без регистрации. С этим не только жители обогатятся, но и незаконные действия прекратятся; и, поскольку королевские пошлины увеличатся, его Величеству не придется поставлять что-либо для содержания островов, а вместо этого он будет иметь от них большую прибыль.

Пятое: потому что главной причиной ограничения этой торговли был ущерб, который проистекал от нее для Севильи, не только товарами, которые она везет в Новую Испанию, но и серебром, которое она выкачивает оттуда — как было замечено в упомянутом меморандуме, № 71–79 и 116–119. И хотя эта трудность там решена, и эта уступка таким образом облегчена — потому что когда причина прекращается, прекращается и следствие, — здесь приводится еще один аргумент; он заключается в следующем. [Обвинения в] незаконных действиях в той торговле, которые предаются огласке, либо истинны, либо ложны; если они ложны, наша цель достигнута. Но если они истинны и эти вещи делаются, как можно сказать, что вместо 250 000 песо [разрешенных] в Новую Испанию прибывает товаров на четыре миллиона; и что за 500 000 песо выручки они везут десять миллионов в серебре? Какая трудность в том, чтобы [допустить, что на] четыре миллиона, которые отправляются, полмиллиона приходят по регистрации, и один из десяти миллионов, которые возвращаются, идет зарегистрированным, и что с этого миллиона с половиной взимаются королевские пошлины, поскольку на самом деле более 750 000 песо перевозятся в каждую сторону без их уплаты? И даже если эти незаконные действия будут проверены, и будет допущено, что на 250 000 песо отправляется 500 000, а за 500 000 песо выручки везется миллион: если излишек [сейчас] идет и возвращается без регистрации, насколько более вероятно, что товары будут зарегистрированы и королевские пошлины уплачены? Но этот аргумент становится еще сильнее благодаря большой вероятности того, что излишек сверх разрешенных сумм только распространяется или может распространяться на инвестиции грузоотправителей; и поскольку ими на самом деле являются только граждане Филиппин, у граждан нет ни четырех миллионов для экспорта, ни возможности получить десять миллионов в выручке; ибо таким образом они были бы за четыре года, при ставке шесть миллионов прибыли в год, самыми богатыми в мире, в то время как они в это время самые бедные. И если этот результат не очевиден, как можно считать [назначенную] причину непогрешимой? Допустим, тогда, что они нарушат правило, если помимо разрешенной суммы будет перевозиться столько же; и даже это много. Но если бы это разрешение было достаточно широким, чтобы включить средства всех тех, кто грузит товары, очевидно, что нарушения закона прекратились бы и что не было бы возможности иметь их или средств для их совершения; и это становится более правдоподобным, если заметить срочность, с которой запрашивается это увеличение разрешения. И как можно предполагать, что те, кто перевозит свои товары без регистрации (что более прибыльно), предпочитают перевозить их зарегистрированными, кроме как для того, чтобы не превышать привилегию, которая им дана? И таким образом, несомненно, что если им будет предоставлено более широкое разрешение, незаконных отправок не будет, и ущерб [испанской торговле] не будет больше, или таким, как сейчас предполагается.

Шестой и последний аргумент сводится к тому, что было доказано в упомянутом меморандуме, № 101–106: что прибыли от этой торговли, из-за многих наложенных на нее обременений, более ограничены, чем понималось; и что для того, чтобы экспортеры получили хоть какую-то выгоду, им нужны более либеральные уступки. Ибо [даже] если прибыль составляет от тридцати до сорока процентов, она поглощается расходами и управлением, если объем груза мал; и увеличение основного капитала должно повлечь почти те же расходы, ибо они будут только больше в [уплате] пошлин. Экспортеры справедливо требуют, чтобы им было разрешено отправлять вдвое больше товаров, поскольку выгода, которую они испытают, очевидна, и никакого ущерба не последует, как было доказано.

Я замечаю, что казалось бы очень правильной мерой ограничить разрешение только на выручку в серебре, а отправку товаров сделать свободной, под руководством губернатора. Одна причина в том, что таким образом объем товаров остался бы ограниченным; поскольку ясно, что граждане не оставят свои средства в Новой Испании и что поэтому они не повезут обратно больше, чем они имеют право в выручке [за свои товары]. Другая — потому что в этом не возникает инновации, но это согласуется с обычаем, который до сих пор преобладал, когда погрузка регулируется больше бременем кораблей, их вместимостью в тонеладах и объемом товаров, чем их фактической и внутренней стоимостью; и давая возможность для регистрации продуктов самой страны, даже вне разрешения, как будет вскоре обсуждено. И если в этой практике не было найдено никаких трудностей, и если губернаторы и вице-короли не обращали на это внимания, и если дон Педро де Кирога, со всей своей строгостью, никогда не обращал внимания на то, что товары превышают 250 000 песо, которые были разрешены, если только товары не отправлялись незарегистрированными или неправильно оцененными: это не новое или вредное соглашение, чтобы такой метод продолжался, и чтобы ограничение разрешенной суммы налагалось только на серебро, которое перевозится в качестве выручки.

Пункт третий

В случае, если сумма, разрешенная островам, увеличена до 500 000 песо, или ограничение наложено только на выручку в серебре (как просится и аргументируется во втором вопросе), декларация этой третьей темы не является необходимой; но если разрешение не расширено до такой степени и количество товаров ограничено, петиция, которую подал город Манила, находит место. Относительно этого, более того, ваша светлость должна быть проинформирована, что город заявляет, что товары, которые являются специфическими для тех островов, не должны быть включены в разрешенную сумму, но что они должны быть зарегистрированы вне этой суммы — которая должна быть и понимается как относящаяся к товарам из Китая, и ни к каким другим.

Предположим, тогда, что помимо товаров Китая, на кораблях этой торговли отправляются некоторые, которые произведены и изготовлены на самих Филиппинских островах и собраны их туземцами и жителями — такие как воск, белый и желтый; талинги, скатерти и лампоты (которые являются кусками хлопкового холста); одеяла из Илокоса, Моро и Бомбона; и немного цибетина. Из этих продуктов обычно отправляется сто тонелад, ибо, поскольку они громоздкие, они занимают больше места, чем стоят; но на самом деле для граждан стоит отправлять их в Новую Испанию, даже если это будет продажа их не более чем по себестоимости, потому что у них нет другого рынка для этих товаров.

Обычай, который до сих пор соблюдался в отношении этих товаров, заключается в том, чтобы отправлять их зарегистрированными, оценивать их и платить королевские пошлины, как и остальные, не обращая никакого внимания на то, включены они или нет в 250 000 песо разрешенной суммы, хотя выручка за них всегда была включена в 500 000 песо денег; и в некоторые годы, когда у граждан не было ткани из Китая, чтобы заполнить сумму в 250 000 песо, они делали это этими товарами — не потому, что они предполагали, что такие отправки запрещены в других обстоятельствах, а чтобы восполнить дефицит такими товарами, которые они могли отправить.

Они просят, тогда, чтобы во избежание неопределенностей было сделано заявление, что эти товары, когда дано удовлетворительное доказательство того, что они являются продуктами островов, могут быть перевезены в Новую Испанию без ограничения их количества или обязательства включать их в разрешенную сумму. Это [просьба] основано на том факте, что запрет был прямо наложен на товары Китая, которые из-за того, что они являются шелковыми товарами, наносили ущерб [продаже] тех, которые отправляются из Испании. Это следует из всех указов, которые были изданы по этому вопросу — все из которых отчетливо указывают ткань Китая как товары, которые наносят ущерб [испанской торговле] — не товары островов, которые не имеют такого характера.

Другая причина в том, что ни одной провинции никогда не было запрещено экспортировать в другие свои собственные продукты, ибо это означало бы закрыть для них общение с другими, которое является их правом по естественному закону; и даже если ее торговля ограничена определенными провинциями, она не должна быть лишена торговли со всеми остальными, но экспорт, который она находит наименее неудобным, должен быть оставлен ей. С Филиппин товары, которые производят те острова, не могут быть перевезены в другие части Востока, которые имеют изобилие тех же, и даже лучших. Поскольку единственное потребление этих товаров — в Индиях, граждане начали отправлять их в Перу, Тьерра-Фирме, Гватемалу и Новую Испанию; но из этих четырех торговых путей три запрещены, потому что с этими товарами отправляются товары из Китая, так что им остается только торговля с Новой Испанией. Немедленно следует, что для этой последней торговли перевозка товаров должна быть свободной.

Другая причина: потому что нет провинции в этом [королевстве], которая не имела бы молчаливого или прямого разрешения экспортировать свои продукты в любое место, где они могут иметь ценность и быть проданы, и с их выручкой отправляются взамен другие продукты, которых не хватает в той земле; ибо если бы они не могли этого делать, они были бы заперты, и не имея общения с прилегающими землями, результатом было бы то, что обе погибли бы или пришли бы к такой бедности, что не смогли бы поддерживать себя.

Другая причина: потому что — как доказано в упомянутом меморандуме, № 115, 116 и 117 — эти товары с островов не мешают тем, которые отправляются из Испании, потому что они столь различны по качеству. Если у людей есть первые, они потребляют их; если нет, они не могут восполнить недостаток товарами из этих королевств, ибо они имеют большую ценность, а те с островов стоят мало. Также не следует, что бедный индеец или негр, который покупает вару холста с островов за полтора реала, если он не может получить его, купит те же товары из Руана за шесть или восемь реалов; поскольку более вероятно, что он обойдется без товаров, даже если останется без рубашки, чем возможно, что он может купить его, когда у него нет достаточно денег, чтобы заплатить за него.

Другая причина: потому что разрешение не запрашивается на перевозку обратно выручки за эти товары в серебре, поскольку их выручка, как имеющая малую ценность, будет частью выручки, разрешенной для товаров Китая; и потому что, в случае если нет места для этой выручки, жители островов скорее перестанут отправлять ткань из Китая, которая стоит им их богатства, чем ткань своей собственной страны, поскольку они обладают ею для сбора, или их индейцы платят дань ею. И по этим и другим причинам, которые могли бы быть представлены и которые будут очень очевидны вашей светлости в Новой Испании, как только вы предпримете и исследуете дело, можно сделать вывод о справедливой причине, готовности и нужде, с которыми Филиппины просят о вышеуказанной декларации.

Пункт четвертый

Хотя торговля из Перу в Новую Испанию, по-видимому, не касается Манилы, и соответственно будет считаться, что Манила не заинтересована в вопросе, будет ли приостановка, наложенная на нее, продолжена или снята: сначала будет приведено доказательство ущерба, который Филиппинские острова испытывают от этой приостановки, а затем будут представлены некоторые аргументы, из многих существующих, для предоставления разрешения, которое ранее было обычным в той торговле.

Принимается как должное (как упомянуто в вышеуказанном меморандуме, № 80), что вначале торговля между островами и Новой Испанией была свободной для Перу и всех его портов и провинций, где велась торговля двумя видами товаров — из Китая и из Новой Испании. Торговля товарами из Китая была запрещена, и, как следствие, торговля товарами из Новой Испании была ограничена; поскольку было постановлено, что никакие суда не должны ходить, никакая торговля не могла осуществляться. Были установлены определенная форма и ограничения для торговли китайскими товарами с Новой Испанией; однако провинции этой страны и Перу выразили протест против полного запрета торговли, которую они вели друг с другом, заявляя, что, даже если у них отнять торговлю китайскими товарами как иностранными, торговлю собственными продуктами запрещать им не следует. Поскольку доводы в пользу этого прошения были сочтены справедливыми и надлежащими, было дано разрешение на одно судно в год, которое должно было выходить из порта Кальяо-де-Лима и следовать в Акапулько; этому судну было разрешено перевозить товары на сумму 200 000 дукатов серебром, которые должны были возвращаться в Перу, будучи вложенными в продукты и товары, свойственные Новой Испании — будь то сельское хозяйство, животноводство или мануфактуры — и ни в какие другие, даже если они являлись предметами экспорта этих королевств; в то время как запрет на китайские ткани оставался в силе под угрозой более строгих и суровых наказаний. Торговля, разрешенная таким образом, продолжалась беспрепятственно с 1604 года до тех пор, пока из-за определенных злонамеренных донесений и недостаточного внимания к этой торговле она не была приостановлена на пять лет королевским указом от 23 ноября 1634 года. Этот указ для большей ясности скопирован здесь в точности; он гласит следующее:

«Король. Маркизу де Серральво, моему родственнику, члену моего Военного совета, моему вице-королю, губернатору и генерал-капитану провинций Новой Испании. По справедливым причинам и соображениям, которые побудили меня к этому, и поскольку я понял, что эта мера целесообразна для моей службы, я решил, что в течение пяти лет судно, которому было дано разрешение провинциям Перу ежегодно отправляться с двумястами тысячами дукатов для их торговли, не должно ходить в те провинции [Новой Испании]. Для исполнения этого указа я направил графу де Чинчон, вице-королю тех провинций, соответствующие распоряжения, о чем я счел лучшим уведомить вас, чтобы вы, поняв это дело, со своей стороны оказали содействие в том, что касается вас. Я поручаю вам сделать это во исполнение вышеуказанного приказа, проявляя особую и бдительную заботу о том, чтобы не было нарушения закона в том, что касается этой страны; и чтобы никакие товары из Китая не перевозились из Новой Испании в Перу, что является главной целью. Ибо несомненно, что если в этом деле не проявлять должной заботы и бдительности, то все, что достигается бдительностью и предосторожностью на одном пути, будет перенаправлено по другому. При каждой возможности, которая может представиться, вы должны, ничего не упуская, всегда сообщать мне с особой тщательностью и полной секретностью, как эта мера воспринимается купцами и торговыми людьми той страны; и какие преимущества или недостатки проистекают из ее исполнения, чтобы, зная это, я мог предпринять такие шаги и издать такие распоряжения по этому вопросу, которые являются наиболее подходящими. Из Мадрида, двадцать третьего дня ноября года тысяча шестьсот тридцать четвертого».

Я, Король

«По приказу короля, нашего государя:

Дон Фернандо Руис де Контрерас

«Подписано Советом».

То, что эта приостановка торговли Перу наносит ущерб Филиппинам, является общеизвестным фактом. Во-первых: поскольку, когда суда из Перу не ходят в Акапулько, острова остаются без [обычной] помощи в любой год, когда их собственные суда не совершают плавание (что часто случается) — либо из-за необходимости укрыться в каком-либо порту, либо из-за кораблекрушения, либо из-за их позднего прибытия [в Акапулько] — три обстоятельства, которые вполне возможны и даже обычны, как острова убедились на опыте. Поскольку в этих случаях нехватка этих судов ранее восполнялась теми, что шли из Перу — при этом на тех судах отправлялись необходимые запасы людей и денег — отсюда следует, что если они не будут ходить туда, а первые не будут приходить, то не будет судов для этой цели; и в один только год, если острова не получат помощи, которая их поддерживает, они рискуют быть разоренными — и это может произойти даже в момент такой острой необходимости и опасности, что впоследствии им уже нельзя будет помочь.

Во-вторых: потому что шелк, который производится в Новой Испании (как тканый, так и в мотках), экспортировался в Перу, поскольку это был основной товар, включенный в данное разрешение, и для того, чтобы [помочь покрыть] расходы страны; а Новая Испания, будучи не такой богатой, как Перу, предпочитает ткани из Китая, которые остаются по более низкой цене, так что все те, что приходят с Филиппин, находят сбыт. Если же рынок, который они имели ранее, исчезает, необходимо, чтобы этот [местный шелк] оставался в Новой Испании как их собственный продукт. Из этого следует, что потребление шелков из Китая, которые были заменены мексиканскими товарами, когда те уходили из страны с торговлей, разрешенной Перу, будет настолько меньше. По этой причине торговля Филиппин постоянно сокращается — насколько сильно, легко понять, обнаружив страну, полную шелков и собственных тканей, которые больше не потребляются нигде, кроме как внутри нее, хотя иностранные товары ввозятся. Даже если последние дешевле, они являются помехой и препятствием для тех, которые называются или могут быть названы оригинальными [в стране] — ущерб, который уже был испытан с последними судами с островов, которые, не сумев прийти в предыдущем году, не нашли выхода для своих товаров; и они не могли продать даже столько, чтобы оплатить фрахтовые расходы и пошлины, как указано в письмах из Новой Испании, где ваша светлость может узнать факты по этому делу.

В-третьих: потому что, хотя в Новой Испании есть серебряные рудники — и этот металл добывается из них в известном количестве, поскольку большая его часть запирается в королевских казначействах для отправки в Испанию — поскольку много уходит на обычную торговлю Гватемалы, Юкатана, Подветренных островов и побережий Картахены и Венесуэлы, в то время как основная его часть грузится для этих королевств и даже ее не хватает для их торговли, неизбежно получается, что серебра не хватает для торговли Филиппин, и что острова чувствуют потерю 200 000 дукатов, которые посылало Перу, что составляет почти 300 000 песо серебром. Эта сумма не настолько мала, чтобы не заслуживать внимания, и достаточно велика, чтобы объяснить, почему по этой и предыдущим причинам острова испытали столь значительный упадок в своей торговле; и по всем этим причинам имеют так много трудностей в самообеспечении, что это вынуждает их требовать облегчения всеми возможными и подходящими средствами. Поскольку одно из них заключается в том, чтобы торговля, разрешенная Перу, велась так, как она велась ранее, острова настаивают на том, чтобы ее запрет или приостановка прекратились и были сняты.

И поскольку, помимо упомянутых преимуществ, существуют другие, которые поддерживают это решение — некоторые со стороны Новой Испании, а другие со стороны Перу — и, соответственно, оно требуется обоими королевствами, следует заметить, что кажется справедливым и необходимым, чтобы между ними существовало сообщение; и что, поскольку они объединены естественно и морально, будучи непрерывными по суше, подчиненными одной короне, включенными в управление одного Совета, имеющими одни и те же законы и будучи одной национальности (то есть кастильской), торговля и коммерция [не] должны быть полностью запрещены для них. Также [на тех же основаниях] разрешенный им объем торговли не должен быть настолько ограничен, как это было, до 200 000 дукатов — что, учитывая богатство этих стран, было очень мало; действительно, их сообщение настолько ограничено, что отправить письмо из Лимы в Мехико через Испанию менее трудно, чем по тому маршруту, по которому оно доставляется сейчас. И когда королевскими указами и обычными инструкциями [королевским чиновникам] было предписано, чтобы два вице-короля этих стран помогали и оказывали предпочтение друг другу, когда возникают случаи для этого, и когда они так часто сталкиваются с врагами на море и беспорядками на суше, не кажется последовательным, чтобы те, кто должен помогать и поддерживать друг друга, не могли поддерживать взаимное общение.

Еще одна причина: потому что с этим запретом создается возможность для больших нарушений закона, или того, что товары, которые шли с регистрацией, могут идти без нее; ибо едва ли проходит год, чтобы не было плаваний прелатов и министров из Перу в Новую Испанию и из Новой Испании в Перу. Совсем недавно архиепископ дон Фелисиано де Вега и аудитор дон Антонио де Ульоа отправились из Лимы в Мехико, а епископ Новой Вискайи (который отправился занять кафедру Ла-Паса) из Мехико в Лиму, так же как и аудиторы, которые были переведены из Аудиенсии Мехико в Аудиенсию Лимы. Все они должны идти Южным морем; и вполне возможно, что, решив плыть в разное время — и, поскольку каждый [из этих прелатов] предпочитает ехать как начальник на своем собственном судне, их перевозят разные суда — два судна пойдут из Лимы в Акапулько, а три или четыре из Акапулько в Лиму, без того, чтобы кто-либо из вице-королей мог предотвратить перевозку большого количества серебра на судах из Перу и большого количества товаров на судах из Новой Испании. Более того, эти четыре или пять судов — это вдвое большее число, потому что все они зафрахтованы на рейс, туда или обратно; так что ни перуанское судно не заботится о том, чтобы остаться в Новой Испании, ни судно из Новой Испании в Перу; таким образом, будет десять судов, по пять от каждой страны. И все они стали излишними из-за судна, которое принадлежало к разрешенной торговле; ибо, поскольку последнее ходило регулярно и предоставляло регистрацию, было достаточно оснований для того, чтобы предписать прелатам и аудиторам совершать путешествие на нем. Это причина настолько очевидная, что, даже если бы не было других, ее было бы достаточно для предоставления и облегчения этой торговли.

От имени Новой Испании в упомянутом меморандуме (№ 92) упоминается, что более четырнадцати тысяч человек заняты в шелководстве, которые, если оно у них исчезнет, погибнут. Эта отрасль имеет два фактора: один заключается в том, чтобы был шелк из Китая в качестве сырья [para labrar] и рынок для местного шелка. Если торговля с Перу исчезнет, этот рынок (который является их основным) будет отрезан; и таким образом эта отрасль прекратится, и страна потеряет богатство, которое она имеет и которое основано на этой отрасли. Более того, поскольку торговля провинций так тесно связана и переплетена, торговля Испании испытает такой же или больший дефицит. Ибо, если те, кто в Новой Испании торгует шелками и занимается шелководством и производством, поддерживали и обогащали себя торговлей с Перу и все, что они зарабатывали в этом направлении, превращали в торговлю с Кастилией — потребляя, как они неизбежно делали, товары, из которых состоит эта торговля, — следует, что если у жителей Новой Испании не будет капитала и если 200 000 дукатов из Перу исчезнут, богатство Кастилии будет таким образом уменьшено.

От имени Перу также представлено, что, когда было дано разрешение на одно судно в год, этот вопрос был изучен и обсужден с отчетами вице-королей и аудиенсий, а также наиболее разумных чиновников, и преимущества и недостатки с обеих сторон были тщательно рассмотрены. Более того, не возникло никаких новых причин, и не произошло никаких незаконных действий [в торговле], которые вынуждали бы к приостановке решения, столь подходящего, справедливого и полезного. И были только действия Франсиско де Виктории, который, не заботясь ни о чем, кроме как о том, чтобы стать единственным и заметным и показать себя способным к тому, что он меньше всего понимал — с желанием, которое многие имеют улучшить управление, даже если это будет ценой разорения стран — в делах, относящихся к торговле Филиппин и Перу, отклонился так далеко от того, что было фундаментальным и необходимым в них, как это можно увидеть в аргументах в упомянутом меморандуме, №№ 1 и 2, и с 93 по 119. И, допуская ради аргумента, что этот [ход действий] мог иметь какое-то основание: если приостановка этого разрешения была на пять лет, либо для наказания за незаконные действия, либо по причинам, целесообразным в то время, когда эти требования выполнены, кажется справедливым, чтобы эти виды торговли снова продолжались, как и прежде.

Еще одна причина: потому что это становится более целесообразным в нынешних чрезвычайных обстоятельствах, в которых эти королевства желают помочь покрыть новые сборы, которые были введены во всех них с 1630 года: союз армий, подветренная армада, продажа новых должностей, полуанната, гербовая бумага, увеличение аверии на обоих морях, включение и сокращение энкомьенд в обоих королевствах и другие вопросы, которые хорошо известны вашей светлости. И если вассалам [его Величества] не оказывать предпочтения в этих чрезвычайных обстоятельствах путем облегчения их торговли, им будет невозможно, даже если они этого желают (как все они желают), помочь в несении столь великого бремени.

Еще одна причина: потому что это разрешение было дано Перу в качестве компенсации за то, что было отнято у этой страны в товарах из Китая. Эта торговля была свободной, как я сказал, и эти ткани в изобилии поставлялись из Новой Испании; и таким образом провинции Перу испытывали большое облегчение, так как китайские товары были настолько дешевы, что товары из Кастилии оценивались в три раза дороже их цены. Было целесообразно запретить китайские товары, чтобы торговля Испании не уменьшилась из-за нехватки богатства Перу. И, поскольку благополучие одних вассалов не должно достигаться путем уничтожения других, чтобы возместить ущерб, который был причинен этим запретом вассалам Перу, им было дано разрешение на 200 000 дукатов товарами из Новой Испании, которые не так дешевы, как товары из Китая, и не так дороги, как товары из Кастилии. Это указано в королевских указах о концессии и выводится из того, что они того же года и даты, что и указы о запрете. Если это было причиной, и сейчас она не перестает действовать, а скорее еще более активна — из-за того, что товары, которые идут из Испании, значительно выросли в цене, земля стала беднее, а сборы, расходы и убытки стали тяжелее — легко понять, что в этом разрешении не следует отказывать.

Опять же: потому что основным аргументом, который послужил причиной приостановки этого разрешения, было представление о вопиющих нарушениях закона в нем. Достаточные опровержения им были сделаны в упомянутом меморандуме, с № 94 по 117; но поскольку там они смешаны с теми, что касаются торговли островов, ответ [здесь] дается на первые больше, чем на вторые (хотя одно зависит от другого). Делается преувеличенное заявление, что судно, которое каждый год идет из Перу в Акапулько, везет вместо 200 000 дукатов разрешения три миллиона — увеличение, которое является актом дерзости, заслуживающим наказания, а не снисхождения. [Это нелепо:] во-первых, потому что даже в нарушениях такого характера обычно есть некоторая умеренность; и никогда прежде не было видано, слышано или предположено, чтобы там, где разрешалось два [песо], скрытая сумма достигала тридцати. Во-вторых, это судно, которое шло в Акапулько, было 200 тонелад. Галеоны на индийском маршруте, которые ходят только для перевозки серебра и имеют от 600 до 800 тонелад, не перевозят более одного миллиона каждый год; а капитанское и адмиральское суда, которые больше, перевозят немного больше. Поэтому, если галеон в 800 тонелад не перевозит полтора миллиона, как могло судно в 200 тонелад перевезти три миллиона? В-третьих, можно спросить, почему все эти деньги ушли в Новую Испанию. Ответ будет дан: «с королевским указом о разрешении» и с аргументом (который очень очевиден), что деньги ушли туда для вложения в товары, а не для того, чтобы остаться там или прийти этим путем в Испанию; ибо первое было бы безумием для его владельцев, а второе — ошибкой, так как это повлекло бы за собой большие расходы и риски. Тогда если (как очевидно) деньги должны вернуться вложенными и на том же судне, или на другом равного груза, кто когда-либо говорил или воображал, что это судно с грузом в 200 тонелад может перевезти вложения трех миллионов? Если эта сумма в серебре, это невозможно сделать, как доказано; но то же самое верно, если она в товарах. Суда, которые приходят из Восточной Индии в Лиссабон, имеют 1500 тонелад, а некоторые 2000; и все, что превышает миллион во всем грузе, очень прибыльно и в значительной степени состоит из алмазов, рубинов, цибетина и мускуса, товаров, которые не являются громоздкими. Тогда как могло судно в 200 тонелад перевезти груз тафты, бархата, шелка в мотках, покрывал, кроватей, палаток, шкафов и других подобных предметов на сумму трех миллионов вложений, которые в Перу стоили бы четыре или пять миллионов? В-четвертых, потому что нельзя сказать, что судно, поскольку оно не везет три миллиона серебра, повезет два миллиона или один — что также является большим нарушением установленного предела. Опытом доказано, что ни три, ни два миллиона, ни один, ни [даже] полмиллиона не могут быть вложены в [груз] судна в 200 тонелад — которое с 200 000 дукатов серебра, превращенными в товары (которые в Перу будут стоить 300 000), и с людьми и припасами на три месяца (время, затраченное на путь из Акапулько в Кальяо-де-Лима) будет плыть настолько нагруженным, что никакое значительное количество не может быть перевезено вне регистрации. В-пятых, и последнее, потому что если это судно везло три миллиона, мы должны найти источник для этого серебра и место остановки для него. Нет источника [для такой суммы], потому что серебро, добываемое из рудников Перу, будь оно подсчитано чуть больше или меньше, отправляется в Испанию каждый год без ошибки в три миллиона. Но если Перу удерживало так много серебра, если с 1636 года ни одно судно не ходило в Акапулько (и не следует предполагать, что купцы держат свои средства без дела), с того времени экспорт из Перу был бы тяжелее; но если мы будем придерживаться опыта (который в этом деле является лучшим доказательством), обратное хорошо известно. Столь же мало найдено место остановки для этого серебра, поскольку [то, что есть] остается в Перу из-за отсутствия разрешения. Наконец, мы говорим, и это известно, что серебра приходит [из Перу] не больше, чем раньше, и даже не столько. Когда оно шло в Новую Испанию, необходимым эффектом перевозки трех миллионов было бы поглощение как торговли той страны с Кастилией, так и торговли с Филиппинами; чтобы эти две делили большую часть серебра; и что, когда это прекратилось, обе почувствовали бы нехватку. Торговля Филиппин имела меньший возврат, чем раньше, не из-за нехватки серебра, а потому что дон Педро де Кирога не дал им разрешения на отправку возвратов в течение двух лет, и поэтому серебро осталось в Новой Испании по этой причине. Столь же мало торговля Кастилии испытала значительное сокращение, и не пропорциональное нехватке миллионов Перу; и таким образом доказано, что это разрешение для Перу никогда не имело нарушений, которые представлены, ни в количестве, которое заявлено, ни в каком-либо другом значительном количестве. [Ясно], что следует постановить, что, поскольку [срок] приостановки, наложенной на эту торговлю, завершен, она должна снова продолжаться, как того требуют от имени Филиппин, и как было запрошено от имени Мехико и Лимы — вопрос передается на расследование вашей светлости, которая, рассмотрев упомянутые здесь причины, решит его с проницательностью и справедливостью, которых требует это дело.

Его Величество также дал поручение вашей светлости, чтобы, выслушав граждан в отношении требования, которое они предъявляют о невключении их в две композиции на 630 000 песо, доля, которая была взыскана с них, могла быть возвращена им; поскольку его Величество говорит в своем королевском указе, что он не желает, чтобы они платили то, что не должны. Поскольку все соображения и аргументы полностью изложены в упомянутом указе, я, чтобы не утомлять вашу светлость, отсылаю вас к нему, что также очень удобно, как будет видно, в служении пролитию большого света на дела, которые ваша светлость должна устроить и урегулировать.

Информационный указ относительно вопроса о том, в каком объеме и по какому плану должна впредь осуществляться торговля островов с Новой Испанией.

Карта восточных островов; фотографический факсимиле из Атласа Меркатора (Амстердам, 1633)

[из копии оригинальной карты в Национальной библиотеке, Париж]

Король. Преподобному отцу во Христе, дону Хуану де Палафоксу-и-Мендосе, епископу соборной церкви города Пуэбла-де-лос-Анхелес, члену моего королевского Совета Индий, которому я поручил визитацию моей королевской Аудиенсии города Мехико в Новой Испании и ее трибуналов, а также порта Акапулько: от имени дона Хуана Грау-и-Монфалькона, прокуратора-генерала прославленного и всегда верного города Манила, столицы Филиппинских островов, он от имени этого города представил мне заявление о том, что, изложив мне в другом меморандуме бедственное положение, в котором находятся те острова, и предложив различные петиции относительно него, которые были рассмотрены в упомянутом моем королевском Совете Индий, они не пришли к решению по основным пунктам не только из-за их важности, но и для того, чтобы дождаться депеш, которые они ожидали получить с торговым флотом. И среди тех, которые прибыли с флотом из Новой Испании, были письма из города Манила и губернатора Филиппин, а также от некоторых разумных лиц, все из которых согласны — в которых, судя по состоянию дел, те острова находились в явном риске быть разоренными, если помощь, в которой они нуждались, не будет отправлена им с величайшей быстротой, путем помощи в придании формы их торговле, на которой основаны их сохранение и защита, в возвратах серебра, в помощи [которую они получают] в боевых людях и в помощи от моряков [которые туда отправляются]. Упомянутый город Манила и губернатор, как люди, которые так внимательно помнят о потерях [которые испытала торговля], упоминают о них в своих письмах; и комиссары города (которые проживают в Мехико), имея еще больше информации о том, чего не знали люди упомянутого города, рассмотрели и отметили эти письма, поскольку протесты, которые сделали граждане, были вызваны только тем, что они получили некоторую информацию в общем о жестоких действиях дона Педро де Кироги [и Мойи] и о том, что он запретил 600 000 песо для торговли. И когда они узнали, что, помимо предыдущих актов угнетения, другие были так недавно совершены против них, и такие, о которых никогда прежде не было известно, и еще одна сумма в 300 000 песо была отнята у них, можно судить, что они страдали и какое горе они испытали. И [я желаю], чтобы всегда и в любом случае было видно и известно, что упомянутый дон Хуан Грау сообщил и предложил мне все, что он считал целесообразным для предотвращения потери упомянутых островов, которая с такими явными признаками угрожает им и должна быть предметом опасений — как ее опасаются не только их граждане, но и все, кто признает трудность их сохранения без торговли, или денег, или солдат, или моряков — продолжая выполнять свое обязательство, которое заключается в том, чтобы сообщать то, что будет написано ему, представлять такие запросы, которые упомянутый город прикажет ему сделать, и продвигать решение наиболее важных вопросов. И он считает решенным, что торговля упомянутых островов с Новой Испанией является постоянной, что является единственным способом, которым они могут поддерживаться, как он доказал в упомянутом меморандуме; и что, если она прекратится, они будут разорены и голландский враг завладеет ими, поскольку в течение стольких лет они с этим желанием преследовали острова. [Он делает следующие заявления:] Если бы они преуспели в этом (чего да не допустит Бог), вся Восточная Индия погибла бы — поскольку, если бы враг был хозяином проливов Сингапура и архипелагов Молуккских островов и Лусона (которые имеют для своей защиты только то, что дают им Манила и ее вооруженные флоты), вся торговля Китая была бы неизбежно затруднена не только для кастильцев, но и для португальцев; и фактории, которые (без иной власти, кроме власти торговли и преимущества многих наций, которые прибегают к ним), я владею на тех побережьях и королевствах, с помощью которых я сохранял и поддерживал их, подошли бы к концу. И торговля упомянутых островов в настоящее время приостановлена, если не прекращена, как следует из писем города Манила и губернатора. Следует отметить, что три четверти товаров, которыми граждане привыкли торговать, заложены сангли, поскольку торговля до сих пор поддерживалась только в кредит; и так как в прошлом году 1636–37 из Новой Испании не пришло денег от товаров, которые отправили граждане, которые сангли продали в кредит, они не смогли удовлетворить эти требования. По этой причине сангли ушли и говорят, что они не желают терять больше, чем то, что они потеряли; и португальцы Макао сделали то же самое — которые, как и китайцы, вернулись в свою страну разоренными. И граждане, отказавшись в прошлом 1636 году грузить свои товары на два судна, которые были готовы к отплытию, опасаясь (и с веской причиной) суровости дона Педро де Кироги, губернатор убедил их грузить свои товары и те, которые они приобрели в кредит — заверяя их от моего имени, что они будут отправлены в Акапулько таким же образом, как и прежде, для чего он приказал, чтобы все товары были зарегистрированы с величайшей возможной точностью и справедливостью. Эффект этого был таков, что дон Педро де Кирога не обратил никакого внимания на то, что губернатор обещал от моего имени; вместо этого, его суровая натура была этим раздражена, он проявил большую суровость и, не довольствуясь задержанием всего, что везли суда, он взвешивал и открывал зарегистрированные тюки и сундуки — вопреки обычаю во всех портах, против правил, предусмотренных королевскими указами; и оценка, которую он сделал товарам, была настолько увеличена и непомерна, что то, что по своей справедливой цене в Мехико стоило 800 000 песо, он оценил в четыре миллиона. За товары, которые в Маниле стоили по девять песо, упомянутый дон Педро оценил в двадцать два; и большая часть ткани была продана в Акапулько, на его глазах, по шесть песо, в то время как он собрал полную сумму королевских пошлин на основе двадцати двух, в которые он оценил товары. По этому можно судить, какой значительный ущерб понесли граждане не только при уплате пошлин по такой завышенной оценке, но и при потере денег, которые они вложили. Легко судить, что, сделав эту оценку настолько противоречащей справедливости и разуму, регистры нарушили разрешенную сумму; и с этой оценкой он начал причинять новые и доселе неизвестные травмы торговле с единственным намерением получить другую композицию и потребовал за нее 500 000 дукатов. Бог допустил, чтобы он умер; но из-за его смерти то, что он начал, было продолжено маркизом де Кадерейта, и продолжено с не меньшей суровостью. Ибо он насильственно вымогал из торговли 300 000 песо, которые граждане не были должны согласно документу, который они подписали во время своего первого соглашения; и он заставил их составить документ относительно торговли с декларациями в начале, что они не подавали протест против подписания документа на 300 000 песо, каковой акт они не оставили себе никакого права на обжалование. Чтобы освободиться от этих неприятностей, они подписали упомянутое обязательство, хотя знали, что это полное разорение торговли; но с этим, и ущербом и потерями, которые понесло их имущество — ибо, помимо вскрытия упаковок, они оставались несколько дней на берегу с охраной и другими расходами — была поглощена не только их прибыль, но и их капитал. Еще одним фактором в этой потере была необходимость обеспечения того, что принадлежало островам из 600 000 песо первой композиции; и для этого, и композиции в 300 000 песо, с полуаннатой (которая взимается с них), они были вынуждены брать деньги с убытком и продавать очень дешево товары, которые остались. Результатом было то, что из всех вложений за упомянутый 1636 год, когда был отправлен весь капитал граждан островов, не осталось значительной суммы, которая могла бы быть возвращена им — как их уведомил комиссар, через чьи руки были отправлены возвраты. Из-за этого — еще до того, как второе осуждение на 300 000 песо или весь неудачный исход их вложений стал известен в Маниле — граждане, которые имели некоторые поместья в стране, видя свою крайнюю нужду, просили разрешения губернатора выйти [из города], чтобы жить на своих землях, с небольшими деньгами, которые у них остались, возделывая почву, чтобы прокормиться. Остальные, которые бедны, просили разрешения записаться в армию солдатами и присоединиться к экспедициям или отправиться в Терренате, так как они не могут найти других средств к существованию; и большинство граждан обсуждали, не умолять ли меня, чтобы я был доволен даровать им разрешение, чтобы они могли вернуться в эти королевства, чтобы умереть в своих странах, так как они больше не могут поддерживать себя на Филиппинах — но губернатор, узнав об этом, убедил их просить меня о помощи в этом их бедственном положении, что они и сделали. Соответственно, они собрались на открытом заседании кабильдо и договорились, что, пока я не буду доволен сформировать и установить определенный план для упомянутой торговли, никто из них не должен грузить или отправлять в Новую Испанию какие-либо товары, будь то в большом или малом количестве — с чем упомянутая торговля полностью прекратилась и была приостановлена, и будет оставаться в этом состоянии до тех пор, пока им не будет отправлено решение относительно ее плана. [Они говорят], что если это затянется, оно может прибыть в то время, когда уже никакое средство не поможет; что, хотя граждане Манилы знают, что этот курс может разорить их самих и их острова, они считают менее вредным для них тратить свои средства на поддержание того, что они могут впоследствии приобрести, чем отправлять их в Новую Испанию, чтобы завершить потерю их в один год. Они действовали соответственно, поскольку в паташе, который губернатор отправил в 1637 году с информацией об этих нуждах и других, содержащихся в их письмах, не было товаров, и не было ни одного человека, который желал бы отправить товары; и то же самое произошло с двумя судами, которые были отправлены в прошлом 1638 году. И хотя губернатор приложил все возможные усилия, чтобы заставить граждан грузить два судна, он не смог преуспеть в этом, что теперь заставляет их чувствовать свою потерю еще острее. Очевидно, что одно только вышесказанное вызовет большую потерю пошлин для моей королевской казны в Новой Испании, помимо лицензий сангли и других вещей в Маниле и Новой Испании, чем то, что было получено для нее 900 000 песо упомянутых двух композиций — не говоря уже о явном риске, в котором остаются острова; ибо, если они будут потеряны, четырех миллионов будет недостаточно, чтобы вернуть их, если голландцы завладеют ими, что является главной целью, к которой они стремятся. Мне представлено, что если эта торговля процветает, мои пошлины в Новой Испании на товары составят около 300 000 песо, которыми была обеспечена сумма, которую я приказал отправить обратно в качестве возвратов в Манилу для целей и сохранения тех островов; и что теперь весь этот источник дохода упал одним ударом, и потеря отразилась на моей королевской казне, поскольку необходимо, чтобы сумма денег, которая перевозится каждый год для помощи тем островам, поставлялась из моей королевской казны Мехико в казну Манилы, из серебра и пятин с рудников. И не только эта потеря вызвана, но и весь капитал, с которым велась торговля из Мехико на Филиппины (к чему привели пошлины), перестал существовать; ибо в 1638 году, когда не пришло ни одного судна, кроме одного паташа [в Акапулько], пошлины с него составили [только] 4000 песо, а в 1639 году еще 4000 песо были собраны с адмиральского судна, которое прибыло в Акапулько. Поскольку у граждан Манилы не было средств грузить товары, не только паташ, но и адмиральское судно пришли без регистров — как и капитанское судно, которое должно было вернуться в порт. Согласно тому, что пишет губернатор, он не отправит суда в 1640 году; с этим за три года я потеряю 900 000 песо в пошлинах — ту же сумму, которая была вымощена как композиция, вопреки всякому разуму и справедливости, доном Педро де Кирогой; и именно он вызвал своими суровыми мерами эти столь невосполнимые потери не только для моей королевской казны, но и для торговли. [Дон Хуан Грау] умолял меня, чтобы, поскольку все вышеуказанные вопросы достойны такого тщательного внимания, я был доволен, чтобы положить быстрый конец этим потерям — которые отражаются на моей королевской казне, как он представил мне — предоставить план для упомянутой торговли, не поручая дело какому-либо судье или официальному посетителю, или не ожидая отчетов по вопросу, который так тщательно объяснен и хорошо понят, в котором даже один год задержки достаточно, чтобы сделать помощь невозможной, судя по состоянию, в котором сейчас находятся те острова. [Он просит, чтобы] в случае, если это невыполнимо, я приказал, чтобы в течение шести или восьми лет соблюдался обычай, который преобладал в отношении регистрации и оценки и всего остального, без внесения изменений во что-либо, наказывая тех, кто нарушает правила и приказы, которые были установлены королевскими указами; и чтобы это могло и должно было пониматься без ущерба для того, что должно и будет постановлено после того, как документы, отчеты и другие бумаги, которые будут затребованы или отправлены, будут изучены. [Он просит, чтобы] я немедленно отправил указ по этому поводу, поскольку, если решение по этому пункту не будет немедленно отправлено, торговля будет разорена еще через один год — что, добавившись к тому, что уже было потеряно, будет полным уничтожением упомянутых островов. Этот предмет был обсужден в моем королевском Совете Индий, и я принял во внимание все, что было представлено мне, и что справедливо вознаградить лояльность, верность и услуги вассалов, которые постоянно служат мне с оружием в руках — защищая мою корону в землях столь распространенных, с такой великой репутацией для моего оружия; и я желаю во всем их процветания, комфорта и сохранения. Своим указом от 30 сентября прошлого года я счел лучшим приказать, чтобы при оценках и регистрациях, и при не вскрытии тюков или взвешивании сундуков с судов упомянутых Филиппинских островов, которые прибывают в Акапулько — если только такой акт не будет предварен информацией и другими требованиями, которые предписаны указами, изданными по этому предмету — соблюдался обычай и использование, которые были в моде до того, как дон Педро де Кирога отправился [туда], без нарушения указов и приказов, которые были изданы относительно этих вопросов; и чтобы это было на данный момент, и тем временем ничего другого не было постановлено упомянутым моим Советом, пока вы не проинформируете меня (как вы сделаете) о делах Филиппин, поскольку я поручил вам урегулирование и исполнение вопросов, касающихся торговли упомянутых островов. Я прошу и поручаю вам, [по всем этим причинам,] информировать меня обо всем, что я здесь упомянул, с большой отчетливостью и тщательностью, с вашим мнением и любыми предложениями, которые вы можете предложить относительно преимуществ и сохранения упомянутых Филиппинских островов — чтобы, после того как вопрос будет изучен упомянутым моим Советом, я мог принять такие меры, которые являются наиболее целесообразными. Совершено в Мадриде, 14 февраля 1640 года.

Я, Король

По приказу короля, нашего государя:

Дон Габриэль де Оканья-и-Аларкон

Информационный указ относительно увеличения суммы, разрешенной Филиппинским островам, как в серебре, так и в товарах; и что продукты островов не должны быть включены в разрешение на 250 000 песо.

Король. Преподобному отцу во Христе дону Хуану де Палафоксу-и-Мендосе, епископу соборной церкви города Пуэбла-де-лос-Анхелес, члену моего королевского Совета Индий, которому я поручил визитацию моей королевской Аудиенсии города Мехико в Новой Испании и ее трибуналов, и визитацию порта Акапулько: [Здесь следует преамбула, которая идентична той, что в первом из этих указов, до слов «и продвигать решение наиболее важных вопросов». Этот указ затем продолжается (очевидно, излагая аргументы Грау) следующим образом:] А что касается нехватки денег, этого нельзя избежать, когда торговля товарами терпит неудачу, поскольку, если они не отправляются, не будет возвратов от них; и главное, что нужно учитывать, это то, что столь же мало могут быть собраны пошлины, которые (как доказано в упомянутом более крупном меморандуме) на упомянутой торговле составляют сумму, которая отправляется каждый год для помощи упомянутым островам. Если эти пошлины исчезнут, будет необходимо, чтобы вся эта помощь исходила из моей королевской казны, и может потребоваться отправить туда гораздо больше; ибо в прошлом, когда граждане оказывались без средств помочь (как они помогают) в поддержке упомянутых островов, нехватка должна была быть восполнена из моей королевской казны, как доказано опытом. Губернатор тех островов, видя насущные нужды граждан, в 1637 году одолжил им из моей королевской казны 76 765 песо, помимо того, что он одолжил им в 1638 году, когда они были в том же состоянии — когда ранее граждане одалживали столь великие суммы, как известно, моей королевской казне; и это установлено убедительными аргументами, что для уменьшения повода [для таких займов] необходимо помогать и оказывать предпочтение гражданам и торговле, поскольку все, что она имеет богатства [для них], я буду избавлен от расходов на поддержание постоянной войны в тех архипелагах. Ибо можно понять, что если это не прекратится, и те, кто поддерживает ее, не имеют средств для этого, либо я должен поддерживать ее, либо я буду побежден; и что крайне важно поддерживать войну. Я уже признал великие трудности, которые проистекают из прекращения отправки денег на те острова; ибо, из-за того, что в 1637 году не более 150 000 песо из суммы разрешения графа-герцога было перевезено [в Мехико], и что граждане не получили возвратов оттуда из-за суровых мер и ошибок дона Педро де Кироги, китайские купцы ушли из Манилы и увезли свои товары, потому что нет никого, кто мог бы купить их товары; и известно с уверенностью, согласно письмам из города, что шелк, проданный упомянутыми китайцами голландцам, поскольку они знали, что в Маниле нет денег, составил более 5000 пико. Если торговля с Китаем будет отрезана от того города, будет невозможно снова ввести ее, и все, что собирается там от лицензий, данных упомянутым китайцам (что является очень большой статьей), будет потеряно; и, наконец, вся колония достигнет такого истощенного состояния, что будет невозможно, даже с миллионом [песо] помощи в год, поддерживать упомянутые острова. [Дон Хуан Грау] умолял, чтобы я был доволен приказать, чтобы на первых судах, которые отплывают из Акапулько на упомянутые острова — или, в отсутствие таковых, на любых судах, которые пойдут на острова — были перевезены, помимо обычной помощи, которую я отправляю, все остатки разрешений, которые могут быть в Новой Испании, принадлежащие гражданам тех островов, и все деньги, которые могут быть все еще должны в качестве возвратов от разрешений, так чтобы в этом первом рейсе могло быть восполнено все, что было недостаточным в прошлых, согласно разрешенной сумме, и ничего не осталось бы, чтобы заполнить всю сумму возвратов в любой год. Более того, чтобы несколько смягчить великие травмы и потери в течение восьми или десяти лет, [он просил], чтобы им было разрешено увеличение в разрешении на серебро до суммы 800 000 песо вместо 500 000, на которые у них есть разрешение — или такое количество, которое я буду доволен [даровать]; и чтобы я дал им разрешение перевозить в Новую Испанию, помимо 250 000 песо стоимости ткани из Китая, которая уже разрешена им, все продукты страны — как они просили специальной петицией в большом меморандуме, который, как просит дон Хуан Грау, должен быть снова изучен, с сильными аргументами, которые они представляют для просьбы об этом одолжении; и он говорит, что в настоящее время есть [даже] больше причин для его предоставления. Этот вопрос был рассмотрен в моем королевском Совете Индий, несмотря на то, что я приказал вице-королю и Аудиенсии Мехико своим указом от 8 декабря 1638 года информировать меня, какое разрешение имеют Филиппинские острова и какое было дано графу-герцогу; и целесообразно ли было бы расширить далее разрешение упомянутых островов, учитывая их нужды и другие обстоятельства. Другим моим указом, той же даты, я также приказал упомянутым моему вице-королю и Аудиенсии Мехико, а также губернатору и Аудиенсии Манилы информировать меня относительно представлений, сделанных мне от имени упомянутого города Манила, что всем провинциям Индий разрешено экспортировать продукты, которые в них собираются и культивируются, без ограничения количества. Продукты островов, результаты их сборов и трудов: воск, лампотес, покрывала, тарлинги, одеяла из Илокоса, мускус, цибетин и другие товары, которые свойственны упомянутым островам; и было обычаем в течение многих лет отправлять эти продукты в Новую Испанию (которая является их единственным рынком), зарегистрированными, но не включенными в 250 000 песо разрешения, так как казалось, что граждане не нуждаются в нем для этих товаров, и что оно было дано только для тех, что из Китая — которые являются теми, что прямо указаны в королевских указах, и на которые падают запреты и наказания. И [дон Хуан Грау] просил, чтобы я приказал, чтобы была сделана декларация по этому поводу, и чтобы эти товары, приходя зарегистрированными и оплачивая мои королевские пошлины при их отправлении с островов и входе в Акапулько, как и другие товары из Китая, должны были (даже если их стоимость и количество не были включены и не включены в разрешение) пропускаться таможенными чиновниками без наложения наказания конфискации или любого другого. Я прошу и поручаю вам, после того как вы тщательно проинформируете себя обо всем, что я упомянул, доложить мне очень полно по этому поводу, чтобы, когда вопрос будет обсужден в упомянутом моем Совете, я мог принять такие меры, которые будут наиболее целесообразными для облегчения и сохранения моих вассалов на тех островах. Совершено в Мадриде, 14 февраля, в 1640 году.

Я, Король

По приказу короля, нашего государя:

Дон Габриэль де Оканья-и-Аларкон

Информационный указ относительно открытия торговли между королевствами Перу и Новая Испания.

Король. Преподобному отцу во Христе, дону Хуану де Палафоксу-и-Мендосе, епископу соборной церкви города Пуэбла-де-лос-Анхелес, [и т. д. Здесь следует преамбула, идентичная преамбуле первого указа, как объяснено во втором. Этот указ продолжается:]

Как Перу, так и Новая Испания выступают против порядка, установленного в торговле вышеупомянутых Филиппинских островов, и жалуются на вышеуказанные запреты, указывая на определенные трудности, возникающие из-за закрытия для них торговли, которую эти два богатейших государства поддерживали (можно сказать, по самой своей природе) между собой; главная из них заключается в том, что они полностью лишены взаимного общения и связей, которые должны существовать между ними. По этой причине им было предоставлено еще одно разрешение на отправку двух кораблей. Один из них должен ежегодно выходить из порта Кальяо-де-Лима и может перевозить в порт Акапулько серебро на сумму 200 000 дукатов для вложения в товары, характерные для Новой Испании — будь то продукция сельского хозяйства, животноводства или ремесел, — и никакие другие, даже те, что присылаются из этих королевств. Другой корабль должен вернуться из Акапулько в Кальяо с выручкой [от этих вложений], при этом запрет на ткани из Китая остается в силе; указ гласит, что никакие такие ткани не могут быть отправлены в обмен на 200 000 дукатов или сверх этой суммы, а его исполнение обеспечивается суровыми наказаниями, [наложенными] указами от 31 декабря 1604 года, а также от 8 марта и 20 июня 1620 года. Этими указами была придана окончательная форма данному разрешению, которое в настоящее время приостановлено; его действие было предписано прекратить указом от 23 ноября 1634 года, причем причина, вызвавшая этот акт, неизвестна — за исключением мер, которые предлагались для разорения островов, и того, что корабли Перу не должны ходить в Акапулько, к великому ущербу для Филиппинских островов, поскольку одного этого было бы достаточно, чтобы их разорить. Ибо если корабли не будут ходить из Перу, острова останутся под угрозой отсутствия помощи в том году, когда их собственные корабли не совершат рейс из-за кораблекрушения, вынужденного возвращения в порт или позднего прибытия. Поскольку в таких случаях принято восполнять их нехватку кораблями из Перу, отправляя на них обычную помощь людьми и деньгами, то если последние не пойдут, а другие не придут [в Акапулько], не будет кораблей для этой цели, и острова могут остаться на несколько лет без поддержки, которая их питает, с очевидным риском разорения. К этому можно добавить, что в Новой Испании, как будет сказано, насчитывается более четырнадцати тысяч человек, которые существуют за счет шелководства и производства шелка, согласно особому разрешению и предписанию о сохранении этого промысла. Его невозможно поддерживать только тем шелком, который производится в этой стране, поскольку его общее количество очень мало, и поэтому используется шелк, поступающий из Манилы, как подходящий для тонких тканей. Шелковые ткани Новой Испании всегда экспортировались в Перу как товары, включенные в торговлю, разрешенную для этих стран, которая в основном состояла из этих материалов; в то время как ткани из Китая оставались для покрытия расходов страны, которая регулярно потребляла все, что оттуда поступало. Поскольку экспорт того, что ранее шло в Перу, прекратился, неизбежным результатом является то, что эти товары остаются и потребляются в Новой Испании как ее собственный продукт, и что требуется ровно настолько меньше китайского шелка, который заменяет местный продукт, когда первые товары ввозятся по разрешению, и, следовательно, неизбежно производится меньше другого. Помимо лишения занятости людей, занятых в шелковой промышленности, это вызовет очевидное сокращение торговли Филиппин, основная часть которой состоит из шелков; ибо ровно настолько меньше того, что экспортируют острова, потребляется [в Новой Испании], насколько невозможно продать из того, что производится там, — и это будет настолько заметная сумма, что только от этого сокращения торговля чрезмерно ослабнет. Это уже было доказано в отношении последних кораблей, прибывших с тех островов, — ибо, поскольку они не пришли в предыдущем году, они не нашли рынка сбыта для своих товаров и не смогли продать их даже для оплаты фрахтовых расходов и пошлин, согласно письмам из Новой Испании и подлинным документам; поэтому весьма целесообразно, чтобы разрешение, данное Перу, было возобновлено, иначе, если его не предоставить, опасаются значительного сокращения торговли Филиппин. Если при предоставлении этого разрешения вопрос обсуждался с достаточной информацией и учитывались преимущества, которые могли быть с обеих сторон, и если сейчас не возникают новые причины или обстоятельства, вынуждающие приостановить решение, кроме того факта, что Франсиско де Виктория придумал такие уловки, не заботясь о других целях, так что кажется, будто он заботился только об оставлении и разорении островов, то не следует давать повода для этой приостановки. Даже если меморандумы, которые [Дон Хуан Грау] представил по другим темам, окажутся достаточно опровергнутыми, а их аргументы — слабыми или ложными, не следует полагать, что существуют лучшие аргументы в отношении разрешения, данного Перу; но здесь не дается ответа, кроме того, что касается Филиппин, ибо остальное касается Новой Испании и Перу, которые дадут более полные объяснения. И, учитывая очевидный ущерб и риск, которым подвергаются острова из-за нехватки грузовых судов, которые могут туда ходить, поскольку в случае, если корабли, принадлежащие торговле, потерпят крушение, или будут вынуждены искать убежища в других портах, или прибудут с опозданием, острова погибнут, если не будет других кораблей, на которых можно отправить обычную помощь людьми и деньгами: а поскольку грузовые суда не строятся, что необходимо на всех побережьях Новой Испании, этот недостаток должен в некоторые годы восполняться кораблями из Перу, которые идут в Акапулько — которые сейчас не ходят из-за того, что разрешение, данное для этой цели, приостановлено, — от чего также происходят для островов убытки, которые были изложены в упомянутом меморандуме и которые вновь излагаются в этой петиции, поскольку столь целесообразно, чтобы сообщение между Новой Испанией и Перу было восстановлено: [Дон Хуан Грау] просил меня согласиться отменить приостановку или запрет, который наложен или введен на упомянутое разрешение для Перу и Новой Испании, даже если для его выполнения и лучшего соблюдения штрафы будут увеличены настолько, насколько это целесообразно. Поскольку этот вопрос был рассмотрен в моем королевском Совете Индий, и я желаю установить преимущества или недостатки, которые могут возникнуть от вышеуказанной меры, будь то для моей большей службы, для увеличения или уменьшения моих королевских доходов, для сохранения моих вассалов на упомянутых Филиппинских островах или для их облегчения или ущерба: я прошу и поручаю вам самым тщательным образом информировать меня обо всем, что вы узнаете и сочтете наиболее целесообразным, чтобы, рассмотрев всю достоверную информацию в вашем отчете, я мог принять меры, которые будут наиболее подходящими. Совершено в Мадриде, 14 февраля, в 1640 году.

Я, Король

По приказу короля, нашего государя:

Дон Габриэль де Оканья-и-Аларкон

Указ, в котором его Величество повелевает, чтобы гражданам города Манилы было предоставлено слушание в суде относительно их требования о том, чтобы они не были включены в осуждения и композиции на 900 000 песо; и [объявляется], что намерение его Величества состоит в том, чтобы они не платили того, чего не должны.

Король. Преподобному отцу во Христе, Дону Хуану де Палафокс-и-Мендосе, епископу соборной церкви Тласкалы, члену моего королевского Совета Индий, которому я поручил общую визитацию моей королевской Аудиенсии города Мехико в Новой Испании и ее трибуналов, а также визитацию порта Акапулько и другие дела, весьма важные для моей службы. [Большая часть этого указа опущена, так как является, в основном, повторением утверждений из предшествующего меморандума Грау. Король повторяет о вреде, нанесенном филиппинской торговле, аргументы за и против увеличения пошлин и представления граждан Манилы в поддержку их петиции об облегчении; и продолжает:] То, о чем они просят со смирением, подобающим моим вассалам, и излагают с аргументами целесообразности и хорошего управления, подчиняясь во всем тому, что будет для моей большей службы, заключается в том, чтобы прошлое было наказано, но не так, чтобы налагать одинаковое наказание на тех, чья вина неравна; ибо если вина будет доказана, то это должно быть потому, что их побуждала к ней скорее нужда и лишения, чем прибыль от их вложений; и факт в том, что все, что они приобрели благодаря этому, как известно, является лишь малой частью средств, которыми они располагают в настоящее время, и они потратили их и намерены тратить на службу мне и на сохранение тех островов ценой своей крови и имущества. Они просят, чтобы в настоящее время было обращено внимание на то, что скрыто и утаено, и чтобы это было уменьшено и приведено к разрешенному и установленному количеству; и чтобы до тех пор, пока на островах не узнают, что они должны делать и какие новые указы будут изданы, эти наказания не применялись к гражданам, и чтобы они не были наказаны за то, что совершили по неведению. Они просят, чтобы в будущем не увеличивались пошлины на то, что будет найдено в пределах разрешенного количества, будь то серебро или товары; чтобы не вводилось новшеств в оценке товаров, а также путем вскрытия упаковок или их измерения, иным способом, чем тот, который [до сих пор] соблюдался и которому следовали, поскольку (как совершенно очевидно) они платят больше, чем могут; и они заявляют, что отправка двух кораблей была включена и до сих пор содержится в композиции на 600 000 песо за 1635 год — предложение совершенно ясное и бесспорное, которое не допускает сомнений, поскольку оно прямо, ясно и отчетливо оговорено, отмечено и согласовано в документе, который был составлен по этому вопросу, первый раздел которого гласит следующее: «Первое: что в это соглашение должны быть внесены и включены два корабля, которые, как ожидается, прибудут с Филиппинских островов в этом текущем году или в начале этого наступающего 1636 года в эту Новую Испанию с реестром; и если один или оба из них не вышли или не выйдут из упомянутых островов, или если они будут вынуждены вернуться в порт, это соглашение остается в силе в отношении тех, которые придут в следующем году, в любое время в течение него; и корабль, который не выйдет в этом году, может сделать это в следующем, так что будет два судна; и они могут выгрузить в порту Акапулько в этой Новой Испании товары, которые они везут, уплатив его Величеству его обычные королевские пошлины, без конфискации этих товаров; и на них ничего не может быть конфисковано в случае, если каждый человек заявит о том, что он везет, в соответствии с прокламацией, которая будет издана. [Это идет] с декларацией, что если (чего да не допустит Бог) корабль потерпит крушение в море или будет разграблен врагами, никакой другой груз не допускается». Не кажется, что лица, составившие и подписавшие этот контракт, могли бы указать больше непредвиденных обстоятельств относительно рейса этих кораблей, чтобы они были включены в документ, поскольку они записали следующее: выход в 1635 году; вынужденное возвращение в порт и кораблекрушение; выход не в том году, а в следующем, 1636 году; прибытие в Акапулько в том году или в 1637 году в любое время в течение него; прибытие одного корабля, а другой вынужден вернуться в порт или вообще не выходит; и, наконец, предварительное урегулирование счета и отправка двух кораблей, которые прибудут после даты контракта и соглашения, до завершения упомянутого 1637 года. Более того, были сделаны необходимые декларации относительно груза кораблей: что он должен оплачивать обычные пошлины, при этом все товары должны быть задекларированы; и что, если бы было сделано только это, они не могли бы быть конфискованы, даже если бы они прибыли вне реестра, ибо это и подразумевается под их декларированием. Факты дела заключались во всем этом в том, что корабли не вышли в 1635 году, а в 1636 году, и достигли Акапулько в начале 1637 года — рейс, включенный и прямо указанный в [вышеупомянутом] документе. В этом случае, в соответствии с разделом, который здесь скопирован, нельзя было и нельзя сомневаться, что эти два корабля были первыми, прибывшими после соглашения, в пределах установленного в нем срока и с разрешенным количеством зарегистрированных товаров — не только потому, что это количество всегда приходило, но и с более строгой и упорядоченной [инспекцией]. Что касается выгрузки товаров, то она была произведена так, как предписывал вышеуказанный раздел; ибо Дон Педро де Кирога, когда корабли бросили якорь, приказал сделать прокламацию, чтобы все заявили о любых товарах, которые они везут; с этим, и со строгостью, которую он проявил, разрешая вывоз товаров с кораблей, ни один тюк не был скрыт или сочтен таковым, и ничего не было конфисковано как контрабанда. [Затем король упоминает строгие и репрессивные меры Кироги, почти словами Грау, и продолжает:]

Но факт в том, что согласно этому соглашению, необходимо было оценить все, что прибыло зарегистрированным, — как это делалось в течение шести лет до этого, на которые распространялась комиссия, не делая никаких новшеств, поскольку контракт заключался в том, что они должны были собирать обычные пошлины; и если что-то прибывало вне реестра, его владельцы, задекларировав это в соответствии с прокламацией (как они и задекларировали), должны были платить те же пошлины, фрахтовые сборы и алькабалу, что и зарегистрированные товары, — что является той же практикой, что и в Севилье, когда по прибытии галеонов издается и провозглашается мой королевский указ относительно деклараций. И прокламация Дона Педро де Кироги не могла превышать этого, потому что она была того же характера, не только из-за его собственного должностного положения, но и по обязательству контракта. Таков был надлежащий порядок действий, согласно справедливости и разуму, и в соответствии с контрактом, одобренным вице-королем, визитатором и мной; и поскольку в силу этого документа 400 000 песо из двух третей 1636 и 1637 годов были уже собраны. То, что он сделал, было нарушением всего этого, как если бы такой обычай не был в ходу; [но в таком случае] такая композиция не была бы составлена, и такой контракт не был бы заключен. Ибо, как если бы корабли не были включены в соглашение, все, что они везли, было немедленно захвачено (как было сказано), с заявлением, что оно конфисковано — не за прибытие вне реестра, поскольку такого рода вещей, принадлежащих гражданам островов, не было; но потому, что разрешенное количество прибыло зарегистрированным, как оно всегда прибывало и должно прибывать, чтобы выполнить в нем условие документа, которое заключалось в том, что каждый сундук перевозится как один пико шелка, к которому введено добавление четверти, о чем Манила подала петицию. Ибо если бы не было прямого условия, что эти корабли должны быть отправлены таким образом, не было бы причин упоминать их в соглашении. Кроме того, они соответствовали приказу, о котором Дон Педро де Кирога уведомил острова, как это видно из раздела его письма, вставленного в документ, который губернатор написал городу Маниле, который гласит следующее: «Мы ожидали корабли, которые до сих пор не прибыли, из-за чего мы считаем несомненным, что они были вынуждены искать убежища в порту; и чтобы служба его Величества, к которой ваша светлость всегда так внимательна, могла быть продвинута, мне необходимо высказать свое мнение (как вы приказали мне в ваших инструкциях), что все товары, которые идут зарегистрированными на кораблях, даже если их больше, чем 250 000 песо разрешения, должны оставаться свободными, уплатив пошлины в порту Акапулько; и то же самое должно быть сделано с теми, которые не зарегистрированы, если они задекларированы в упомянутом порту в течение двадцати четырех часов после того, как судно бросит якорь». Это была прокламация, которую я приказал сделать; и что если упомянутые корабли должны выйти из этого города или после выхода должны вернуться в порт, они могут свободно прийти в следующем году с упомянутыми товарами; и это был приказ, который визитатор отправил в Манилу и который губернатор исполнил буквально. В соответствии с ним корабли вышли согласно соглашению и его первому условию; из этого положительно известен вопиющий ущерб и несправедливость, которые были причинены всем тем, кто участвовал в этой торговле и принимал участие в первой композиции, — принуждая их суровыми мерами вступить во вторую и платить или быть обязанными платить за нее упомянутые 300 000 песо, стараясь лишить их возможности прибегнуть к моему милосердию с протестом. Ибо даже если бы были (как это не было случаем) такие же или большие нарушения закона на этих двух кораблях, чем во все предыдущие годы, поскольку они не могут быть иного характера, чем те, что были в прошлом, и те, что включены в комиссии Дона Педро де Кироги, они должны по справедливости, и по обязательству и законному контракту, согласованному и исполненному, быть включены и содержаться в композиции на 600 000 песо; и в силу этого соглашения должны были быть отправлены как обычно, без предъявления обвинения или установления вины за то, что они везли зарегистрированным или что было задекларировано в Акапулько. Поэтому острова требуют, чтобы они не были включены в первую композицию, и чтобы то, что они заплатили, должно быть возвращено им и наложено на них, когда они не должны этого, из-за упомянутой композиции. Они также требуют, чтобы вторая композиция, к которой были принуждены подписавшие документ, была объявлена недействительной; чтобы все, кто был в ней замешан, были освобождены от своих обязательств; и чтобы то, что они заплатили или внесли для ее выполнения и исполнения, было возвращено и восстановлено им. [Король здесь перечисляет (снова на языке Грау) убытки, которые эти строгие меры причинили его королевской казне, травмы и опасности, таким образом вызванные Филиппинам, и услуги, оказанные короне ее гражданами;] несмотря на то, что в письме от 2 сентября 1638 года я счел лучшим проинформировать упомянутый город Манилу, что в отношении граждан тех островов, включенных в прежние композиции, составленные упомянутым Доном Педро де Кирогой, мое королевское намерение состояло в том, чтобы они не платили того, чего не должны. И поскольку это зависело от актов и общего решения, которое Дон Педро де Кирога принял относительно этих композиций, в которые, как утверждают граждане островов, они не были включены, судья был уведомлен действовать в этих комиссиях, чтобы он мог выслушать их и вершить правосудие, как подобает, обеспечивая возмещение тем, кто пострадал. В соответствии с этим я счел правильным издать настоящий документ, которым я уполномочиваю вас и даю вам всю власть и полномочия, требуемые законом, чтобы после того, как вы выслушаете их, вы могли вершить правосудие и обеспечить возмещение тем, кто был обижен во всем, что было представлено мне; ибо такова моя воля. Совершено в Мадриде, 14 февраля 1640 года.

Я, Король

По приказу короля, нашего государя:

Дон Габриэль де Оканья-и-Аларкон

1 Настоящий документ взят из Extracto historial, труда, составленного (Мадрид, 1736 г.) по приказу испанского правительства для его информации и руководства в дискуссиях, тогда ожидавших решения в королевском Совете Индий по вопросу о торговле китайскими шелками между Филиппинскими островами и Новой Испанией. Книга представляет собой историческое резюме этой торговли и законодательства по ней с самого начала до 1736 года; она состоит в основном из важных документов — указов, меморандумов и т. д. — из первоисточников и разделена на десять tiempos, или периодов, из которых здесь представлен второй (охватывающий время с 1603 по 1640 год), а остальные получат должное внимание в последующих томах.

Титульный лист Extracto (факсимиле которого предшествует настоящему документу) гласит по-английски: «Историческое резюме мер, обсуждаемых в настоящее время в королевском и верховном Совете Индий, по ходатайству города Манилы и Филиппинских островов, относительно формы, в которой торговля и обмен китайскими тканями с Новой Испанией должны проводиться и продолжаться. И для лучшего понимания предмета отмечены важные события в этой торговле (различая и разделяя периоды времени), с момента открытия Филиппинских островов и предоставления им торговли, со всем, что произошло до настоящего времени в деятельности и по ходатайству торговли Испании и ее трибунала [consulado]. Составлено и упорядочено по приказу короля и совету вышеупомянутого Совета, и за счет его Величества, чиновником [Индийской] Палаты, из бумаг и документов, предоставленных секретариатом Новой Испании, и [включая] другие специальные мемуары, которые упомянутый чиновник здесь изложил для большей полноты работы и чтобы пролить больше света на предмет. В Мадриде: в типографии Хуана де Аристии, в 1736 году».

Упомянутым чиновником был Дон Антонио Альварес де Абреу; в начале работы он упоминает во вступительной статье причины ее составления и план, которому он следовал; он утверждает, что точно воспроизвел представленные в ней документы и учел интересы обеих сторон в споре, который тогда велся по поводу филиппинской торговли. Было напечатано сто экземпляров Extracto.

2 Так в оригинале; но в последующем расширении этих пунктов перечислено восемь из них, что указывает на недосмотр со стороны составителя. Шестой там указан как слава и прибыль, приносимые короне победами, одержанными ее филиппинскими подданными; седьмой — помощь, оказанная ими обеим коронам; восьмой — их защита китайской торговли.

3 Согласно Кроуферду (Dict. Ind. Islands, стр. 38), это форма, на местных языках, названия, которое европейцы пишут Бантам, применяемого к самой западной провинции Явы и к важному морскому порту на ее северо-западной оконечности. Большинство жителей этой провинции — сунды, но вдоль побережья наблюдается значительное смешение с яванцами и другими малайскими народами. Порт Бантан был важным торговым центром задолго до прибытия туда европейцев.

4 т.е. Индостан (см. ТОМ XVII, стр. 252). Гравис здесь используется в слове Mogòr просто как следование обычаю Extracto, который повсюду печатает гравис вместо акута.

5 Сен-Мартен, один из Антильских островов, был пристанищем для французских пиратов и голландских контрабандистов до 1638 года, когда он был захвачен испанцами. Впоследствии он был отбит у них, а в 1648 году был официально разделен между французами и голландцами — статус, который сохраняется до сих пор.

6 Алькабала, акцизный налог, взимаемый со всех продаж товаров, была заимствована у мавров и более или менее налагалась в Испании с 1342 года. Она была введена в американских колониях в 1574 году и более двух столетий была богатым источником дохода для испанской короны и тяжелым налогом на колонистов. Ставка сначала составляла два процента, но впоследствии она была удвоена и утроена; и она взималась с каждой передачи товаров, облагая собственность снова и снова. См. Bancroft’s Mexico, iii, стр. 658, 659; и Recopilación leyes de Indias, lib. viii, tit. xiii, и lib. ix, tit. xlv, ley lxvi.

7 Рейналь так описывает Акапулько в своей «Истории поселений и торговли в Индиях» (перевод Джастамонда, Лондон, 1783 г.), iii, стр. 378, 379: «Порт Акапулько, куда прибывает судно, имеет два входа, отделенных друг от друга небольшим островом: вход в них днем осуществляется с помощью морского бриза, а выход в ночное время — с помощью берегового бриза. Он защищен только плохим фортом, пятьюдесятью солдатами, сорока двумя пушками и тридцатью двумя артиллеристами. Он одинаково обширен, безопасен и удобен. Бассейн, который образует эту прекрасную гавань, окружен высокими горами, которые настолько сухи, что лишены даже воды. Четыреста семей китайцев, мулатов и негров, которые составляют три роты ополчения, — единственные люди, привыкшие дышать воздухом этого места, который является жгучим, тяжелым и нездоровым. Число жителей в этой слабой и жалкой колонии значительно увеличивается по прибытии галеонов купцами из всех провинций Мексики, которые приходят обменять свое серебро и кошениль на специи, муслин, фарфор, набивные ткани, шелка, духи и золотые изделия Азии. На этом рынке мошенничество, нагло начатое в Старом Свете, так же нагло завершается в Новом. Статуты ограничили продажу 2 700 000 ливров, а она превышает 10 800 000 ливров. Все деньги, полученные от этих обменов, должны приносить десять процентов правительству: но они лишены трех четвертей дохода, который они должны были бы собирать со своих таможен, из-за ложных записей». Этот отрывок присвоен целиком — с несколькими изменениями и важным пропуском — в Malo de Luque’s Establecimientos ultramarinos (Мадрид, 1790 г.), v, стр. 220; и никакой ссылки на Рейналя им не дается.

На карте Акапулько в Bellin’s Atlas maritime (Париж, 1764 г.), t. ii, стр. 86, появляется следующий наивный пункт в легенде сбоку: «Два дерева, к которым галеон из Манилы прикрепляет канат»; эти деревья расположены прямо перед крошечным «городом» и между двумя редутами.

8 Talinga определяется Носедой и Санлукаром (Vocab. lengua Tagala, третье изд., Манила, 1860 г.) как manta de Ilocos («одеяло Илокос»). Это, по-видимому, то же самое, что terlinga, используемое Маллатом и Мало де Луке; и tarlinga, позже в этом документе.

9 Энкарнасьон (Dicc. Bisaya-Español, Манила, 1885 г.) говорит, определив слово как здесь: «Слово lompot в высшей степени означает «кусок»; и куски, в которые туземные женщины ткут все свои ткани, обычно имеют восемь варас в длину и одну в ширину».

10 «Нескромное или плохо направленное рвение отвлекало от трудов и упорных усилий тех колонистов, которые сами были склонны к бездействию. Их чрезвычайно прибыльная торговля и общение с Америкой приучили их считать невыносимыми и даже постыдными самые почетные занятия. Если из-за какого-либо несчастья богатый галеон Акапулько не мог быть отправлен или терпел крушение, большая часть жителей впадала в ужасную нищету. Многие становились нищими, ворами или убийцами; для них было обычным делом записываться в солдаты; и суды были не в состоянии сдержать или исправить многие совершаемые преступления». (Malo de Luque, Establecimientos ultramarinos, v, стр. 211–212.) Ср. это с Raynal’s Settlements and Trade in Indies, iii, стр. 78, откуда Мало де Луке снова заимствовал, не отдавая должное Рейналю (см. примечание 7, ante).

11 Шелкопряды и выращивание тутового дерева, к обоим из которых страна естественно приспособлена, были завезены в Мексику Кортесом, и одно время производство и изготовление шелка там обещали стать источником богатства для страны; но оно было практически разорено ограничительной и недружелюбной политикой испанского правительства и конкуренцией китайских шелков, отправляемых в Новую Испанию из Манилы. В Мексике есть несколько местных видов шелкопрядов и деревьев, которыми они питаются, — не только тутовые, но и других родов; и их продукт использовался туземцами до завоевания, особенно в Миштеке в Оахаке. Описание этого продукта и промышленности см. в Acosta’s Hist. Indies (публикации Hakluyt Society, Лондон, 1880 г.), i, стр. 269; Humboldt’s New Spain (перевод Блэка), iii, стр. 57–60, 465; и Bancroft’s Hist. Mexico, ii, стр. 292; v, стр. 612, 613; vi, стр. 524, 576.

12 На л. 24 оборота Extracto фамилия Barahona добавлена к имени этого человека, как оно здесь дано.

13 При правлении Фелипе III и Фелипе IV экономические и финансовые дела Испании пришли в разорительное состояние. Праздность и некомпетентность этих монархов, влияние, оказываемое на них беспринципными фаворитами, быстрый рост абсолютизма и бюрократии, чрезмерные привилегии, предоставленные дворянству и духовенству, дорогостоящие и бесполезные войны, расточительность и коррупция, царившие при дворе и в управлении всем королевством, и изгнание морисков — все эти причины быстро привели к огромному национальному долгу, обнищанию простого народа, обезлюдению больших районов, почти разорению мануфактур и подобных отраслей, угнетению бедных, попранию национальных свобод, упадку военно-морской и военной мощи Испании и многим другим бедам. Сокровища Индий не были достаточны для поддержания нации и даже стали причиной некоторых ее бед; а безрассудное бесхозяйственное управление ее доходами вызвало огромные дефициты, которые ее правители пытались покрыть путем введения все больших и более тяжелых налогов, пошлин и взносов на народ, уже шатающийся под своими тяжкими бременем. Налоги, названные в тексте, — лишь немногие из тех, что взимались в то время; и колонии были вынуждены нести свою долю бремени, которое несла метрополия. См. отличный обзор этого периода в испанской истории, а также политических, административных, социальных и экономических условий, с библиографией предмета, в Lavisse and Rambaud’s Histoire générale (Париж, 1893–1901 гг.), v, стр. 649–682.

14 Маргинальное примечание: «Так стоит в оригинале» — относится к дублету из трех с половиной (печатных) строк, который Extracto воспроизвел из текста, которому он следовал, по-видимому, рукописной копии указа.

15 Вариация в титуле Палафокса, по-видимому, из-за некоторого канцелярского недосмотра. Однако это не является неверным, поскольку Тласкала была более ранним местом пребывания этой епархии и дала ей название — резиденция епископа впоследствии была перенесена в новый город Пуэбла, в пяти легуа от Тласкалы.

16 По-видимому, относится к бумаге, фиксирующей композицию 1635 года; и формулировка этого предложения в указе подразумевала бы, что 600 000 песо этой композиции сначала взимались тремя ежегодными взносами, но впоследствии собирались авансом.

17 Так в Extracto; но утверждение кажется non sequitur и предполагает вероятность пропуска некоторых слов.

HISTORIA DE LA PROVINCIA DEL SANCTO ROSARIO DE LA ORDEN DE PREDICADORES

Диего Адуарт, О.П.; Манила, 1640 г.

Источник: Переведено с копии вышеупомянутой работы, находящейся во владении Эдварда Э. Эйера, Чикаго. Этот том включает стр. 1–167.

Перевод: Выполнен Генри Б. Латропом из Висконсинского университета; частично в синопсисе. Эта работа будет продолжена в ТОМАХ XXXI и XXXII; этот том включает главы i–xxxvii книги i.

[Перевод титульного листа: История провинции Святого Розария Ордена Проповедников на Филиппинах, в Японии и Китае. Преподобным Доном Фраем Диего Адуартом, епископом Новой Сеговии, с дополнениями Преподобного отца Фрая Доминго Гонсалеса, комиссара Святого офиса и регента Коллегии Санкто-Томас в той же провинции. С разрешения, в Маниле, в Коллегии Санкто-Томас, Луисом Бельтраном, печатником. В 1640 году.]

История Доминиканской провинции Святого Розария

Фрая Диего Адуарт, О.П.

[Работа Адуарт 1 здесь представлена частично в полном переводе, частично в синопсисе — последние части, как обычно, напечатаны в скобках.]

1 Различные одобрения в начале книги здесь не переведены, так как не являются достаточно важными, чтобы оправдать такое использование нашего места. Первое из них предоставлено губернатором Уртадо де Коркуэрой и датировано Манилой, 21 марта 1639 года, — в нем он заявляет, что Фрай Гонсалес добавил материал, который доводит историю Адуарт до 1637 года, охватывая таким образом период в пятьдесят лет со дня основания этой доминиканской провинции. Просьба о разрешении на печать книги сделана Фраем Карлосом Клементе Гантом, приором-провинциалом этого ордена; и она предоставлена (на шесть лет) губернатором после благоприятного отчета о книге, сделанного Фраем Теофило Маскаросом, августинцем, — этот отчет, кстати, датирован августинским монастырем Санкта-Ана-де-Агоной, 29 августа 1638 года. Архиепископ Герреро также одобряет эту публикацию (7 июля 1638 г.); и четырьмя днями ранее францисканец Фрай Хуан Пинья де Сан-Антонио в Самбалоке делает то же самое.

Книга I

Глава I

Как было предпринято основание доминиканского ордена на Филиппинских островах

[Хотя доминиканский орден не сопровождал открытие этих островов, он не опоздал с входом на них; ибо он нашел много целых провинций, все еще пребывающих в ночи язычества, потому что проповедников, хотя и хороших, было мало, и потому что жители так различались по своему языку и были разбросаны на столь обширной территории. Отчеты, которые были присланы обратно об уме жителей, плодородии почвы и численности населения, побудили некоторых религиозных лиц приехать в эти края, в скорби о том, что так много душ должно погибнуть из-за отсутствия кого-либо, кто спас бы их от их заблуждений. Вопрос об основании доминиканского ордена обсуждался среди серьезных и святых отцов провинции Мексики; и им показалось неприличным для нашей профессии, чтобы ни один религиозный нашего ордена не был занят в этом новом обращении. Первым человеком, который воплотил эти благочестивые желания в жизнь, был тот благородный человек Божий, Фрай Доминго Бетансос, который отказался от епископства Гватемалы, предпочитая быть проповедником Евангелия на этих островах. Своими усилиями он убедил вице-короля Дона Антонио де Мендосу дать приказ, чтобы ему предоставили судно и моряков, чтобы отвезти его на Филиппины, на что у него было разрешение его епископа. Но время, определенное нашим Господом для этого, еще не пришло, и, соответственно, это не было осуществлено. Однако он не оставил своего желания; и начал снова в 1580 году обсуждать путешествие. Чтобы экспедиция могла быть лучше поддержана, он обсудил с некоторыми отцами план отправки кого-либо в Испанию и Рим для получения необходимых документов. Фрай Хуан Крисостомо был выбран руководителем экспедиции и был отправлен в Испанию и Рим для получения обычных лицензий на основание новой провинции этого ордена на Филиппинах, в Японии и Китае. Фрай Хуан отправился в 1581 году с письмами от различных церковников, среди них первый епископ Филиппин, Дон Фрай Доминго де Саласар, религиоз того же ордена, который случайно оказался в Новой Испании в то время, по пути к своему новому епископству. Епископ был очень доволен этим решением, так как надеялся найти через него возмещение за свое собственное неудачное путешествие, в котором он привез религиозных лиц из Испании для той же цели, но потерял так много из-за смерти или болезни, что у него остался только отец Фрай Кристоваль де Сальватьерра. Миссия Фрая Хуана Крисостомо была успешной. 1 Он получил от генерала ордена, Преподобнейшего Фрая Пабло Констабле де Феррара, хартию, дающую ему полномочия основать конгрегацию из тридцати братьев ордена для Филиппинских островов и королевства Китая, и предписывающую ему следовать обычаям провинции Сантьяго в Мексике. Привилегии провинции Мексики были предоставлены новой провинции. Дата этой хартии — четырнадцатое июля 1582 года. Генерал также дал ему циркулярное письмо членам ордена, подтверждающее его полномочия.]

Глава II

Переговоры Фрая Хуана Крисостомо в Риме

[В Риме Фрай Хуан Крисостомо получил бреве от Папы Григория XIII, предоставляющее доминиканской провинции Филиппин и Китая полномочия отпущения грехов, отлучений и других приговоров, порицаний и наказаний, даже в случаях, зарезервированных для Апостольского Престола, in foro conscientia. Это бреве датировано 15 сентября 1582 года. Папа также дал Фраю Хуану Крисостомо много драгоценных реликвий для ордена, предоставив много индульгенций тем, кто их посещал.]

Глава III

Опыт Фрая Хуана Крисостомо в Испании до завершения основания новой провинции.

[Хотя отец Фрай Хуан предполагал, из-за легкости, с которой он вел свои дела в Риме, что он, вероятно, получит еще большую благосклонность в Испании, он нашел условия совершенно противоположными. Во время его отсутствия в Риме епископ Филиппин отправил в Испанию отца Алонсо Санчеса в качестве своего комиссара. Епископ столкнулся с большими трудностями на Филиппинах из-за долгого периода, в течение которого там не было епископа. Он отправил отца Алонсо за поддержкой из Испании, дав ему особые указания способствовать основанию ордена, так как ожидал получить от него большую помощь. Но отец Алонсо действовал противоположным образом, утверждая как в Мексике, так и в Испании, что на островах больше нет нужды в духовенстве, и особенно нет нужды в основании там нового ордена. Будучи аккредитованным письмами от церковных сановников и говоря как очевидец, он убедил испанцев во всем, в чем хотел; он имел особое влияние на Совет Индий и на духовника короля. 2 Отцу Хуану, соответственно, пришлось удалиться в свой монастырь Сан-Пабло в Севилье, вверив эту работу Господу. Настолько полностью он оставил предприятие, что использовал некоторые реликвии, которые были даны ему Папой для основания новой провинции, на пользу своего старого монастыря. Наконец, по вдохновению Божьему, отец Хуан снова был побужден заняться основанием этой провинции. Среди религиозных лиц, которые предложили себя для работы, был отец Фрай Хуан де Кастро, 3 который, после выполнения важных административных должностей в ордене, удалился в свой монастырь Сан-Пабло в Бургосе. Хотя и старик, он был охвачен религиозным рвением к работе, за которую взялся отец Хуан. Из монастыря Сан-Пабло в Вальядолиде вызвались два лектора по теологии, отец Фрай Мигель де Бенавидес (впоследствии епископ Новой Сеговии и архиепископ Манилы) и отец Фрай Антонио Арседиано; Фрай Хуан де Ормаса, лектор по искусствам, впоследствии провинциал; Фрай Хуан Мальдонадо, также лектор по искусствам, и впоследствии святой мученик; и Фрай Педро де Сото, Фрай Мигель Берреаса и Фрай Хуан де Охеда, которые все были священниками. 4 Фрай Доминго Ньева, дьякон, который также вызвался, впоследствии имел большое значение из-за большой легкости и мастерства, с которыми он изучал языки, будь то индейские или китайские. Из колледжа Сан-Грегорио в том же городе к ним присоединился отец Фрай Андрес Альмагуер. Из монастыря Сан-Эстеван в Саламанке предложили себя для экспедиции отец Фрай Алонсо Хименес (впоследствии провинциал), отец Фрай Бартоломе Лопес и отец Фрай Хуан де Урутрия [Уррутия, в Reseña]. Из Сан-Висенте в Пласенсии пришел отец Фрай Франсиско де Торо; из королевского монастыря Санкто-Томас в Авиле отец Фрай Хуан Кобо, 5 мастер в колледже там; из колледжа Санкто-Томас де Алькала отец Фрай Бернардо Наварро — который был дважды провинциалом и много лет комиссаром святой Инквизиции — отец Фрай Диего де Сориа (впоследствии епископ Новой Сеговии) и брат-мирянин Фрай Педро Родригес. Из монастыря Нуэстра-Сеньора-де-ла-Пенья-де-Франсия 6 пришел отец Фрай Алонсо Дельгадо, который был суб-приором, и отец Фрай Педро Боланьос, 7 мастер послушников. Из монастыря Сан-Пабло де Севилья вызвались отец Фрай Хуан де ла Крус, 8 и отцы Фрай Франсиско де ла Крус и Фрай Педро Флорес. Отцу Хуану удалось получить письмо от короля губернатору Филиппинских островов, датированное 20 сентября 1585 года, одобряющее его предприятие.]

Религиозные лица отправились из Кастилии в мае 1586 года. Отец Фрай Хуан Крисостомо, будучи слишком смиренным духом, чтобы взять на себя руководство компанией, сложил с себя полномочия в пользу отца Фрая Хуана де Кастро.

Глава IV

Опыт этих первых отцов до момента посадки на корабль

[Отцы столкнулись с большими трудностями при подготовке к посадке. После того как они договорились о своем проезде, они нашли судно настолько неподходящим для их целей, что были вынуждены аннулировать контракт. Они остались позади флота, с которым должны были плыть, и пытались следовать за ним на небольшом судне; но вернулись и, наконец, получили проезд на корабле приличного размера. Поскольку это судно шло в одиночку, оно подвергалось опасности со стороны мавров и англичан. Пока отцы колебались, аделантадо Кастилии предложил им щедрую поддержку, если они останутся и уделят внимание духовному благу его вассалов. Но, преодолев все эти тревоги и соблазны, которые были кознями дьявола, отцы мужественно отправились в путь.]

Глава V

Путешествие отцов

[В пятницу, 17 июля 1586 года, в день святого Алексия, они начали путешествие. Поскольку судно уже имело свой комплект пассажиров и полный груз, места для религиозных лиц или их товаров не было. Старым и немощным капитан предоставил каюту на корме; остальные спали, где могли. Они проводили время в занятиях, которыми занимались бы в монастыре. Достигнув Канарских островов, они обнаружили, что флот уже ушел вперед. Капитан снова поднял паруса, не дав им возможности отслужить более одной мессы. Пожар, который угрожал безопасности корабля, был потушен святым и мужественным Фраем Хуаном Кобо и испанцем. Увидев четыре судна, которые, казалось, не принадлежали к флотам, люди на борту приготовились к битве; но они обнаружили, что это друзья. Они сильно страдали от нехватки воды, но, наконец, достигли порта в день святого Михаила в сентябре; из порта они отправились в Веракрус, а оттуда в Мехико. Их тяжелый опыт и плохой климат сделали многих из них больными. Первым умер отец Фрай Мигель Берреаса, религиоз святейшей жизни, баск по национальности; он умер от злокачественной лихорадки. Вскоре за ним последовал отец Фрай Франсиско Наварро, который также умер от лихорадки. Также умер отец Фрай Педро Флорес, в расцвете своих лет. Многие другие страдали от болезней, но все были любезно приняты и приняты религиозными лицами в Мехико. Индейцы также приняли религиозных лиц с праздниками, букетами и танцами — сильно радуя новоприбывших, когда они видели эти расы, так чудесно обращенные от варварства и жестокости к миру, доброте и преданности. Индейцы Куитлабака приняли отца Хуана Крисостомо с особыми знаками любви, как своего отца и бывшего наставника.]

Глава VI

Новые трудности, с которыми столкнулась экспедиция, и их результат

[Общий враг душ человеческих изо всех сил старался удержать монахов в Мексике. Он внушал, что Мексика сама нуждается в религиозных деятелях, и что путь из Мексики на Филиппины длиннее, чем из Испании в Мексику. Он воспользовался помощью одного монаха, вернувшегося с Филиппин, чтобы убедить их в том, что их не допустят в Китайское королевство; что же касается Филиппин, то он заявлял, что страна эта мала, малонаселенна и в достаточной мере обеспечена служителями церкви. Вице-король стремился удержать их. Некоторые остались, но самые доблестные и добродетельные, подобно войску Гедеона против мадианитян, двинулись дальше. Имена восемнадцати основателей провинции таковы: отец брат Хуан де Кастро, викарий-генерал; отцы братья Алонсо Хименес, Мигель де Бенавидес, Педро Боланьос, Бернардо Наварро, Диего де Сориа, Хуан де Кастро (носивший то же имя, что и викарий-генерал, и приходившийся ему племянником), Маркос де Сан-Антонио, Хуан Мальдонадо, Хуан де Ормаса, Педро де Сото, Хуан де ла Крус, Грегорио де Очоа, Доминго де Ньева (дьякон) и брат-мирянин Педро Родригес. Пятнадцать из них отправились в Манилу, поскольку отец брат Хуан Хризостом не смог поехать из-за болезни, а отец брат Хуан Кобо покинул группу из-за важных дел, которые невозможно было завершить до отплытия. Через Макао в Китай отправились отец брат Антонио де Арседиано, отец брат Алонсо Дельгадо и отец брат Бартоломе Лопес как члены той же провинции и подчиненные отца викария-генерала Хуана де Кастро. «Хотя отправилось восемнадцать, должно было поехать тысяча; из чего видно, сколь далек от истины был тот, кто своими словами в Мексике смущал эту святую компанию. Намерение его было благим, но на деле он оказал огромную услугу дьяволу и лишил эти острова многих и весьма достойных людей. Уповаю, что Господь уже простил его».]

Глава VII

Об ордонансах, изданных викарием-генералом для основания новой провинции

[Викарий-генерал, посоветовавшись со старейшими, наиболее учеными и благочестивыми монахами, издал ордонансы для основания новой провинции. Он следовал обычаям провинций Мексики и Гватемалы. Провинции было дано название «Пресвятого Розария Марии, Матери Божьей, приснодевы». В преамбуле отец викарий-генерал заявляет, что те, кто должен направлять других на путь совершенства, должны сначала сами пройти его, совершая добродетельные дела, чтобы иметь возможность учить других. Он подкрепил свое утверждение цитатами из Священного Писания и трудов нескольких отцов церкви.]

Прежде всего, правила ордена должны соблюдаться не только в существенных, но и во второстепенных вопросах, поскольку ослабление строгости в последних привело к тому, что некоторые стали говорить, будто истинная монашеская жизнь подошла к концу. Поэтому члены провинции должны были следовать конституциям с буквальной точностью — поститься, носить шерстяные одежды, вкушать рыбу, одеваться смиренно, соблюдать молчание и ходить пешком. Это общее положение включает в себя все, но на некоторых вещах настаивают особо.

Во всем должно поддерживаться единообразие — в одежде, религиозных церемониях и совершении мессы; в церквях, мнениях и доктринах. Часы молитв должны соблюдаться, как бы мало ни было монахов, и молитвы должны возноситься в полночь и в любое другое предписанное время. За каждого умершего монаха все священники должны отслужить по шесть месс, приложенных in solidum; те же, кто не является священником, должны читать псалмы и двойные розарии.

В беседах мы будем по возможности избегать мирских тем и говорить о Божьем. Мы будем читать отцов церкви, церковную историю и комментарии к Писанию, при этом настоятель будет задавать вопросы, а монах — отвечать. Входя в епархию, мы будем посещать епископа, получать его благословение и следовать его советам относительно наших проповедей. Наше послушание должно быть совершенным. Светские визиты не должны совершаться, за исключением случаев благотворительности, и только под руководством настоятеля. Если кто-то идет просить милостыню, это должно происходить по назначению настоятелей. Бедность должна соблюдаться. Временные обязанности должны лежать исключительно на настоятелях. Монастыри должны быть скромными. Книги и другие вещи, приобретенные монахами, должны принадлежать общине. Отдельные монашеские дома не должны иметь раздельной собственности; все вещи в них или принадлежащие им должны находиться в распоряжении провинциала, за исключением случаев, когда получено разрешение от генерала ордена на владение отдельной собственностью. В таком случае монашеский дом не имеет доли в имуществе провинции в целом. Ни один монах не должен иметь ничего припасенного или получать что-либо, кроме как от имени общины; никому не должно быть предоставлено исключительное право пользования книгами.

Два часа в день отводятся для мысленной молитвы и божественного созерцания, которые никогда не должны пропускаться, ни в монастыре, ни в пути; и каждый день, кроме воскресений, праздничных дней или торжественных октав, каждый монах должен совершать дисциплину (то есть бичевать себя) собственными руками. Хотя конституции допускают использование матрасов, от этой привилегии мы отказываемся и должны довольствоваться доской или убогим помостом и постелью из шкур, за исключением случаев болезни или приема гостей. В каждый день, когда нет службы нашей Госпоже, должны читаться псалмы и антифоны, соответствующие буквам ее пресвятого имени.

[Эти ордонансы датированы 17 декабря 1586 года, монастырь Санто-Доминго в Мехико. Двадцать монахов дали обет соблюдать их и отправиться в новооснованную провинцию.]

Глава VIII

Путешествие отцов из Мексики на Филиппины

[Трое братьев, предназначенных для Китая, отплыли из порта Акапулько в Макао на судне под названием «Сан-Мартин». Остальные пятнадцать монахов начали свое путешествие в воскресенье, называемое Квазимодо, в воскресенье после Пасхи, 6 апреля 1587 года. Это было очень позднее время года, поэтому существовала опасность штормов; ибо наступило время вендабалей — штормовых и встречных ветров, которых очень боятся даже лучшие лоцманы. Им не повезло: их корабельные запасы погибли в огне, и они были вынуждены питаться бобами и нутом (garbanzos) в течение всего остатка пути, который длился три с половиной месяца. Но гораздо более суровым испытанием была теснота в корабельных помещениях; среди экипажа возникли две фракции, одна укрепилась на баке, другая — на юте; они были готовы вступить в бой друг с другом, как если бы одна сторона была маврами, а другая — христианами. К счастью, отцам удалось примирить их. Неосторожность навигаторов однажды едва не привела к гибели корабля; в другой раз судно чуть не погибло у островов, населенных каннибалами. Накануне дня святой Магдалины они достигли порта; и эту святую они избрали покровительницей той провинции.]

Глава IX

Путешествие и опыт братьев, отправившихся в Макао

[Поскольку главной целью при создании этой новой провинции было распространение святого Евангелия в великом Китайском королевстве, отцы, посланные туда, отличались святостью и ученостью. О самом путешествии мы знаем лишь то, что судно потерпело крушение у берегов Китая и они спаслись, выбравшись на берег, словно чудом. С ними не обошлись с той суровостью, которую обычно проявляют к иностранцам, прибывающим к берегам Китая или терпящим там крушение; напротив, их любезно принял один из знатных людей, заметивший их благочестие. Они не получили разрешения на евангелизацию в Китае, но отправились дальше в Макао, а оттуда были переправлены в Индию. Отец Антонио Арседиано преподавал теологию и пользовался большим уважением в Гоа. В разное время он посылал своих двух спутников в Испанию и Рим, чтобы ходатайствовать за Макао и сделать все возможное для начала проповеди Евангелия в Китае. Спустя шесть лет, не видя надежды на осуществление желаемого, он вернулся в Испанию и стал там преподавателем теологии в Саламанкском университете. Впоследствии он отправился в Авилу, где и скончался. Ордену не удалось в то время проникнуть в Китай через Макао; но в конечном итоге желанный доступ в Китай был получен через Эрмосу.]

Глава X

О прибытии монахов в город Манила и об их занятиях там до того, как они отправились на свои различные миссии.

Предыдущая глава вызвала некоторое отступление от темы, но оно было необходимо, чтобы рассказать о путешествии и жизненном пути этих важных религиозных деятелей. Теперь мы возвращаемся к тем, кто был на другом корабле, который мы оставили в порту Кавите, откуда весть немедленно была доставлена в Манилу, находящуюся в двух легуа от этого порта. Епископ этого города, дон брат Доминго де Саласар, был, как уже говорилось, монахом этого ордена. Он был безмерно рад, узнав, что монахи его собственного ордена прибыли, чтобы основать провинцию, — это было то, чего он больше всего желал в этой жизни. Он немедленно послал своего племянника, чтобы тот приветствовал их и привез в город, куда они вошли в день апостола Иакова. Это было счастливым предзнаменованием для тех, кто пришел с таким великим желанием подражать великому рвению этого святого апостола, которым он так выделялся среди других апостолов, что враги Евангелия противились ему больше, чем остальным, и что он первым из апостолов отдал свою жизнь. Когда они вошли в город, навстречу им вышел доктор Сантьяго де Вера, губернатор и капитан-генерал этих островов, вместе с самыми знатными и прославленными жителями города, выражая радостью на лицах и любящими словами тот восторг, который они испытывали от прибытия братьев, о святости которых они уже были наслышаны и в чем убедились, глядя на их скромный облик, верный свидетель сердца. В сопровождении этих друзей они направились в главную церковь, где их ждал епископ; он дал им свое благословение, проливая слезы радости. Здесь они вознесли Господу благодарность, которую были Ему должны за то, что Он привел их к месту назначения, которого они так долго желали, и за великую честь, которая, как Его слугам и ради Него, была им оказана. Сразу после этого святой епископ отвел их в свой дом и, пригласив пользоваться всем, что в нем есть, принял их так радушно, как только мог; ибо он желал, чтобы его епископство было богатым для таких случаев, как этот, и для помощи бедным. Поскольку этот день был полностью посвящен визитам, он был для него не слишком приятным, но, оставшись наедине со своими братьями, он возвысил голос со слезами, подобно другому Иосифу, и сказал им: «Возможно ли, что я увидел орден моего отца святого Доминика, основанный в этой стране? Возможно ли, что мои глаза видели то, чего я так сильно желал?» После этих слов он долгое время не мог говорить, и его слова сопровождались обильными слезами, которые он проливал от нежности и душевного волнения. Все остальное, что последовало за этим, соответствовало этому, как в его беседах, так и в поступках, которые были поступками любящего отца. Он обеспечивал их всем необходимым в своем доме, не уставая от таких гостей. Они, однако, искали не комфорта, который предоставлял им добрый епископ, а трудов для себя и душ для Бога; и, отдохнув несколько дней, они умоляли епископа помочь им достичь того, ради чего они пришли, так как его епархия была так богата этим. Приближался праздник нашего отца святого Доминика, и они решили отпраздновать его перед тем, как разделиться, испросив благословения Великого Отца на это важное дело. Не имея монастыря, они отпраздновали праздник в церкви с величайшей торжественностью и благочестием; а вечером у них состоялись теологические дискуссии, на которых отец брат Педро де Сото отстаивал несколько положений, проявив при этом свои удивительные способности и глубокие познания. Председательствовал отец брат Мигель де Бенавидес, человек, который превосходил тех, кто в то время был заметен добродетелью и ученостью, на голову и более, подобно Саулу, выделявшемуся среди своих подданных. Целью дискуссий было показать, что проповедь Евангелия (которая должна была стать их занятием), даже среди простого народа индейцев, не мешает учености, а требует ее и глубокого изучения; обратное — явное заблуждение, ибо чем меньше способности индейца, тем большими способностями должен обладать служитель. Он призван сделать индейца способным постичь высочайшие таинства, преподаваемые верой; и мы видим по повседневному опыту среди индейцев случаи и вопросы, которые не могут быть решены никем, кроме человека с большими знаниями, ученостью и способностями. Поскольку не все могут быть столь одаренными, необходимо иметь служителей с превосходными знаниями, к которым другие могут обращаться со своими трудностями и чьим ответам они могут безопасно следовать. Добрый епископ получал особое удовольствие, присутствуя на дискуссиях и поощряя их, а также осознавая, что те, кто защищал тезисы, и другие (которые также проявили свои способности) могут помочь ему в важных делах при исполнении трудных обязанностей его должности. Впоследствии это подтвердилось в этой провинции и в Испании, где тот, кто председательствовал, сопровождал епископа и был ему большим подспорьем, как мы увидим. После окончания праздника было решено, что отец брат Кристобаль де Сальватьерра, который был спутником епископа — и который был таким же образцом добродетели, благоразумия и рвения к общему благу, и особенно к благу душ (как будет рассказано далее), — должен взять некоторых из этих отцов в деревни индейцев, у которых не было никого, кто мог бы их наставлять, и которых он поэтому взял под свою опеку. Он навещал и учил их, когда у него было свободное время от тяжелых трудов в качестве викария-генерала. Труд его должности в новой стране, полной сложностей в отношении конкистадоров, новых энкомьенд и сбора дани, был бы невыносим для других; однако он находил отдых, работая на других поприщах, обучая новых индейцев, работая с ними и внедряя среди них христианскую политику и цивилизацию, насколько они были способны их воспринять. Этого занятия большинству людей хватило бы для исполнения их полного долга, но он делал это в дополнение к своей регулярной работе викария-генерала. Деревни находились на таком расстоянии от Манилы, что путь туда по морю занимал более дня, а по рекам — и того больше. Чтобы научить новых отцов методам работы с индейцами и начать знакомить их с языком туземцев, который он знал очень хорошо, он отправился с ними в деревни, обычно называемые Батаан. Те, кому посчастливилось поехать с отцом братом Кристобалем, были очень довольны, поскольку они начинали получать то, за чем с таким желанием последовали из Испании. Остальные же, желая большего удобства для жизни по обычаю монахов, чем то, что могло быть предоставлено им в доме епископа (хотя он был святым человеком), отправились в монастырь святого Франциска, где их приняли и угостили так, как и следовало ожидать от отцов, столь религиозных и столь ревностных в следовании правилам их великого отца и нашего, которые мы приняли в точности, как если бы были того же ордена. Ничего меньшего и нельзя было ожидать, поскольку у тех отцов тогда был кустодом святой брат Педро Баутиста, впоследствии славнейший мученик в Японии, а гвардианом — отец брат Висенте Валеро, еще один Нафанаил в чистоте души, соединенной с самой твердой добродетелью и преданностью своим обетам, что заставляло уважать и почитать его среди мирян и монахов. Несколько дней спустя индейцы Пангасинана были вверены нашим монахам. Они жили в сорока легуа оттуда и, будучи все язычниками, нуждались в ком-то, кто потрудился бы среди них. Орден также взял на себя заботу об индейцах Батаана, которым, как было сказано, служил отец провизор, потому что ему некого было послать; как и о китайцах, или сангли, у которых до того времени не было пастырского попечения. Многие тысячи их прибывали и продолжали прибывать каждый год из своей страны из-за торговли и коммерции в этой колонии, которая очень велика. Многие из них были торговцами, многие — ремесленниками. Никто не хотел брать на себя служение им из-за великого труда и малых плодов; но поскольку новые работники прибыли свежими и жаждали труда, одного этого требования было достаточно, чтобы они сочли за великую милость возможность занять себя там, где труд был наиболее тяжелым. Отец викарий-генерал послал за отсутствующими братьями и собрал всех вместе в монастыре святого Франциска; и там вознес за них долгую молитву, прося о благодати Святого Духа. Затем он обратился к ним с духовной и благочестивой речью. После ее завершения тот, кто в малых делах никогда не привык действовать без совета, теперь, без иного совета, кроме того, что он имел с Богом, распределил их следующим образом. В округ Батаан он послал викарием отца брата Хуана де Санто-Томаса (или де Ормаса) с тремя помощниками: отцами братьями Алонсо Хименесом, Педро Боланьосом и Доминго де Ньева. В провинцию Пангасинан он назначил викарием отца брата Бернардо Наварро (или де Санта-Каталина) с пятью помощниками: отцами братьями Грегорио де Очоа, Хуаном де Кастро (племянником викария-генерала), Педро де Сото, Маркосом де Сан-Антонио и отцом братом Хуаном де ла Крус. Отец викарий-генерал остался с остальными в монастыре, который должен был быть основан в Маниле и предназначался для обращения китайцев. Ему оставалось только дать указания и устроить все дела, чтобы каждый делал то, что выпало на его долю. Причиной тому была не только их великая добродетель послушания, но и тот факт, что святой старец провел этот капитул в манере столь одухотворенной и необычайной, что убедил их в том, что в своей речи он сказал им то, что они обязаны делать, и что именно Бог таким образом дал им свои повеления. Отец викарий-генерал немедленно начал уделять внимание монастырю, который должен был быть основан в Маниле; но когда он искал место, он не нашел подходящего. Та часть города, которая затапливалась во время прилива, не казалась желательной; а та, что не затапливалась, была так занята собором и другими монастырями, что дело было очень трудным. Будучи таковым, добрый епископ изложил его Господу в своих молитвах; и, искренне испросив Его помощи, он встал после молитвы с великим счастьем и отправился, хотя было уже поздно, к своему суб-капеллану и управляющему Франсиско Сербантесу, сказав ему, что нашел место для монахов, и приказав ему посмотреть, сможет ли он получить триста песо, которые владелец просил за это место; ибо у епископа не было с собой ни одного песо. Управляющий, чьи счета всегда указывали на дефицит, потому что каждая треть их годового дохода едва успевала наступить, как бедняки забирали ее у епископа, откровенно ответил, что не осмеливается пытаться получить эту сумму и не видит, как это возможно, потому что даже на их обычное пропитание средств часто не хватало, так что он был в затруднении. Епископ не был смущен этим, но (хотя неизвестно, как и где) он быстро раздобыл триста песо; и он сказал управляющему отдать деньги испанцу по имени Гаспар де Исла, который строил дамбу на небольшом участке, который был весь затоплен, как и земля вокруг него. По этой причине, хотя многие осматривали его, никто не считал его хорошим для монастыря. Но епископ с великой настойчивостью приказал управляющему взять на следующее утро столу, немного святой воды и две палки, чтобы сделать крест; и он сел в банку, или маленькое каноэ, и отправился к этому месту (ибо оно было затоплено до такой степени) и освятил его. Он вступил во владение 16 августа 1587 года и установил крест в знак того, что монастырь должен быть построен там, как и было сделано; и место оказалось очень здоровым, с очень приятными видами. Оно было окружено очень хорошими домами и имело другие преимущества. Епископ дал на строительство две тысячи песо — вещь, казалось бы, невозможная из-за его бедности, но достойная его великой души и той великой привязанности, которую он питал к монахам. Они немедленно начали строить там дом и убогую маленькую деревянную церковь. Они закончили вскоре, и монахи начали занимать ее в первый день следующего года, 1588, к великой радости их самих и всего города. Первым настоятелем монастыря в звании викария был отец брат Диего де Сориа, великий проповедник и очень благочестивый человек, так что он сразу же сделал многих людей глубоко преданными ему. Новый монастырь стал очень часто посещаемым и получал такую хорошую помощь милостыней, что в течение многих лет не было нужды готовить пищу; потому что каждый день количество приготовленной еды, которое предоставлялось, было скорее слишком большим, чем слишком малым. Было много тех, кто приходил ему на помощь милостыней, кто в один день, кто в другой; но капитан Франсиско Родригес присылал каждый день, так что монахи были так же уверены в этом снабжении пищей, как если бы они готовили ее дома. Господь оплачивал Свои счета, как Он привык, незамедлительно. Капитан прожил десять лет в браке без детей, которых оба супруга очень желали, и они получили их в оплату за эту милостыню; ибо нет ничего, в чем Господь отказывает тем, кто милосерден к бедным. По мере того как число монахов увеличивалось, стало необходимо готовить пищу в монастыре; но преданность города и внесение милостыни всегда продолжались и продолжаются до сих пор. Таким образом, монастырь поддерживался и поддерживается исключительно ими, всегда не желая принимать эндаумент, хотя многие были предложены ему. Таким образом, без эндаумента или владений они получают то, что им нужно, с большей уверенностью, чем если бы они имели их. Ибо, как бы ни казались верными такие вещи, они могут подвести, как подвели многие другие; но слово Божье, на которое уповают отцы, не может подвести. Это так ясно наблюдалось, что когда наш господин король приказал, чтобы этот монастырь, подобно другим в городе, получал в качестве вклада на свое содержание четыреста песо в год и четыреста фанег риса (который заменяет пшеницу в этой стране), они долгое время отказывались собирать его, поскольку им казалось, что это по своей природе эндаумент, как нечто верное и определенное; однако впоследствии, когда они увидели, что это чистая благотворительность и что тот, кто давал ее, мог забрать ее, когда пожелает, они приняли ее — при условии, однако, что если служители короля заберут ее у нас, даже несправедливо, мы не будем просить ее как право. В это время это было сделано, пособие было отобрано; но Господь взамен дал гораздо больше. В эти первые годы донья Ана де Вера, жена мастер-де-кампо Педро де Чавеса, и донья Марина де Сеспедес были великими благотворительницами монахов; и им монастырь в знак благодарности дал часовни в церкви для их погребения. В целом, как бедные, так и богатые давали милостыню монастырю по доброй воле; и монахи оплатили им всем сполна, не только поминая их перед Господом во всех своих мессах и молитвах, но и искренне трудясь на благо их душ проповедями, советами и увещеваниями, а также другими духовными упражнениями. Это вскоре стало очевидным в реформации, которая начала проявляться в их привычках, и в улучшении их жизни. Соответственно, один из граждан написал капитану Чакону (который был в то время губернатором провинции Нуэва-Сеговия), сообщая ему как новость, что доминиканские монахи прибыли в Манилу; и что город превратился в монастырь в реформации жизни и нравов жителей, и, в частности, в отстранении женщин от мирских забот. Так оно и было; одна из причин заключалась в том, что пример, поданный монахами, имел большое влияние, и, хотя их было немного, они совершили столько, сколько если бы их было много. Они действовали в гармонии и посвящали себя божественным службам так же систематически, как в больших и хорошо упорядоченных монастырях. Все они были людьми образованными (некоторые — очень высокого образования), все добродетельными людьми, все преданными молитве, все очень покаянными, очень гармоничными, очень ревностными к спасению душ, очень бедными и свободными от вещей этого мира. Поэтому все уважали их и желали их как наставников своих душ; и они исполняли эту должность с такой заботой и усердием, что результатом стала реформация вышеупомянутого города. Ибо те, кто исповедовался у них, были либо обязаны исправиться, либо были ими отвергнуты; ибо в поведении кающихся они отказывались соглашаться на обман, при сборе дани они не допускали вымогательства, в женщинах они не терпели легкомыслия или непристойности манер. Как ученые люди, они раскрывали зло в таких действиях и могли сделать это понятным для своих кающихся; и как люди без каких-либо личных мотивов они были готовы отвергнуть тех, кто с тщетными и правдоподобными причинами, с предлогом злых обычаев или с другими подобными плащами стремились прикрыть свои акты несправедливости и оправдать ошибки, которые они совершали из-за злых желаний. Отсюда те лица, которые исповедовались в доминиканском монастыре, стали известны и уважаемы, как они остаются и по сей день; и в городе стало больше света в отношении вещей, на которые ранее не обращалось внимания, и больше заботы проявлялось о поведении. Это была причина, почему говорили, что город стал монастырем; и, по правде говоря, во многих случаях поведение тех, кто исповедовался там, заслуживало этого имени — например, поведение доньи Аны де Вера, доньи Марины де Сеспедес, Каталины де Вильегас и многих других женщин, очень хорошо известных и уважаемых в городе благодаря своей добродетели. В этом они все были немало обязаны помощи своих святых исповедников, которые с великой заботой, большим учением и своими собственными примерами совершали дело Божье и преуспели в привлечении многих людей к познанию Его и к Его служению. Многие, будучи здоровыми, не следовали их советам, считая их слишком суровыми, и искали исповедников, которые боялись потерять своих кающихся и которые, делая свою теологию либеральной, облегчали совесть тех, кто исповедовался у них. И все же даже эти люди в час смерти, когда их желания теряли часть своей силы, призывали доминиканцев и поручали им заботу о своих душах, боясь потерять их, следуя по пути, который они выбрали в здравии. И эта свобода и мужество всегда поддерживались в этом монастыре; и они использовали их без лицеприятия — с богатыми и бедными, с губернаторами и другими чиновниками. Поэтому им необходимо жить таким образом, чтобы никакой упрек не мог быть брошен в их адрес, и довольствоваться малым для своего пропитания, так как это малое не может подвести их. При всем том они не заботятся о том, чтобы угождать людям, ибо святому Павлу казалось, что с этим желанием невозможно соединить служение Богу — человечество в целом больше любит себя, чем Бога, и, следовательно, тот, кто очень желает угодить людям, обязательно находится во вражде с Богом. Поэтому эти монахи были очень осторожны в этом отношении и стремились так вести себя по отношению к людям, чтобы высшее место всегда занимал Бог; и по этой причине они имели репутацию строгих — хотя они не были строгими, за исключением тех, кто из-за своих собственных желаний или эгоизма пытался отбросить свои обязанности перед Богом.

Глава XI

Некоторые чудеса, совершенные Господом в монастыре Манилы, и перестройка оного

[Хотя первая церковь и монастырь были лишь небольшими и бедными постройками, сделанными из дерева, они были очень драгоценны в глазах Господа, который явил в них много чудес. Свечи в часовне нашей Госпожи горели, не сгорая. Место было глинистым и не твердым, а церковь — бедной и построенной в спешке, поэтому не прошло и двух лет, как большая часовня рухнула на землю, причем предупреждение о падении было дано одному из послушников во сне. В ответ на его молитвы Господь даровал, чтобы церковь рухнула, не причинив вреда ни одному человеку, не повредив святилище и не повредив образ нашей Госпожи Розария. Этот образ впоследствии почитался с таким благоговением, что, когда над алтарем был установлен новый образ с мраморным лицом, люди потребовали вернуть им старый образ. Хотя монастырь был бедным и не имел дохода или средств на перестройку церкви и других зданий, они продолжали с упованием на Господа возводить монастырь и церковь из камня. По милости Божьей они получили ряд завещаний и других даров, которые позволили им построить красивую каменную церковь, большую и прочную, два больших общежития, ризницу, капитул, трапезную, привратницкую и другие службы, в которых нуждается монастырь. Предприятие шло так быстро, что, хотя деревянная церковь рухнула к концу 1589 года, новая была закончена 9 апреля 1592 года благодаря щедрой милостыне верующих и усердию отца брата Алонсо Хименеса. Казалось, что работа простоит много лет, но этому не суждено было сбыться. В 1603 году, ближе к концу апреля, ровно через тринадцать лет после постройки церкви, в городе вспыхнул пожар на большом расстоянии от монастыря; и за короткое время он поглотил треть города, включая наш монастырь, госпиталь испанцев и госпиталь индейцев. Им удалось спасти только пресвятой сакрамент и прекрасную статую нашей Госпожи Розария. Было потеряно семьдесят два здания, четырнадцать испанцев и гораздо больше индейцев и негров, число которых неизвестно. Имущество, уничтоженное огнем, оценивалось в миллион. Пожар пощадил многие драгоценные и священные вещи, а для нашего монастыря имел следствием необходимость перестройки. Было решено, что церковь должна быть сводчатым зданием, что требовало более прочных фундаментов для всей церкви. Также было решено поднять и укрепить большую часовню, а также построить клуатр и над-клуатр, и эти здания до сих пор находятся в хорошем состоянии. Работа была оплачена милостыней верующих, по мере того как она поступала время от времени. Никогда не было ни недостатка, ни излишества.]

Глава XII

Почитаемый образ нашей Госпожи Розария, которым владеет этот монастырь, и чудеса, которые Господь совершил и продолжает совершать через него.

[Этот образ был передан монастырю доном Луисом Пересом дас Мариньясом, бывшим губернатором этих островов. Он был сделан китайцем под руководством капитана Эрнандо де лос Риос Коронеля, который впоследствии стал очень благочестивым священником. Китаец был впоследствии обращен чудесами, совершенными этим святым образом. Она сидит на очень красивом троне и имеет большой, богатый и хорошо позолоченный ретабло, подаренный Антонио Суаресом де Пуга, который много лет был ее управляющим. Часовня была обогащена и украшена многими дарами. Чудеса, совершенные этим образом, очень многочисленны, самым примечательным из которых является то, что произошло в 1613 году. Одежда матери и ребенка имела следы путешествия, что невозможно было объяснить. В это время была отправлена экспедиция для подкрепления Терренате, состоящая из двух галер и пяти других судов, под предводительством дона Фернандо де Айялы. Пять меньших судов и одна из галер были выброшены на берег в точке под названием Калабите, на побережье Миндоро. Индейцы, которые были принуждены грести, мгновенно бежали в горы, укрывшись среди высоких скал. Испанцы бросились в погоню за ними, но индейцы, воспользовавшись преимуществом ситуации, бросали камни в испанцев, убивая их самым жалким образом. Один из испанцев, Франсиско Лопес, хотя и был смертельно ранен, оставался жив в течение тринадцати дней в ответ на свои молитвы к Деве, пока у него не появилась возможность исповедаться. Совпадение по времени делает вероятным, что путешествие святого образа было совершено в ответ на эти молитвы.]

Глава XIII

Другие чудеса, совершенные этим святым образом

[Рассказы об этом необычайном чуде взволновали весь город и пробудили его благочестие. Больные стекались в часовню за исцелением, и было совершено так много чудес, что казалось неблагодарным не сделать запись и проверку их. Боли всех видов, лихорадки, трудные роды были излечены; в одном случае ребенок, который почти утонул и почернел лицом, был возвращен к жизни. Записи об отдельных случаях приводятся подробно, с датами, именами пострадавших и именами свидетелей.]

Глава XIV

Другие чудеса, совершенные тем же образом

[Записано несколько случаев спасения от утопления и дальнейшие исцеления.]

Глава XV

Дальнейшие чудеса, совершенные тем же святым образом

[В 1617 году некоторые суда, построенные губернатором доном Хуаном де Сильвой для службы против голландских еретиков, были доставлены на верфь для ремонта. Из-за внезапного шторма они все были разбиты, так что лучшие корабли, которые когда-либо имели или будут иметь эти острова, были потеряны. На флагмане под названием «Сан-Сальвадор» (очень большом, быстроходном корабле) был матрос по имени Барнабе де Кастаньеда, который вверил себя Деве и был спасен. Эта глава дает отчеты о четырех других необычайных спасениях от утопления.]

Глава XVI

Образ жизни монахов, когда они начали свое служение индейцам

Перед тем как монахи разделились, чтобы отправиться на миссии к индейцам, куда каждый из них был назначен, им были даны те общие ордонансы, которые были так хорошо установлены для этой работы с большими размышлениями, молитвами и обдумыванием в Мексике и которые будут изложены в седьмой главе этой истории. Все они основаны на наставлении апостола своему ученику Тимофею: Attende tibi, et doctrinae, откуда он прямо выводит: hoc faciens, et te ipsum salvum facies, et eos qui te audiunt. Таким образом, все основание служения покоится на том, чтобы каждый человек прежде всего внимал самому себе и делал то, что должен делать; в то время как тот, кто должен творить добро многим, извлекая их из состояния идолопоклоннического язычества и великих врагов Бога, делая их Его слугами и хранителями Его закона, никогда не сможет этого сделать, если сам не будет очень внимателен к соблюдению этого закона. Те монахи никогда не смогут этого сделать, кто не соблюдает очень внимательно свои собственные законы; поэтому первым ордонансом, установленным в провинции, было то, что наши конституции должны соблюдаться буквально, так, как они были написаны, без извращенных толкований, обычаев, противоречащих им, или нерегулярных диспенсаций — самый святой ордонанс, и тот, который достаточен, чтобы сделать людей святыми. Хотя в нем все остальные, как говорится, включены, все же для большей ясности они сделали заявление, что это включает запрет ездить верхом, и приказали, чтобы отцы ходили пешком. Это показалось некоторым малодушным невозможным в этой стране из-за сильной жары. Они заявляли, что если бы наш отец [святой Доминик] пришел в эти края, он не приказал бы своим братьям поступать так; но они обманывали себя; ибо основатели провинции Мексики были гораздо ниже нашего отца, но они соблюдали это правило и находили его возможным и легким. Также объявлено, что мы не должны принимать деньги или брать какие-либо для наших путешествий — шаг, который отсекает в корне тысячу забот, которые приносит с собой обратная практика, и который, при соблюдении, приносит величайшую свободу от забот; ибо таким образом становится возможным для меня жить без беспокойства о чем-либо, будучи уверенным, что глава монастыря обязан дать мне все, что мне нужно в здравии, и больше в болезни, как тому, кто имеет большую необходимость. Было дано правило, что мы не должны использовать белье ни в здравии, ни в болезни, даже если последняя ведет к смерти, как предписывает конституция и как следует из наших историй; ибо все, кто искренне исследовал этот вопрос, следовали этому правилу, как это делали святой Пий Пятый, святой Луис Бельтран и многие другие. Мясо нельзя было есть без разрешения, и в том случае необходимости, который определен конституциями, который является очень великим. Монахи должны были всегда размышлять о Боге, внутри и вне монастыря; и носить привычки бедные и убогие, и формы, предусмотренные нашими конституциями. Они должны были следовать одним и тем же мнениям, и одному и тому же обычаю совершения таинств, и церемониям мессы, и одному и тому же способу интонирования. Они все должны были ходить на заутреню в полночь, как и на другие часы, как бы мало ни было монахов, даже там, где в монастыре был не более чем один; поскольку даже для этого одного не менее необходимо прославлять Бога, и служение не является более обременительным для Него. Таким образом, святой Павел и его ученик Сила, хотя и в цепях и в тюрьме, в полночь восхваляли Господа; и царственный пророк делал то же самое, хотя был один. Светские визиты были полностью запрещены, за исключением тех, которые требовались милосердием; и эти, было постановлено, должны совершаться только так, как направлял настоятель, и ни в каком другом случае. Что касается бедности, было приказано, чтобы никто не имел для какой-либо цели ничего, кроме своего бревиария и одной другой книги для молитв, и своей записной книжки; все должны были довольствоваться книгами, которые находятся в общем владении во всех монастырях — которыми они могли пользоваться с разрешения и под обязательством вернуть их. В кельях разрешался только один образ, и то бедный, без других инструментов благочестия. Настоятели должны были в этом, как и во всех других вещах, быть равны с теми, кто под ними; в келье провинциала не должно было быть больше, чем в келье любого брата. Это равенство и то, что настоятели идут впереди, делает путь легким для других. Такая бедность должна была быть не только установлена и поддерживаема в отношении отдельных лиц, но все, чем владели отдельные монастыри, было общим имуществом провинции; и провинциал мог забрать его из одного монастыря, который мало нуждался в нем, и отдать другому, который нуждался в нем больше — будь то деньги, или книги, или украшения, или что-либо другое, что требовалось последнему. Лицензия генерала ордена требовалась для полномочий получить что-либо, что не принадлежало бы всей провинции вышеупомянутым образом; и лицензии подчиненных и настоятелей для этой цели были запрещены. Было необходимо следовать этому курсу, ибо каждый день нужно было отправлять новые миссии, то в Японию, то в Китай, то для служения индейцам; было бы невозможно предпринять их, не забирая из монастырей то, что они могли дать, чтобы отцы не вступали в миссию под необходимостью просить о своем пропитании у язычников, которым они только начинали проповедовать, что было бы действительно тяжело для них. Выше всего этого — даже, как говорится, основание всего — два часа были назначены для ежедневной мысленной молитвы, один после заутрени и другой днем, обычно между часом и двумя, перед вечерней. Это был поистине святой совет; ибо, поскольку человек сам по себе имеет мало сил, он не мог бы совершить столько, сколько было рассказано, если бы он постоянно не просил о милости Господа, что является делом молитвы. Для пищи души хорошо служит наказание тела, в котором, действительно, есть большая нужда, чем в пище; поэтому было приказано, чтобы каждый день, после утренней молитвы, они все вместе совершали дисциплину, длящуюся время Miserere и других коротких молитв, произносимых после нее. Это должно делаться во все дни, которые не являются двойными, за исключением торжественных октав. В те дни, когда нет меньшей службы нашей Госпожи, они должны были читать молитву ее святого имени, предлагая это маленькое служение той, которая постоянно оказывает нам особые благодеяния. От матрасов на кроватях, разрешенных конституцией в качестве милости, они отказались — довольствуясь сном на доске, с циновкой, большой или маленькой, и двумя одеялами. Все, что было предписано в Мексике, было принято и подтверждено всеми; и они повторили это сейчас, когда собирались разделиться, чтобы иметь это как общее правило, которому они были обязаны соответствовать и которым они должны были регулировать свои жизни. Если они приняли правила в Мексике с доброй волей, то теперь они ратифицировали их на островах с еще лучшей; и каждый день становилось все более и более ясно, какое великое значение они имели для нашей пользы и для пользы тех, кто слышал Евангелие из наших уст. Это, таким образом (что было их последним распоряжением перед отъездом), и та готовность, с которой они предложили подчиниться всему, что здесь было упомянуто, было так же, как если бы Господь излил на них Свое благословение; и тем самым дал им свет знания, и рвение, и силу воли для служения, на которое они должны были вступить. В нем они действовали не как новые служители, а как если бы имели многолетний опыт, что подтвердилось в них, как сказал мудрец: «Легко в глазах Господа» — то есть, одним взглядом — «внезапно сделать почетным и обогатить бедного» — то есть, смиренного. И это особенно верно, когда его смирение сопровождается послушанием, ненавистью к себе и любовью к Богу, рвением к Его чести и желанием спасать души для Него. Все это сияет в тех, кто с таким великим рвением принял такие ордонансы и предложил жить в соответствии с ними; и это продолжается в тех, кто следовал им. Поэтому на всех провинциальных капитулах они всегда подтверждались и излагались с большой строгостью; и они были подтверждены многими генералами ордена, и оригинальные подтверждения остаются в архивах монастыря Манилы. Главная забота провинциалов в их инспекционных поездках — которые они совершают каждый год, лично, посещая каждый и все монастыри этой провинции — состоит в том, чтобы убедиться, как соблюдаются эти общие ордонансы; ибо если они соблюдаются, то больше нечего просить, а где они не соблюдаются, там нельзя иметь никакого доверия. Они являются, как говорится, стеной вокруг сада нашей души; пока они нерушимы, хотя наш противник всегда ходит вокруг, как говорит святой Петр, двигаясь вокруг нас снова и снова и стремясь причинить нам зло, он не может преуспеть; но если мы сделаем брешь в стене, ему легко войти и уничтожить нас. Это, безусловно, верно, что это часто подтверждалось в отношении наших конституций, взятых самих по себе, без дополнений; ибо без сомнения они являются чудесной стеной для добродетели души, и когда они соблюдаются, душа в безопасности. Тем не менее, не может быть сомнения, что соблюдение конституций гораздо более поддерживается и укрепляется двумя часами молитвы, добавленными в этих ордонансах. Ежедневная дисциплина способствует тому же эффекту, как и ограничение большей бедностью, и правило, требующее телесного умерщвления и более строго уединенной жизни. Все эти вещи добавлены, сверх обычных правил Общества и его регулярных конституций. В Индиях — которые, как показывает опыт, во всех состояниях жизни наиболее подвержены распущенности нравов и роскоши — такие правила не только желательны, но и необходимы. В этой стране необходимо уделять больше внимания укреплению стены души, поскольку, возможно, то, что в Европе было бы достаточно для поддержания монахов в совершенном соблюдении их конституций, недостаточно в Индиях, где причины и поводы для распада этой стены, как известно, больше. Поэтому было безопасным и святым советом добавить в этих регионах к стене наших конституций вышеупомянутые контрфорсы молитвы и умерщвления; ибо если во всех странах верно то, что сказал мудрец — «Кто соблюдает закон, умножает молитву» — тем более необходимо это будет там, где соблюдение закона встречает большие трудности и больше препятствий.

Эти дополнительные обряды имели и другой весьма важный эффект: будучи, как они есть, легкими и необременительными для благочестивых монахов и тех, кто тщательно исполняет свои обязанности, они становятся невыносимыми и досадными для тех, кто не слишком благочестив и мало заботится о деле столь великой важности. Отсюда препятствие, которое они ощущают в первую очередь, и то, что доставляет им наибольшее раздражение, — это обязанность ежедневно проводить два часа в молитве. Это, так сказать, пробный камень, которым отделяются те монахи, чей металл достаточно чист, чтобы они могли жить в реформированной провинции, принося пользу себе и индейцам. В случае с теми, кто единственный подходит для этой провинции, он привязывает их к ней и удерживает в ней; остальных же он отсеивает и заставляет их всеми силами — порой незаконно — стремиться вернуться в Испанию, где они могут жить в монастырях с большей безопасностью и удовольствием. Если и нужно какое-либо испытание для монаха, чтобы определить, подходит ли он для провинции, то лучше всего, чтобы оно было в вопросе сверхдолжного, как эти дополнительные правила; и прежде чем испытывать себя в обязательных делах, ему лучше обеспечить себе эту защиту и, не пренебрегая тем, что обязательно, испытать себя собственным комфортом и потребностью. Причина в том, что невозможно поддерживать провинцию или даже монастырь в состоянии строгого соблюдения устава с недовольными монахами. Поэтому в нашем ордене, как и в других, в монастырях особой строгости уделяется большое внимание тому, чтобы все члены были добровольцами; и если кто-то устает и просит о разумном разрешении, пусть оно будет дано, ибо один недовольный монах приносит больше вреда, чем пользы. Когда все являются добровольцами, все служат Господу так, как Он желает, с восторгом и радостью; один воодушевляет другого и побуждает его превзойти себя в добродетели и полезных упражнениях. При таких обстоятельствах все остаются твердо привязанными к монастырю, в то время как одного недовольного члена достаточно, чтобы вызвать недовольство многих, ибо это очень заразная болезнь, как доказал большой опыт этой провинции. Тем не менее, это правда, что есть некоторые хорошие и благочестивые монахи, которые, как люди, иногда проявляют беспокойство; и им не следует немедленно давать разрешение, о котором они просят, пока не будет предпринята попытка успокоить и утешить их и по мере возможности устранить причину их дискомфорта, чтобы они могли продолжать то, что похвально начали.

Глава XVII

О великой пользе, извлекаемой этой провинцией из соблюдения вышеупомянутых правил

[Эти святые постановления, без сомнения, были вдохновлены Богом; и монахи следовали им с такой точностью, что не могли не получить чудесных результатов и необычайных успехов, как в деле Божьем, которому не препятствует несовершенное послушание Его слуг. Одним великим преимуществом была польза для их собственных душ; другим — спасение бесчисленного множества язычников, приведенных в церковь теми, кто соблюдал эти постановления. Что касается первого пункта, святость этих великих слуг Господних распространила свое благоухание по всему миру. В доказательство сего было собрано множество писем, написанных монахами этой провинции в провинцию Испании, в которых они с большой похвалой пересказывают то, что видели в ней. Следует заметить, что, поскольку эти страны находятся очень далеко от Испании, получаемые рассказы сильно различаются; ибо здесь, более чем где-либо, подтверждается кастильская пословица, что каждый человек дает отчет о дне так, как он в нем действовал. Те, кому помог Господь и кто принял служение среди индейцев и святые постановления этой провинции из желания служить Ему, высоко превозносят ее, будучи вынуждены делать это истиной и перстом Божьим, который они в ней видели. Те же, кто из лени или себялюбия не смог или не захотел упорствовать в этой миссии и вернулся в Испанию, желают приукрасить это возвращение и рассказывают о провинции все, что подсказывает им их нелюбовь к ней. Поскольку последние присутствуют, а первые нет, слова последних имеют большую силу. Великим доказательством добродетели провинции является то, что ее доброе имя не очернено. Часто, когда хорошие монахи отправляются сюда, их просят прислать обратно правдивое изложение дел в провинции. Из этих писем монахи больших способностей собрали ряд выдержек, содержащих сведения, отправленные обратно в Испанию относительно добродетели и религии, которые здесь можно найти. Свидетельство этих писем от многих вполне квалифицированных свидетелей, которые пишут по желанию своих друзей в Испании и которые приехали специально, чтобы исследовать состояние этой провинции, безусловно, является достаточным доказательством, не требующим привлечения других. Все они свидетельствуют, не зная, что написал другой, о высоком состоянии добродетели в этой провинции. На это свидетельство мы могли бы полагаться с большой уверенностью; но поскольку у нас есть доказательства от других лиц более высокого ранга и положения, которые не являются членами провинции, мы можем принять их не как более правдивые, а как заслуживающие большего доверия. Свидетельство епископа Китая, дона фра Хуана Пинто, или де ла Пьедад, который прибыл в этот город Манила по пути в Испанию и провел здесь много месяцев, сводится к следующему: «Слова не могут преувеличить преданность, благородную бедность и глубокое смирение этих серьезных и святых отцов, которые живут вместе в величайшей гармонии и братской любви. Их жизнь — это не просто чудо, а множество чудес. Не имея дохода, они получают более чем достаточно; ибо все они вместе и каждый в отдельности ни в чем не нуждаются. Чем они старше и серьезнее, тем смиреннее; и самый слабый телесными силами ревностно следует строгости своего монашеского ордена. Они всегда едят рыбу, без каких-либо деликатесов; их песнопения и молитвы непрестанны; их милосердие к бедным, грубость их облачения и их смирение подобны таковым у самых совершенных в первобытные дни религии. Они ревностны в спасении душ и проводят свое время в изучении не только многих языков Филиппин, но также и китайского. Они привлекают к Богу больше душ, чем любой из других орденов. Я умираю от печали, когда думаю, что должен ехать дальше в Макао. Есть только один способ, которым я могу утешиться, и в этом я полагаюсь на Ваше Преподобие» — он пишет генералу ордена — «я верю, что Ваше Преподобие вернет этим испанским отцам монастырь, основанный в Макао их предшественниками, и что он будет подчиняться этой провинции Манилы, чтобы он мог разделить ее реформированный устав и достичь своего совершенства. Здесь есть отцы, которые досконально понимают китайский язык и которые обратили многих китайцев в той провинции». Позже в письме он говорит: «Я прошу Ваше Преподобие услышать молитву этого вашего бедного сына. Пусть будет основан новый монастырь для этих святых монахов, если страна сможет их содержать; и никакого скандала не последует от наличия двух монастырей одного ордена в провинции». Это письмо датировано Манилой, 25 июня 1610 года.

Этот великий прелат отправился в Испанию, достигнув двора в 1617 году. Отчет, который он представил, был таков, что в силу этого, а также по другим причинам, изложенным на генеральном капитуле, проведенном нашим орденом в Париже в 1611 году [sic], было принято следующее постановление среди тех, что касались этой провинции: «С большой радостью мы узнаем из достоверных сообщений, что Филиппинская провинция Святого Розария весьма преуспела в обращении племен того региона. Она ежедневно продвигается вперед; в ней соблюдение устава процветает в высшей степени. Хотя число братьев невелико и они широко рассеяны среди тех племен, они недавно простерли свои ветви до королевства Япония. Урожай, собранный там, можно оценить по тому факту, что некоторые из японцев, которых они наставляли, хотя и недавно обращенные в святую веру, достигли такой степени преданности, что отдали свои жизни за свою веру, как мы узнаем из заслуживающего доверия печатного отчета. Не довольствуясь даже этим, они препоясывают свои чресла, чтобы отправить некоторых из своих членов в весьма густонаселенное королевство Китай, куда их призывает пресветлейший дон фра Хуан де Пьедад, епископ Макао, португальский член нашего ордена».

Третьим свидетельством является письмо, написанное королю, нашему государю, кабильдо города Манила. В этом письме выражается благодарность королю за отправку столь многих монахов всех орденов на Филиппины, но в особенности за тех, кто принадлежит к Доминиканскому ордену, как людям, уже сформированным своими занятиями и, следовательно, готовым принести немедленную пользу, как только они выучат язык. В письме указывается, что, поскольку они живут без дохода и целиком на подаяния, все, что Его Величество сочтет нужным дать им, будет весьма угодно Господу. Это письмо датировано 7 июля 1607 года.

Также цитируется отчет из Манилы в Королевский совет Индий. В нем приводится свидетельство самых выдающихся церковнослужителей кабильдо, их главы архиепископа, в то время Васкеса де Меркадо, и большинства белого духовенства, и все они свидетельствуют о добродетели и преданности членов провинции. В 1636 году было выдвинуто обвинение, что все ордена вели торговлю с Японией, но эта провинция представила доказательства обратного, насколько это ее касалось. Здесь можно привести свидетельство одного свидетеля, главного капитана, который в том году прибыл из Макао. Это был капитан Франсиско де Абрео из ордена Сантьяго. Он под присягой засвидетельствовал, что знал монахов провинции Розария в течение шестнадцати лет; и что он был знаком с ними в королевстве Япония, в Камбодже и в других местах, где эти святые монахи обосновались без какой-либо иной цели, кроме служения Богу и Его Величеству, нашему господину королю. Он продолжал заявлять, что они не занимались ничем иным, кроме обращения душ, — что само по себе очевидно из того факта, что монахи этих провинций хранили и до сих пор хранят с величайшей преданностью свой обет бедности и другие обеты, которые они принесли. Всем очевидно, что они зависят в своем пропитании от подаяний, даваемых Его Величеством и другими верующими в этом городе. Еще одним доказательством этого факта является то, что они делятся с теми, кто обосновался в королевстве Япония, куда они отправились, чтобы принять мученическую смерть и обратить души к Богу. Монахи Филиппин посылают им то, что могут, чтобы посреди всех страданий, которые те отцы переносят в упомянутых королевствах, они не испытывали недостатка в пропитании, пусть даже малом — как, конечно, оно должно быть малым, учитывая сумму, которая им посылается. Она никогда не превышает четырехсот или пятисот песо; и способ отправки хорошо известен этому свидетелю. Он заключался в том, чтобы просить капитанов или других лиц, которые отправлялись на кораблях, принадлежащих городу Макао, ежегодно доставлять отцам в Японию их содержание, поскольку многие из этих лиц, как только уезжали отсюда, совершали плавание в королевство Япония. Свидетельство заканчивается самым решительным утверждением примерной жизни членов ордена и их высокой репутации.]

Глава XVIII

Та же тема продолжается свидетельствами, взятыми из более отдаленных регионов и от других лиц

[Чем выше добродетель, тем шире она распространяет свое благоухание; так было и с основателями этой провинции. «Отец фра Томас де Хесус говорит о них так в своей книге Stimulus Missionum, часть IV, глава VII: „В наши дни среди братьев святого Доминика, которые прокладывают свой путь по всему миру, и особенно по Филиппинским островам, чтобы проповедовать Евангелие язычникам, мы обнаружили, что ни в одном другом месте соблюдение устава ордена не процветает так, как на этих островах; ибо одежда, которую они носят, грубее, их пища скуднее, их преданность молитве больше, и они добровольно упражняются во всех практиках жизни большей строгости и совершенства“. Так же говорит об этой провинции магистр фра Доминго Гравина в книге под названием Vox Turturis, часть II, глава XXIII, ad fin., где он говорит: „Провинция Розария, которая включает Филиппинские острова, империи Японии и Китая и другие королевства, весьма прославлена своей святостью. Она столь точно соблюдает конституции ордена, что первоначальный пыл ордена, кажется, сияет в ней, как это было во дни нашего отца святого Доминика. И отсюда следует, что не только своим словом, но и своим примером жители Пангасинана, Кагаяна и других мест на островах Лусон были пробуждены и записались под знамя Христа; в то время как в обширной империи Япония королевства Сацума, Хидзэн и Бунго были через их проповедь и дела прославлены водой святого крещения“. Таковы слова Гравины». Самое полное и точное изложение всей нашей цели было сделано отцом-магистром фра Бальтасаром Набаррете. Он пишет этой провинции письмо с похвалой и религиозным поздравлением. Он радуется, что Доминиканский орден, пересаженный в бесплодную и гористую страну, начинает приносить славнейшие плоды небесной жизни. Он прославляет дух и пыл немногих братьев, которые предприняли это почетное предприятие в начале и выставили в поле армию, в которой каждый солдат был достоин быть капитаном. Он поздравляет их с тем, что индейцы-язычники признали их божественную силу; он свидетельствует о впечатлении, произведенном письмами, отправленными домой. Он хвалит частоту их молитв. Он сравнивает их радость о своих духовных чадах с той, которую Бог может испытывать о Своем собственном сыне. Он прославляет их преданность, с которой они отправляются к жизни, полной страданий в далеких странах; и заявляет, что их любовь к Богу должна сиять, как бы ни пытались ее скрыть; и что силой своей преданности они смогут сделать все. Он прославляет мученичества, которые они претерпели, уверяя их, что за каждого мученика будет еще сотня. Он чувствует, что над орденом в Европе сгущаются темные тучи; и выражает надежду, что добродетель Доминиканского ордена не покинет свой дом, чтобы уйти в Китай и на Филиппины. Он молится, чтобы они продолжали так, как начали; и чтобы они возносили свои прошения Господу, дабы Он даровал ему благой исход из этой жизни. Письмо написано из Сан-Пабло-де-Вальядолид, 25 апреля 1625 года.]

Глава XIX

Основание викариата Батаан и его ранняя история

Вооружившись теперь общими постановлениями и вдохновленные пламенной речью викария-генерала, которого они считали вдохновленным Господом, те, кто получил назначение, направились прямо к обязанностям, к которым он их определил. Поскольку Батаан был первым в окрестностях Манилы, который был основан, не прошло и пятнадцати дней после прибытия братьев в те края, как некоторые из них уже были там, чтобы отточить сталь своего рвения о некоторые из тех грубых камней. В течение двух месяцев после прибытия они были регулярно устроены и взяли его под свое попечение, и им было предоставлено исключительное право на него к 15 сентября 1587 года. Это был пост, требовавший большого труда; и по этой причине, а также потому, что было много других мест, где с меньшими усилиями можно было получить большие результаты и обратить больше душ, он был оставлен духовенством, которое ранее им владело. Белое духовенство и члены орденов святого Франциска и святого Августина — все пытались работать там, но никто не проявил упорства. Не было чудом, что они покинули его, потому что немногие индейцы, жившие там, около семисот жителей всего, были рассеяны по тридцати деревням, расположенным у подножия гор по направлению к морю — в земле, подверженной затоплению, со множеством ручьев или маленьких рек, для пересечения которых индейцы не утруждали себя строительством мостов. Не было открытой дороги из одной деревни в другую, и всем им приходилось постоянно находиться в движении, чтобы крестить, исповедовать и совершать другие таинства для всех. Чаще всего, однако, их призывали идти к больным, которым служители, когда их звали, не могли отказать. Поскольку для обслуживания стольких деревень у одного человека не хватило бы сил, а из-за нехватки служителей немногие могли заниматься столь малым индейским населением, труд стал невыносимым; и когда этот регион сравнивали с другими, столь же нуждающимися в обслуживании, но требующими меньше труда и дающими больший духовный урожай, через несколько месяцев эти миссионеры покидали это пустынное место и уходили туда, где могли собрать больший урожай с меньшими усилиями. Это причина, по которой у индейцев в этом округе никогда не было постоянного служения до того, как наши монахи вошли в него. Соответственно, служители, которые отправлялись туда, будучи лишь временными, не могли уделить ему заботу и преданность, требуемые для новых обращений; потому что новокрещеные, будучи столь новыми в вере, склонны отпадать и возвращаться к блевотине идолопоклоннических устройств, которые они отложили перед своим крещением — если они вообще их отложили. Ибо в случае с тем, кто крещен столь случайно, идолопоклонства и суеверия, в которых человек воспитывался всю свою жизнь, не откладываются, а лишь скрываются, если только он не имеет помощи извне. Это еще более верно среди тех, кто всю свою жизнь живет среди язычников и знает, что священник, который крестит их сегодня, должен будет уйти завтра, как это случилось с этими бедными индейцами. Был даже один священник, который был столь ленив в этой обязанности, что, не научив их тому, во что они должны верить, он крестил их силой, заставляя приводить всех мальчиков и девочек вместе, хотя они уже достигли подросткового возраста, и давал им в письменном виде христианские имена, которые они должны были носить. Без какой-либо другой подготовки, кроме этой, он крестил на второй день тех, кого не распугал. Таковых было немало; ибо, поскольку крещение было не добровольным, а насильственным, они убегали, потому что не было проявлено большой заботы, чтобы удержать их. Чтобы их снова не беспокоили таким образом, они сохраняли свои имена и говорили, что они христиане, чтобы таким образом избежать крещения и тех, кто их крестил. У них было представление, что крещение — это проклятие, излитое на них; и они едва выходили из рук крестителя, как купались и тщательно смывали миро и святые масла, в которых, как они верили, заключались проклятия крещения. Оба класса возвращались к своим идолопоклонствам, своим суевериям и своим грехам, как будто они никогда не были крещены; а священник уходил вполне довольный, оставляя написанными на куске дерева имена тех, кого он крестил, и полагая, что оказал великую услугу Господу. Затем он отправлялся совершать столько же других крещений, или святотатств, в другой деревне. В столь отдаленном и столь новом округе все это могло легко произойти и происходило. Именно это впоследствии доставило монахам наибольшие хлопоты и наибольшее беспокойство. С одной стороны, в первые годы было много тех, кто, не будучи крещеными, вели себя так, как будто они христиане, исповедуясь, причащаясь и принимая другие таинства, как если бы они действительно были таковыми; с другой стороны, многие из тех, кто был крещен, скрывали свои крещения и вели себя во всем как язычники; и, поскольку монахи не понимали языка, их было очень легко обмануть, пока со временем они его не выучили. Затем, проповедуя и разговаривая с индейцами, они мало-помалу узнавали об этих вещах; и хотя это потребовало больших усилий, с помощью Господа они наконец привели все в надлежащий порядок. Когда они обнаружили корень этих недугов, они немедленно применили к ним надлежащее лекарство — объявляя в своих частых проповедях и частных беседах о злом состоянии, в котором находились те, кто, не будучи христианами, действовали как таковые; и точно так же те, кто, напротив, действительно были христианами и скрывали этот факт, живя так, как будто они ими не были. Они предлагали обоим этим классам облегчить свою совесть без какого-либо наказания и без оскорбления или позора в какой-либо форме; потому что они обещали прийти к исцелению их душ с совершенной тайной, не заставляя их потерять свою добрую репутацию в каком-либо отношении по этой причине. Именно этого последнего боялись туземцы, и это заставляло их хранить секрет и скрываться. Таким образом наши отцы помогли многим; ибо необходимо было крестить тех, кто в течение многих лет принимал святые таинства, не будучи христианами, за исключением поверхностного взгляда простого народа; в то время как те, кто, хотя и были христианами, скрывали этот факт, также извлекли пользу из этой доброты и мягкого обращения своих служителей и нашли свое исцеление. Что касается других, чье христианство действительно имело начало, но без какой-либо подготовки или катехизиса, они значительно улучшились. Из всего этого легко увидеть, какое огромное количество труда потребовалось бы для обращения столь грубого и столь рассеянного племени, которое жило в столь суровой стране и которое решительно питало отвращение к вере, рассматривая крещение как смертельное проклятие. И весь этот труд служителей осуществлялся полностью без мирского комфорта или какой-либо временной поддержки. Но ничто из этого не обескуражило их и не заставило сделать шаг назад, даже труд, требовавшийся от старых и седовласых монахов, которым приходилось учить индейский язык — а насколько это трудно само по себе, знает только тот, кто пробовал. Но так как они пришли, жаждая пострадать за Бога, они облизывали пальцы после трудностей [comianse las manos tras los trabaxos]. И, поскольку родной язык абсолютно необходим для проповеди Евангелия, они принялись учить его с большим духом, хотя двое старейших отцов продвинулись в этом лишь немного, потому что они уже вышли из возраста обучения; в то время как отец-викарий, фра Хуан де Санкто Томас, продвигался в этом очень медленно, потому что он большую часть времени болел. Только отец фра Доминго де Ниева (который тогда был диаконом) выучил его быстро и хорошо и вскоре начал проповедовать на нем индейцам — к великому восторгу своему и отцов, и к заметному удовлетворению индейцев, которые таким образом начали испытывать большую привязанность ко всем монахам. Конечно, проповедовал только диакон; но остальные сопровождали его, и своим примером и добрыми делами принуждали индейцев любить их. Добрый диакон не переставал исполнять свой долг ни днем, ни ночью, то в одной деревне, то в другой; и святые старцы сопровождали его, считая себя весьма блаженными, делая это. Они чувствовали, что, в конце концов, они таким образом оказывают помощь в спасении душ, чего они и желали. Больным, которых нужно было крестить — которые тогда составляли большинство, так как они были практически все язычниками — диакон исполнял свою должность как служитель; тем, кто должен был исповедоваться, он служил переводчиком. Иногда они отправлялись из одной деревни в другую по морю, в крошечных лодках; но большую часть времени приходилось идти по суше, через затопленную и грязную местность, так что они считали лучшим ходить босиком и с голыми ногами. После того как они прибывали туда, куда направлялись, они готовились выслушать исповедь или крестить, все мокрые и грязные, как, собственно, необходимость их и заставляла делать. У них не было другой пищи, кроме небольшого количества риса, сваренного только на воде, и иногда кусочка рыбы, если она случалась у индейцев. У них был пол индейской хижины для кровати, а для покрывала — их мокрая одежда, и ничего больше. Они жили и трудились так, чтобы дать этим индейцам понять, что за все свои усилия они не ожидают иного вознаграждения, кроме урожая душ для Бога; и когда индейцы видели их столь бескорыстными и замечали, что когда они призывали отцов по какому-либо поводу, будь то днем или ночью, в дождь или в гром, их просьба никогда не считалась и не казалась отцам необоснованной, чтобы они откладывали приход к ним, многие начали желать крещения, а другие жаждали исповедоваться, в здравии или в болезни. Таким образом, хотя труд увеличивался, он казался легче и даже приятнее; и после того, как они вкусили это освежение, они были не прочь протянуть руку дальше, чем позволяли их силы. Поэтому они все заболели, один из них до смерти. Это был отец фра Педро Боланьос, человек более шестидесяти лет — который в то время, когда другие привыкли отдыхать, предпринял эти чрезмерные труды с большим мужеством, чем силой. Его усилия были таковы, что они были бы весьма трудными, даже если бы предпринимались лишь изредка; но как работа каждого дня они были смертельны, как это и оказалось для отца фра Педро. Этот отец жил в весьма благочестивом и строгом монастыре Нуэстра Сеньора де ла Пенья де Франсия, когда он с большим интересом услышал лишь слух о том, что монахи собираются для основания новой провинции на Филиппинах и в Китае, которая должна была быть поставлена основателями на основу самого строгого соблюдения, как предпринимаемая лицами, которые предлагали обратить целые народы язычников. Это пришло к отцу фра Педро как голос с небес; и он посоветовался с Девой, которой был предан, и стал более твердым в намерении предпринять это благочестивое предприятие самому. Но поскольку он не хотел быть обманутым, он обсудил этот вопрос с мудрейшими и самыми благочестивыми отцами того дома. Они отговаривали его от этого предприятия из-за его преклонного возраста и потому, что он будет обязан совершить два долгих морских путешествия на пути к островам — усилия большие, чем в его возрасте, после того как он потратил свои силы ради своего ордена, он был бы способен совершить. Они продолжали говорить, что даже после того, как он завершит морское путешествие, он будет так страдать от немощей своих лет, что, когда он достигнет Филиппин, он не сможет выучить язык туземцев или быть чем-то иным, кроме помехи. Эти аргументы заставили бы его отложить свое намерение, если бы преданность тому святому образу не привела в то время в ту страну отца фра Антонио де Арседиано, одного из самых полезных из тех, кто записался на это предприятие, который не хотел предпринимать его, не получив предварительно благословения этой Дамы. Из-за учености и хорошо известной добродетели и благоразумия отца фра Антонио, отец фра Педро посоветовался с ним, рассказав ему о положении дел в отношении того, что его призывают на эту миссию, и аргументы, которые заставляли его воздержаться или с помощью которых другие отцы удерживали его. Отец фра Антонио выслушал аргументы и обдумал их, и ответил следующее: «Если бы мы отправлялись в провинцию, уже основанную и сформированную, это были бы хорошие аргументы, но поскольку она еще должна быть основана, это не так. Несомненно, она будет плохо основана, если будет полностью состоять из юношей, какими бы способными и религиозными они ни были». Соответственно, он счел, что будет весьма необходимо иметь среди пионеров ордена там некоторых седовласых людей, людей, хорошо опытных в практике добродетели; поскольку для основания провинции, которая, как они утверждали, должна была иметь строгость первых отцов нашего ордена, было ясно, что старые монахи, внимательные блюстители правил, люди испытанной добродетели, были большей ценности, чем юноши с хорошими принципами. Поэтому он рассматривал его уход как решенный и получил большое удовольствие от того, что это так. После этого добрый старик решил отправиться, и сделал это; и как в путешествиях, так и на островах он служил своим спутникам великим примером религиозной преданности, степенности и терпения. Он всегда был тверд в трудностях, о которых мы упоминали, и в первой миссии к язычникам он был одним из тех, кого отправили в Батаан. Здесь его доброта и мягкость были таковы, что завоевали добрую волю индейцев. Чтобы привлечь старших, он начал с детей, основал школу чтения и письма и учил тому и другому малышей. Тех, кто был немного старше, он учил петь, чтобы, исполняя должность ангелов, они могли славить Господа в церкви. Он был столь жаждущим спасения душ, что когда диакон отправлялся катехизировать или крестить больных, он шел также и сопровождал его — выбирая этот труд для себя, чтобы облегчить своих спутников, ибо он считал их более полезными, чем он, потому что они лучше выучили язык. Его возраст был столь велик, а труд столь тяжел, что ходьба через воду вызвала болезнь кишечника. Тяжесть болезни была такова, что, не в силах больше противостоять ей, он день и ночь испытывал постоянную боль. Его отвезли в Манилу во францисканский монастырь (наш еще не был построен), где за ним ухаживали с великой преданностью и вниманием. Он поправился и вернулся к своим трудоемким обязанностям, но та же немощь напала на него с такой силой, что он умер в том же монастыре, куда его отвезли во второй раз; и здесь он был погребен, оставив своих спутников очень печальными из-за его отсутствия. Тем не менее, они были очень уверены, что тот, кто нес для Господа столь тяжелый крест до самой смерти, будет точно так же следовать за Ним в Его славе, которая согласно Его слову даруется вместе с этим. Он был приготовлен святыми таинствами и исповедовался очень подробно и с большой частотой; и, напевая, он приглашал смерть, моля Бога забрать его в мире, теперь, когда он увидел эту святую провинцию основанной как свет для столь многих племен, которых он видел уже приходящими в церковь и крестящимися. Он попрощался с францисканскими отцами, поблагодарив их за их великую доброту и гостеприимство, которые они ему оказали; он призвал своих спутников продолжать то, что они начали, уверяя их, что, как бы ни были велики трудности и труд, даже для тех, кто здоров, есть еще большее утешение и подтверждение надежды на награду в опасностях болезни и смерти, в которых он находился; и заявляя им, что уверенность, с которой он уходил, была самой достаточной наградой за то, что он оставил в свои последние годы свой покой и свою келью ради этого и ради других больших страданий.

После смерти этого отца труд, который предстояло выполнить, лег более тяжело на его спутников, потому что его приходилось делить между меньшим числом. Можно было сказать, что почти все бремя легло на диакона, который был, так сказать, всем этим служением. Из этого можно легко сделать вывод, что, хотя молодые монахи менее значимы в таких миссиях, они более полезны для них — то есть в случаях, когда достаточность добродетели и учености восполняет недостаток возраста. Это то, что произошло не только по этому случаю, но и по многим другим, как эта провинция узнала по опыту. Ибо труды новых обращений очень велики, настолько велики, что превосходят силы юности; так что немногие или ни одно из таких обращений не было совершено без того, чтобы это не стоило смерти некоторым монахам. Когда отец-викарий наблюдал это и обнаружил себя, хотя у него было слабое здоровье, обеспеченным некоторым знанием языка, он начал облегчать своих спутников — распутывая запутанности (которых много среди индейцев-язычников) в вопросах брака, ростовщичества и угнетения, которое главные люди применяют к своим подчиненным, делая их рабами без причины или справедливости. Он уделял этому делу величайшую заботу и не меньший труд, присутствуя при расследовании таких вещей днем и ночью, и тем самым значительно уменьшая объем труда своих спутников, потому что когда они сталкивались с делом такого рода, они направляли его к нему как к вопросу его юрисдикции. В исповедях они имели больший труд в течение этого первого года; потому что в течение всего года священники не могли овладеть индейским языком так, чтобы быть способными исповедовать независимо и понимать индейцев так, как они должны. Конечно, диакон, если бы он был священником, был бы очень хорошо способен исповедовать их; и викарий-генерал имел власть освободить от требуемого возраста в случае такой необходимости, чтобы он мог быть рукоположен в священники. Его великая добродетель и неутомимое трудолюбие заслуживали этой милости; но викарий-генерал никогда не мог довести себя до того, чтобы предоставить ее, потому что он не хотел, чтобы провинция, которая должна была быть основана с такой строгостью, начиналась с того, что имела бы освобождение в столь важном деле. Соответственно, диакон был обязан ждать, пока он не достигнет требуемого возраста, что было в сентябре следующего года, 1588, и тогда он был рукоположен в священники. Этим средством и с помощью другого священника по имени фра Хуан де ла Крус, который пришел присоединиться к их компании — и который, будучи молодым, очень хорошо преуспел с языком — этот округ значительно улучшился. Они оба начали принимать исповеди, и немедленно проявились на опыте великая эффективность и превосходные результаты этого таинства — лекарства для душ, которые больны, и даже для тех, которые мертвы. Во всех регионах, где оно систематически соблюдается, получаются самые ценные результаты; но его эффекты в основном видны среди индейцев, которые просты и не имеют двуличия. Для таких его тайна очень назидательна, и она сильно воздействует на их души. Именно это, в частности, направляет и учит их; отсюда в начале христианского обучения этого племени общее исправление было ощутимо воспринято. Можно было прочитать на их лицах великую эффективность этого самого благотворного лекарства для их душ. Только в случае порока пьянства было невозможно найти лекарство, которое было бы достаточным для великих излишеств, порождаемых им; ибо хотя все индейцы очень грешны в этой частности, те из этого региона превосходили тех из остальной части страны и были знамениты этим пороком среди своих соседей. Казалось невозможным исправить ошибку, потому что это был наследственный порок их отцов и их дедов до них; и они, так сказать, выросли в него от постоянного употребления. Все же Бог открыл отцу-викарию лекарство для этого, столь мягкое, что без крови или насилия оно привело их к разуму, и столь эффективно, что за короткое время оно достигло того, что было задумано. Это заключалось в том, чтобы отдать приказы, под легкими наказаниями, что любой человек, который становился пьяным, не должен был быть принят ни в каком доме и не должен был быть посещаем в своем собственном доме; что никто не должен был общаться с ним или разговаривать с ним, или иметь какие-либо дела с ним.

Он приказал провозгласить в церкви тех, кто был наиболее виновен в этом пороке, приказывая всем остальным избегать их, как было сказано, рассматривая их как врагов Бога и презирателей Его доктрины и учения отцов; и этот способ лишения их общения с остальными был достаточен, чтобы заставить их стыдиться самих себя. Результат был таков, что они отреклись от своего обычая и злой привычки и стремились так сделать себя пригодными для таинства, что, чтобы избежать пьянства, они отказались от вина как обычного напитка. Если они пили его изредка, либо из-за нужды, либо из-за желания, они пили по правилу и мере. Настолько они отошли от своего старого излишества, что они не только стерли свою прежнюю злую репутацию, но получили для себя добрую — которую по сей день они поддерживают, к великой радости своих служителей. То же самое верно и в отношении других пороков, которые у них были, не только когда они были язычниками, но даже после того, как они были крещены, из-за плохой системы, о которой мы дали отчет. Из-за нехватки обучения они оставались в своих идолопоклонствах, как прежде, не отказываясь от ростовщичества, угнетения, лжесвидетельства и распрей, в которых они были воспитаны иметь вечные вражды. Но вскоре после того, как эти монахи выучили их язык и начали давать им наставления, изменение, которое можно было увидеть в них, было необычайным; ибо корень всех этих пороков был вырван, и так полностью, что они сами помогали в своем собственном исправлении — ибо они давали служителям информацию относительно грехов и идолопоклонств, показывая им, кто они были, кто совершал их, и где они были совершены. Таким образом было легко найти некоторые маленькие идолы, которые они держали спрятанными, которые были переданы христианским мальчикам, чтобы таскать их по всей деревне, и в конце концов были сожжены. Этим средством и наказанием нескольких старых женщин, которые действовали как жрицы и которые назывались каталонанами, идолопоклонство всего региона было доведено до конца. В вопросах реституции ростовщичества и жестокого обращения с рабами и других угнетений была некоторая трудность; ибо, поскольку зло было превращено в плоть и кровь неправедных держателей собственности, это было то же самое, что сдирать их плоть и сливать их кровь, чтобы говорить об их возвращении того, что они несправедливо держали. Все же столь велика была сила, которую учение монахов имело над ними, и столь глубокий корень оно пустило в их сердца, что они прорвались через все и с помощью Господа привели себя к точке. Таким образом, в начале своей христианской жизни они сделали что-то, что едва ли было бы сделано теми, кто вырос в христианстве, кто впитал его с молоком матери. Они дали свободу многим рабам, лишенным ее несправедливо, они восстановили ростовщичество, которое они взяли, и все, что они несправедливо держали. И это они сделали с такой доброй грацией, что было достаточно для отца предложить это, после того как он проверил дело. Был один человек, который отдал все, что у него было, потому что он обнаружил, что все это несправедливо держалось; и который сделал это без чего-либо большего, что было сделано, чтобы повлиять на него, чем простое произнесение слова. Такое чудо, как это, Бог один может совершить, который знает, как дать столь великую эффективность столь мягким средствам, как те, что были описаны. Хотя в некоторых случаях не было известно владельцев, которым могла быть сделана реституция, они не преминули сделать реституцию по этой причине; но, собрав все долги такого рода, они сделали общий депозит их для общих нужд и для бедных. Было много тех, кого нельзя было найти, чтобы получить удовлетворение, сделанное таким образом, и применение суммы было сделано к общей необходимости, как было сказано. Великая сила, которая привела к этому результату, была очевидная бескорыстность монахов, которые не желали применять что-либо к выгоде церквей на том основании, что они были общего значения, но рассматривали эти как являющиеся их особым попечением, так что таким образом они могли уверить индейцев, что во всем этом не было иной цели, кроме их собственного блага, и могли избежать всякого повода для их воображения обратного. Тот округ достиг этой счастливой точки менее чем за один год с того времени, когда эти служители взяли на себя попечение о нем, хотя он был в жалком состоянии, которое мы описали, из-за нехватки кого-то систематически и регулярно заботиться о душах жителей. Эти люди, которые всегда вели тяжбы и формировали фракции, с того времени жили столь мирно, что они предпринимают немногие или не предпринимают никаких судебных исков. Они предпочитают приходить к соглашению перед своим служителем (который не берет никаких сборов или взяток с них), чем появляться перед судами, где они потребляют свою собственность и обычно тратят больше, чем дело стоит. Это настолько верно, что когда алькальд-майор пришел туда, чтобы совершить свой визит, он и его компания были рады поспешить прочь из того округа, ибо где нет сборов, там нет прибыли; и они договорились отправиться дальше в место, где их прибыли были бы верны, потому что население не было столь мирным, как в этом регионе.

Глава XX

То же самое продолжается, и некоторые чудеса, которые последовали

[Великая работа, описанная, будучи вне человеческой силы, должна была быть от Бога; и, чтобы сделать это ясным, Бог показал Свою силу в этом регионе. В одно время отец-викарий собирался выслушать исповеди в одной из тех деревень и был встречен ведущим индейцем, уже обращенным, по имени дон Пабло Такланманок, который спросил, куда он идет. Когда он сказал: «Выслушать исповеди людей в этой деревне», индеец ответил: «Ну тогда, Отец, вы навели справки об их долгах, чтобы они могли быть способны исповедоваться?» «Я не могу знать их», ответил отец, «если они не скажут мне их; и по этой причине я позаботился наставить их в моих проповедях, что те, кто имеет долги, должны платить их». «Больше, чем это необходимо», сказал дон Пабло; «дайте мне поручение расследования долгов в этой деревне, чтобы они могли сделать хорошую исповедь». Монах поблагодарил его и отложил исповеди, чтобы он мог увидеть, что выйдет из этого предприятия. Дон Пабло сделал свое расследование с большой заботой. Он сделал запрос по всей деревне и установил, что было много ростовщичества и много других несправедливых и неправомерных актов, которые были совершены в ней. Он взял это все, записанное в памятной книге, к служителю, который управлял собой этим и делал свои запросы в исповедях, как это предлагало. Исповеди были очень точными, и таким образом многие ошибки были исправлены без какого-либо дальнейшего давления или силы, чем это. Когда он увидел, насколько полезным и необходимым было это предприятие, он сделал так, чтобы это было сделано во всех деревнях, используя идею индейца дона Пабло — которого Господь дал этим миссионерам в этом регионе как учителя; и по чьему наставлению они могли выкопать многие злые корни, которые выросли сильными с возрастом и были уверены быть великой помехой росту доброго семени Евангелия. Этот результат эти служители в то время не могли достичь, потому что они были тогда новыми; ни они не смогли бы достичь их позже, если бы индейцы молчали относительно них и следовали плохой привычке исповедовать остальное, молча об этом пункте, который для них является самой трудной вещью в нашем законе. Но поскольку они были в то время в самом начале и поскольку этот курс соблюдался со всеми и поскольку он соглашался с истиной и со всеми доказательствами, полученными доном Пабло, они все приняли это очень хорошо. Результаты были весьма благотворными для этого округа. Индейцы его пришли к тому, чтобы иметь такую репутацию за преданность, за частое посещение святых таинств, за послушание своим служителям и за мир и братскую любовь между собой — будучи свободными от сует и излишеств, к которым эти индейцы естественно склонны — что когда церковные судьи желали привести к порядку каких-либо лиц в других регионах, они использовали посылать их в Батаан из-за хорошего примера, установленного там. Господь заботился об этих индейцах с весьма любящим провидением, как Он показал особыми делами, которые Он совершил, чтобы спасти их от их курса погибели. Хотя мы должны молчать относительно большего числа, мы не можем пройти мимо некоторых. Старая индейская женщина, которая готовилась к крещению, была однажды в отсутствии от класса, и отец, под чьим попечением она была, послал мальчика позвать ее. Он вернулся, говоря, что она умирает; и отец, бегущий со всей своей силой к ее стороне, нашел ее все еще дышащей. Он был как раз вовремя, чтобы крестить ее. Сохранение ее жизни как раз до того момента изумило всех, и особенно епископа дона фра Доминго де Саласара. Несколько случаев записаны, в которых лица едва сохранялись живыми до времени их крещения. Несколько случаев также сохранены, в которых безумным лицам был позволен просветленный интервал, в котором принять святое таинство крещения. С другой стороны, дьявол сыграл некоторые трюки с отцами. Один из самых важных был обмануть их относительно характера некоторых индейских женщин, обвиненных в колдовстве. Они были столь изобретательны в сокрытии своего нечестия, что отцы отказывались слушать обвинения против них. Их дерзость достигла столь высокой точки, что по команде одной из них дьявол появился перед одним из вождей деревни, голосом, но не видом, приказывая ему уйти оттуда. Это было сказано отцу. Дьявол ответил и сказал отцу: «Ты должен верить только тому, что ты видишь». Наконец Господу было угодно открыть обман посредством больной женщины в больнице, которая заявляет, что одна из этих ведьм наказала ее этой болезнью из-за ее отказа дать ведьме маленький фрукт, о котором она просила. Расследование последовало, и было обнаружено, что они были самыми тонкими ведьмами; что они совершили великие злы и имели двух сообщников в своей работе. Они были наказаны изгнанием, и с тем эта страна была освобождена от этого злого остатка своего языческого состояния; и, хотя было больше этого сорта с тех пор, их наказание потребовало некоторого менее сурового наказания. Было число примечательных чудес, которыми Господь дал власть Своему Евангелию и Своим служителям среди этих индейцев — хотя из-за заботы, которую первые приняли, чтобы скрыть их, подробности не известны. Все же есть одно чудо, которое почти универсально во всех этих регионах; это то, что когда дьявол мучает некоторого индейца под влиянием ведьм, с которыми он сделал соглашение мучить тех, кого они желают вредить, он теряет свою силу перед командой монахов. Индейцы боятся колдовства так, что они не смеют отказать ведьмам ни в чем, о чем они просят; и таким образом они становятся хозяевами собственности, пищи и лиц всех индейцев. Дьявол изгоняется самим присутствием монахов, в то время как в их отсутствие он удерживается просто тем, что больные держат скапулярий. Все это достигается без экзорцизмов, кроме команды во имя Господа, что они должны прекратить свое мучение. Во многих случаях чудеса исцеления были совершены крещением или исповедью.]

Глава XXI

Вступление монахов в Пангасинан

Когда орден нашего отца святого Доминика достиг этих островов, индейцы Пангасинана предавались идолопоклонству и настолько ненавидели Евангелие, что, хотя служение некоторых монахов было предложено индейцам по обе стороны от них (тем, что из провинций Пампанга и Илокос), эти индейцы всегда отказывались их принимать; и они обращались с теми отцами так плохо, что, хотя были некоторые священнослужители и францисканские монахи, которые желали и пытались обратить их, они не имели успеха из-за их решительного сопротивления. Напротив, индейцы одерживали жалкие победы, вынуждая служителей своей порочностью уйти и оставить их во тьме, которую они так любили и в которой находили удовольствие. Было лишь одно место — главное селение под названием Лингаен, где проживал алькальд-майор, — в котором некоторым монахам нашего отца святого Августина удалось удержаться. Их защищали закон и жившие там испанцы, которые своим присутствием могли заставить индейцев обращаться с отцами подобающим образом, а не так, как в других селениях, где с ними не только обращались невежливо, но и едва не убили. Такое обращение привело отцов к выводу, что лучше оставить их, чего и желали индейцы, и даже того, что приказывал им дьявол, которому они служили, в тех случаях, когда он говорил с ними. Один из таких случаев произошел, когда некоторые индейцы направлялись из селений, расположенных ниже, к горам Иголот по своим обычным делам. Проходя через чащу [arcabuco], полную кустарника и терновника, они услышали очень громкий и страшный голос, жалобно стенающий и жалующийся. Индейцы в великом испуге отступили, услышав этот голос в столь суровом и уединенном месте; но, поскольку их было много, они решились последовать за ним, чтобы увидеть, кто его издал, и таким образом приблизились к месту, откуда он доносился. Хотя они продолжали подниматься на гору, они никого не видели и не приблизились к голосу, который слышали. Их тревога значительно возросла, и один из них, собравшись с духом и напрягая голос изо всех сил, спросил: «Кто ты, что так плачешь и испускаешь такие стоны?» И они услышали ответ: «Я Аполаки» — который среди них занимает место Марса у язычников-римлян, — которого можно было бы назвать их богом войны и которому они также молятся, когда отправляются в плавание или в любой путь по делам. И когда они услышали, что это их почитаемый и горячо любимый Аполаки жалуется, их испуг возрос настолько, что они почти лишились чувств, пока один из самых смелых не сказал: «Аполаки, наш анито», ибо так они привыкли называть тех, кого почитают как Бога, «для кого мы устраиваем празднества, какую причину мы дали тебе сейчас, чтобы ты так жаловался? Почему ты гремел на этих горах, внушая нам такой страх, хотя мы не сделали ничего, чтобы оскорбить тебя?» Аполаки ответил: «Я плачу, видя исполнение того, чего я боялся годами: что вы примете среди себя чужеземцев с белыми зубами, носящих капюшоны, и что они поместят в ваших домах несколько сложенных крест-накрест деревянных палок, чтобы мучить меня», ибо так он говорил о крестах. «И теперь я ухожу от вас, ища того, кто последует за мной, поскольку вы оставили меня ради чужеземцев, хотя я ваш древний господин». По сей день индейцы дают месту, где говорил демон, это имя (которое на их языке означает «у креста»), Пинабуэнлаган. Удивительно ли, что тот, кто совершал подобные вещи, едва узнав, что проповедники истины были рядом с ним, и кто так пугал индейцев, следовавших за ним, должен был заставить их обращаться со служителями Евангелия так плохо, как они всегда это делали? Именно к этим индейцам, столь не расположенным к принятию веры, был послан отец брат Бернардо де Санта-Каталина с пятью помощниками, все священники, которые прибыли туда в сентябре 1587 года. Испанский энкомендеро той страны по имени Хименес дель Пино дал им небольшой домик, ибо нельзя было надеяться, что индейцы предложат монахам какое-либо гостеприимство; напротив, они ненавидели их превыше всего. Был один человек, который предложил им, если они уйдут, чинанту золота, что составляет вес половины арробы, — настолько они были далеки от того, чтобы предложить гостеприимство нашим отцам и оказать им хоть какую-то доброту. Монахи знали все это и продолжали терпеть, что было крайне необходимо; ибо индейцы были настолько решительно настроены плохо принимать их, что монахи находились, так сказать, в пустыне, насколько это касалось всего, что человеческое общество могло для них сделать. Они сильно страдали от голода и лишений. Индейцы отказывались предоставлять им предметы первой необходимости за плату или за что-либо другое. Много раз монахам приходилось нести на своих спинах дрова и воду, и даже свои бедные маленькие кровати, когда они переходили из одного селения в другое; ибо таким образом индейцы стремились заставить их уйти, как это было принято у монахов. Но добродетели этих отцов преодолели все. Лишения, которые им приходилось терпеть, какими бы суровыми они ни были, не достигали высоты страданий, которые они желали нести ради Господа; и трудности, с которыми они сталкивались, а их было немало, не обескураживали их; и малая надежда, которую давали индейцы на обращение, не могла отнять надежду, которую давал Господь; ибо Он непременно должен был сжалиться над этими племенами, за которые пролил Свою кровь. То, что произошло, было весьма странным, и поэтому об этом не следует сообщать без свидетельства, достойного этого, а именно свидетельства первого епископа этих племен, дона брата Мигеля де Бенавидеса — монаха весьма выдающейся добродетели, о чем мы расскажем в свое время, который составил отчет из своего епископства Клименту VIII, бывшему в то время главой церкви. Этот отчет, из-за личности того, кто его написал, из-за того, что он был написан суверенному понтифику, и из-за того, что он был написан во исполнение клятвы, которую он принес как епископ этого святого престола, повиноваться и сообщать о состоянии своей церкви и епископства Его Святейшеству, должен быть свободен от всяких подозрений. Не знаю как, но каким-то образом он был напечатан; и в нашем монастыре в Валенсии есть много копий. Отчет гласит следующее: «Прошло около одиннадцати лет с тех пор, как доминиканские отцы вошли в провинцию Пангасинан. То, что произошло при обращении провинции, которая в настоящее время состоит из христиан — конечно, здесь и там встречается язычник, — таково, что мы должны возблагодарить за это Бога. Чудеса, благодаря которым эти племена были обращены, были жизнями служителей, хотя не было недостатка и в других чудесах, ибо Господь время от времени являл силу Своей руки. Сначала было шесть монахов этого ордена; и когда индейцы увидели их, они немедленно спросили отцов, когда они собираются уходить. Туземцы не видели возможности прогнать их из своей страны; и настолько они ненавидели их, что не было способа, которым их можно было бы побудить дать отцам хоть что-то поесть, даже за деньги. Так в течение трех лет они терпели многие лишения; но их мятежность не могла превзойти терпение отцов. Помимо всего этого, пять отцов заболели одновременно и находились в таком состоянии пять месяцев; но по прошествии этого времени Богу было угодно даровать им здоровье без врача, лекарств или удобств. Таково было обращение с ними со стороны индейцев, не говоря уже о том, что никто не был обращен в нашу святую веру. Епископ этих островов, дон брат Доминго де Саласар, заметив этот факт, умолял монахов оставить индейцев и покинуть их страну. Это он сделал по просьбе многих испанских капитанов. Было правдой, что эти индейцы были худшими, самыми свирепыми и самыми жестокими из всех племен в стране — непокоренное племя, которое праздновало свои праздники, отрубая друг другу головы. Но настоятель, который тогда стоял во главе провинции, не желал делать этот шаг; напротив, он сказал: «Эти плохие индейцы — те, кого я хочу, чтобы мои монахи обратили». Через три года, в течение которых они крестили лишь нескольких мальчиков (ибо туземцы не желали отдавать девочек), индейцы начали верить монахам; и начало, которое Господь избрал для этого, было следующим. Когда индейцы осознали образ жизни монахов, посты и покаяния, которые они совершали, их терпение среди лишений и тот факт, что отцы не только не причиняли им вреда, но и приходили им на помощь в их нуждах, они начали смягчаться и верить тому, что говорили монахи. Рассказывают, что один индейский вождь пришел однажды ночью к монаху и сказал ему: «Отец, ты должен знать, что я наблюдаю за вами два года и внимательно отмечал все, что вы делаете; и я вижу, что у вас у всех один образ жизни. Если один из вас не ест, то и остальные тоже; если один из вас встает в полночь молиться, то и остальные; если один из вас избегает женщин, то и все вы делаете так же. Вы все следуете одному правилу и одной дороге; вы стремитесь не получить ни золота, ни серебра; вы подвергаетесь дурному обращению и все же терпеливы; вы делаете все ради нашего блага. Поэтому я решил верить вам, поскольку убежден, что люди, которые поступают так, как вы, не обманут». Настолько высоко поднялось доброе мнение об этих доминиканских монахах среди тех людей (Бог предопределил это в Своей благости и провидении), что индейцы фактически считали тех, кто носит это облачение, безгрешными; настолько, что если дьявол иногда внушал индейской женщине непристойный сон по отношению к монаху, когда женщина впоследствии приходила исповедоваться, она не говорила: «Я обвиняю себя в том, что мне приснилось это о монахе», но «о дьяволе в облике монаха». Когда ведущие люди племени начали задумываться о том, чтобы стать христианами — их вожди уже были таковыми, как и некоторые другие, — они пришли к монахам и убедили их, что для того, чтобы все они могли быть обращены вместе, они должны прежде всего в один день отказаться от всего, что они держали по поручению дьявола; эти вещи были инструментами, которые они использовали для своих жертвоприношений. Отцы соответственно сделали так, как они желали, и с помощью этих же правителей страны было отдано бесконечное количество глиняной посуды и большое количество очень старого вина — ибо это считается вещью, посвященной дьяволу; и никто не осмеливается прикасаться к нему или приближаться к нему, кроме как во время жертвоприношения, и тогда только служитель, который его совершает. Они привыкли хранить это вино в изголовье кровати в маленьком глиняном кувшине, как святую воду. Когда они отдали все это (что они сделали с очень доброй волей), они все предложили немедленно стать христианами и познать и изучить вещи нашей святой католической религии. После того как они изучили их и были наставлены в них, им было предписано поститься сорок дней или один месяц; и общие крещения происходили накануне праздников Воскресения и Пятидесятницы. [Задолго до этого произошло чудо, в котором индеец был исцелен от ужасной грыжи после своего крещения. Это заставило индейцев рассматривать крещение как нечто лечебное, и они желали креститься всякий раз, когда болели, чтобы исцелиться; но отцы разубедили их. Они совершили ту же ошибку относительно знамения креста и в отношении самого креста. Были видения. В одно время, когда некоторые из братьев желали покинуть этот регион и отправиться в Китай проповедовать Евангелие, один из них изложил дело Господу в молитве. Ему приснилось в ту ночь, что он видит хозяина дома, одетого в длинную мантию, посылающего людей собирать урожай. Когда они пришли в одно бесплодное место, где был лишь колос зерна здесь и там, они не хотели жать его, а хотели пойти на другое поле, где урожай был богат; но хозяин сказал им: «Не хотите жать здесь? тогда вы не будете жать ни здесь, ни там». Наконец, Богу было угодно, чтобы терпением и страданиями этих служителей это племя было обращено и крещено. Сейчас они очень хорошие христиане, настолько, что некоторые из них могут вести молитву, как монахи, которые наиболее строго следуют правилам своего ордена. Это люди очень хорошего интеллекта, и часто задают очень умные вопросы и предлагают разумные сомнения. В одно время, когда монах проповедовал о милосердии Бога, умершего за людей, индейская женщина встала посреди его проповеди и сказала: «Подождите, Отец. Как вы можете говорить, что Христос умер? Вы сказали, что Христос был Бог; но Бог не может умереть». В другое время больной индеец задал вопрос, не содействует ли Бог во всем, что происходит на земле, и не несет ли Он тем самым ответственность за зло в ней. Они даже выходят за рамки требуемого, чтобы совершать дела сверхдолжного, многие из них встают в полночь молиться, когда звонит колокол к заутрене; они соблюдают посты доминиканского ордена; когда они встают, первое, что они делают на рассвете, — это приносят в жертву себя и все, что у них есть, нашему Господу; всякий раз, когда они начинают какое-либо дело, они сначала предлагают его Богу, со своими мыслями, сердцами и руками в работе. Хотя они бедны, они часто дают милостыню. Некоторые из них, всякий раз, когда едят, откладывают часть как «пищу Христа» и посылают ее какому-нибудь больному человеку. Некоторые из них постятся в течение всего Адвента, готовясь к празднику Рождества. Говорят об одной индейской женщине, что святая Мария и святой Иосиф посетили ее и ели с ней в один Адвент. Все испанцы и монахи других орденов поражены этим обращением, и особенно тем, что видят, как они отказываются от таких заманчивых пороков, как пьянство, которое раньше было очень распространено среди них — вплоть до того, что они не могли стоять на ногах, — но от которого они теперь отказались так полностью, что некоторые даже не пробуют вина. Они очень радуются преданности розарию. Сами монахи, которые являются их служителями, поражены, видя такое обращение в племени, столь варварском, столь жестоком и столь полностью преданном пороку. Их умы настроены на подготовку к смерти, так что они рассматривают все остальное — дома, имущество, детей и все мирские вещи — как нечто второстепенное. Те, кто может себе это позволить, заказывают мессы за свои души, пока они еще живы, как если бы они уже были мертвы; и дают много милостыни для этой цели. Те, у кого нет средств для этого, постятся и умерщвляют плоть. В этой провинции служители начали давать пресвятое таинство причастия туземцам, как взрослым в вере. Они готовятся к причастию с великой преданностью. Поскольку месс нет, кроме как в великие праздники, некоторые готовятся так, как если бы они причащались каждый месяц, довольствуясь духовным причастием. Рука Господня совершила это; ибо служители имели этот успех с расой, говорящей на иностранном языке, который миссионеры не знали так хорошо, как свой собственный, в то время как когда эти же люди проповедовали тем, кто нашей нации и языка, их слова не имели такого эффекта. Вина в слушателях, которые не желают извлечь пользу из того блага, которое Бог послал им». Здесь отчет Бенавидеса заканчивается. Другие отчеты были отправлены в Испанию о совершенной преданности этих людей. Один из них рассказывает, как индейцы заполняют церкви во время исповеди, постятся и регулярно причащаются; как многие из женатых живут большую часть времени не как муж и жена, а как брат и сестра — в частности, во время Великого поста и за несколько дней до причастия; как не было бы конца добру, которое можно было бы сказать об этих людях; и как некоторые из них обладают очень хорошим интеллектом и изобретательны в задавании вопросов, которые заставляют служителей размышлять. Этот отчет принадлежит отцу брату Хуану де Санто Доминго, впоследствии святому мученику в Японии. Он датирован Магалданом, селением Пангасинана, 8 ноября 1618 года. Отец брат Бернардо де Санта-Каталина или Наварро, апостол этого племени, один из отчетов которого датирован Манилой, двадцать четвертым [sic] числом тысяча шестьсот двенадцатого года, говорит, что великая забота, проявленная нашими монахами в следовании правилам ордена, дала им силу преодолеть эти непокоренные племена. Он сообщает, что число лиц, крещенных в провинции Пангасинан, выросло с нескольких новорожденных мальчиков до десяти тысяч, и что число тех в этом регионе, кто готов к небесам, постоянно растет.]

Глава XXII

О преследовании монахов индейцами в начале; и об их более позднем искреннем обращении.

Основная причина, по которой эти индейцы преследовали первых отцов, пришедших в их селения, заключалась в том, что, как только они прибыли туда, они за несколько дней построили монастырь и крошечную церковь, перед которой установили большой деревянный крест; и что после этого их величайший идол, которого называли Ана Гаолей, перестал давать ответы и оракулы, которые он обычно давал им в святилищах или храмах, которые они построили и которые назывались анитоан. Жрицы привыкли призывать эти оракулы, ибо служение идолам среди них было отдано женщинам. Эти женщины, называемые манаганито, были одеты в определенные облачения, предназначенные исключительно для этого использования, и использовали определенные сосуды, почитаемые среди них, содержащие масла, мази, благовония и духи. Со всем этим они удалялись в уединенное место, где обычно заклинали дьявола; и там дьявол говорил с ними, давая им ответы относительно их войн, их болезней и их начинаний. Какую бы вещь дьявол ни просил устами этих женщин, какой бы дорогой она ни была, индейцы приносили немедленно; и если через них он приказывал индейцам убить кого-либо, они мгновенно приводили приказ в исполнение без единого слова. Но с момента постройки церкви оракул замолчал. Индейцы чувствовали это очень сильно и приносили много жертв, чтобы умилостивить его, полагая, что он замолчал от гнева; но они не могли добиться от него ни единого слова. Он явился на горе на некотором расстоянии от селения, где некоторые индейцы рубили дрова для своих домов, и сказал им, чтобы они не изнуряли себя, прося у него чего-либо еще, потому что две вещи изгнали его из их селения. Одной из них была та прямая палка, установленная в селении, с другой поперек нее, как тело с двумя руками. Другой были те люди с волосами на головах, которые находились среди них в его селении; ибо пока они были там, он не мог вернуться в него. [Этого должно было быть достаточно, чтобы обратить их, подобно жрецу идола, которого святой Григорий Чудотворец заставил замолчать своим присутствием; но у этих людей не хватило на это ума, и они исполнились великого негодования против монахов, особенно после того, как отец лжи сказал им, что монахи намереваются убить их детей. Их гнев против невинных монахов стал настолько велик, что, если бы они не боялись испанцев, они убили бы их. Враг Божий нашел средства еще больше разжечь гнев индейцев против монахов.] Одна из индейских женщин самого высокого ранга, оказавшись беременной, когда она собиралась выйти замуж, ее родители намеревались исполнить над ней свой древний закон, который заключался в том, чтобы похоронить ее заживо вместе с виновником. Они схватили ее и пытали, чтобы заставить ее раскрыть, кто он. Она, по наущению дьявола, заявила, что это отец брат Бернардо де Санта-Каталина, настоятель всех тех монахов, и тот, против кого дьявол и индейцы чувствовали себя наиболее озлобленными, потому что он был главным служителем Евангелия. После этого, без дальнейшего расследования, ей немедленно поверили: и они набросились на него, как кровожадные волки, с целью привести в исполнение это наказание. Он не был встревожен или напуган, но заставил их пойти с ним к индейской женщине и задал ей несколько вопросов; и когда было установлено время, в которое она зачала, стало ясно, что отца не было в то время, или за много дней до или после, в том селении. Таким образом, они твердо поверили ему, в то время как они и тот, кто их подстрекал, были пристыжены и смущены. Все же хитрость женщины была полезна ей; ибо отец отплатил ей за лжесвидетельство, которое она дала, избавив ее от смерти, которую они собирались ей причинить, — ища способы добиться этого, точно так же, как дьявол искал их, чтобы творить зло; ибо доброта не менее тонка, чем злоба. Позже будет видно, какова была жизнь и смерть этого святого монаха, которого дьявол стремился дискредитировать другими средствами, но без успеха. [Дьявол был окончательно изгнан из этих селений, в которых он держал всех индейцев в жалком рабстве; ибо если он давал им некоторую свободу для порока, он требовал от них гораздо большей отдачи.] В дополнение к жертвоприношениям, которые он требовал от них, — которые, как было сказано, были дорогостоящими и которые иногда доходили даже до смерти людей, — он требовал от них совершать самые болезненные вещи в их времена утраты. Первые три дня у них не было ни крошки во рту; еще три дня у них были только фрукты; после этого, в течение долгого времени, у них были только вареные травы или коренья, без вина для питья и без чего-либо вкусного для еды. В течение всего этого времени они носили на шее маленькую золотую цепочку, которая была знаком траура; и им не разрешалось снимать ее в течение всего этого периода, если только они не убивали кого-нибудь. Как только они совершали убийство, траур и пост заканчивались; и они наверстывали упущенное, едя и выпивая без ограничений и меры. Каждая мелочь, которая случалась с ними, вызывала у них тысячу суеверий, болезненных, а иногда и дорогих.

Хуже всего были войны, которые они постоянно вели между собой, и великие притеснения, которым подвергались люди низшего класса со стороны тех, кто выше их по рангу. Эти отнимали у них имущество и делали их рабами по своей прихоти, согласно закону, что «сила есть право». Один из этих вождей-храбрецов (очень тиранический, и поэтому тем более почитаемый, боимый и уважаемый остальными), по имени Кабандай, никогда не хотел слышать об обращении в христианство — тем более, что от него потребовали бы вернуть все, что он взял несправедливостью, ростовщичеством, вымогательством и злом; ибо так он приобрел все, что имел, и был очень богат. [Бог однажды услышал молитвы монахов за него; и ночью он сказал индейцу, который был его самым близким другом, что чувствует такой сильный порыв обратиться к Богу, что не может сопротивляться ему. Он приказал своим рабам взять сундук, в котором он хранил все свое золото и богатства, отнести его в церковь и немедленно открыть. Они взломали его. Отцы спустились с хора, где они были, опасаясь какого-то зла. Они нашли его с его сундуком; он открыл его; положил к ногам отца брата Бернардо все, что было в нем, а затем бросился к ним тоже — молясь с большим чувством и со многими слезами о крещении и говоря им, что там все его состояние и состояние его детей; пусть они делают с ним, что хотят, даже если они отправят его прочь беднее, чем самый низкий из его вассалов, если только они сделают то, о чем он просит. Монахи воздали тысячу благодарностей Богу, утешили его, пообещали ему крещение и начали готовить его к нему. Будучи очень старым, он не мог выучить молитвы наизусть; но он был очень умен и очень хорошо понимал тайны веры, которым они его учили. Они соответственно крестили его, к его собственной великой радости и к утешению отцов. Они назвали его при крещении дон Пабло. Хотя он не мог выучить молитвы по памяти, он не был лишен их; ибо когда он читал розарий, вместо pater-noster он говорил на своем языке: «О, Господь мой Бог, помилуй меня, грешника», и вместо Ave Maria он говорил то же самое нашей Госпоже. И, когда он приходил исповедоваться, вместо общей исповеди он говорил: «Отец, я прихожу к твоим ногам, чтобы открыть свои грехи и получить прощение за них от Бога нашего Господа». Он исповедовался с большой ясностью и раскаянием, воспитывал своих детей в страхе Божьем, стремился к тому, чтобы все люди его страны были крещены, и жил образцовой жизнью. Он прожил восемнадцать лет христианином. Его смерть произошла при следующих обстоятельствах. В то время как отец брат Бернардо исповедовал индейцев, в один Великий пост, в церкви Биналатонгана, дон Пабло пришел пешком и сказал: «Отец, исповедуй меня, ибо я умру сегодня». Он попросил отца прийти и отслужить мессу, и дать ему напутствие. В тот же день он умер.

Не менее примечательным было обращение другого великого вождя селения Магалдан по имени Касипит, который был на грани убийства францисканца, настолько он был противен вере. Этот индеец уже повалил его на землю, чтобы убить жестоким кинжалом, который они используют, когда другие помешали ему. Когда теперь наш орден пришел в его страну, он принял это так плохо, что отправился в Манилу, чтобы договориться об отзыве монахов из его селения; и для осуществления переговоров он предложил своему энкомендеро половину своего имущества, которое было значительным. Его жена по имени Лало была первой обращена проповедью отца брата Педро де Сото. Она была крещена как донья Грасия. Ее усилиями муж был обращен и крещен со всей своей семьей и своей большой свитой. Он обычно собирал людей своего селения возле церкви и обращался к ним, призывая их к делам милосердия простыми и разумными словами; но с таким рвением и преданностью, что заставлял их всех плакать, даже монаха, который спрятался, чтобы подслушать. Он вел очень религиозную жизнь, направляя свое домашнее хозяйство в привычках благочестия. Так же поступала и его жена; и добрые люди направляли своих рабов уделять столько же внимания своим религиозным обязанностям, сколько работе, которую они делали для них. Однажды, когда один из его рабов умер и его невозможно было похоронить на церковном кладбище из-за наводнений, старик решил отнести раба в другое селение, которое из-за своего более высокого расположения не было затоплено, и похоронить его в церкви там. Река была полна деревьев и бревен, которые могли перевернуть его лодку, течение было очень сильным, и в нем было много водоворотов. Также была опасность от кайманов, которые в то время года наиболее опасны и чаще всего нападают на маленькие лодки. Дон Педро не был невежественен относительно рисков для такого старика, как он, ибо ему было более ста лет, хотя он не потерял никакой своей силы. Несмотря на просьбы всей своей семьи, он предпринял эту попытку, неся раба в селение Сан-Хасинто. Старик, когда добрался туда, был весь мокрый и продрог от холода дождя, который прошел, и ветров, которые дули на него. Он похоронил раба и пошел домой, счастливый тем, что выполнил свой долг так благородно. Когда один из его рабов умер случайно, не успев исповедоваться, добрый дон Педро принял это близко к сердцу, как если бы это был его собственный грех. Из этого примера можно увидеть, какими преданными христианами стали те индейцы, чье обращение было столь трудным.]

Глава XXIII

Некоторые чудеса, совершенные Богом в Пангасинане в начале проповеди в этой провинции

[Хотя Господь не совершил так много чудес в этой провинции, как в первобытной церкви, поскольку это было основанием всех церквей с тех пор, Он все же дал авторитет проповеди Своего Евангелия в этих регионах многими чудесными делами. Отец брат Алонсо Монтеро, сын провинции Мексика и уроженец Кастилии-ла-Вьеха, говорит нам, что за два года, в течение которых он был в этой провинции, ни дня не проходило без чуда. Через год, в течение которого не было сделано никаких обращений среди индейцев из-за их ожесточенности сердца, отцу брату Бернардо показалось, что пришло время нарушить молчание, которое они хранили до того времени. С помощью индейского вождя, который был обращен в Маниле, по имени дон Хуан де Вера, и его брата, который был старостой того селения, они посетили все дома, прося людей позволить им крестить детей. В одном доме у них был ребенок, и они спрятали его. Когда отец брат Бернардо попросил его, они сказали ему, что у них нет ребенка. В скорби он повернулся к своему спутнику, отцу брату Луису Гандульо, и сказал: «Здесь был ребенок, и они не хотят дать мне его. Попроси его, ваше Преподобие, может быть, они дадут его тебе». После того как они отказали и ему, ребенок поднял голову, и когда отец брат Луис открыл свои объятия и сказал ему на кастильском языке: «Иди ко мне, дитя моего сердца, которое не знает блага, которое ты теряешь, будучи скрытым от святого крещения; иди к нам. Я обещаю тебе заботиться о тебе и делать тебе добро», ребенок, как если бы он понимал кастильский (из которого он не знал ни слова), и как если бы у него был смысл знать, что для него выгодно, оставил свою мать и своих родственников, чтобы пойти к монаху, не сводя с него глаз, как если бы благодаря его за добрый совет, который они давали ему. Он пошел с монахом и был крещен, и оказался очень совершенным христианином, как сделанный таковым чудом. Старик раздражал их, говоря против них на своем языке и следуя за ними повсюду. Когда отец брат Луис взял его за руку и любезно увещевал его, индеец, который не понимал языка, начал кричать и сказал: «Отпусти, Отец; я не хочу становиться христианином». Они продолжали это некоторое время, пока отец не отпустил его. Несколько дней спустя два отца снова увидели его; и отец брат Луис, который много молился за него в промежутке, указал на него отцу брату Бернардо и сказал: «Давай спросим его сейчас, хочет ли он быть христианином». Он согласился и был крещен. Девочка родилась слепой, и ее родители были настолько опечалены, что, как жестокие варвары, планировали убить ее. Монахи знали об этом и молились Богу, чтобы Он соизволил дать облегчение. Отец брат Маркос де Сант-Антонио взял на себя дело спасения этой души. Он поговорил с родителями ребенка; но они не хотели отдавать ребенка и предложили продать ее. Они договорились о восьми реалах; и монах взял ребенка и крестил ее. При ее крещении Господу было угодно дать ей не только свет Своей благодати, но и свет телесного зрения; и ее глаза стали чудесно ясными и красивыми. С этим открылись и глаза родителей, и они начали отдавать своих детей для крещения, особенно потому, что это было не единственное чудо, совершенное среди крещеных детей. Чтобы они не подумали, что сила этого самого необходимого таинства имеет эффект только на детей, индеец, который был ранен в живот, так что его внутренности вывалились в большом количестве и он, казалось, был близок к смерти, был умоляем монахами креститься. Он, однако, отказался и даже не был под влиянием, когда они однажды сказали, что это святое таинство иногда исцеляло тела, так же как и души. Монахи пришли и сделали все, что могли, чтобы отогнать муравьев, которые приходили кормиться его внутренностями. На нем уже был запах смерти; и, когда он почувствовал, что смерть близка, он попросил крещения. Когда он был крещен, его внутренности втянулись обратно, рана закрылась, и он был так здоров, как если бы такой вещи никогда не случалось. Ряд подобных чудес исцеления был совершен. Индейцы были удивлены, видя, как монахи приходят к ним безоружными и одни, в то время как другие испанцы всегда приходили в большом количестве и с огнестрельным оружием — даже тогда не считая себя в безопасности, а действуя с большой осторожностью. Монахи, однако, ходили беспечно. Когда индейцы советовались с дьяволом, согласно своему обычаю, прежде чем расправиться с кем-либо, он отвечал им, что монахи не ходят без защиты; что их сопровождает вооруженный ангел с крестом на челе и другим на щите. Индейцы никогда не видели такой вещи и не могли придумать вымысел, потому что никогда не видели картины и не слышали упоминания о такой материи. Таким образом они узнали, что дьявол не так силен, как они полагали, поскольку он был вынужден признать, что есть один сильнее его. Другой индеец-язычник, который позволил крестить своего ребенка, был вознагражден видением, благодаря которому он был обращен. Он отослал всех своих жен, кроме первой, хотя любил другую и лучшую. Он построил в своем селении, называемом Габон, монастырь и церковь для монахов, более вместительные, чем те, что у них были. Дьяволы были изгнаны святым таинством крещения, и дети были возвращены к жизни. Когда язычники насмехались над некоторыми христианами за то, что они ходят в церковь в воскресенье и пренебрегают своими полями, Богу было угодно послать нашествие саранчи, которая пощадила поля христиан. Здесь можно было бы записать еще много чудес, о которых у нас есть отчеты от монахов великой добродетели; и есть еще большее число, которые они пропустили и не упомянули.]

Глава XXIV

Прибытие в эту провинцию отца брата Хуана Кобо и других монахов

Хотя отец брат Хуан Кобо и другие отцы не приехали в первом плавании по причинам, которые были даны, они всегда думали об этой провинции и тосковали по ней. Поэтому, когда отец брат Хуан Крисостомо почувствовал себя немного лучше, хотя он не был здоров, они начали немедленно думать о возобновлении путешествия, которое его тяжелая немощь неизбежно прервала. Отец брат Хуан Кобо имел ту же идею; и даже если бы он этого не сделал, дела шли таким образом, что он был бы обязан оставить все дела, которые удерживали его в Новой Испании, и отправиться на Филиппины. Его хорошо известная ученость, его великая добродетель и его рвение к чести Господа, вместе с его великой благоразумием и высоким мужеством, и всеми другими качествами, необходимыми для совершенного проповедника, были хорошо известны, и орден требовал от него проповедовать в Мексике. Он выступал против великих скандалов, которые происходили в то время, так что вице-король (который был самым виновным лицом) приказал его изгнанию на Филиппины, куда власти Новой Испании обычно отправляют преступников, которых они хотят наказать. Отец брат Хуан принял свое изгнание с великой радостью, отчасти из-за желания, которое он имел совершить путешествие, отчасти из-за удовлетворения, которое он чувствовал, приходя сюда как изгнанник за выполнение своего долга как проповедника, как Бог повелел. Это самая восхитительная, хотя и скрытая манна, сладость которой знают только те, кто оказывается в таком состоянии, как это; ибо это страдание за Бога, который является самым щедрым вознаградителем услуг, совершенных для Него — тем более страданий, предпринятых ради Его чести. На том же основании — а именно, проповедовав по этому случаю против совершителя тех скандальных дел — вице-король отправил в изгнание отца брата Луиса Гандульо, человека весьма выдающейся добродетели, о котором позже будет необходимо дать очень полный отчет. Когда он услышал приговор об изгнании, он упал на колени и воздал многие благодарности Господу за доброту, которую Он проявил к нему, почтив его, позволив ему страдать изгнанием за любовь к Нему. Два изгнанных монаха присоединились друг к другу и получили немалое удовольствие от компании друг друга. У них было много причин для этого, ибо они оба отправлялись к одной и той же цели; и Бог вел их теми же средствами. К отцу брату Хуану Крисостомо присоединились несколько: отец брат Хуан Гарсия, выдающийся монах и служитель индейцам в Новой Испании, который впоследствии имел величайшее значение в этой провинции; отец брат Томас Кастеллар, очень религиозный монах; брат, более известный в этой стране под именем «Святой Монах», чем по своему собственному имени, которое было брат Педро Мартинес; и брат брат Хуан Деса, который пришел заботиться об отце брате Хуане Крисостомо в его болезни. Все они собрались вместе из-за славы провинции, которая распространялась повсюду — что она начиналась с такой великой реформации внутри себя и с рвением к обращению столь многих племен. Это были семь монахов всего; и, когда они были на грани отъезда, отец брат Хуан Кобо пожелал попрощаться с одним из своих друзей, священником большой добродетели по имени Хуан Фернандес де Леон, который жил очень образцовым образом в Гуастепеке. Когда они достигли туда, они нашли дом, где он жил, плотно закрытым. Они кричали ему много раз, но добрый священник, который был внутри, не ответил, так тщательно он защищал свое уединение. Было необходимо достать лестницу и залезть в окно. Добродетельный священник радовался много, видя отца брата Хуана, и, когда он узнал, куда они все собирались, предприятие понравилось ему также настолько, что он немедленно решил поехать с монахами на Филиппины. Он выполнил свой план, подал очень благородный пример в жизни и после своей смерти был и почитается как святой, наш Господь доказывает его святость чудесами. Мирянин большой добродетели по имени Хуан де Сория, когда он увидел людей такой добродетели, совершающих это путешествие, совершил то же путешествие в их компании, желая принять облачение в той провинции, как он и сделал, когда достиг островов. С этими двумя добрыми спутниками компания значительно увеличилась в добродетели, хотя она не была очень велика в числах. Они решили совершить свое путешествие немедленно; и достигнув Тислы [т.е. Тикстла], которая находится недалеко от порта Акапулько, они были проинформированы, что готовится для Филиппин судно, маленькое, старое и в плохом состоянии, и так нагруженное людьми, солдатами и матросами — поскольку они удвоили число тех, кто нужен для навигации судна, потому что матросы требовались в Маниле, — что для них было невозможно сесть на борт. Новости огорчили их сильно, и чтобы убедиться в правде этого, они отправили в порт отца брата Хуана Гарсию и брата брата Хуана Дезу, которые нашли все правдой, что было сказано о судне, и больше. Оно было так тяжело нагружено, что было в воде выше шпигатов, не приняв на борт людей, которые должны были идти как пассажиры, которых было немало. Монахи вернулись с этим отчетом и повторили то, что им сказали в порту — а именно, что невозможно взять на борт больше, самое большее, одного или двух священников, которых они могли бы иметь с собой в случае опасности, чтобы исповедоваться им; и что если должно быть только два, то лучше бы это были изгнанные. Они все были глубоко огорчены — те, кто остался, потому что они должны были отказаться от своего святого предприятия; и те, кто должен был предпринять его, потому что они должны были быть отделены от такой компании. Поскольку они были так близко к порту, они подумали, что все они спустятся и попрощаются с теми, кто собирался отплыть. Отец брат Хуан Крисостомо один, будучи таким немощным, остался в Тисле. Когда они достигли порта, они увидели, что согласно человеческому разуму больше нельзя было взять на борт, чем то, что им сказали; но поскольку они были научены направлять себя другими и более высокими мотивами, они не были обескуражены, но были очень настойчивы с Господом в молитве, все священники говорили мессу и просили Его помощи. Затем с новой уверенностью они пошли поговорить с теми, кто отвечал за отправку судна, чтобы убедить их дать монахам место в нем. Пока они были заняты этим, они увидели судно, выходящее в море и начинающее свое путешествие — будучи в большей спешке, возможно, чтобы эти новые пассажиры не были допущены в дополнение к великому (и действительно чрезмерному) числу, которое уже шло. Когда они увидели, что их оставляют позади, они нашли очень маленькую лодку; и без дальнейших запасов или другого оборудования они сели на борт. Оказавшись там, они умоляли так хорошо — и что более важно, Господь так сильно помог им и дал им такую великую милость у лиц на борту, — что они допустили шестерых: брата Хуана Кобо, брата Луиса Гандульо, брата Хуана Гарсию, брата Хуана Деку, четырех монахов; и отца Хуана Фернандеса де Леона и Хуана де Сорию. Мгновенно, не ожидая дольше, они подняли паруса с попутным ветром, в Масленичный вторник, 1588 года. Они были без запасов, одежды или провизии, будучи зависимыми исключительно от провидения Господа и от милостыни, которую они могли получить от людей на корабле; они были малы, в любом случае, в таком путешествии — и тем более в этом, ибо они отправились из порта, где население было так мало, что они не могли обеспечить себя так хорошо корабельными запасами, как они могли бы в других местах. Судно едва вышло в море, как было обнаружено, что оно протекает и набирает много воды. Пилот, который был очень искусен и очень мужественен, пошел прямо к отцам и велел им поручить корабль Богу; ибо, если молитвы добрых людей не спасут его, он будет уверенно затонуть в первом маленьком шторме, и они утонут. Они взялись сделать, как он просил, и было хорошо, что они сделали так. Однажды ночью поднялся великий шторм, с великим скоплением облаков и яростными ветрами; и хотя ветер не был благоприятным, пилот приказал поставить паруса на корме — позволяя кораблю идти по ветру, потому что судно не могло идти круто к ветру. Шторм был таков, что, хотя пилот стремился скрыть свою тревогу и отдавал свои команды очень тихим тоном, чтобы не возбуждать пассажиров и не приводить их на палубу, чтобы увидеть свою собственную смерть и помешать матросам; все же, несмотря на всю эту заботу, монахи почувствовали его страх. Будучи в тревоге от ярости ветров и рева моря, и осознавая опасность, они предались молитве; и с внешним молчанием они произносили голоса своих душ Господу, прося Его жалости. В полночь они услышали, как пилот сказал, хотя и тихим голосом, что он хочет, чтобы принесли топоры, что является предварительным условием для того, чтобы срубить мачты. После этого отец брат Луис Гандульо оставил остальных молящимися и поднялся в талию корабля. Он смотрел на море в молчании; его ярость ужасала его; он поднял глаза к небесам и увидел их все окутанными глубочайшей чернотой. Вместе с тем море было белым от волн, которые ревели и разбивались друг о друга, посылая брызги; ему казалось, что все испанцы скоро будут похоронены в них, настолько могучими они были, и судно таким слабым. В этот момент его охватило странное осознание своих грехов, которое не дало ему возможности думать о грехах других и заверило его, что его собственные прегрешения были единственной причиной этого страшного шторма.

[Он вернулся на свой пост и упал на колени перед Христом, который был там, молился Господу, пока не почувствовал уверенность, что Он слышит его, и обратился к Деве Розария. Она явилась ему в видении и обещала свою помощь. Когда пилот вошел, выкрикивая: «Отцы! бросьте какие-нибудь реликвии в море, ради любви Божьей! Прочитайте какие-нибудь литании, чтобы Господь имел сострадание к нам! Я обещаю им зажженный фонарь», отец Луис ответил, что они все будут в безопасности. Они бросили в море реликвию святой Марии Магдалины и Agnus Dei, и начали свою литанию. Звезды начали появляться, и вскоре шторм прошел. Отчет о видении и чуде повернул сердца моряков и пассажиров, на время, к благу их душ; но после Пасхи, как это обычно бывает среди мирских людей, они вернулись к своему расслабленному образу жизни, и особенно к азартным играм, со всеми злами, которые обычно сопровождают их. Одно страшное святотатство было совершено игроком, который изуродовал изображение Христа и Девы, чтобы наказать их за свои проигрыши; но который раскаялся под служением отца брата Луиса. Наконец, они все благополучно достигли Манилы.]

Глава XXV

Выборы первого провинциала и первая провинциальная глава

Хотя монахи прибыли в предыдущем году, и хотя второе воскресенье после Пасхи 1588 года уже миновало (обычный день проведения провинциальных капитулов), отцы, будучи в столь малом числе, ожидали прибытия тех, кто следовал из Мексики. Соответственно, капитул был созван отцом викарием-генералом двенадцатого июня, и дефиниторами были избраны отец брат Диего де Сориа, викарий монастыря в Маниле, где проходил капитул; брат Хуан Кобо; брат Хуан де Сан-Томас, викарий Батаана; и брат Бернардо де Санкта-Каталина, викарий Пангасинана. Они и остальные избрали первым провинциалом новой провинции отца брата Хуана де Кастро. Первым актом, принятым на этом капитуле, стало утверждение общих ордонансов, составленных для основания этой провинции, когда основатели находились в Мексике. Капитул постановил, что следует проявлять особую заботу о том, чтобы никакие министерские обязанности не принимались в качестве приходских, а лишь как благотворительные — с правом отстранения при должном уведомлении епископов. Также было определено, что эти ордонансы должны быть прочитаны и разъяснены монахам, которых предстояло привезти из Испании, дабы, если они одобрят их, они могли приехать, а если не решатся взять на себя их исполнение, могли остаться; и никто не мог бы жаловаться, что был обманут, если бы оказался обязанным их соблюдать. На этом капитуле провинции было дано славное имя нашей Девы Розария, к которой все монахи особенно желали принадлежать; они также избрали своим особым заступником и покровителем ту, что была апостолом апостолов, святую Марию Магдалину, в день которой они достигли порта на этих островах и с чьей помощью (которую они тысячу раз испытывали в ордене) надеялись на самый полный и славный успех в том, что предпринимали. Монахам было предписано обращаться с индейцами с великим милосердием и духом доброты, как с возлюбленными сынами, проявляя любовь, которую мы чувствуем к ним, не только словами, но и делами, и стремясь привлечь их любовью. Если когда-либо потребуется наказание, оно не должно исходить от наших рук, чтобы не случилось с нами, как говорил святой Григорий, того, что исправления превратятся в оружие гнева. Монастырю в Маниле они дали титул приората и назначили первым приором отца брата Диего де Сориа. Они приняли викариат нашей Девы Розария в Макао и назначили его викарием отца брата Антонио де Арседиано. Также они приняли викариат нашего отца святого Доминика в Биналатонгане, назначив его викарием отца брата Бернардо де Санкта-Каталина; также викариат нашего отца святого Доминика в Батаане, викарием которого был отец брат Хуан де Санкто-Томас; также викариат Габона, викарием которого был отец брат Хуан де Сан-Педро-Мартир. Они назначили проповедником-генералом отца брата Мигеля де Бенавидеса, а лектором монастыря — его же, ввиду его великих способностей и таланта. Этот отец и отец брат Хуан Кобо весьма преуспели в изучении китайского языка и взяли на себя ответственность за миссию среди китайцев, которой, из-за ее великой трудности, никто до этих отцов не посвящал себя. Отец брат Хуан Кобо произнес первую проповедь для китайцев. Наконец, на этом капитуле отец провинциал и дефиниторы отправили полный отчет преподобнейшему генералу ордена, который ответил, подтвердив создание новой провинции и благороднейшим образом поздравив ее основателей. Перевод этого письма на испанский язык приводится полностью. Его суть заключается в следующем: «Преподобнейшие отцы: Ваши письма с Филиппинских островов от 22 июня 1588 года были получены и прочитаны с великим удовольствием на генеральном капитуле ордена, состоявшемся в этом, 1592 году, в монастыре Сан-Хуан и Сан-Пабло в Венеции. Мы радуемся, что ваше рвение и усердие в распространении католической веры готовы восстановить орден от того разорения, которое мы здесь видим и испытываем каждый день из-за великой язвы ересей. Вы спускаетесь на кораблях в море и видите великие чудеса Божьи. Вы подобны мистическим животным, чьи крылья соединены между собой, что заставляет других лететь ввысь, пока они ступают по земле. Мы одобряем ваше учреждение провинции на Филиппинских островах, подтверждая ее в правах и привилегиях, которыми пользуются другие провинции того же ордена; мы также подтверждаем в должности провинциала упомянутой провинции преподобнейшего отца брата Хуана де Кастро. Все это было бы внесено в акты генерального капитула, если бы не небрежность печатника». Письмо датировано Миланом, 3 ноября 1592 года, и подписано братом Иполито Мария Викариа, магистром-генералом Ордена проповедников, и магистром братом Пабло Каструсио, провинциалом Святой Земли.

Вскоре после избрания первого провинциала скончался отец брат Грегорио де Очоа. Он вел святую, щепетильную и благочестивую жизнь. Он был одним из тех, кто был назначен для обращения провинции Пангасинан, где лишения, трудности и нехватка самого необходимого привели к болезни всех братьев, кроме отца брата Бернардо де Санкта-Каталина. Отец брат Грегорио страдал больше всех остальных. У них не было ни врача, ни лекарств, ни утешений. Они хотели приготовить бульон, чтобы принимать килитес, которые использовали как слабительное, но индейцы, желая прогнать их, отказывали им в дичи, необходимой для бульона; и отец брат Грегорио заболел настолько сильно, что его пришлось отправить обратно в Манилу для лечения. Там ему стало немного лучше, и он взялся за работу по обучению грамматике от имени ордена, но снова заболел и скончался.

Глава XXVI

Основание еще одной церкви в Пангасинане и первая визитация отца провинциала

После капитула отец брат Бернардо де Санта-Каталина и новый викарий Габона отправились в Пангасинан, взяв с собой в качестве помощников отца брата Луиса Гандульо и брата Хуана де Сориа, послушника ордена. Эти пополнения были крайне необходимы и облегчили труд тех, кто уже находился там. В Пангасинане, будучи не в силах привлечь к крещению тех, кто был в зрелом возрасте, они направили свои усилия на получение детей — зачастую безуспешно, но иногда добиваясь успеха. В праздник нашей Девы Августовской они крестили шестьдесят человек, всех, кого смогли собрать. Индейцы, обещавшие своих детей, часто не позволяли монахам забрать их, таким образом избавляясь от настойчивости отцов; или же они поддавались влиянию язычников-индейцев, которые питали отвращение к крещению. Отцы молили Господа, чтобы они не потеряли никого из своих, и Он услышал их, и достаточное количество детей было добровольно предложено, чтобы составить общее число в шестьдесят. Люди собрались, чтобы посмотреть, что монахи будут делать с детьми; и отец брат Педро де Сото проповедовал им о действии этого святого таинства, и впоследствии в подтверждение его слов были явлены чудеса.

Господь смягчил эти ожесточенные сердца, и в Биналатонгане и некоторых других деревнях, где никто из взрослых не был обращен, на монахов уже не смотрели с такой ненавистью, как прежде. Только жители Габона оставались такими же упрямыми, как и раньше, и не желали допускать в деревню нового викария, брата Сан-Педро-Мартира, и его спутника. Для жилья они смогли получить лишь одну маленькую хижину, где едва могли поставить алтарь и развести огонь. Поэтому они решили отправиться в близлежащий поселок под названием Каласиао, где испанец, которому индейцы платили дань, купил для них хижину за четыре реала. Когда они пристроили навес, это жилье стало не таким уж плохим, как прежнее, и они могли обитать в нем с меньшей опасностью для своих жизней, ибо в Габоне индейцы замышляли их убить. Когда отцы услышали эту новость, была полночь. Люди в городе пили, и, как сообщили монахам, планировали их смерть. Новость была совершенно неожиданной для монахов, и они не могли бежать, так как не знали местности. Они прождали ту ночь, вверяя себя Господу, ради Которого их жизни были бы хорошо потрачены на проповедь Его Евангелия. На следующий день они отправились в Каласиао. Индейцы крайне ревнивы, и хотя они были рады, что монахи покинули их деревню, они были раздосадованы тем, что отцы ушли в Каласиао — деревню меньше их собственной, где, как они думали, им придется нести для погребения тех, кто умер в христианской вере; поэтому они собрали совет и постановили, что никто, будь то здоровый или больной, не должен креститься, и что ни один больной не должен осмелиться пригласить отца, чтобы тот навестил его. Если бы отцы знали об этом решении и его причине, они бы исправили это, вернувшись жить или умереть в Габон. Так они остались в этой другой маленькой деревне, хотя ежедневно ходили в Габон и другие близлежащие деревни, чтобы оказывать помощь в нуждах индейцев, и особенно навещать больных. Во время одного из таких визитов отец брат Луис Гандульо и отец Маркос де Сан-Антонио увидели человека, который был очень болен. Когда они убеждали его креститься, он ответил бранью и оскорблениями. Отцы спросили людей в доме, какой болезнью он страдает, и те сказали, что его мучает очень сильный отек, и он не позволяет им лечить его. Тогда отцы тщательно осмотрели его и обнаружили ужасный абсцесс, распространяющийся от бедра по всему животу; они вскрыли его силой и выпустили большое количество гноя. Находящиеся в доме, увидев этот гнилой и зловонный гной, разбежались от монахов, в то время как сам человек продолжал оскорблять их. Они ответили ему смиренно, сказав, что подарили ему жизнь. «Даже если я умру, — сказал он, — никогда не возвращайтесь». Человек выздоровел и со временем был обращен. Это и другие дела милосердия, и особенно исцеление женщины, страдавшей от отвратительной проказы, которую бросили ее родственники, завоевали для отцов любовь этих индейцев. Наконец, даже вождь тех, кто планировал убить монахов, отдал своего ребенка для крещения, а затем и сам предложил себя для крещения. Крещения в церкви начались в октябре 1588 года. Когда порочность этого региона была преодолена, в соседних деревнях было построено много других церквей, и кротость овец, посланных Господом, возобладала, как она всегда преобладала, над кровожадными волками язычества. Примерно в то же время новый провинциал — если можно назвать новым того, кто уже дважды занимал должность провинциала до этого — предпринял визитацию своей новой провинции. Это был второй год с тех пор, как он прибыл, и провинция значительно выросла; в то же время его сыновья и братья страдали от великих лишений, живя среди народа без Бога, закона или справедливости. Чтобы разделить их дискомфорт и помочь им в трудностях, он отправился навестить их. В Батаане он нашел все в таком же хорошем порядке, как если бы новые обращенные впитали христианство с молоком матери. Господь начал являть этим индейцам великую милость, как духовную, так и временную. Он даровал им череду плодородных лет, что, будучи земледельцами, они ценят больше всего остального. Они также видели, как землю посетила великая чума саранчи, которая поразила поля язычников, но оставила поля христиан нетронутыми. С этого времени стало меньше болезней и смертей, чем когда они были язычниками. Этому улучшению здоровья способствовало усердие миссионеров, которые распорядились построить во всех деревнях дома, служащие больницами. Туда они велели приносить больных бедняков, посвящая себя с усердием заботе об их телах и душах, и отнимая пищу у самих себя, чтобы отдать ее им. Этим самопожертвованием и благочестием они предотвратили многие смерти, и многие ужаснейшие смерти; ибо, поскольку это земледельческое племя, больные страдают много, и часто даже умирают без таинства, потому что их сородичи обязаны уходить на свои поля и не оставляют никого, кто мог бы позаботиться о больном. Так что у них были в этих больницах, и есть до сих пор, все необходимые средства, ибо больницы существуют и поныне; и больные получают в них уход, телесный и духовный, лучше, чем в собственных домах. Ценность этих больниц была испытана во время эпидемии, во время которой немногие из тех, кто находился в больницах, умерли, в то время как в соседних деревнях, где не было больниц, были бесчисленные погребения.

Когда святой провинциал достиг Пангасинана, он увидел своих монахов, преследуемых индейцами, на которых они изливали благодеяния — не только для их душ, но и для их тел, что было единственным, что дикари понимали и ценили. Он увидел их без предметов первой необходимости, лишенными даже пищи как во время болезни, так и в здравии; он увидел их жилища столь малыми, что четыре реала было слишком много, чтобы платить за них. И все же, при всем этом, он видел их счастливыми и активными, путешествующими из одной деревни в другую, как будто им ничего не недоставало. Впрочем, не было ничего удивительного во всем этом, ибо милость Божья к ним была столь ясна, что не только они, но и индейцы-язычники были вынуждены признать ее. Таким образом, против их воли, их сердца смягчались добром, которое отцы делали им. Добрый старец со слезами восторга видел многие чудеса, которые Господь сотворил, чтобы придать авторитет Своим проповедникам и Своему Евангелию среди этих племен; бегство дьявола из тех деревень, где прежде он спокойно царствовал, крещения, которые начали совершаться, благочестие новокрещенных. Он видел многие новые церкви, построенные в деревнях, бедные как здания, но богатые плодами для Бога, которые предстояло собрать в них.

Глава XXVII

Провинция берет на себя миссии среди китайцев и последующие результаты

Хотя рвение к благу душ, с которым монахи прибыли в эти края, было всеобъемлющим по своему охвату и включало все те народы, которые не знали своего Бога и служили дьяволу, они всегда были наиболее глубоко затронуты всем, что касалось обращения великого Китайского королевства. Оно несравненно больше по численности населения и выше по характеру своих людей, которые обладают большим интеллектом и большей цивилизованностью. Поэтому тем более прискорбно видеть их столь слепыми в том, что касается их самих, и столь преданными своей слепоте, что ни о чем они не заботятся так, как о том, чтобы закрыть двери своих душ перед светом; ибо они верят, что нет истины, о которой они не знали бы, и нет народа, который был бы более развит, чем они. Возможно, эта гордыня и самомнение являются причиной того, что Господь оставил их так надолго в их заблуждениях, подходящее наказание для тех, кто, превозносясь дарами природы, презирает дары благодати — подражая в этом Отцу Гордыни, который таким образом потерял все свое благо и сделал себя неспособным вернуть его. Но поскольку этот народ, будучи людьми, способен осознать свою ошибку, всегда есть надежда, что с помощью Господа они одумаются. Желание обратить их было величайшим и самым важным мотивом, который был у основателей этой провинции для приезда сюда; и когда они прибыли, они всем сердцем принялись за изучение языка, не слишком боясь его. До того времени, хотя многие желали изучить его, никто еще не был способен преодолеть его великую трудность; таким образом, было невозможно окормлять китайцев или учить их на их собственном языке. Господь благоволил замыслам монахов, видя, что, хотя эти замыслы касались столь необычного дела, они проистекали не из самомнения, а из горячих пожеланий блага тем душам и из совершенной уверенности, что, поскольку Господь требовал, чтобы эти люди были крещены, Он предоставит язык, на котором их можно будет окормлять. Именно с этой верой, не колеблясь перед любым трудом, в первое Богоявление, которое было в 1588 году, отец брат Мигель де Бенавидес смог торжественно крестить трех китайцев, хотя он уже крестил многих других, которые просили о крещении на пороге смерти. Это было в течение шести месяцев с того времени, как монахи ступили на эту землю. Епископ был очень доволен, потому что он сильно желал и стремился к этой цели, не будучи в состоянии достичь ее прежде, и теперь видел свои желания исполненными. Тем не менее, он даже тогда не поручил им служение среди китайцев, не пригласив предварительно взяться за него каждый из трех религиозных орденов, которые были в стране, когда прибыл наш орден; и не получив от всех них ответа, что они не могут предоставить монахов для изучения этого языка и окормления этого народа на нем. Тогда он, со всем этим оправданием, передал им упомянутое служение и предоставил им лицензию на строительство новой церкви для тех, кто уже был христианином или кто позже станет таковым. Они получили ту же лицензию от губернатора Сантьяго де Вера; и во исполнение этого мандата они вступили во владение этим служением и построили новую церковь недалеко от деревни Тондо, в другой новой деревне под названием Байбай. Церковь была посвящена нашей Деве Очищения, и в нее были назначены превосходные коллеги брат Мигель де Бенавидес и брат Хуан Кобо, которые мужественно боролись с новым языком и чудесно преодолели его трудности, хотя они были столь велики. Они проповедовали и учили на нем не только в церкви для христиан, но также и для остальных из них, язычников, в их Париане — как называется большой город, образованный теми, кто каждый год приезжает из Китая в этот город Манила по делам. Они были очень довольны и восхищены чудесным обращением некоторых китайцев. Эти обращения совершались не только в случае тех, кто приходил с частотой и благочестием слушать проповеди и обращения, сделанные для этой цели, но даже в одном случае, когда человек просто слышал их повторение другими. Обращенный, о котором идет речь, жил в Париане, где все были язычниками; и он не понимал ничего из того, что они слышали, кроме того, что были монахи, которые учили закону Божьему на китайском языке. Этот человек лежал больной и был охвачен великим желанием поговорить с этими отцами, желая принять закон, который они проповедовали. Монахи пошли навестить его; и, когда он вошел, больной проявил такое горячее желание стать христианином, что монахи с удивлением спросили его о причине. Он ответил, что видел в видении прекраснейшую даму, которая сказала ему, что он должен стать христианином, чтобы увидеть славу небесную. Когда отец допросил его, он уже проявил значительное знание тайн веры. Он был немедленно крещен и вскоре после этого скончался. За этим последовал ряд подобных случаев, когда некоторые китайцы обращались благодаря счастливым видениям, некоторые — благодаря ужасным.

Вскоре после строительства церкви, уже упомянутой в деревне Байбай, монахи подумали, что им следует подойти ближе к главному городу китайцев, называемому Париан, где обычно бывает от восьми до десяти тысяч китайцев, а часто и более пятнадцати тысяч. Соответственно, на полпути между этим большим городом и городом Манила они построили крошечную хижину из нипы, которая здесь заменяет солому в Кастилии; и из нее они ходили, днем или ночью, чтобы воспользоваться возможностями, предлагаемыми для проповеди тем, кто был здоров, и обучения и крещения тех, кто был болен. Многие из больных находились в величайшей бедности и нуждались в предметах первой необходимости; ибо китайцы в Маниле проявляют друг к другу очень мало милосердия, будучи язычниками, и, как и все остальные их нации, крайне алчными — качество, не очень совместимое с заботой о больных бедняках. Таким образом, монахи были вынуждены проявлять сострадание к больным и помещать самых бедных в свою маленькую хижину и на свои собственные кровати, ибо у них не было других; и, поскольку они не могли достать постельное белье, плащи бедных монахов служили одеялами для больных. Монахи считали выгодным обменом, самым выгодным обменом, отдать свои плащи из саржи или мешковины за плащ милосердия, который обеспечивает гораздо лучшее и гораздо более почетное покрытие. Китайцы и испанцы оба очень восхищались этим поступком, тем более, когда они видели монахов с такими дарованиями, как отцы брат Мигель де Бенавидес и брат Хуан Кобо, не только помещающих этих бедных язычников и чужеземцев на свои собственные кровати и плащи, но и служащих им во всех низких и смиренных обязанностях, требуемых для больных, применяя себя ко всему в своих собственных лицах — омывая их ноги, купая их и заботясь о них, хотя их недуги были очень отвратительными, как они обычно бывают у этой нации. Таким образом, эти люди начали чувствовать очень большую привязанность не только к этим отцам, но и ко всем их ордена, видя в них столь редкую и бескорыстную добродетель. Пища для больных бралась из той, что посылалась отцам из монастыря Манилы, ибо в этой маленькой хижине нечего было есть и не было кухни, в которой можно было бы приготовить ее. Результат был таков, что у них было тем больше для бедных, ибо те, кто жил в монастыре Манилы, не желали терять заслугу столь доброго дела и поэтому отдавали большую часть того, что у них было поесть, и посылали это бедным. Поскольку этих бедных поначалу было немного, можно было служить им тщательно; и когда их число впоследствии увеличилось, точно так же увеличилось благочестие многих испанцев и китайских христиан, которые помогали милостыней расширять жилье, покупать пищу и лекарства и получать другие вещи, необходимые больным, так что никогда не было недостатка в них, и никогда не было необходимости прогонять кого-либо, кто приходил. Напротив, монахи выходили и искали людей, а временами заставляли их прийти и получить добро, которое они делали им. Некоторые язычники желали внести пожертвования на это доброе дело, сделанное для их народа; но отцы в то время сочли правильным не принимать эти предложения, чтобы сделать еще более ясным, что они отдавали свои услуги чисто из милосердия. Губернатор Манилы увидел хорошие результаты, достигнутые больницей, и великую нужду, в которой она находилась; и от имени Его Величества он сделал ей подарок в сто одеял из страны, известной как Илокос, которые являются большими и сделаны из хлопчатобумажной ткани. Они предназначались для того, чтобы больные могли укрыться ими, и этот дар был очень полезным. Это было дело, которому Господь не преминул бы помочь, так как Он столько раз заповедовал нам сострадательное обращение с бедными; и так как монахи в этом случае заботились обо всех нуждах, духовных и временных, тех, кого они имели на своем попечении. Отсюда число бедных, о которых они заботились, постоянно умножалось, как и милостыня, которая давала отцам возможность заботиться о них. Очень скоро монахи, которые не принимали никакого дохода или имущества для себя и которые отдавали все свое внимание поиску их для бедных, имели мужество построить настоящую больницу из камня. На самом деле они проложили фундаменты вокруг маленькой хижины из нипы, которую они имели между Париан и городом Манила, и построили большую комнату, вмещающую двадцать кроватей. Но жители не позволили им завершить ее, ибо они думали, что это будет ущербом для города иметь каменное здание так близко, так как в случае землетрясения (как случилось несколько лет спустя) оно могло бы причинить ущерб. По этой причине монахи перешли на другую сторону реки, которая омывает стены города, и построили временное здание полностью из дерева, но большое, с вместимостью на восемьдесят кроватей, которые обычно были заняты. В настоящее время оно построено с колоннами из камня и вмещает более ста пятидесяти кроватей в трех больших палатах. Есть много тех, кто умирает в больнице, и практически все они крещены, когда они находятся на пороге смерти; так что есть очень немногие, кто умирает в своем неверии, ибо они находятся под влиянием великого милосердия, с которым о них заботятся там. Они получают все, что им требуется, и даже всю пищу, разрешенную врачом. Таким образом, их воля становится мягкой, и в них закрепляется та благочестивая привязанность, необходимая для веры, так что они не будут оказывать никакого извращенного сопротивления. Поскольку уделяется большое внимание обучению их католическим истинам, они понимают их очень хорошо; ибо они имеют хорошие умы; и они не только принимают их с великой готовностью, когда они находятся на пороге смерти и потеряли свои другие цели и желания, которые ранее мешали им креститься, но обычно, когда они покидают больницу, излеченные от своих недугов, они также оставляют свои заблуждения. Затем, после того как они были хорошо обучены в вере, они становятся христианами. Таким образом, по обоим счетам эта больница является одной из самых прославленных в мире; ибо если другие прославлены из-за своих великолепных зданий, своих великих доходов, отличной диеты, которую они предоставляют, и чистоты, с которой о больных заботятся, эта, хотя она имеет из всех этих вещей даже более чем достаточно, превосходит все остальные в том факте, что практически все те, кто входит в нее, являются язычниками, и практически все они крещены. Поскольку это происходит на пороге смерти, они обычно переходят с кровати на небеса, не будучи обязанными проходить через чистилище — правильный эффект крещения заключается в том, что оно не только прощает все ошибки, но и освобождает от всех наказаний. Когда эта больница была перенесена из места близ Манилы, как было сказано, на место, которое она сейчас занимает, она была названа в честь святого Петра мученика — которого монахи взяли своим покровителем, поскольку он был таковым в делах веры, для распространения которой все, что проводилось в этой больнице, было и делается. Отсюда некоторые из них желали, чтобы первое имя было сохранено в недавно построенной больнице, в то время как другие имели другие идеи. Наконец, они решили этот вопрос по жребию, умоляя Господа дать это духовное покровительство тому святому, которому Ему будет угодно назначить его. Для этого они положили много жребиев, среди остальных — архангела святого Гавриила, который был первым, кто вышел. Некоторые не были удовлетворены, и во второй раз имена святых были собраны и закручены; когда один был вытянут во второй раз, это был тот же святой Гавриил. Затем, когда они попытались снова тянуть жребий, как они делали дважды до этого, в третий раз вышел тот же святой, и все были убеждены, что Господу было угодно, чтобы покровительство принадлежало этому святому архангелу. Так больница была названа в честь святого Гавриила и стала его домом, чтобы он мог договориться с Богом о духовном исцелении тех, о ком заботились там — поскольку ему, как столь ревностному о спасении, тот же Господь сделал его Своим послом к Деве, чтобы обсудить с ней средства, необходимые для всеобщего спасения мира. По мере того как больница увеличивалась в размерах, число тех, о ком заботились, точно так же увеличивалось, ее репутация распространялась, и она была постоянным проповедником истины нашей святой веры. Ибо превосходный интеллект китайцев заставлял их прийти к убеждению, что добродетель этих монахов была реальной, потому что без каких-либо мирских мотивов они заботились с таким усердием о больных другой нации, другой веры и другого закона, не будучи обязанными им и не ожидая от них никакой платы или награды. Если они были истинно добродетельными, их закон должен быть хорошим; и они не были бы способны попытаться обмануть китайцев в деле столь большой важности, как их спасение. Соответственно, они слушали с пользой, и многие были обращены, веря, что тот, кто живет доброй жизнью, скажет правду в своей проповеди. Не только те, кто был обращен, но и все остальные делали эти вопросы предметом привычного разговора; затем, когда они возвращались в свою собственную страну, они рассказывали о них тем, кто был там; и этой больницей орден был прославлен в Китае. К этой цели было большим подспорьем то, что когда больной впервые приходил, и его болезнь давала возможность для этого, они не обсуждали немедленно духовные вопросы с ним, пока по опыту он не видел правду того, что монахи обычно говорили ему, и не узнал, с какой заботой и вниманием они относились к его здоровью и его диете. На этом хорошем фундаменте и доверии, которое они создали среди них такими делами, они строили, мало-помалу, проповедь веры и последовательность ее тайн, опровергая заблуждения его неверия. Теперь, когда все это покоится на основе столь большого благодеяния, которое не является его долгом, но которое он получил только из доброты, он очень охотно принимает это; и он искренне просит о крещении, принимая это таинство с великой радостью. Иногда, когда некоторые с великим упрямством сопротивлялись свету, Господь поражал их уши и заставлял их жаждать крещения, как случилось с одним, у которого была тяжелая болезнь головы. Он был очень порочен, и однажды — в день святого Николая епископа — когда он спал некоторое время и не говорил, он немного пробудился, призывая их крестить его, потому что он желал стать христианином. Когда монахи удивлялись этому, как и все остальные, кто видел его короткое время назад в столь противоположном настроении, они спросили его о причине перемены. Он ответил, что видел почтенного старца, которого он описал как святого, которому посвящен этот день, представленного; видение приказало ему креститься. В другом случае один из двух больных был крещен; и другой увидел видение того человека, спасенного от демонов в результате крещения. Еще в одном случае два нераскаявшихся больных отказались креститься. Один из них умер, а другой увидел его в видении, мучимым страшными демонами, и молился о том, чтобы быть крещенным.

Губернатор Луис Перес Дасмариньяс

[С картины, выставленной в Сент-Луисе, 1904 г., на филиппинской выставке Луизианской закупочной экспозиции]

В результате постоянной проповеди китайцам число обращенных и крещеных из них увеличивалось из года в год. Поскольку после этого им не разрешалось возвращаться в свою собственную страну, они женились и обосновывались в этой, так что население христиан в Байбае, принадлежащих к этой нации, значительно увеличилось. Соответственно, стало необходимым купить еще один большой участок, чтобы расширить эту деревню — которая, хотя она непосредственно примыкает к другой, имеет отдельное имя и несколько отделена от нее рекой, которая проходит между ними. Эта деревня называется Минондок. Этот участок был куплен, чтобы быть переданным новым христианам, как, собственно, он и был передан, доном Луисом Пересом дас Мариньясом, рыцарем Ордена Алькантара и бывшим губернатором этих островов, человеком превосходной добродетели, который жил в этой же деревне среди китайцев, подавая им восхитительный пример как человек, который имел имя и совершал дела святости. В этом месте Минондок было необходимо построить еще одну церковь, гораздо большую, чем та, что они имели в Байбае (которая была очень мала и не вмещала всю паству). Время от времени она увеличивалась в размерах и сейчас является красивейшей церковью, очень вместительной, очень хорошо освещенной, очень приятной, очень прочной и очень привлекательной. Она построена полностью из камня, имея тридцать восемь браса в длину и более восьми в ширину, и восемь с половиной в высоту. Она имеет пятьдесят больших окон, которые добавляют много к ее красоте. Ее размер сейчас столь велик, что это самая большая церковь в деревне; и поскольку она не вмещает всю паству за один раз, они приходят в нее дважды каждое воскресенье и праздничный день. Проповеди произносятся на каждой из месс, на двух языках — один на китайском, а другой на языке туземцев этой страны, для жен китайцев и других индейцев, которые живут в этом городе. Таким образом, каждое воскресенье произносятся четыре проповеди, две на китайском и две на языке этих индейцев; хотя, чтобы они не были слишком тяжелым бременем, каждое обращение длится не более получаса. Китайцы всегда давали этой своей церкви имя святого Гавриила, после имени их больницы, в восхищении от чуда того, что его жребий был вытянут три раза подряд как покровителя больницы, как было сказано. Они желают не упустить возможности заслужить благосклонность этого святейшего архангела, которого Господь дал им Своей собственной рукой как их особого заступника; и поэтому они празднуют в его честь каждый год очень радостные и благочестивые праздники. В течение всего года божественные службы совершаются в этой церкви с великой торжественностью и величием, многие из этих китайцев оказывают свою помощь, с очень большими взносами на все необходимое для украшения церкви и божественных служб. В этом городе было много китайцев с очень примерной жизнью. Хуан де Вера был не только очень благочестивым человеком и человеком, очень преданным молитве, но и человеком, который заставлял всех членов своего домохозяйства быть такими же. Он всегда слушал мессу и был очень постоянен в своем посещении церкви. Он украшал церковь очень красиво драпировками и картинами, потому что понимал это искусство. Он также, думая только о великих результатах, которые должны быть достигнуты с помощью святых и благочестивых книг, посвятил себя великому труду, необходимому для установления книгопечатания в этой стране, где не было подмастерья, который мог бы показать ему путь или дать ему отчет о способе печати в Европе, который очень отличается от способа печати, принятого в его стране Китае. Господь помог его благочестивому намерению, и он сам отдал этому предприятию не только постоянный и чрезмерный труд, но и все силы своего ума, которые были велики. Несмотря на трудности, он достиг того, чего желал, и был первым печатником на этих островах; и это не из алчности — ибо он зарабатывал гораздо больше в своем бизнесе как купец и охотно отказывался от своей прибыли — но просто чтобы сделать это служение Господу и это благо душам туземцев. Ибо они не могли извлечь выгоду из святых книг, напечатанных в других странах, из-за их незнания иностранного языка; они также не могли иметь книг на своем собственном языке, потому что в этой стране не было печати, никого, кто делал бы бизнес из этого, и даже никого, кто понимал бы это. Отсюда этот труд был очень заслуженным перед Господом и приносил великую прибыль этим народам. В награду Господь даровал ему самую счастливую смерть, с такой радостью и благочестием, что он начал петь хвалы Господу очень громким голосом — в одно время на своем китайском языке, в другое на языке индейцев, в другое на испанском; ибо он знал их все хорошо. Вокруг его кровати было много монахов, которые любили его очень за его благочестие. Один из них сказал вполголоса тому, кто был рядом с ним: «Кажется, что тяжесть его болезни повлияла на его разум»; и как если бы это было сказано вслух, больной услышал это и ответил: «Разве не потерял свой разум, отцы, тот, кто в любом таком случае, как этот, должен думать, что хорошо делать что-либо, кроме того, что я делаю — петь хвалы Господу и воздавать Ему многие благодарности за то, что Он сделал меня христианином?» Он жаждал тысячи языков, чтобы он мог восхвалять Его на всех; и в этой преданности и рвении духа он умер, оставляя монахов не только очень утешенными, но и очень завидующими такой смерти. Хуан де Вера имел брата несколько моложе его; и когда Хуан увидел, что он собирается умереть, он позвал его и сказал ему: «Брат, есть одна вещь, о которой я хочу попросить тебя сделать для меня, чтобы я мог умереть в утешении; и это то, что ты будешь продолжать это дело печати, чтобы великое служение, совершаемое им Богу, не подошло к концу. Я знаю хорошо, что ты уверен в этом пути потерять много прибыли; но гораздо важнее для тебя получить духовную прибыль, печатая благочестивые книги для индейцев. Ты можешь позволить себе потерять эту временную прибыль в обмен на ту вечную». Брат обещал и гораздо больше, чем выполнил свое слово; ибо, сильно находясь под влиянием вышеупомянутой святой смерти, брат значительно улучшил свой собственный образ жизни и начал карьеру особого благочестия, которая длилась до его смерти. Он был сделан стюардом нашей Девы и служил ей с великим усердием. Из своего собственного состояния он предоставил много богатых украшений, давая церкви большой крест и серебряные подсвечники для процессии, помимо серебряной лампы для святейшего таинства. Он также внес большой вклад в строительство церкви. Он отдал все эти вещи нашей Деве в обмен на то, что он заработал в своем бизнесе; и он договорился с этой Девой давать ей определенную часть своих прибылей, обязывая себя к этому особым обетом. В обмен на эту преданность его заслуги и его прибыли увеличивались, и он чувствовал себя ежедневно все более и более обязанным; и он все более благочестиво исполнял свою должность, в которой он умер, оставляя после себя очень доброе имя, как такая жизнь заслуживала. Еще большее продвижение в духовности было сделано Антонио Лопесом, китайцем превосходных способностей и суждения, очень благочестивым и милосердным, и щедрым благотворителем своей церкви. На строительство церкви он отдал много тысяч песо при жизни, а после своей смерти оставил вечное пожертвование значительной суммы на ее украшения, ремонт и другие нужды. Из-за его честности, прямоты и бескорыстия — редкая добродетель среди китайцев, которые по природе алчны, и та, которая никогда не встречается сама по себе, но всегда сопровождается всеми остальными в высокой степени, поскольку она является самой трудной для них — из-за этих добрых качеств он часто был обязан занимать должность губернатора своего народа. Это доставляло им великое удовольствие, потому что они знали, что он справедлив и благочестив. Хотя эту должность обычно ищут и даже обычно покупают за много тысяч песо, он не желал ее, даже бесплатно; и было необходимо навязать ее ему. Когда наконец он принял ее, будучи не в силах сопротивляться дольше, он желал избежать всех искушений к алчности; и поэтому, с самого начала, он сделал подношение церкви всех прибылей, полученных от должности. Он оставил для себя только труд, чтобы добрая воля к стороне, затронутой его решениями, не заставила его отклониться ни на один пункт от справедливости. Когда он умер, он оставил завещание очень христианское и очень благоразумное, предусматривающее много месс немедленно и вечное капелланство, раздавая много милостыни, давая трех рабов своей церкви и делая много других вещей, достойных его христианского духа и его развитого интеллекта. В этом городе было много других лиц очень великой добродетели, особенно женщин. Ссылка на их преданность в этом пункте вызовет подобный дух у читателей; но, будучи делом, не непосредственно связанным с этой историей, мы обязаны опустить его, чтобы мы могли перейти к делам, более близким к нашему предмету. Будет достаточно сослаться на один особый случай, который случился с одной женщиной, японкой по нации, замужем за китайцем. Бедные в вещах этого мира, они были богаты в вещах небесных. Каждый из них имел характеристики, противоположные тем, что были у их нации; она была без двуличия и холерического духа японцев, а он был лишен алчности и болтливости китайцев. Она в частности поразила и унизила своего исповедника. Ее добродетель была такова, что она была вознаграждена видением нашей Девы, которая утешила ее обещанием, что ее исповедник, отец брат Томас Майор, который ожидал вернуться в свою родную провинцию Арагон, не оставит свой пост на островах.

Глава XXVIII

Прибытие некоторых монахов и вторая визитация отца брата Хуана де Кастро

Как уже было сказано, начатые обращения проходили весьма успешно, принося чудесные плоды даже в самом начале. Господь с самого начала благоволил к ним, поскольку эти дела находились под Его особым попечением, сопровождая их сверхъестественными чудесами — явными доказательствами истин, проповедуемых в них, доказательствами, которым язычники не могли противостоять; и поэтому все больше и больше из них принимали веру и оставляли свои заблуждения с величайшими знаками благочестия. Это происходило с такой быстротой, что немногие имевшиеся миссионеры не могли обслужить столь многих новообращенных, рассеянных по столь многим деревням. Поэтому Господь смилостивился над ними и в 1589 году послал им подкрепление из монахов, немногочисленное, но превосходное. Их настоятелем стал отец брат Хуан Крисостомо, человек, который больше всех потрудился в основании этой провинции и поэтому горячо любил ее. Но Господь держал его в ожидании, чтобы он мог получить большую заслугу; и поэтому в первый год он не смог приехать, будучи настолько немощным и слабым, что не мог даже поднести руки ко рту, чтобы поесть, и был вынужден зависеть от других. На второй год, хотя он не полностью оправился, он отправился в путь и почти добрался до порта, желая сесть на корабль, но не смог этого сделать из-за отсутствия судна. Этого было достаточно, чтобы человек, который когда-то был миссионером в Новой Испании, который прекрасно владел языком и был очень любим монахами и индейцами, как отец брат Хуан Крисостомо, остался среди них. И все же этот результат не последовал в его случае из-за огромного желания, которое он испытывал, совершить большее служение при больших трудностях в этой новой провинции, где миссионеры с величайшим рвением посвящали себя труду на благо душ, извлекая их из тьмы их неверия. Поэтому в этом году он искал возможности и спутников и отплыл в эту провинцию — хотя из-за его многочисленных и тяжелых недугов и преклонного возраста, а также из-за того, что его жизнь прошла с большой похвалой в служении мексиканским индейцам, он мог бы по праву отдохнуть в стране, где это было бы так естественно, как в Мексике. К нему присоединился отец брат Франсиско де ла Мина, который сорок лет был миссионером в Новой Испании, подавая благородный пример и проявляя самую совершенную добродетель; брат Томас Кастельяр, также очень преданный монах, который был миссионером там и заметно потрудился на этом поприще и в других похвальных занятиях, за что получил большую похвалу в той провинции; и брат Алонсо Монтеро, который, хотя и был моложе, также был миссионером среди тех индейцев. Эти два отца были направлены непосредственно в провинцию Пангасинан, где они хорошо выучили язык и много трудились с заметными результатами. Отец брат Франсиско де ла Мина отправился в округ Батаан. Он был настолько стар, что не мог очень хорошо выучить язык этих индейцев; но добрый пример его жизни, его великая добродетель и строгость жизни, качества, которые были выдающимися в этом седовласом и почтенном человеке, принесли большую пользу туземцам и дали возможность отцу брату Хуану Гарсии оставить эту миссию и отправиться в миссию Пангасинан. Это было призвание, указанное ему Господом; и поэтому с Его помощью он был очень полезен в этом племени и был одним из тех, кто трудился в нем больше и лучше всех. Он был очень любим индейцами, среди которых его память жива до сих пор; и они говорят о нем с большой любовью, которую он заслужил своей примерной жизнью и великим усердием, с которым он трудился для них, о чем будет рассказано, когда будет описана его блаженная кончина. Отец брат Хуан Крисостомо был занят обращением китайцев не только потому, что этого больше всего желали монахи, но и потому, что его многочисленные недуги не позволяли ему уезжать далеко от врача, а в других округах его не было. Когда отец-провинциал распределил новых работников, как было сказано, он сам не хотел оставаться без дела; и поэтому он предпринял вторую визитацию своей провинции, желая увидеть то, о чем ему сообщали — благоволение, проявленное Господом к этим новым обращениям, в смягчении ожесточенных сердец язычников и в твердом укоренении веры и добродетельных привычек у уже обращенных. Он получил достаточно утешения, видя великие дела, совершенные Господом при обращении китайцев — церковь и учение, которое они имели в Байбае, и постоянные обращения в Париане в результате проповедей, усердно читаемых им. Но больше всего радовало его дух то, что он видел ежедневно в больнице для китайцев, где он пребывал с большим утешением для своей души. Его очень радовало слышать, как эти больные, которые раньше не знали, к кому обратиться в своих бедах, кроме своих идолов и дьяволов, но теперь презирали их и в своих скорбях и несчастьях взывали к Богу, призывали самое утешительное имя Иисуса и Его пресвятой матери Марии, нашей Госпожи. К ней все эти народы питают такую любящую преданность, что некоторые из них быстрее вспоминают эту нашу Госпожу и призывают ее в своих нуждах, чем самого Бога, в чем наш Господь находит радость ради чести Своей пресвятой матери. Святого старца избавляло от тысячи седых волос видеть, как многие люди, выздоравливая от своих болезней, просили о крещении, и еще больше — видеть тех, кто умирал крещеными. Он не был недоволен, а радовался, когда слышал, как они просят еду и лакомства, которые он предоставлял им с великим милосердием и добротой, давая им все, что они просили, если это не было опасно для их здоровья. Он считал свое провинциальство счастливым, когда ходил среди тех, кто служил больным, не как их нуждающимся соседям, а как занимающий место Христа, нашего блага, который считает благодеянием Своей собственной особе все, что делается во имя Его для тех, кто так беден. Поэтому добрый провинциал продолжал, в счастье и преданности, служить больным, как если бы он был их сиделкой; он обеспечивал их хорошими кроватями, делился с ними своей рясой и, насколько мог, хотя не знал их языка, поощрял их к терпению. Поднимая глаза к небу, он благодарил Искупителя мира за то, что Он так изменил сердца этого народа, который в своем языческом состоянии, казалось, не имел сердца или понимания ни для чего, кроме зарабатывания денег, в чем, казалось, они полагали все свое счастье и все свои желания. Впоследствии, когда он увидел здесь некоторые чудесные обращения, которые уже были частично описаны, было удивительно видеть благочестивого настоятеля, изливающего живые и горячие пожелания, чтобы он мог увидеть подобные милости Господа, которыми наслаждается великое королевство Китай; и чтобы учение католической церкви, принесенное туда апостольскими мужами, могло преуспеть в завоевании в той же стране тех способных умов силой своей истины и постоянной помощью, которую истина всегда получала от божественной Благости. Он был уверен, что среди народа этого королевства, поскольку они более вежливы, имеют высшую политическую организацию и более высоко развиты благодаря обучению, вера достигнет самых необычайных результатов. К этой вере он был тем более склонен, что она уже совершила так много среди тех бедных китайцев, которые прибыли на Филиппинские острова; ибо они обычно принадлежат к низшему классу своего королевства и как таковые приходят служить и работать на иностранцев. По этой причине в его уме возникло огромное желание послать в Китай монахов из числа тех, кто понимал язык, и даже сопровождать их, хотя он не видел способа осуществить свой план. Он не мог решиться взять их туда из-за страха перед великими трудностями, которые пришлось бы перенести тем, кто решился на это предприятие. Поэтому он чувствовал только желание, без дальнейших результатов, кроме как постоянно поручать это Господу, для Которого нет ничего невозможного или трудного. Он посетил округ Батаан и нашел его значительно улучшившимся в результате полезных духовных упражнений, введенных отцами. Они установили кресты на перекрестках дорог, и здесь жители окрестностей собирались каждый вечер, возвращаясь со своих полей, которые у них были очень близко к деревням. Здесь они повторяли все учение, чтобы они могли быть более тщательно ознакомлены с ним; и изо дня в день они становились все более покладистыми и благочестивыми, будучи более полно наставленными в вере. Для отца-провинциала было самым восхитительным лакомством слышать, как они повторяют не только все молитвы, но и впоследствии все вопросы, которые обычно задаются относительно учения христианства — некоторые задавали вопросы, а другие отвечали на них; и даже предлагали друг другу трудности, о которых они задавали вопросы и на которые многие старые христиане не знали, что ответить. Что больше всего радовало его, так это счастливое начало исповедей, которые были сделаны. Благодаря этим исповедям, данным с ясностью и правдой, миссионеры пришли к познанию великих ошибок, которые были совершены теми, кто ранее занимался этой миссией. К этому времени, в результате огромного количества обучения, которое было дано этому округу, индейцы начали задумываться и давали информацию своим исповедникам; и таким образом многие вещи, которые нуждались в исправлении, были исправлены в случаях, которые были не менее важны, чем само спасение. Провинциал был с большим основанием доволен; ибо все ошибки, которые совершаются не только против заповеди Бога и Его церкви, но и против других таинств, исправляются и стираются, если только это одно принято должным образом, ибо наш Господь поместил искупление за все из них в это таинство покаяния. Но если исповедь не такова, какой она должна быть, то нет никакого средства; и поэтому все безвозвратно потеряно. Эта истина, которая справедлива для всей церкви Божьей, имеет большую силу среди индейцев, на пути которых дьявол стремится поставить тысячу трудностей и страхов перед этим таинством. Поскольку они не знают так много или не имеют такой способности, как старые христиане, их легче обмануть, и не так легко избавить их от таких искушений. Только постоянное наставление служителей может помочь им избежать этих сетей, как избежали христиане этого региона. С большой ясностью и отчетливостью они заявляли о том, что беспокоило их совесть, и многие беды были исправлены к большому утешению как кающихся, так и их исповедников, которые отчитывались об этом деле своему настоятелю, и он возносил за это многие благодарности Господу. Продолжая свою визитацию, провинциал отправился в Пангасинан, где он увидел и услышал еще более великие вещи — поскольку, так как упрямство этого племени было больше, было уместно, чтобы Бог совершил в нем большие чудеса. Они были таковы, что преодолели почти всю их извращенность, и многое уже было сказано о них. Гораздо больше опущено; но все они произвели на этих необузданных индейцев чудесные эффекты. Не то чтобы они полностью подчинились легкому игу веры; скорее, христиан там было очень мало, но они были очень хорошими; а все остальные были почти убеждены вещами, которые они видели и слышали, в пользу евангелия и его служителей. Даже если они не полностью принимали миссионеров, они не были так сильно настроены против них, как в предыдущие два года. На них влияли многие очевидные чудеса, совершаемые ежедневно для их блага и блага их детей — настолько многочисленные, что один из служителей в некоторых замечаниях, которые он сделал о событиях, произошедших там в эти первые годы, утверждает, что за время, которое он провел в этой провинции, не проходило ни одного дня, чтобы Господь не совершил каких-либо чудес или новых див. Иногда они принимали форму исцеления неизлечимых болезней — исцеление порой настолько внезапное и неожиданное, что индейцы не могли отрицать или не заметить его. Результатом было то, что все больше и больше просили креститься и принимали крещение с большой верой и преданностью. Хорошим доказательством истинности их обращения было приход этих же новых христиан к отцам, говоря: «Вы учите нас, что сосуд, который полон одной жидкости, не может содержать другую, если первая не вылита — так что если человек упорствует в наливании другой на то, что внутри, все выйдет наружу и будет потеряно. Это правда; мы не можем отрицать эту истину, о которой мы имеем ежедневный опыт. Из этого следует, что хотя вы изливаете на нас крещение и доброе учение, которое вы даете нам, все это сводится к нулю, пока мы все еще полны приспособлений и сосудов, с которыми мы приносим жертвы нашим идолам; потому что эти вещи сохраняют в нашей памяти то, что мы привыкли делать с ними, так что, поскольку это обычаи, в которых мы родились и выросли, они причиняют нам много вреда. Прикажите, отцы, чтобы все показали, где эти вещи; заберите их из владения тех, у кого они есть, чтобы всем сердцем мы могли быть христианами». Отцы слушали с большим удовольствием вещи, которые были сказаны — вещи, которые были сказаны так много веков назад пророком Самуилом в духе Божьем своему собственному городу. Но учитывая, что те, кто держал эти предметы скрытыми и высоко ценил их, не выставили бы их немедленно, даже если бы им было приказано сделать это, они сказали этим вождям: «Пример ваших лидеров — это то, что преодолевает все трудности, которые могут быть у остальных жителей деревни. Начните вы, и простой народ последует за вами. Даже если вашего примера недостаточно, то, что вы сделаете, будет служением, угодным Богу; и вы окажете благодеяние душам ваших соседей, если объявите нам, кто те, кто использует эти вещи или прячет их. Если вы не сделаете этого, ваше рвение и христианская решимость, которую вы проявили к нам, будут бесполезны; и учение Господа не будет продвигаться среди ваших сородичей, к вашему большому порицанию». Эти аргументы имели такой вес, что эти вожди немедленно стали самыми первыми, кто приказал принести туда сосуды с килой (это вино, которое они делают из сахарного тростника, и когда оно выдерживается несколько лет, оно имеет цвет нашего янтарного вина). Это они ценят очень высоко и хранят с большой осторожностью, используя его на своих праздниках в честь своих идолов. Они также принесли большое количество тонкой глиняной посуды, которую они используют только в своих суевериях; с большой кучей различных видов аппаратов, как бы освященных и используемых для их идолопоклонств. После освящения этих предметов они использовались только служителями их идолов, которыми среди них были старые женщины — как бы жрицы. Все это они вылили или разбили с общего согласия деревни. Это было в Масленичный вторник в Пангасинане. И таким образом они отбросили от себя остатки своего идолопоклонства к великому замешательству дьяволов, которым все это было посвящено. Этому примеру последовали в других деревнях, но не во всех; ибо до того времени они были почти все еще не крещены, и, как язычники, они не могли заставить себя отказаться от своих суеверий. Поэтому было необходимо, чтобы отец брат Педро де Сото проявил большое усердие в таких вещах в округе Магалдан, где он был поселен; ибо люди там были более склонны к суевериям, чем те, кто был в остальной части острова. Он наставлял лиц, которые пользовались наибольшим влиянием, какое рвение они должны иметь ради чести Господа; и чтобы побудить их больше, поскольку они только впервые принимали на себя обязанности агентов добродетели, он предлагал оплату любому, кто даст ему информацию относительно этих вещей, заверяя информаторов, что дело никогда не будет раскрыто им. В результате этой уверенности и выплаты денег, и, прежде всего, Господа, оказывающего Свою помощь этой святой цели, лишь немногие идолопоклонства были скрыты. Ко всем тем, о которых он знал, отец стремился принести исцеляющее средство, не колеблясь перед любым трудом или опасностью ради этой цели, отправляясь среди этого народа, который был таким варварским, необузданным и идолопоклонническим и который так ненавидел евангелие. В этом регионе был один индейский вождь по имени Ломбой. Этот человек бежал из своих деревень на три года из страха перед алькальд-майором, так как чиновник намеревался наказать его за то, что он лишил жизни свою собственную сестру, которую он уличил в грехе, и за то, что не посоветовался со своими соплеменниками или сородичами по этому вопросу. Этот Ломбой часто посещал церкви и монастыри монахов; и, имитируя небрежность, с большим любопытством наблюдал, как они живут. Он созерцал их великую невинность, их покаяние, их постоянную молитву, их частое бичевание; он видел, что они ели мало, много трудились, ходили пешком из одной деревни в другую, чтобы оказать помощь всем, не боясь великой жары и не менее страшных дождей, которые следуют друг за другом в этой стране, в зависимости от сезонов; прежде всего, он был впечатлен великим единообразием, проявляемым жизнью отцов во всех этих святых упражнениях. Он видел их такими бедными и такими полностью лишенными алчности, что они не только не стремились к временной выгоде, но свободно делились тем малым, что у них было, с бедными. Он видел их такими терпеливыми, что они платили добрыми делами за плохие поступки и худшие слова, которые языческий индеец делал и говорил им. Он видел их такими целомудренными, что они не казались сделанными из плоти и крови и казались безгрешными в этом отношении. Когда этот индеец увидел и подумал обо всех этих вещах, он сказал: «Вы знаете меня, отцы, и вы видите, что я изгнан за свои грехи. Я тоже заметил образ, в котором вы живете в своих монастырях, и то, как вы относитесь друг к другу. Так хороши ваши пути во всем, что я не могу не видеть, что закон, который вы проповедуете, является хорошим; и поэтому я решил положить конец своей злой жизни и искать Бога. Поэтому я прошу у вас обучения, которое необходимо для моих ошибок и моих жалких условий моей жизни, и я полностью отдаю свою волю в вашу». Монахи поощряли его продолжать, как он начал, учили его и крестили его; и его обращение было большой ценности, так как оно привело к крещению многих, кто слышал, как он рассказывал все эти вещи как свидетель из первых рук изнутри монастыря, от которого ничего нельзя было скрыть, если бы существовало что-то противоположное. Это избавило доброго провинциала от многих седых волос слышать и видеть все эти вещи; и он возносил благодарности Господу за стойкость и настойчивость, которые Его благодать внушила ему в предыдущие годы, когда не только благожелательные испанцы и монахи других орденов, но даже сам епископ советовали ему отозвать монахов из той провинции, где не было ничего, кроме неизмеримого труда, который нужно было сделать, к великой опасности для их жизней, в то время как индейцы не давали надежды, что они будут обращены. Скорее, они изо всех сил старались изгнать монахов из своей страны, предлагая большое количество золота для этой цели, так велико было их упрямство и их противодействие евангелию. На это добрый настоятель ответил: «Тогда именно этих плохих индейцев я хочу, чтобы мои монахи стремились обратить». Действительно, он даже приказал им упорствовать в том, что они начали, побуждая их к труду и страданию самыми эффективными аргументами, полными духа и истины. Поэтому, хотя это обращение было делом великого восторга для всех, оно было таковым особенно для отца-провинциала, ибо именно он принял в нем наибольшее участие.

Глава XXIX

Путешествие отца-провинциала, брата Хуана де Кастро, и отца брата Мигеля де Венавидеса в королевство Китай.

[Неожиданный успех миссии в провинции Пангасинан побудил отца-провинциала предпринять миссию в Китай, которая была главной целью их отъезда из Испании. Он был тем более желающим осуществить свою цель по обращению этого королевства из-за превосходного интеллекта народа и готовности принять веру, которую проявили китайцы в Маниле. Его решимость была подтверждена видениями, увиденными отцом братом Луисом Гандульо. В апреле 1590 года провинциал представил свои планы монахам провинции и с их согласия предпринял свое путешествие. Он назначил отца брата Диего де Сорию прокуратором провинции, чтобы представлять ее в Испании и в Риме. Он назначил настоятелем провинции, со всей своей властью в свое отсутствие, отца брата Хуана Кобо. Чтобы занять место этого отца в миссии к китайцам в Маниле, он назначил отца брата Хуана де Сан Педро Мартира. После принятия этих мер он выбрал своим спутником отца брата Мигеля де Венавидеса; и с одобрения епископа и губернатора островов он начал принимать меры для своего путешествия. Это было очень трудно сделать из-за строгих и суровых законов Китайской империи против допуска иностранцев. Однако, наконец, два мужественных китайца, дон Томас Сейгуан, капитан корабля, который был обращен в Маниле, и другой китаец, известный как дон Франсиско, согласились рискнуть взять отцов в Китай. С самого начала чудесная природа путешествия была показана тем фактом, что дьявол, с которым моряки советовались относительно успеха путешествия, не давал своих обычных ответов, будучи напуганным присутствием слуг истинного Бога. Как только они достигли побережья Китая, два монаха были арестованы офицерами, которые обыскали корабль, заковали в кандалы и доставили в город Хайтенг, главный порт Китая. Почтенный возраст брата Мигеля де Венавидеса и его способность говорить на китайском языке заставили обращаться с ним с добротой и уважением; но провинциал подвергся многим оскорблениям и насилию. После того, как они некоторое время пробыли в тюрьме в храме богини моря, которую они называли Неома, их доставили в трибунал. Судья был человеком большого достоинства и важности, и вокруг него стояли двенадцать важных персон в просторных одеждах с развевающимися рукавами, их ранг был отмечен определенной разницей в их шляпах. Отец брат Мигель ответил на вопрос, почему они пришли в ту страну, с большой смелостью и откровенностью, заявив, что они пришли учить и проповедовать истинную религию христиан в том королевстве, и что только в ней и ни в какой другой можно найти спасение. Когда они сказали «учить», судья, не дожидаясь другого слова, ответил: «Bo ly», что на их языке означает: «Вы неправы»; и без дальнейшего промедления их отправили обратно в тюрьму. Храм был затоплен, их перевели в хижину возле городской стены, где они страдали от нужды и были подвержены дождю и ветру. Провинциал заболел и дважды был при смерти. Господь, однако, тронул сердце богатого и благородного капитана, который дважды был в Маниле, чтобы дать им убежище в своем доме. Здесь они установили алтарь, где совершали мессу, причем сакраментальное вино было чудесным образом сохранено. Двое китайцев, которые привезли их, были сурово наказаны. Дона Томаса собирались выпороть, но по заступничеству монахов, которые умоляли, чтобы они могли принять наказание вместо него, он был избавлен от этой части своего наказания, будучи приговоренным пожизненно служить в армии — что считается в Китае большим позором и влечет за собой много трудностей. Против монахов были выдвинуты ложные обвинения, что они пришли как испанские шпионы; и эти обвинения были поддержаны ложными показаниями и поддельными документами. Отец Мигель, с помощью Божьей, смог написать свои прошения на придворном языке той страны, к большому удивлению чиновников. Наконец судьи освободили монахов, приказав им покинуть королевство как иностранцам. Они были вынуждены сделать это через несколько дней, чувствуя, что их присутствие там не принесет никакой пользы. Отец-провинциал был глубоко впечатлен достоинством, самообладанием, здравым суждением и превосходным интеллектом китайского магистрата. Поскольку он видел ведущих персон обеих Испаний и был знаком с двором благоразумного короля Фелипе, он был квалифицирован, чтобы сформировать мнение о достоинствах этого судьи.]

Глава XXX

События в провинции во время отсутствия провинциала в Китае

[Великим было одиночество, которое чувствовала провинция во время отсутствия провинциала, из-за его святой жизни и любви, которую они испытывали к нему. Отец брат Хуан Кобо, хотя и не был полностью равен провинциалу, был человеком больших способностей и великой преданности. Его первым действием было укрепление служения китайцам путем назначения на него отца брата Доминго де Ниевы, способного и добродетельного монаха, и совершенного мастера как китайского, так и индейского языков. Он много трудился и писал на обоих из них, к большой выгоде служителей, которые сменили его, и его собственных учеников. Он всю свою жизнь страдал от сильной головной боли, которая начала мучить его в юности и не покидала его до самой смерти. Отец брат Хуан Кобо также назначил в больницу для китайцев брата брата Педро Родригеса, светского монаха большого милосердия, который находил свою радость и свою духовную выгоду в служении больным. Хотя он не был основателем больницы, он был причиной ее большого роста. Он восстанавливал и перестраивал ее два или три раза, как это было необходимо, потому что она была построена сначала очень плохо, и поэтому была очень хрупкой и недолговечной. В это время в деревне Байбай вспыхнул пожар. Деревянный крест, прикрепленный к фронтону дома, был чудесным образом спасен от сгорания. Сила Божья проявилась в чудесных инцидентах, связанных с крещением нескольких детей.]

Отец брат Хуан Кобо отправился на визитацию провинции и обнаружил, что монахи в округе Батаан страдают от немалого дискомфорта, потому что они не могли посещать индейцев, которые были в нем, без больших трудностей и риска для своего здоровья. Причина была в том, что индейцы жили в деревушках, настолько удаленных одна от другой, что часто было необходимо проезжать шесть легуа, когда их вызывали исповедовать больного человека. Поскольку число христиан продолжало расти, их вызывали все чаще и чаще. Дороги были очень плохими и болотистыми, что увеличивало трудность и делало более вероятным, что служители будут страдать от болезней. Он планировал устроить их таким образом, чтобы служители могли посещать их лучше и с меньшими трудностями; и собрал несколько маленьких деревень в другие, несколько большие, поместив посреди всех две главные деревни, Абукай и Самал, которые были местами, где проживали служители и из которых они выходили, чтобы обслуживать соседние места. Была некоторая трудность в осуществлении плана, но Бог наш Господь показал, что Он доволен им, не только делая легким для них то, что они просили у Него так много для своего собственного блага, но и давая им несколько очень плодородных лет, те, что предшествовали, были настолько бесплодными, что едва давали достаточно для дани. Урожаи теперь были очень обильными, давая индейцам достаточно, чтобы есть, и что-то, чтобы продать; и они начали поднимать головы, до сих пор живя в великой бедности. Здоровье округа также значительно улучшилось, и многие из их больных были вылечены, чем до прихода монахов. Оба этих результата произошли от лучших лет, которые Господь дал им, потому что в результате этого у них было лучшее пропитание и меньше болезней. К этому счастливому результату способствовали также больницы, которые были основаны монахами, как и забота, которую монахи проявляли о том, чтобы больные не испытывали недостатка ни в чем, необходимом для их ухода и пропитания — в чем ранее была очень большая нужда, так что меньше людей выздоравливало. Поскольку они испытывали эти блага, которые пришли к ним с монахами, они начали очень любить последних; и с их любовью к ним они пришли впоследствии легко к перемене сердца, которой сначала они сильно противились. Монахи были большой помощью для них, не только в духовных делах (что было главным), но и во всем остальном, предоставляя семена каждый год для тех, у кого их не было, и значительно увеличивая пахотную землю сверх того, что у них было ранее. Результатом было то, что не только те индейцы, которые были там, жили лучше, но многие приходили к ним из других округов, привлеченные отчетом об их процветании. Соответственно, хотя в стране в целом индейские округа демонстрировали сокращение населения, население здесь постоянно увеличивалось, и так устойчиво, что сегодня там вдвое больше индейцев, чем было, когда монахи пришли в него. Когда эти деревни в Батаане были обеспечены, отец-викарий провинции отправился в Пангасинан, где он нашел тех индейцев несколько более прирученными, чем они были, хотя все еще было много из них в их древнем ожесточении сердца. Он был очень доволен, видя, как многого достигли монахи, и осознавая их великие труды. Он был еще более доволен, видя многие чудеса, совершенные нашим Господом посредством отца брата Луиса Гандульо и другими монахами, чтобы дать кредит Его евангелию. Таким образом, индейцы сформировали высокое представление о законе Божьем, язычники обращались, а христиане совершенствовались в вере, которую они получили короткое время назад. Обо всем этом деле будет дан более полный отчет в жизнях этих монахов. Они были, безусловно, очень святыми людьми, как того требовало ожесточение сердца этого племени, чьи сердца должны были быть смягчены и которые должны были быть приведены в лоно церкви гораздо больше примером доброй жизни, чем проповедями и словами.

[В это время в Маниле умер отец брат Хуан Крисостомо, основатель провинции, который пожертвовал своим здоровьем ради ее основания. Он дважды трудился в этом основании, дважды в Риме получил для него санкцию суверенных понтификов и генералов ордена, и в Испании дважды получил королевское одобрение. В третий раз он увидел свою работу практически доведенной до конца в Мексике, к своей великой скорби. Он был тогда вынужден страдать от несчастья оставаться в Мексике, не имея возможности посетить провинцию, которую он основал, пока в конце двух лет Господь не вознаградил его, позволив ему провести свои последние дни в провинции, которую он сделал так много, чтобы основать, и которую он так сильно любил. Он был замечательным проповедником, имея прекрасный голос, хорошее владение языком и естественную энергию; и было много содержания в том, что он говорил. Он произвел такое впечатление в Испании, что король назначил его одним из четырех епископов, которые должны были быть освящены, если Китай откроет свои двери для проповеди евангелия. Он жил жизнью великого аскетизма, несмотря на свои телесные недуги. Он взял на себя болезненную и трудоемкую работу должности викария, отдав почетную обязанность отцу брату Хуану де Кастро. Чтобы поддерживать свое здоровье для своей работы, он продолжал применять средства против своей старой болезни, пока часть одной стороны не стала черной, как уголь. Его смерть была святой и благочестивой.]

Глава XXXI

Путешествие епископа этих островов в Испанию в компании отца брата Мигеля де Венавидеса и смерть двух монахов.

В июне этого же года, 1590, на эти острова прибыл в качестве губернатора Гомес Перес дас Мариньяс, рыцарь Ордена Сантьяго, способный губернатор, неутомимый в труде, который сделал много полезных вещей на благо города Манилы, одной из которых было окружить его стеной из камня. Несколько лет спустя, во время восстания китайцев, это была единственная защита испанцев. Он был необычайно прилежен, очень ревностен к общему благу, великий солдат и очень целомудрен; однако, несмотря на эти и другие хорошие качества, он не добился успеха, потому что был без меры вспыльчив. Этой несовершенством воспользовался дьявол, чтобы посеять раздор между ним и епископом, доном братом Доминго де Саласаром — который, как святой человек, хотя он терпел гнев и плохое обращение, затрагивающее его лично, не мог терпеть таким же образом те, которые были направлены против его официальных начинаний и его официального достоинства. Соответственно, когда он пытался защитить их или защитить своих подчиненных, столкновения между ним и губернатором были очень неприятными, и последовали серьезные скандалы. Наши монахи в этих обстоятельствах оказались в положении большой трудности, потому что зло с одной стороны было невыносимым, в то время как с другой стороны еще большие беды угрожали им, если они порвут с губернатором, чтобы поддержать святость и справедливость епископа. Поэтому они некоторое время находились в подвешенном состоянии и делали все, что могли, чтобы уладить дела без разрыва; но, будучи не в состоянии преуспеть таким образом, они решили следовать мнению святого Григория и скорее терпеть трудности и скандалы, которые могли возникнуть, чем оставить истину и справедливость без защиты в случае, когда была такая большая нужда в помощи. Вынужденные этой необходимостью, они начали, не превышая пределов скромности и вежливости даже по мнению этого же губернатора, проповедовать на эту тему. Губернатор был очень возмущен этим, и когда он был зол, утверждал, что его оскорбили; но когда его гнев уступил место здравому смыслу, его интеллект не мог не быть убежден. Он тогда очень хорошо отзывался о наших монахах; постоянно давал им милостыню; и прежде всего, в своем завещании (составленном в здравии, когда он собирался отправиться в путешествие), он распорядился, чтобы его похоронили в нашем монастыре. Это была вещь, которая поразила всю страну и сделала нашим монахам немало чести; ибо, хотя он считал их настроенными против него, он признал, что они были под влиянием разума и были вынуждены истиной и справедливостью сделать то, что они сделали. Таким образом, он считал очень правильным доверить им в своей смерти душу и тело, хотя, когда он был раздражен и гнев не оставлял места в его душе для доброго совета, он давал им достаточно причин для заслуг. Но Господу не было угодно, чтобы он получил церковное погребение; ибо на самой королевской галере, на которой он отправился в это путешествие, китайцы, которых он взял против их воли, вместо добровольцев, и заставил грести, восстали против него и убили его и других, кто сопровождал его — Бог допустил это, чтобы наказать его за его непочтительность в потере уважения к епископу, который был известен как святой человек и который был его [духовным] пастырем. Епископ, до того как это произошло, отправился в Испанию, будучи не в состоянии заставить губернатора совершить правосудие. Он чувствовал себя вынужденным к этому бедами в той общине, которые он не мог исправить там, и трудностями, которые испытывала его церковь. Он был даже в некоторой степени под влиянием желания избежать скандалов, отсутствуя. Когда он начал планировать отъезд, он хотел взять с собой в качестве своего спутника отца брата Диего де Сорию, который, как было сказано, был назначен отцом-провинциалом, братом Хуаном де Кастро, отправиться в Испанию, когда он отправится в Китай. Из-за этого епископ, который любил его и высоко ценил, хотел взять его в свою компанию, в то время как орден не мог отказать, и действительно, выиграл бы много благодаря этому. Но губернатор не позволил бы этого, опасаясь вреда, который мог быть причинен ему в Испании; ибо из-за ясности и силы, с которыми отец смело исправлял и обвинял его в лицо, он чувствовал себя очень уверенно, и с основанием, что он сделает то же самое при дворе — тем более из-за того, что он отправился в компании с епископом, так как они были бы уверены, что будут обсуждать и планировать именно это в путешествии. По этой причине он предпочел слушать исправления отца, сделанные в его собственном присутствии, которые, как он видел, исходили из доброй воли и были регулируемы рассудительностью и благоразумием — чем давать ему возможность распространять в Испании отчет о неподобающем образе, в котором он относился к епископу. По этой причине отец брат Мигель де Венавидес был вынужден занять его место в качестве спутника епископа и в качестве прокуратора провинции в Испании. Таким образом, без ведома людей, план божественного Провидения, которое во всем выбирает лучшую часть, осуществлялся. Это было выгодно для провинции, в том, что отец брат Диего де Сория был дан ей; ибо он был чрезвычайно полезен в Пангасинане и был впоследствии необходим в Новой Сеговии, в которых местах отец брат Мигель не мог оказать никакой помощи. С другой стороны, отъезд отца брата Мигеля де Венавидеса в Испанию был величайшей важности, потому что он мог говорить как очевидец относительно китайских дел, о которых в Испании желали много узнать с уверенностью от какого-либо лица, заслуживающего доверия — как был отец брат Мигель, который не говорил по слухам, а по зрению. Знакомство важных отцов Испании с отцом братом Мигелем и их уважение к нему дали им гораздо больше уверенности в его отчете о замечательных вещах, которые произошли в провинции, чем если бы они услышали их от кого-то менее значимого. В том случае они могли бы усомниться; но, когда он дал этот отчет, они не могли иметь никаких сомнений вообще. Фактически, возникали случаи, в которых требовались вся ученость и способности брата Мигеля, как будет показано позже. По всем этим причинам его отъезд в Испанию был великой важности в то время. Господь, даровав им хорошее путешествие, они достигли там в здоровье; и что произошло с ними, будет рассказано позже.

Более короткое, но более опасное путешествие было предпринято в это время двумя монахами Пангасинана; но так ясно они осознавали свою опасность, что их страх сменился утешением — которое было также испытано всеми, кто видел их отъезд, так как все считали несомненным, что они вступают на путь к небесам, стремясь к спасению того народа; ибо все еще было много тех, кто был ожесточен и мятежен к евангелию. Одним из этих монахов был брат Педро Мартинес, светский монах, человек Божий, простого и прямого характера. Он был привезен отцом братом Хуаном Кобо из Новой Испании в восемьдесят восьмом году, его святость и добродетель были хорошо признаны теми, кто имел дело с ним в той стране. [Брат Педро был уроженцем Сеговии в Старой Кастилии, ребенком бедных, но очень благочестивых родителей. Он вырос в важности и преданности, будучи благословленным особой милостью Святой Девы, к которой он проявлял великую преданность. Она явилась ему в видении, направляя его вступить в ее орден, который она объявила орденом святого Доминика. Его жизнь принесла ему имя «Святой Монах». Брат Педро сначала имел должность привратника в монастыре в Маниле. Кажущийся не подходящим для нее, он был сделан ризничим, но вскоре показал, что он менее подходит для этого поста, и возобновил свой прежний. Он был послан провинциалом в Пангасинан и вскоре был схвачен сильной лихорадкой, от которой он умер. В самой суровости своей болезни он следовал конституциям ордена с величайшей близостью. В день своей смерти он получил соборование утром. Затем они поместили в его руки благословенную свечу, которую они не могли вытащить из его рук до часа Аве Мария, когда он умер.

В то же время Господь взял к себе отца брата Маркоса де Сан Антонино, которого провинциал, обнаружив его очень больным астмой, приказал вернуться со своего поста в Пангасинане в Манилу, чтобы за ним ухаживали. Несмотря на свои страдания от этой болезни, отец брат Маркос продолжал свои труды, не только без жалоб, но и с жизнерадостностью, ходя среди этих маленьких деревень и полей, чтобы выучить язык, ища везде кого-то, кому он мог бы сделать добро, иногда неся бедную кровать, на которой он должен был спать. Так предан был он своему труду, что настоятель должен был заставить его подумать о своем здоровье. В Маниле они поместили его в больницу Сангли, чтобы он мог есть мясо, как требовала его болезнь, ибо в монастыре мясо не едят. Его астма значительно усилилась, и он был атакован жгучей лихорадкой, которая сделала его настолько слабым, что он не мог повернуться в постели. Он умер благочестивой смертью.]

Глава XXXII

Избрание отца брата Алонсо Хименеса провинциалом

Девятого апреля 1592 года, в воскресенье Deus qui errantibus — которое является третьим после Пасхи и обычным днем для проведения провинциальных капитулов — выборщики собрались в монастыре Манилы, чтобы избрать провинциала; и они единогласно избрали вторым провинциалом этой провинции отца брата Алонсо Хименеса, который был в то время приором. Он был очень благочестивым монахом, пожилым человеком и почтенным, чей пыл духа заставлял его работать как юношу в то время, когда его преклонный возраст и многие трудности, которые он перенес, справедливо требовали отдыха. Были выбраны в качестве дефиниторов отцы брат Франсиско де ла Мина, брат Хуан де Кастро (племянник того, кто только что занимал должность провинциала), брат Томас Кастельяр и брат Хуан де Сан Педро Мартир. Викариат Биналатонгана был доверен отцу брату Луису Гандульо, Каласиао — отцу брату Педро де Сото, а Батаана — отцу брату Хуану де Сан Педро Мартиру. Приором монастыря Манилы был избран отец брат Франсиско де ла Мина, будучи вынужденным взять на себя это по послушанию, после того как он приспособился к служению Батаана и выучил язык с большим усилием. Он начал учить его, когда ему было почти семьдесят лет, и был очень доволен этими индейцами, потому что нашел в них большие способности, чем в тех, кто был в Новой Испании, где он был миссионером в течение сорока лет. Хотя этот долгий срок службы оправдал бы его отдых, когда он был освобожден от труда, он был настолько далек от этого, что проводил почти весь день со своими индейцами в Батаане, выслушивая их исповеди, обучая их и показывая им путь к спасению, из-за великой любви, которую он испытывал к ним. Поэтому он очень сожалел, что оставил их, чтобы занять должность приора в Маниле — хотя им был нужен в монастыре человек его дарований, и обязанности в монастыре были менее трудоемкими, чем те, которые были у него в служении. Но это было именно то, что огорчало его, потому что он пришел в ту провинцию не отдыхать, а трудиться — настолько, что он боялся, что те, кто отнимал его труды, лишали его заслуги. Но приказ его настоятеля сделал все ясным и заверил его, что он не потеряет, а приобретет заслугу таким образом, так как его добрая воля стоила столько же перед Богом, сколько многие труды; и, кроме этого, он приобрел бы в дополнение ту заслугу, которую могла дать ему должность приора, что для тех, кто является такими приорами, как этот отец, является не маленьким, а великим увеличением.

На этом капитуле были приняты превосходные постановления. Первое заключалось в том, что те исповедники, которые не были экзаменованы в провинции, должны быть экзаменованы, прежде чем они примут исповеди. Для этого были назначены экзаменаторы — не потому, что немногие, кто был в провинции, не были известной компетентности и не были экзаменованы в других провинциях ранее, а чтобы твердо установить дело такой важности в самом начале; и чтобы лекарство предвосхитило и предотвратило болезнь, как советовал Святой Дух, и как было очень мудро. Они установили в монастыре лекции по теологии и назначили лектором отца брата Хуана Кобо. Любой, кто рассмотрит, как мало было монахов и как много им приходилось делать, когда один выполнял работу многих, увидит уважение, которое эти отцы испытывали к упражнениям священной теологии (которые так подходят нашему ордену), и будет очень высоко ценить эту заботу. Было постановлено, что проповедники индейцам должны следовать в своих проповедях форме римского катехизиса, обучая их добродетели и необходимости святых таинств, а также почтению и преданности, с которыми к ним нужно относиться. Поскольку по милости Божьей индейцы дали знаки приближения к ним в духе, необходимом для их принятия, и поскольку они каждый день увеличивались в делах милосердия и сострадания и проявляли свою веру, было постановлено, что они должны быть тщательно наставлены относительно этого дела; и что те, кто достаточно наставлен, должны быть допущены к пресвятому таинству алтаря, а со временем и к соборованию. Они неоднократно запечатлевали в своей собственной памяти постановление, принятое на первом капитуле, а именно, что они должны относиться к индейцам с великой любовью и милосердием, не только в словах, но и в делах — помогая им в их нуждах милостыней, насколько это может быть возможно для них, и во всем относясь к ним с духом кротости. Это постановление далее предусматривало, что если в любое время возникнет необходимость в наказании [индейцев], оно должно быть выполнено руками других, чтобы из наших рук они не получили ничего, кроме блага, и могли таким образом стать преданными закону, который мы проповедовали. Капитул был проведен с великой торжественностью и радостью, так как церковь тогда использовалась впервые. Она была теперь очень красивой и была построена полностью из камня. Чтобы увенчать праздник, они провели некоторые теологические дискуссии, в которых были оправданы и объяснены некоторые моральные трудности. Эти трудности имели отношение к тому, что в то время было величайшей важности; в частности, они обсуждали вопросы большого веса относительно сбора дани и справедливости, с которой энкомьенды и другие места прибыли должны быть распределены; и относительно рабства в этой стране, поскольку, так как оно не следует законам Испании, а соответствует обычаям индейцев, оно представляет особые трудности. Но пункт, который они обсуждали больше всего и с наибольшей выгодой, была обязанность служителей индейцам оставаться среди них и проповедовать им евангелие, и удерживать их в законе, который те, кто уже был христианами, получили. Было показано с великой ясностью, что в состоянии, в котором находились дела, священники, которые были на этих островах, не могли покинуть их, не будучи виновными в смертном грехе против милосердия, которое мы должны этим индейцам, нашим соседям — которые поставлены в самую крайнюю нужду в служителях, чтобы учить их и совершать над ними таинства, без которых невозможно для них быть спасенными. Поскольку индейцев, которые были в этом состоянии нужды, было так много, а священников так мало, что, даже если бы их число было многократно увеличено, их не хватило бы, было сделано ясное заключение, что те, кто уезжал, были виновны в тягчайшем грехе. Было заключено, что они обязаны дать отчет Господу о душах, которые будут потеряны из-за их отсутствия, число которых должно было быть очень большим. Это учение было великой важности и полезности в успокоении некоторых священников и монахов, которых любовь к своей собственной стране тянула обратно в Испанию; и таким образом возникло много утешения и улучшения для индейцев. [В это время произошел инцидент, который очень сильно впечатлил китайских христиан и заставил их уважать указания своих исповедников. Инцидент можно было бы назвать наказанием, но это было наказание доброго отца, как часто бывают наказания Господа; и это привело к полному спасению души. В 1590 году китайский христианский книготорговец по имени Пабло Хечиу пожелал вернуться на судах, которые покинули Манилу для Китая. Он не осмелился сказать никому из отцов, потому что знал, что они будут препятствовать его отъезду; но он не смог сохранить дело в тайне от отца брата Хуана Кобо. Отец сделал все, что мог, чтобы удержать его от ухода, из-за опасности, которой он подвергался, впасть обратно в идолопоклонство; но китаец преуспел в том, чтобы ускользнуть от него, и отправился в Китай. Судно, на котором он совершил переход, было выброшено на горное побережье Болинао. Хотя люди на борту спаслись на сушу, они потеряли свои жизни, потому что индейцы этой страны, замбалы или горцы, свирепы и находят свое величайшее наслаждение в убийстве людей и отрезании их голов, без какой-либо другой причины, кроме их собственного злого нрава. Они обучены этому с детства. Когда они увидели несчастных китайцев, выброшенных на берег, они набросились на них, ограбили их всего, что они спасли от крушения, и убили столько, сколько могли; это были почти все — некоторые немногие спаслись и спрятались в самых густо заросших частях горы. Среди тех, кто таким образом спасся, был Пабло Хечиу. Он оставался там скрытым в течение двух недель, не осмеливаясь выйти из места, где он спрятался; и, не имея пищи, он умер, оставив на двух крестах, сделанных из бамбука, письменный отчет о том, что с ним произошло. Это стало известно следующим образом. Губернатор Манилы послал сильную экспедицию против этих замбалов, которая искала их по всем тем горам. Некоторые из разведчиков наткнулись на Пабло Хечиу, его тело, целое и высушенное, опирающееся на подножие дерева. Сохранение тела было необычайной вещью; и еще более необычайным было то, что христиане должны были пройти через регион, который, вероятно, никогда не был ступаем ногами католиков с тех пор, как был создан мир, потому что страна была горной и посещалась только замбалами, и место было скрыто даже от них густотой подлеска.]

В это время скончался достопочтенный отец брат Хуан де Кастро, первый викарий-генерал и провинциал этой провинции. Именно он основал ее и поддерживал в том благополучном состоянии, в котором она находилась. Он родился в Бургосе в знатной семье; его отец, овдовев, вступил в наш монастырь Сан-Пабло в Бургосе. Он оставил сына в миру, но тот последовал за ним в монашескую жизнь, когда достиг зрелости. Сын был образован и хорошо знал жития святых. Вопреки воле отца он отправился в провинцию Гватемала, где дважды становился провинциалом. Благоразумный король Филипп II назначил его на епископскую кафедру Вера-Пас [т.е. Крус] и прислал ему королевскую грамоту о представлении к указанной кафедре. Отец не только желал отказаться от этого назначения, но и скрывал данный факт, пока не решил отправиться в Китай. Когда отцы попытались воспрепятствовать его намерению, он пригрозил, что если они не позволят ему совершить это путешествие, он отправится на свою епископскую кафедру, которая находилась гораздо дальше и откуда он никогда бы не вернулся. Это была лишь угроза, поскольку он дал обет не принимать епископство и был тверд в своем решении сдержать его. Он был человеком добрым и очень доступным. Он любил использовать старинные пословицы. Он обладал великим умением быстро освобождаться от бесполезных дел. Он был очень предан чтению житий святых, которые в мертвых буквах содержат живые мысли. Когда он служил мессу, он обычно орошал алтарь своими слезами, хотя и старался изо всех сил сдерживаться. Его обращения к ордену были исполнены такого рвения, благочестия, нежности и кротости, что те, кто их слышал, считали их словами с небес и выходили после них с новым духом. Это было особенно верно в отношении его обращения на первом капитуле, когда он распределял отцов по их обязанностям. Тогда казалось, что говорит не он, а Святой Дух. Существует много свидетельств того, что это правда. Сам отец Хуан имел обыкновение говорить, что он уверен в том, что не совершил ошибки в этом назначении — то, что те, кто знал его и его смирение, приписывали не чему иному, как божественному откровению. Те, кто присутствовал на этом капитуле, без единого слова приняли обязанности, назначенные каждому, хотя это были такие дела, которые могли вызвать трепет в душах гигантов добродетели, ибо они заключались не в чем ином, как в изгнании дьявола из его собственного дома и его древнего пристанища. Порой отец, по-видимому, проявлял дух пророчества. В одном случае он заявил, что перед ним находятся те, кто, как он знал, никогда не терял своей крещальной невинности. Это само по себе является доказательством того, что он говорил не без некоторого вдохновения свыше. Во-вторых, он объявил, что все присутствующие перед ним пройдут через жизнь, не впадая в смертный грех. Те, кто слушал его, понимали, что он говорит о грехе плоти, от которого меньше всего защищены те, кто принимает служение душам, [даже] со смирением и в страхе Божьем. Это особенно верно до того, как они на опыте узнают, как сильно Бог помогает тем, кто исполняет эту должность в любящем послушании Ему. В нескольких других случаях отец брат Хуан показывал, что обладает духом пророчества. Он сказал брату Хуану де Сория, что тот покинет орден, но не по своей вине, а скорее во славу Божью и к счастью провинциала, что и исполнилось. Помазав брата, страдавшего золотухой, он исцелил его; но когда он собирался помазать брата Доминго де Ниева, страдавшего от головной боли, он остановился и убрал святое масло, сказав, что на то не было воли Божьей. Отец брат Хуан обладал особой благодатью и силой пробуждать благочестие в тех, с кем он беседовал, на исповеди или в частном разговоре. Недуги, которыми он страдал в результате воздействия стихий и лишений, перенесенных им в Китае, никогда не оставляли его полностью. Он провел капитул, на котором избрали его преемником отца брата Алонсо Хименеса, и сразу после этого отправился в больницу для китайцев, прося ухаживать за ним как за бедняком — предпочитая умереть там, а не в монастыре, не только потому, что он мог умереть там с большим смирением и в бедности, но и потому, что его меньше беспокоили бы визитами и у него было бы больше возможностей остаться наедине с Богом. В свои последние дни он был охвачен страхом перед судом Божьим. До последнего момента он соблюдал строгие правила ордена. Когда он наконец скончался, он оставил монахов назидаемыми и утешенными своим примером, но глубоко скорбящими о его потере, ибо одно лишь его присутствие приносило им утешение.

Глава XXXIII

Отец брат Хуан Кобо, его добродетели и кончина

[Отец брат Хуан Кобо родился в Консуэгре, в королевстве Толедо, принял монашеский обет и принес обеты в монастыре города Оканья. После обучения в Авиле он поступил в колледж Санкто-Томас в Алькале. Он отличился в учебе и, после того как прошел курс искусств, стал магистром в королевском монастыре Санкто-Томас в Авиле. Его выдающиеся способности были рано замечены и проявлялись везде, где бы он ни находился. Взяв на себя самые скромные обязанности, он пожелал быть стюардом на корабле — крайне неприятная должность из-за невыносимой жары в нижней части судна и из-за того, что провизия часто портится в результате этой жары. Он был высоким, статным мужчиной, с бело-розовым цветом лица и очень энергичным. Его беседа была приятной, а ум острым и быстрым. Он был хорошо знаком не только со свободными искусствами, но и со многими ремеслами. О его знании китайского языка уже упоминалось. Он был первым человеком, который публично проповедовал китайцам, и его проповедь привлекла губернатора и почти всех достойных людей города; они были крайне удивлены, как и сами китайцы, которые никогда бы не поверили, что кто-либо из другой нации может достичь такого мастерства в их языке. Именно этому отцу в основном было обязано создание больницы для китайцев, где было спасено так много душ и в которой Господь часто совершал чудеса, умножая рис, который отец Хуан хранил как пищу для больных. Он знал три тысячи китайских иероглифов, каждый из которых отличался от всех остальных, ибо у китайцев нет алфавитных букв. Он перевел ряд китайских книг; ибо, подобно книгам Сенеки, они содержат много глубоких изречений, хотя и являются трудом язычников. Он преподавал астрологию некоторым китайцам, которых счел способными к обучению; а также обучал их ремеслам, которые необходимы среди испанцев, но не используются среди китайцев — таким как написание образов, переплет книг, кройка и шитье одежды и тому подобное — делая все, чтобы привлечь всех людей к Богу. В это время в Манилу пришло письмо от императора Японии Тайкосамы, в котором он просил губернатора Манилы и испанцев этих островов ежегодно присылать ему дань и признание в вассалитете, чтобы он не пришел и не уничтожил их могучим флотом, который он уже подготовил для этой цели. Это вызвало большую тревогу в городе, поскольку император Японии был очень могущественным и воинственным; а в результате своих побед он стал очень гордым и тщеславным. Город Манила не имел обороны, стен, защиты от столь сильного врага; и испанцы, которых было очень мало, были призваны скорее умереть, чем принять то, чего он требовал от них к их великому позору. Всем казалось необходимым отправить специальное посольство в Японию с ответом. Отец брат Хуан Кобо был выбран губернатором как наиболее подходящий человек для представления Испании, которого можно было найти на острове, как из-за его природных даров, так и из-за его знаний. Он проявил себя удивительно хорошо в этом деле, сильно удивив и порадовав императора Японии. Император зашел так далеко, что разрешил восстановить церкви Общества Иисуса и позволил отцам публично заниматься обращением японцев. Император просил отца брата Хуана остаться в его королевстве; но тот отказался, не имея на то приказа. На обратном пути они вышли в море в бурное время года, что стоило им очень дорого, поскольку судно, на котором плыл отец брат Хуан, было выброшено на берег в стране варварских индейцев, а именно на той, что известна как остров Эрмоса. Спасаясь на берегу от яростного моря, они попали в руки этих свирепых людей, которые убили их всех до единого. После смерти отца брата Хуана отец брат Педро де Сото имел видение этого отца, который находился в чистилище, очищаясь от греха слишком поспешного отъезда. Впоследствии отец брат Луис Гандульо имел видение его в раю.]

Глава XXXIV

Смерть отца брата Франсиско де ла Мина и совет, который был проведен вместо промежуточного провинциального капитула.

[Отец брат Франсиско де ла Мина был уроженцем Андалусии, где он принял монашеский обет. Впоследствии он отправился в Мексику, проповедуя там как на испанском, так и на языке индейцев. Он был одним из тех, кто разработал план отправки из этой провинции некоторых монахов, чтобы просить одобрения преподобнейшего генерала ордена на основание новой провинции на Филиппинах. Он служил в миссии среди индейцев Батаана, изучая их язык; и впоследствии был назначен приором Манилы, второй по значимости должности в провинции. Он потерял здоровье после возвращения в Манилу и вскоре скончался.]

В декабре 1594 года отец-провинциал брат Алонсо Хименес созвал совет монахов в окрестностях Манилы, чтобы он послужил заменой промежуточного провинциального капитула. Правила, которые они приняли, имели большое значение. Было решено, что во время визитаций следует соблюдать часы, как в монастырях. Также было постановлено, что монастыри должны посещаться по порядку, как это будет наиболее удобно. Также было предусмотрено, что никакие дела с индейцами или испанцами не должны вестись, за исключением случаев необходимости для больных, до первого часа или после Ave Maria, или в течение одного часа после еды. Также, чтобы ни один монах не имел никакой особой отметки на столе, на своей чашке или на своей ложке, и не носил их с собой, чтобы было полное единообразие. Этот приказ был издан потому, что отец-провинциал брат Алонсо Хименес пользовался помеченной ложкой, не потому, что она была лучше других, а чтобы он не получал и не давал другим ничего, что могло бы вызвать отвращение; и, хотя это была такая мелочь, они не позволили этого провинциалу, но обсудили этот вопрос и внесли свое решение в свои публичные официальные акты — настолько они были точны и настолько строго следовали правилу, что настоятель не должен иметь ничего большего, чем остальные, и что все вещи должны быть единообразными.

Пока монахи были на совете, губернатор дон Луис Перес дас Мариньяс предстал перед ними и обратил их внимание на острую необходимость для испанцев в городе и провинции Нуэва-Сеговия в священнике для исповеди; и на еще большую необходимость в ком-то, кто мог бы учить и проповедовать святое Евангелие местным индейцам в этой провинции — которые, хотя уже много лет были подданными Его Величества и платили дань своим энкомендеро, никогда не имели никого, кто проповедовал бы им веру, и были столь же слепы и язычны, как если бы они никогда не признавали католического государя своим королем. Прошение губернатора произвело такое впечатление, что, несмотря на малое число и тяжелые обязанности монахов, они назначили двоих в эту миссию. Потребность была действительно очень велика, ибо испанцы, жившие там, более шести месяцев находились в постоянной опасности смерти, не имея ни одного священника. Индейцы были врагами испанцев, очень доблестными и очень многочисленными, учитывая малое число и раздоры испанцев, находившихся в той провинции. В качестве настоятеля был назначен отец брат Диего де Сориа (который впоследствии стал епископом того региона), при этом церковный капитул наделил его полной властью в духовных делах, а губернатор — в светских. Его помощником был отец брат Томас Кастельяр. Они обнаружили, что им нужна вся власть, которую они получили, чтобы привести в некоторый порядок великую распущенность, царившую среди испанцев. Именно это, а также их великая извращенность и упорство в разногласиях стали причиной того, что священники, которые у них были, покинули их. После того как эти священники ушли, их ненависть и грехи возросли еще больше. Значимость этой провинции, которая включает большую часть территории, находящейся под опекой этого ордена на Филиппинах, делает желательным дать о ней краткое упоминание. Она находится в ста пятидесяти легуа от Манилы и составляет часть острова Лусон. Климат там один из лучших на островах, освежающий, мягкий и не такой чрезмерно жаркий, как в большинстве других провинций, входящих в состав этого острова. Именно по этой причине она была названа Нуэва-Сеговия, в честь Сеговии в Испании, которая является прохладным регионом. Она находится на девятнадцатом градусе широты и всего в шестидесяти легуа, или чуть более, от Китая. Соответственно, она несколько напоминает Китай своими достоинствами — обилием рыбы в реках, риса и других продуктов земли, диких животных, а также диких кабанов и буйволов в горах; в то время как урожаи испанских растений, которые были здесь интродуцированы, оказались очень большими. В более холодных регионах естественным образом растут сосны и каменные дубы. Поводом, который заставил испанцев завоевать ее, было нападение, совершенное в 1581 году японским флотом, поскольку японцы желали контролировать этот регион из-за обилия продуктов, которые он дает, а в Японии их не хватает. Испанцы, находившиеся в Маниле, были проинформированы об этом проекте, и они не сочли лучшим, чтобы японцы подошли так близко к ним, когда их было так мало, а японцев так много и они были так дерзки; соответственно, они решили отправиться и помешать им войти в эту страну. С этой целью они вооружили галеру и другие небольшие суда, причем в экспедиции участвовало всего сорок испанцев. Их предводителем и начальником был капитан Каррион, а капелланом — отец брат Кристобаль де Сальватьерра из нашего ордена, который был помощником епископа дона брата Доминго де Саласара; он был человеком великого благоразумия, большого мужества и весьма превосходной добродетели, о чем будет сказано позже. Они отправились из Манилы в плавание к той провинции; и в бухте мыса, называемого Кабо-дель-Бохеадор (который находится близ Нуэва-Сеговии), они обнаружили японское судно, которое рыскало вдоль побережья и грабило его. Галера совершила нападение на японский корабль и из орудия среднего калибра сбила его грот-мачту; и немедленно испанцы, с большей смелостью, чем было целесообразно, устремились на врага и пронзили его борт своим железным тараном. Но они не замедлили обнаружить свою ошибку, к великому ущербу для себя; ибо японцы вскочили на борт, совершая много убийств своими тесаками (некоторые из которых по форме напоминают наши тесаки, а другие — палаши), и они атаковали наше судно так яростно, что захватили палубу вплоть до грот-мачты. Испанцы оказались вынуждены отступить на корму и перерезать фал грота-паруса. Парус упал вместе с реем и послужил им укреплением, так что они могли стрелять из своих аркебуз, нанося большой урон и отгоняя врага. Испанцы продолжили свое плавание и вошли в реку Нуэва-Сеговия [т.е. Рио-Гранде-де-Кагаян], которая может соперничать по размеру и качеству воды с лучшими реками Испании. Здесь они обнаружили скрытый флот врага. Чтобы атаковать его, они поднялись вверх по реке и укрепились на суше, работая всю ночь и сооружая брустверы из дерна и фашин между кольями. Они вынесли с галеры фальконет и две кулеврины, поместив их под прикрытие и направив в сторону суши, так как это было место, где японцы, если они придут, будут атаковать их. Так подготовленные, они все ждали с оружием в руках, имея его под рукой, даже когда были вынуждены немного отдохнуть. Поскольку они на опыте узнали, что японцы, раненные пиками, хватаются за них, чтобы убить тех, кто их ранил, капитан приказал смазать верхнюю половину пик, чтобы наши люди могли выдернуть их из тел и рук японцев, если те потянут за пики; и это устройство было очень полезно в последовавшем конфликте. Японцы не бездействовали, ибо они высадились за два часа до рассвета, хорошо вооруженные и в хорошем порядке, под прикрытием темноты. Они продвигались на наших солдат очень тихо, намереваясь застать их врасплох; однако им это не удалось, и они были обнаружены часовыми. Наши люди построились в хороший порядок, чтобы ждать их, пока они наступали. Хотя они поняли, что испанцы обнаружили их, они предприняли очень энергичную и смелую атаку, но были отбиты с еще большим мужеством один, два и три раза. После короткого отдыха они снова атаковали с удивительным духом, хотя аркебузы и мушкеты многих повергли на землю. Наконец, все силы японцев атаковали наш форт с той стороны, где стояли пушки, не зная, что их там ждет. Пушки были заряжены до дула боеприпасами и были выстрелены так своевременно, что нанесли большой урон среди японцев. Те, кто остался в живых, видя, что произошло, отступили, оставив свой лагерь полным мертвых и изувеченных людей. Их капитан потерял так много людей, которые остались лежать на берегу, что он поднял паруса; и они были наказаны так основательно, что больше никогда не помышляли о том, чтобы прийти завоевывать эту страну. Таким образом, испанцы оказались в этом регионе, но против воли его жителей, которые так же мало желали видеть их там, как и японцев. Это сразу проявилось в том, что они отступили вглубь страны, оставив испанцев одних без еды, так что последние потребили все припасы, которые привезли с собой. Туземцы даже совершали на них некоторые нападения, атакуя их, когда казалось, что они могут сделать это безопасно. Соответственно, испанцы претерпели много лишений, нужды и голода, потому что припасы из Манилы приходили очень недостаточно и медленно, в то время как в этой стране у них не было ничего, кроме жестокой войны. В то же время им очень помогло в их цели остаться там множество фракций и войн среди индейцев, которые не могли жить в мире и постоянно убивали друг друга, не следуя никакому закону, кроме «Пусть живет победитель». На этой большой реке доблестный индеец по имени Гиаб возвысился над остальными. Он был во главе всего трехсот последователей (поскольку не желал вести больше); он был на верном пути к тому, чтобы стать господином провинции, и вскоре стал бы им, если бы не пришли испанцы. Этот индеец был настолько решителен, что без колебаний атаковал что угодно с немногими храбрыми индейцами, которые следовали за ним. Он был настолько вспыльчив, что всякий раз, когда хотел обратиться к ним с речью, не мог говорить поначалу от чистого бешенства — пока мало-помалу не остывал и не продолжал свою речь. Он правил своим народом как великий капитан, вознаграждая их щедростью, которая была за чужой счет и добывалась из огромного богатства, которое он получал грабежом; и он сурово наказывал их за любую вольность, допущенную по отношению к нему, или неуважение, проявленное к нему, или за неповиновение его приказам. Ему принесли известие об испанцах и сказали, что это очень храбрые люди, которые пришли туда из далеких стран; что у них есть бороды и красивые лица, и что они не носят длинных волос на голове, как привыкли индейцы; они сообщили, что чужеземцы ходят одетыми в железо и что они носят палки, которыми убивают издалека любого, кого пожелают, без того, чтобы было видно, каким образом они это делают (имея в виду аркебузы). Гиаб был очень доволен этими сообщениями и, как человек доблестный, сразу почувствовал привязанность к этим другим, которые были столь доблестны. Он стремился добиться их дружбы, посылая им большой подарок из риса, кур, крупных жирных свиней и других продуктов земли, причем все они приходили очень кстати, потому что испанцы находились в такой нужде. Несомненно, если бы испанцы объединились с ним, они подчинили бы провинцию без дальнейшей войны. Но так как Гиаб притеснял многих людей в этой земле и пугал всех, они пошли к испанцам, умоляя их не вступать в союз с Гиабом, и только и делали, что говорили о нем зло. По этой причине испанцы, намереваясь завоевать добрую волю столь многих, поймали Гиаба и повесили его на дереве. Событие было совершенно противоположным тому, что они ожидали; ибо все индейцы отступили от испанцев и начали вести против них открытую войну, часто вызывая их отложить свои аркебузы и выйти в поле, человек на человека, с любым другим оружием, какое им угодно, настолько храбры эти люди. Хотя испанцы упустили эту возможность, вскоре у них появилась другая. В морской части того региона было два самых способных вождя в провинции — братья, но находившиеся в раздоре друг с другом, — которые постоянно вели войну друг против друга с величайшей жестокостью. Тулиао, один из них, наконец захватил другого в свои руки, посадил его в клетку и держал его там долгое время. Брат в тюрьме умолял другого убить его, потому что смерть была бы лучше и легче переносима, чем мучительное и позорное заключение, в котором он находился. Другой ответил, что не сделает этого, потому что он его брат. «Тогда отпусти меня», — ответил пленник, — «раз ты желаешь мне добра, потому что я твой брат». Другой отказался сделать это, потому что прекрасно знал, что будет вынужден снова вести войну, как, собственно, и случилось; и они воевали до тех пор, пока жили, пока наши войска не достигли того региона. Тогда один из них, обнаружив, что его сильно притесняет другой, отправился просить милости у испанцев; и испанцы положили конец их распре, отобрав у них земли, из-за которых они ссорились. Это было великим благом для той провинции не только потому, что в нее был принесен свет истинной и божественной веры, но и потому, что они были настолько постоянно вовлечены в гражданскую войну, что, если бы испанцы задержались со своим приходом, они, вероятно, уничтожили бы друг друга. Жизнь, которую они вели, не заслуживала названия жизни из-за ежедневных тревог, которым они были подвержены. Брат не мог доверять брату, и никто не выходил из дома безоружным или без великой опасности. Тот, кто обладал наибольшей властью, делал как можно больше рабов по любому поводу, как бы мал он ни был — даже за взятие одного стебля сахарного тростника, когда бедные люди умирали от голода, потому что не могли возделывать свои поля из-за войн. Многие из них по своей воле шли питаться в дома вождей, чтобы спасти свои жизни, и таким образом становились их рабами. От всех этих зол их освободила вера, принесенная испанцами. Последние, с помощью одних индейцев против других, завоевали многие их деревни, хотя и ценой многих смертей; и основали город, который они назвали Нуэва-Сеговия, имя, которое было дано и всей провинции. Священником, который сопровождал испанцев в этих первых событиях, был, как уже говорилось, отец брат Кристобаль де Сальватьерра из ордена нашего отца святого Доминика. Он был первым священником, которого видели эти индейцы; и хотя из-за незнания языка он не занимался их обращением, он не преминул сделать для них многое, сопровождая солдат, чтобы они не совершали столько несправедливостей по отношению к индейцам, сколько совершили бы в противном случае — ибо полностью предотвратить бесчинства было невозможно. Он вскоре вернулся в Манилу, где было необходимо его личное присутствие. В ту провинцию отправились монахи нашего отца святого Августина, которые жили в новом городе с испанцами, но не предпринимали никакого служения индейцам. Они даже чувствовали, что миссия к ним невозможна из-за возбуждения индейцев, вызванного многочисленными убийствами, совершенными среди них испанцами, как это делали последние в других частях Индий. Кроме того, эти индейцы были настолько воинственны, что даже монах не выходил из города иначе, как в компании солдат и с оружием; не ходили и энкомендеро собирать свою дань без сопровождения многих солдат, возвращаясь немедленно с тем, что индейцы были рады дать им, ибо они боялись опасности, возникающей при пребывании. Поведение солдат и колонистов, живших там в то время, было настолько малохристианским, а увещевания монахов имели так мало эффекта на них, что монахи сочли разумным оставить их в их разногласиях, поскольку они не желали мира, к которому монахи склоняли их. Соответственно, однажды ночью, не будучи замеченными, отцы покинули их и ушли. Долгое время они жили без священника, без таинств, без христианского учения, настолько небрежные к Богу и своим душам, что позволяли скоту пировать в церкви; а образ нашей Госпожи, который был оставлен в ней, был покрыт паутиной, так как не было никого, кто поддерживал бы его в порядке, настолько они забыли о своих душах. Таково было нуждающееся состояние той провинции, когда благородный и набожный губернатор дон Луис Перес дас Мариньяс пришел на вышеупомянутый совет и попросил их прислать монахов, которые могли бы по крайней мере совершать таинства для испанцев. Из-за великой нужды двое упомянутых монахов отправились в провинцию, получив приказ, что если из Испании на кораблях, которых они ждали, не прибудет ни одного монаха, они должны вернуться. Число монахов было, действительно, настолько мало, что они не могли даже заниматься тем, что было у них на попечении, тем более брать на себя дополнительную заботу об этой провинции, которая была так далеко от миссий, которые орден имел в тех регионах. Монахи исполняли свой долг с большой заботой и усердием; и в тот Великий пост они приложили большие усилия с проповедями и обращениями, планируя и произнося их с целью побудить жителей уладить свои разногласия и исповедаться во время Великого поста. С этой целью перед нотариусом были составлены публичные документы с целью урегулирования долгов и разрешения опасных споров. Все это было необходимой и святейшей работой; и когда она была завершена и они оставили совесть испанцев в покое, пришло время, когда могли прибыть суда из Мексики. Поскольку у них не было известий о том, что прибывают монахи, эти два монаха, во исполнение данного им приказа, снова отправились в Манилу в то время, когда шесть других, только что прибывших из Испании, достигли провинции. Все восемь встретились в городе Пата, который находится у входа в ту провинцию. Здесь те, кто уходил, с радостью приняли тех, кто пришел; и вместе они воздали великую благодарность Господу. Затем они приступили к обращению провинции, о чем будет рассказано. Мы начнем с того, что случилось с этими монахами в их путешествии из Испании, и со смертями некоторых, кто умер в пути, с великими проявлениями высочайшей добродетели.

Глава XXXV

Вторая экспедиция монахов из Кастилии на Филиппины и смерти некоторых из них во время плавания.

[Отец брат Алонсо Дельгадо был отправлен в Рим отцом братом Антонио де Арседиано, но потерпел неудачу в своих начинаниях там из-за противодействия, оказанного монахом другого ордена. Затем он вернулся в Испанию и, казалось, полностью посвятил себя заботе о собственной душе; но в глубине души он никогда не забывал об обращении Филиппин и Китая. Господь также не забыл об этом, так что, хотя миссия отца брата Алонсо казалась мертвой, она была действительно жива. Воодушевленный присутствием дона брата Доминго де Саласара, епископа Филиппин, и отца брата Мигеля де Бенавидеса, которые прибыли в Мадрид, он немедленно принялся за то, чтобы взять монахов в эту провинцию через Новую Испанию. Они оба подталкивали его и хвалили, зная о потребности в монахах в этом регионе. Преподобнейший генерал ордена, брат Иполито Мария Векария, дал отцу брату Алонсо патентные грамоты, разрешающие ему брать монахов добродетели и знаний из провинций Испании на Филиппины, и назначил отца брата Алонсо своим викарием-генералом для этой цели. Потребность в немедленной помощи заставила его ускорить подготовку, и с таким количеством монахов, которое он смог собрать за короткое время, всего пятнадцать, он отплыл в июле 1594 года [sic; т.е. 1594], в праздник нашей Госпожи Розария. Они благополучно достигли порта Новой Испании, но как только ступили на землю, были поражены болезнью; и так много умерло, что казалось, будто смерть раскинула для них невод. В Пуэбла-де-лос-Анхелес лежали четверо больных монахов, помещенных один рядом с другим, в стольких же кельях в лазарете. Смерть началась с того, кто был в первой келье, и унесла его, а затем положила конец жизни того, кто был во второй келье, и когда его похоронили, напала на третьего. Пока монахи совершали последние обряды церкви для третьего, шум, который они производили, достиг четвертой кельи, которая была следующей, где лежал отец брат Диего Адуарт. Он был первым, кто заболел, и чтобы его не беспокоили, его перенесли в другую келью. Казалось, что смерть в своем продвижении, не найдя никого в четвертой келье, перестала искать дальше, так что отец Диего остался, чтобы совершить чудесную работу, о чем будет записано со временем в конце этой его истории. Одним из тех, кто умер в монастыре, был брат Педро Батрес, сын монастыря Санкто-Доминго в Пьедраите и приемный сын монастыря Сант-Эстебан в Саламанке, где он был главным ризничим, когда отправился в эти края.]

Два брата также умерли в один и тот же день и в один и тот же час. Старший был священником по имени брат Антонино де Санкта Мария, который прибыл в эту провинцию из колледжа Санкто-Томас в Севилье, членом которого он был сделан благодаря своим глубоким познаниям в теологии. Младший был диаконом и жил в монастыре Херес-де-ла-Фронтера, где благодаря своему мастерству в пении он был сделан кантором. Они очень отличились во время плавания молитвой, молчанием и воздержанием. По пятницам и субботам они ели немного рыбы, которая предоставлялась всем. В остальные дни — поскольку из-за длительности плавания невозможно было иметь рыбу каждый день — они довольствовались сухарями, некоторым количеством изюма и небольшим количеством бульона, не прикасаясь ни к чему, сделанному из мяса. Они не позволяли готовить для себя ничего другого, чтобы не питаться иначе, чем остальные, и чтобы не причинять никаких хлопот другим. Младший умер в монастыре в Пуэбла-де-лос-Анхелес; старший скончался в тот же час в монастыре в Мехико. После его смерти обнаружилось, что он носил грубую металлическую рубашку; и что, поскольку он никогда не снимал ее даже во время болезни, она как будто вросла в его плоть. Эти два брата умерли самой радостной смертью. Не менее радостной была смерть монаха-мирянина по имени брат Гонсало де Сан-Педро, сына монастыря Сан-Пабло в Севилье. Его жизнь была очень святой; и при его генеральной исповеди, совершенной перед смертью, чистота его жизни была настолько ясно показана, что отец, принимавший исповедь, заявил, что брат Гонсало никогда не терял своей крещальной невинности, совершив смертный грех.

Смерть также унесла настоятеля, который вел этих монахов из Испании, отца брата Алонсо Дельгадо. После того как он потерял так много подчиненных, которых вел, было мало оснований для его желания остаться после них. С его смертью вся компания была практически распущена, многие из них умерли, а другие были рассеяны по монастырям Новой Испании. Разрыв был исправлен выбором в качестве настоятеля отца брата Мигеля де Сан-Хасинто, который проявил такое усердие, что с помощью Господа ему удалось восполнить число пятнадцати монахов, которые отправились из Испании. Затем они отправились из Мехико; и так велико было их желание служить Господу по образу, которому следовали монахи провинции, в которую они направлялись (которая, как было сказано, строже, чем в других провинциях ордена), что, когда они достигли порта Акапулько, они приняли образ филиппинских монахов — отказались от матрасов и начали спать на досках; вставали в полночь, чтобы читать заутреню, отправляясь из монастыря, где они были гостями, в церковь, чтобы прочитать ее; соблюдали час молитвы сразу после этого; и совершали дисциплину, соблюдаемую на островах. Они отплыли 23 марта 1595 года. На борту корабля они следовали обычаям ордена настолько близко, насколько это было возможно в данных обстоятельствах. Они достигли порта Манила 12 июня. С их приходом провинция почувствовала себя способной предпринять обращение провинции Нуэва-Сеговия. Эта провинция одна больше, имеет больше деревень и большее население, чем орден ранее взял под свою опеку в Маниле и Пангасинане. Шестеро монахов, как было сказано, были отправлены в Нуэва-Сеговию, а остальными были усилены миссии в Батаане и Пангасинане, где смерть проредила число миссионеров. Когда эти шестеро достигли Нуэва-Сеговии, отец брат Диего де Сориа и его помощник были очень обрадованы, желая приступить к обращению этой провинции, но будучи не в состоянии сделать это из-за незнания языка и того факта, что их было всего двое. Они колебались тем более из-за приказа, который получили вернуться в Манилу, если из Испании не прибудет ни одного монаха, чувствуя, что было бы неразумно начинать обращение, которое не могло быть продолжено регулярным наставлением.]

Глава XXXVI

Состояние, в котором монахи нашли индейцев в провинции

Эта земля была разорена не только непрерывными войнами, которые вели между собой все деревни, но еще больше — тем прочным миром, который они заключили с дьяволом. Они всецело подчинялись его дьявольской воле, хотя она была такова, что не было тирана, который обращался бы с покоренными и подвластными ему людьми так, как дьявол обращался с этими несчастными индейцами. Он привел их умы в такое состояние смятения, что они не могли отказать ни в чем, что он им приказывал, — хотя его требования были столь велики и тягостны, что не было ничего, к чему бы они ни приложили руки, с чего бы он не взимал дань и не приказывал им оказывать ему почести посредством какого-либо суеверия, угрожая им смертью в случае неисполнения. Они привыкли называть всякого, кому поклонялись, анито; и говорили, что у них есть добрый анито, которому они приписывали всю удачу, выпадавшую на их долю, и злой анито, который был причиной всех их невзгод, бедности, земных зол, болезней и смертей. Последнему они служили, чтобы он не причинил им вреда, а первому — чтобы он сделал им добро. У них было больше жриц, или анитер, чем жрецов, хотя были и последние — жалкий класс людей, справедливо презираемый за их порочный образ жизни. Дьявол входил в этих анитер, или колдуний, и через них, и при их посредничестве давал свои ответы. С помощью этих жриц индейцы совершали свои суеверные обряды и жертвоприношения, когда хотели умилостивить своих анито или получить от них что-либо. Если кто-то заболевал, анитеры немедленно приходили и с помощью масел и тысячи представлений убеждали его, что если он поверит в то, что они делают, они его исцелят. Затем на его глазах они совершали и демонстрировали тысячу фантастических вещей; и дьявол так усердно старался заслужить их доверие, что порой заставлял людей верить, будто душа покинула тело, а анитера вернула ее силой своих молитв и лекарств. Всякий раз, когда больной выздоравливал, они приписывали выздоровление своим собственным усилиям; если же он умирал, у них было вдоволь оправданий и причин, чтобы избежать вины и переложить ответственность на кого-то другого. Это старый трюк дьявола, с помощью которого он обманывал язычников древности, и точно так же обманывает этот введенный в заблуждение и глупый народ. Перед посевом на своих полях они обычно праздновали три торжественных праздничных дня, во время которых все мужчины предавались танцам, еде и питью до тех пор, пока не теряли способность стоять на ногах; а после этого следовало то, что обычно за этим следует, а именно — распущенность плоти. Женщины не пили, ибо это было весьма противно их обычаям, так как они очень трудолюбивы; но они восполняли это как могли, и в танцах и во всем остальном они справлялись не хуже мужчин. Если индейцы покидали свои дома и им случалось встретить кого-то, кто чихнул, они возвращались домой, даже если прошли уже дневной путь, как будто чихание было чем-то на дороге. Иногда они шли дальше, а иногда возвращались без промедления из пункта назначения. Если то же самое случалось, когда они начинали работу, они немедленно прекращали свой труд. Если по какому-либо подобному случаю они слышали пение определенной птицы, которую считали дурным предзнаменованием, они вовсе не продолжали начатое, даже если пропутешествовали много дней, и даже в случае целой армии на войне. Они поступали таким же образом, если птица прилетала или пролетала слева от них, или если она поворачивала клюв в ту или иную сторону. Точно так же было и с другими знаками, которые они считали дурными предзнаменованиями. Напротив, они были очень воодушевлены и радостны, когда предзнаменование было добрым; и хотя тысячу раз событие оказывалось противоположным тому, что предзнаменование, казалось бы, грозило или обещало, им никогда не не хватало оправданий, чтобы оставаться в своем заблуждении и продолжать вечно пребывать в этом пагубном невежестве. Когда они начинали путешествие по морю или по рекам, они бросали в воду определенное количество своей еды из почтения к дьяволу, чтобы умилостивить его, дабы он даровал им успех. Если они строили дом, они должны были совершить свои обряды, прежде чем войти в него; и если птица-предвестник влетала в него, они либо разрушали его, либо совершали тысячу жертвоприношений и суеверных обрядов, чтобы сделать его пригодным для жилья. Когда они покупали что-либо, они делали то же самое, прежде чем внести это в дом; и всякий раз, когда они отправлялись по какому-либо мелкому делу, те, кто уходил, и те, кто оставался дома, только и делали, что совершали суеверные действия, чтобы им сопутствовала удача. То же самое было со всем, что они делали или собирались сделать, в жизни и в смерти, в болезни и в здравии; и для этой цели их дома были полны приспособлений и утвари. Поскольку дьявол никогда не отступает от злой мысли и намерения быть как Бог, которые были у него в начале, он научил их тысяче суеверных обрядов, чтобы поклоняться и чтить его, очень похожих на те, что использует церковь в честь нашего истинного Бога. Отсюда у них были регулярные праздничные дни и дни, назначенные для их поклонения, и трехдневные праздники, подобные нашим великим церковным праздникам. Они носили на запястьях освященные бусы, которые давали им колдуньи с угрозами смерти, если они их снимут. У них была своя разновидность святой воды; и в одной деревне под названием Маси, которая была весьма склонна ко всякого рода суевериям, у них была некая вода, которой они омывали руки, ноги и лбы всех детей, особенно детей вождей. В результате этого они обещали им долгую и счастливую жизнь. У них были сосуды, подобные кружкам для подаяний, в которые они клали то, что предлагали анито. Эти ящики выставлялись в темных местах, спрятанные в оврагах, или в зарослях, или в тростниковых зарослях. Даже когда они находились на открытых и видных местах, и даже (как иногда случалось) когда в них помещали вещи большой ценности, никто не осмеливался взять из них что-либо, даже золото или камни, считавшиеся ими драгоценными. У них также были некоторые места поклонения, куда больные приходили молиться о здоровье и ели пищу. Когда они возвращались домой, они были обязаны бросить в этих местах горшки и другую утварь, с помощью которой готовили пищу, как посвященные своему анито через использование в этой трапезе, которая была своего рода жертвоприношением. Существовали разные места для разных недугов, в то время как для вождей были отдельные места. Они питали такое почтение к этим вещам, что даже став христианами, не осмеливались пойти и уничтожить вещи в этих местах, которые были посвящены дьяволу. Самим монахам приходилось идти туда и своими руками ломать и разрушать все эти вещи, сжигать их на глазах у индейцев и бросать пепел в реку. Они ничего не оставляли, даже драгоценных вещей, которые могли бы быть использованы на святые дела; ибо только так можно было разуверить индейцев и избежать впечатления алчности. Дьяволу были посвящены определенные деревья, цветы и горы, к которым никто не смел прикасаться, кроме как на службе и в честь их владельца, дьявола. Одним словом, они не имели права приложить руку ни к чему, не обратившись к нему и не посоветовавшись с ним как со своим Богом. Он часто говорил с ними на их собственном языке, так что они слышали и знали, что он присутствует, хотя и не видели его. Даже по сей день они рассказывают то, что он им говорил. Одна из этих анитер, которая впоследствии стала очень хорошей христианкой, рассказывала, как дьявол проделывал с ней тысячу трюков. Однажды она настойчиво умоляла его дать ей золото, вещь, о которой она часто просила его в другое время. Он пообещал ей это; и когда она проснулась ночью, то обнаружила свои запястья покрытыми золотыми браслетами и множеством нитей камней, высоко ценимых среди индейцев. Она снова заснула; и когда проснулась во второй раз, то не нашла ни одного украшения, ибо все исчезло, как сказочное богатство. Печаль, в которой ее оставил этот трюк, была больше, чем удовлетворение, которое она чувствовала, когда верила, что богата. Таким образом он обращался с ними как с детьми, обещая им богатства с помощью этих обманов и уверяя их в других вещах того же рода. Он говорил им, кроме того, что знает, что их предки должны вернуться к жизни снова; ибо они верили, что их умершие отцы и предки должны вернуться к жизни в этом мире. Таким образом он обманывал их; и даже когда пришли монахи, туземцы заявляли им, что навлекут на себя позор, если их предки, вернувшись в этот мир, застанут их исповедующими иную религию и закон, нежели тот, которому они сами следовали. Они иногда просили дьявола позволить им увидеть его; но он отвечал, что его тело столь тонко, что они не могут его видеть. Однажды, когда некоторые индейцы очень настойчиво просили его спуститься на крышу дома, где они жили, и поговорить с ними, он немедленно явился среди них; ибо у них там был камень, высоко ценимый среди них, который они называли максин. Он некоторое время двигался по земле и из этого камня говорил очень тонким и слабым голосом. Наконец камень и дьявол исчезли, оставив их очень довольными и еще более обманутыми, чем прежде. Когда дон Луис Перес дас Мариньяс был в Туе, в Новой Сеговии, до того как там появились монахи, он провел одну ночь недалеко от моря на берегу, у устья реки, которая проходит мимо деревни Пата, у подножия небольшого холма, который был посвящен дьяволу и где они приносили жертвы и праздновали фестивали в его честь. По этой причине никто не смел срубить палку или что-либо еще на нем, кроме как для службы дьяволу; потому что море мгновенно становилось гневным, поднимались ветры, и их дома были бы разрушены. Когда солдаты добрались туда, алькальд-майор той провинции (которым был капитан Меркадо) приказал индейцам нарубить кольев, тростника и веток для постройки хижин для солдат. Индейцы отказались и предложили принести все это из других мест, даже если это потребовало бы от них большего труда. Но испанцы не стали ждать так долго и силой заставили их нарубить то, что им было нужно, с этого маленького холма. В ту же ночь поднялся страшный ветер, взбаламутил море, погнал волны на берег и донес их до лагеря, который, как казалось, был в полной безопасности от такого происшествия. Солдаты и сам дон Луис были вынуждены бежать от опасности, потеряв многие вещи (некоторые из них большой ценности), которые были унесены морем или дьяволом в обмен на то, что они нарубили с того его холма. Даже после того, как туда пришли монахи, когда им понадобились дикие пальмы, которые были на том маленьком холме, не нашлось ни одного индейца, который осмелился бы срубить их, потому что они все еще были язычниками. Монахи послали двух мальчиков-христиан, которых они привезли из Пангасинана, и некоторых других, которые обучались в подготовке к крещению. Со временем они вырубили все на холме, без того, чтобы дьявол осмелился сделать так, как он привык. Все индейцы были поражены, не только в этой деревне, но и во всех остальных. Но в чем было чудо? Ибо когда монахи пришли обосноваться в этой деревне, дьявол пожаловался ее туземцам, говоря, что он уходит и что они никогда больше его не увидят — потому что, как он сказал, с того дня появился кто-то другой, кто будет иметь с ними дело. Однако он не сказал им, кто это. «Одно только скажу вам, — сказал он, — остерегайтесь верить тому, что услышите от этих людей в длинных одеждах, которые пришли сюда, ибо я уверен, что мертвые воскреснут». Он сказал это им в отношении их предков, так как хотел, чтобы они верили, что мертвые будут очень огорчены, если вернутся к жизни и найдут своих потомков далекими от того, чему они следовали при своей жизни. Дьявол внушил им веру, что, когда человек умирает, его душа обязана пересечь реку или озеро, где есть лодка, управляемая старым лодочником; и чтобы оплатить свой проезд, они привязывали немного денег к руке умершего. Они верили, что ни одна женщина не может пройти, чьи руки не были татуированы черным в соответствии с их обычаем. Они также имели обыкновение хоронить вместе с умершим еду для путешествия, масло, которым он мог бы помазать себя, одежду для облачения и немного золота на случай непредвиденных обстоятельств, которые могли возникнуть. Если умерший был вождем, они обычно хоронили вместе с ним одного или двух рабов, чтобы они служили ему там, на каких-то очень цветущих и приятных полях, где, как научил их дьявол, они должны были вести восхитительную жизнь, едя, пья и наслаждаясь, пока не вернутся во второй раз в этот мир. До сих пор живы многие индейцы, которые рассказывают обо всех этих вещах, и есть даже язычники, которые верят им, потому что у них не было монахов, к которым они могли бы обратиться за наставлением. Они также рассказывают о некоторых очень озорных трюках, которые дьявол проделывал с ними. Случалось иногда, что когда человек был один в поле, он натыкался на существ, напоминающих маленьких женщин. Они обманывали его и либо заманчивыми словами, либо силой помещали его в заросли, а там подбрасывали в воздух, как будто он был мячом; затем они оставляли его там, полумертвого. Если он решался уйти оттуда и пробраться в деревню, он оставался на много дней как бы вне себя и полуглупым; если же нет, то умирал там жалкой смертью. Однажды один индейский вождь отправился в море со многими людьми на своем судне. Они утонули и погибли в море, не оставив никого, кто принес бы весть. Поскольку они не вернулись, их родственники советовались с дьяволом, чтобы узнать, где они; и он ответил им, что они не испытывают никакой боли, потому что достигли порта в очень богатой и плодородной стране, известной как Мексика, где они очень счастливы. Остальные поверили ему, хотя и не знали, что существует такая земля, пока впоследствии не услышали, как монахи говорят о Мексике. Затем они задавали много вопросов относительно их суждения об этом вожде и тех, кто сопровождал его. Отцы разуверили их и исправили ложь, которую сказал им дьявол, — как будто их крошечные лодки могли пересечь такой великий и такой ужасный океан или нести достаточно провизии на такое долгое время, какое необходимо, чтобы добраться оттуда до Мексики! Кроме того, дьявол показал в своих отношениях с ними, насколько он тираничен и жесток и насколько склонен к уничтожению людей, заставляя их убивать некоторых на своей службе. Это было очевидно не только из их закона, требующего погребения живых вместе с мертвыми, как было рассказано, но и из других законов. Например, когда умирал сын, жена или брат какого-либо вождя, он скорбел; и во время этого траура он постился, даже не едя риса, который является обычным хлебом той страны, или не употребляя вина — лишение, которое для народа, столь любящего вино, как этот, должно было быть большим испытанием. Все это время он не прикасался к мясу или рыбе, а ел только коренья и продукты земли и пил воду. Этот траур длился иногда годами, иногда меньше, в зависимости от любви и уважения, которые испытывались к покойному. Когда людям деревни казалось, что время траура длилось достаточно долго и что было бы хорошо для их вождя и главы относиться к себе более милостиво — возможно, потому, что в это время они сами пили меньше, чтобы показать свое сочувствие своему господину, — они обсуждали это между собой, а затем с ним. Если он соглашался с ними, они все вносили вклад, чтобы купить раба, которого передавали ему; и перед всеми ними вождь отрубал рабу голову. С этим траур приходил к концу, и он немедленно начинал пить с ними, как человек, умирающий от воздержания. Был один индеец, который, когда монахи пришли в эту страну, признался, что убил двенадцать рабов таким образом по разным случаям, когда был в трауре. Это, однако, был не самый почетный способ положить конец трауру; ибо те, кто мог убить кого-либо из своих врагов, делали это, даже если это была женщина, ребенок или старик, которых они убивали. Это был лучший способ завершения траура, и поэтому ему больше всего следовали те, кто был в трауре. У них также был другой жестокий обычай, подобный этому, которому они следовали в своих войнах, которые одна деревня вела с другой по малейшему поводу. Если когда-либо они приходили к соглашению вместо ссоры, это должно было быть сделано не без пролития человеческой крови; и сторона, которая, по их мнению, была неправа или была более слабой, покупала раба и передавала его другой стороне. Затем все эти другие убивали его, никто не упуская возможности нанести ему рану, даже если он был уже мертв. Они разрезали его на куски; и этим они оставались довольны, как будто эта месть была совершена против всех их противников. Поскольку их войны и вспышки были столь частыми, смерти, которые происходили таким образом, должны были быть очень многочисленны, хотя число тех, кого они убивали на войнах, было гораздо больше. В общем, они заставали своих врагов врасплох и убивали их всех, не исключая женщин, детей и стариков. Такова была их жестокость и их безумие в этом регионе, что убить любого из них было большой честью среди них; и этого было достаточно, чтобы дать убийце имя доблестного человека и даровать ему привилегию использования определенных знаков чести, зарезервированных для доблестных. Их никто не мог принять, кто не убил человека, неважно кого. Они получили приказ поступать так от дьявола, под страхом смерти для того, кто примет эти знаки чести, не убив другого. Таким образом он подстрекал их к тому, чего больше всего желал, а именно — проливать человеческую кровь, убивать тело и уносить душу в ад. В конце концов, их пороки были таковы, как можно заключить из сказанного. Они были народом, оставленным рукой Божьей и управляемым дьяволом в соответствии с его законами — без суждения, или разума, или смысла, потому что их умы были полностью отняты тем, кто управлял ими. В частности, они были чрезвычайно мстительны, горды, завистливы, необычайно алчны и преданы бесстыдному и необузданному распутству. Прежде всего, они были пьяницами от мала до велика, и каждый из их пьяных пиров превосходил все остальные. От этого порока все другие пороки следовали вереницей, как будто они были связаны с ним; и это пьянство было непрерывным и чрезмерным. Они были языческим народом, без сверхъестественного света, хотя он был под рукой; и их естественный свет был настолько затемнен и искажен дьяволом, что они считали того человека счастливейшим, кто мог больше всего предаваться этим порокам. Все они находили в этом удовольствие и огорчались, когда, как случалось порой, не могли совершить их; они завидовали тому, кто зашел в них дальше всех, ибо считали его самым могущественным — как, действительно, было в целом верно, что человек, обладавший наибольшей властью, был самым порочным. Что касается их браков, то они заканчивались, как только муж был раздражен своей женой или жена своим мужем. Этого было достаточно с любой стороны, чтобы заставить их расстаться и заключить новый брак, если только у них не было детей; ибо они так любили своих детей, что этой связи было достаточно, чтобы удержать их от расставания и заставить терпеть друг друга. Причиной, которая влияла на них, было их желание не разлучаться со своими детьми или не огорчать их. В качестве жен мужчинам разрешалось иметь тех, за кого они могли дать приданое, ибо именно муж дает приданое. Но если первая жена принадлежала к семье вождя, она не соглашалась, чтобы ее муж женился на ком-либо рангом ниже ее; и если первая жена не была этого ранга, муж не мог найти женщину высокого происхождения, которая впоследствии вышла бы за него замуж — за исключением какого-то очень необычного случая, например, когда он был очень могущественным или очень доблестным. Своим равным по рангу мужья давали большое приданое, которое практически находилось во власти отцов и родственников женщины. С другой стороны, если они женились на женщинах ниже их по рангу, они не наделяли их приданым. Далее, если, как было сказано, равные расставались друг с другом в результате какой-либо ссоры или неприязни, и впоследствии мужчина хотел, чтобы женщина вернулась в его дом, они требовали от него новое приданое, точно так же, как если бы это был новый брак. Следовательно, если они однажды расставались, они редко воссоединялись. Столь обычным было расставание, что почти не было мужчины или женщины, которые не были бы разведены с законной женой или мужем. Это было вещью, которая вызывала много проблем, когда они должны были креститься, поскольку они жили в неподобающих брачных отношениях из-за того, что мужчины отпустили своих первых жен, а женщины — своих первых мужей, и вступили в брак с другими, в то время как первые были еще живы.

Глава XXXVII

Начало обращения этих индейцев Новой Сеговии

Эти индейцы находились в этом жалком состоянии, когда в эту провинцию прибыли шесть новых монахов. Они были встречены отцом фра Диего де Сориа и его соратником с великой радостью; и два отца вознесли многие благодарения Господу за то, что Он вспомнил об этих душах и послал им проповедников. Отец фра Диего немедленно сказал, что он очень близко к сердцу принимает собирание в церковь этих племен, которых до того времени он не пытался обратить из-за приказа вернуться, если в том году из Испании не приедет ни одного монаха. Он чувствовал, что было бы плохим планом крестить кого-либо, пока он находится в этом сомнении, из-за опасности оставить новокрещеных без учителя посреди стольких язычников; ибо было морально достоверно, что они вернутся к своему дьявольскому поклонению, если их оставить одних. Они были бы вынуждены сделать это не только силой, которую язычники вокруг них наверняка применили бы в деле такого рода, но и по своей собственной слабости, будучи новорожденными в вере, и из-за их скудного обладания не только духовной, но даже естественной энергией, будучи развращенными столь многими и столь злыми обычаями, в которых они родились и провели всю свою жизнь. Но теперь, когда были монахи, чтобы поддерживать, укреплять и сохранять в вере тех, кто мог быть обращен, отец фра Диего был очень воодушевлен и немедленно начал составлять план, которому следовало следовать в этом духовном завоевании. Первым делом, определенным для этой цели, было то, что все должны всем сердцем вверить себя Господу, которому принадлежала вся эта работа. Поэтому монахи, прибывшие первого августа 1595 года, были собраны в монастыре города до середины сентября, проводя все это время днем и ночью в постоянной молитве, умоляя Господа направить все их действия так, как будет наиболее подходящим для работы, столь исключительно Его собственной, какой было обращение этих индейцев. С этой целью они молили Его прежде всего о том, чтобы Он обратил их самих, даровав им чистоту жизни и знание этого языка, который они никогда не слышали и для обучения которому у них не было учителей; и, наконец, чтобы Он дал им терпение, мужество и добродетель, чтобы жить и пребывать посреди этого варварского и кровожадного народа, не имея другой защиты, кроме божественной помощи. Столь варварским и кровожадным был этот народ, что, как было сказано, испанцы не осмеливались выходить из своего города, если не были хорошо вооружены и не ходили группами; в то время как монахи были обязаны ходить, как они действительно и ходили, в индейские деревни безоружными и одними, за исключением божественного сопровождения. Дьявол, капитан вражеских войск, не был беспечен, когда увидел, что против него объявлена война; и испанские часовые, совершавшие свои обходы вокруг города ночью, видели мастифа необычайного размера, ходившего кругами вокруг церкви и монастыря. Поскольку в доме ни одного из испанцев не было такого мастифа, тем более среди индейцев, и поскольку они не видели такого животного ни до, ни после, они не могли сомневаться, кто это был. Это была особая милость Господа — показать дьявола в видимой форме, чтобы монахи могли укрепить свои молитвы и с большей настойчивостью обратиться к Тому, кто несомненно благоволил им, ибо теперь они видели своего врага, который желал проглотить их целиком. Они также заметили, что он был очень активен среди своих индейцев; ибо монахи часто слышали их (иногда днем, но обычно ночью) в деревнях вокруг города, называемых Далуду и Токолана, и в домах на полях в той округе, производящих большой шум своими голосами и своими гасас — которые являются их колоколами, хотя они не сформированы как наши колокола. Отец фра Диего де Сориа сказал другим монахам с тоном уверенности: «Отцы, этот шум, который мы слышим, — это индейцы, совершающие жертвоприношения демонам; ибо, побуждаемые своим дьявольским усердием, они теперь предлагают особые службы дьяволу и стараются умилостивить его праздниками, чтобы он хранил и оберегал их в их древних обрядах и обычаях. Молитесь же, преподобные отцы, Господу о Его благодати, чтобы Он изгнал из земли Князя Тьмы, который держит ее под своей тиранией. Готовьтесь, ибо вскоре мы вступим в конфликт с ним. Через несколько дней вы будете рассеяны по деревням этих язычников и будете подвержены великим опасностям. Вы обнаружите, что вам придется иметь дело с ним, ибо именно он является сильной армией, охраняющей это его жилище. Поэтому он будет стараться защитить его и атаковать тех, кто ищет его и кто стремится изгнать его оттуда. Но будьте мужественны, ибо на нашей стороне Тот, кто победил дьявола и кто каждый день заставляет Своих последователей побеждать его». Это было сказано не глухим, а тем, кто очень хорошо знал истину того, что было сказано. Хотя они чувствовали уверенность, что победят с божественной помощью, они приготовились, с молитвой, постом и страданием, к опасностям и невзгодам, без которых никогда не бывает конфликта, а тем более победы. Пока это происходило в городе, отец фра Диего стремился к тому, чтобы церкви были воздвигнуты в Пате, Абулуге и Камаланиугане — что было легко сделано, потому что церкви были очень маленькими и бедными. Затем отец фра Диего провел совет монахов и сказал им: «Было бы хорошо бросить жребий, чтобы увидеть, в какую из каждой из этих четырех деревень отправятся ваши Преподобия». Они ответили: «Нет причин зависеть от неопределенных жребиев, ибо всегда уверен в счастливом жребии тот, кто находится под властью послушания. Распоряжайтесь нами, ваше Преподобие, как кажется вам лучшим; ибо без всякого ответа мы каждый из нас отправимся очень довольными туда, куда направит нас указание нашего настоятеля». Отец фра Диего был рад услышать столь мудрый ответ, и столь подобающий для давших обет монахов; и назначил отца фра Мигеля де Сан-Хасинто и отца фра Гаспара Сарфате в церковь Святой Марии Магдалины в Пате; а отца фра Амбросио де ла Мадре де Диос в Абулуг, с братом фра Доминго де Сан-Блас в качестве его спутника, направив их построить или закончить церковь в честь Святого Фомы Аквинского, доктора церкви. Отец фра Антонио де Сориа с другим братом отправился в Камаланиуган. В городе остались отец фра Диего де Сориа и отец фра Томас Кастеллар, который немного освоил язык. В дополнение к этому отец фра Диего выезжал посещать все деревни, к великой духовной и временной пользе индейцев.

Первая церковь индейцев, воздвигнутая в этой провинции, была в деревне Пата. Там был вождь по имени Иринган, который был предан испанцам и привязался к монахам, будучи в очень близких отношениях с ними. Он был, соответственно, очень рад принять их в своей деревне, куда они прибыли в день Святого Креста в сентябре. Они были вне себя от радости, обнаружив в ней установленный крест высотой в три с половиной брасы. Когда они спросили индейцев, как они его получили, те ответили, что до того, как монахи прибыли в эту провинцию, на индейцев напала заразная болезнь, от которой многие умерли. Случилось так, что в то время в этой деревне был испанец, Хуан Фернандес де Нахара, мирный человек, очень любимый индейцами. Многие из них приходили к нему просить лекарство для своих больных. Он, жалея их нужду, ответил им: «Друзья, я не могу вылечить вас. Это Бог может вылечить эти недуги. Давайте уповать на Него и на Его единственного Сына, который стал человеком и умер на кресте. Давайте верить, что Его знаком Он исцелит вас. Ибо это вещь, которую мы, христиане, чтим и высоко ценим; и может быть, что ради этой преданности Бог пожалеет вас. Принесите два куска дерева, и давайте сделаем его». Он сделал крест, и индейцы установили его. Нахара и его спутники пали на колени и отпраздновали установку креста, стреляя из своих аркебуз с величайшим благоговением и почтением. Индейцы, подражая им, чтили его на свой манер. Результат был чудесным, ибо эта заразная болезнь немедленно начала так явно идти на убыль, что индейцы не могли не видеть этого результата, какими бы варварами они ни были. Один из них, тот, кто принял отцов, сделал маленький крест и прикрепил его к своей кровати, чтобы он мог защитить его от этой болезни, и таким образом он достиг своего желания. Когда монахи входили в эту и другие деревни индейцев, они абсолютно не знали языка; и во всех деревнях не было ни одного человека, который желал бы принять веру, поскольку она никогда не проповедовалась им. Они никогда в жизни не слышали о ней ни слова; напротив, дьявол держал их предубежденными против нее — угрозами, которые он произносил, и говоря им, что их предки вернутся и будут очень огорчены, обнаружив их под другим законом, нежели тот, которому они следовали. Более того, дела, которые они видели совершаемыми христианскими испанцами, которых они знали там, были не таковы, чтобы побудить их к обращению или заставить их ценить христианский образ жизни. В то время они не знали никаких монахов, хотя и слышали о них, но очень смутно и неопределенно, из сообщений, принесенных из Пангасинана. Соответственно, они чувствовали недоверие к монахам и верили, что они следуют обычаям солдат, потому что принадлежали к нации последних. Сначала, поэтому, они не питали к ним никакого доверия и не могли понять, каковы были их цели в приходе жить в индейские деревни. Они боялись, что монахи будут похожи на других христиан, которых они видели, которые приходили, чтобы попытаться отобрать у них их золото и все, что они ценили. Подозрительно относясь к этому, некоторые деревни отказывались принять их, например, деревня Маси. Но в деревне Пата их приняли любезно, и они построили свою бедную церковь и крошечное жилище, сделанные не из чего иного, как из тростника и нипы или соломы, и из очень тонких кольев. Даже за это им пришлось заплатить индейцам гораздо больше, чем стоили материалы, как и за труд тех, кто строил ее. Однако отцы не думали о расходах, но она казалась им очень хорошей; и по сей день они хвалят этот дом и считают его очень хорошо построенным. Поскольку монахи не понимали языка и даже не имели переводчиков или толмачей [нагуататос], с помощью которых они могли бы общаться с индейцами и объяснять закон Божий, который они пришли проповедовать им, они трудились много с очень малыми результатами. Индейцы, которые были очень недовольны, видя их в своих деревнях, не давали им ничего есть; и нужда и голод, которые они терпели, были очень велики. Хотя они страдали радостно ради любви к Богу, все же эти вещи имели свое естественное воздействие на их тела; и отец фра Мигель де Сан-Хасинто страдал от сильной боли в желудке, а его спутник — от головокружения. Оба этих недуга были вызваны отсутствием пищи, ибо как только у них появлялось что-нибудь поесть, они выздоравливали. Но не часто у них было достаточно пищи, поддерживая себя в основном ничем, кроме трав, причем слабительных, которые скорее уменьшали их силы, чем давали им пропитание. Во время еды один из них читал главу из Священного Писания, и когда это заканчивалось, они приступали к своей скудной трапезе. Тот, кто заканчивал свою трапезу первым, читал другую главу Писания, а затем они воздавали благодарение Богу, насытив свои души, а не желудки. [В один день Святого Доминика монахи обнаружили, что им нечего есть, кроме риса, сваренного в воде (который заменяет хлеб в этой стране); и как раз во время еды пришел индеец и дал им очень хорошую рыбу вида, называемого бобо. Это лучший вид рыбы, известный в этой стране, и это была лучшая рыба такого рода, которую отцы когда-либо ели. Она была поймана в реке, где ее никогда раньше не видели, и в такое время года, когда эта рыба обычно не встречается, даже в реках, в которые она заходит для нереста. Отцы, соответственно, приняли это как чудо, дарованное им, чтобы они могли должным образом отпраздновать день основателя своего ордена. Вскоре после этого отцы нашли человека, который дал им рыбу, оставленным умирать, но все еще живым. Благодаря их заботе он был исцелен и впоследствии крещен. Отцами, с которыми это произошло, были отец фра Амбросио де ла Мадре де Диос и фра Доминго де Сан-Блас. Это было в августе, и, поскольку отцы начали свою работу в сентябре предыдущего года, их страдания длились почти год. В это время случилось так, что августинский монах пришел в деревню Пата и, увидев страдания этих монахов, был очень потрясен и упрекнул индейских вождей за обращение, которое они предложили монахам. Монахи не хотели просить индейцев даже о немного рыбы, хотя в реке, протекавшей мимо деревни, их было очень много. Слова августинца возымели некоторое действие, и индейцы принесли им немного рыбы, хотя и не очень много. Обычаем отца фра Луиса де Гранада было читать немного после того, как была сказана молитва, а затем обсуждать прочитанное и говорить о том, что они узнали из языка индейцев. Затем они немного отдыхали, а после этого совещались по какому-либо пункту богословия, наконец возвращаясь к языку, ибо они больше думали об открытии нового слова, чем о нахождении богатой жемчужины. Со временем Господу было угодно вознаградить их усердие, дав им владение языком, так что они могли понимать индейцев и наставлять их в законе Божьем. Они перевели христианское учение на их язык и заставили детей заучивать его. Им удалось получить многих детей для крещения. Оракулы дьявола прекратились в этой деревне Пата, где они были преданы колдунье по имени Фуланган.] В это время в деревне рядом с этой, называемой Кабакунган, была знаменитая индейская анитера, или жрица, с которой дьявол часто говорил и чьими устами в те дни он произносил самые ужасные вещи. С ее помощью враг вызывал большое отвращение к вере среди людей там. Монахи пытались запугать ее и несколько раз угрожали ей, что если она не прекратит, они заставят ее наказать в испанском городе или отправят в Манилу; но она, подстрекаемая тем, кто вдохновлял ее, притворялась, что не понимает, и продолжала свое нечестие. Монахи, как последнее средство, сочли лучшим послать индейского вождя, который стал хорошим христианином, чтобы поговорить с ней. Его звали дон Франсиско Иринган. Они надеялись, что он сможет переубедить ее или, по крайней мере, предотвратить ее развращение людей. Если они потерпят неудачу в этом, они решили предать ее суду. Иринган не осмелился нести это послание этой ведьме без более сильного оружия, чем ее, и попросил у отцов крест. Монахи, у которых под рукой не было ничего лучше, нарисовали его на ткани, которую Иринган повязал на голову, и использовали только перо и чернила. Это было так легко, что он сделал или нарисовал не один, а несколько. Эта одна вещь так сильно напугала дьявола, что, не осмеливаясь стоять перед индейцем, вооруженным крестами, он схватил свою жрицу, и она исчезла. Ни он, ни она никогда больше не появлялись, и никогда не было известно, куда он унес ее или что он сделал с ней. В результате этого чуда и многих других, с помощью которых Господь дал кредит Своему евангелию, индейцы начали чувствовать уважение к закону, который монахи проповедовали им. Последние были очень воодушевлены, когда увидели, что Господь благоволит им; и отец фра Диего де Сориа решил предпринять очень трудное и опасное предприятие, которое, в случае успеха, значительно помогло бы в этом обращении. Случилось так, что господин этой деревни Пата, Маси и других, по имени Сирибан, очень благородный и доблестный индеец, в это время удалился в горы, спасаясь от алькальда-майора, перед которым некоторые из его соперников выдвинули против него обвинения в том, что у него много жен. На самом деле у него было не более двух — одна из них равная ему по рангу; а другая более низкого ранга, но более любимая, потому что у него была дочь от нее, которую он нежно любил, как того заслуживал ребенок. Алькальд-майор приказал арестовать этих двух женщин; и он приказал выпороть их, хотя одна из них была беременна. Отчасти из обиды за это, а отчасти из страха, что алькальд-майор захватит его (как он и намеревался), Сирибан удалился в горы, сопровождаемый сильно вооруженной охраной. Его целью не было вести войну против испанцев, ибо он никогда не предпринимал ничего подобного, а просто защитить себя, если они попытаются захватить его, как того желали его враги. Однако он всегда держал свою особу в безопасности, будучи индейцем большого мужества и большой изобретательности; человеком благородного происхождения, хороших побуждений и доброго нрава. Он был, соответственно, очень любим своими подданными, которые сопровождали и охраняли его с великой верностью. Все это произошло до того, как монахи прибыли в провинцию, ибо если бы отец фра Диего был в ней, алькальд-майор не сделал бы того, что сделал. Отец фра Диего увидел, что если он сможет обратить этого индейца, многие другие наверняка последуют за ним в церковь, и решил попытаться обратить его. Для этой цели он приготовился многими молитвами и мессами, и слезами своими и других монахов, в ответ на что Господь побудил индейцев назначить место, куда отец фра Диего мог бы прийти и поговорить с ним. Отец фра Диего дал ему заверение, что никакой другой испанец не придет туда, и что не будет никаких индейцев в засаде и никакого обмана. Они беседовали друг с другом, и отец фра Диего смог дать Сирибану такие заверения, что тот спустился со своей свитой в деревню Пата, отдался как ягненок в руки отца фра Диего и начал как ребенок учить христианские молитвы и учение, желая принять закон, которому учили монахи. Он был занят этим до конца Великого поста; и на Пасху был крещен в городе испанцев вместе с семью другими вождями. Это были первые взрослые христиане этой провинции Новая Сеговия. Дон Диего, как звали Сирибана, имел своими крестными отцами алькальда-майора и некоторых других ведущих испанцев. Это был день великой радости для деревень; и дон Диего Сирибан и его соратники стали очень дружелюбны к испанцам. Дон Диего был очень благодарен и был большой помощью христианству; он привлек многих к вере, не только своим примером, но и своими словами. Многие взрослые теперь начали креститься; но самым большим и самым верным урожаем был урожай детей, потому что Господь в это время послал великую чуму эпидемической оспы по всей провинции. Она была столь злокачественной, что не оставляла в живых ни одного ребенка; и чтобы дети могли иметь вечную жизнь, Господь дал возможность монахам крестить их в течение всего времени эпидемии. Результатом был великий урожай душ для небес, посланный из земли, которая всегда до этого поставляла урожай для ада. Новые проповедники евангелия постоянно крестили детей; и, поскольку эта деятельность была столь верной и определенной в своих результатах, они находили в ней большое удовольствие. Они уже забыли и презирали все невзгоды, которые претерпели в своих долгих путешествиях, своих опасных недугах и своих изнурительных поездках, будучи довольны вкусом плодов, которые были столь обильны, которые пришли столь рано и которые были столь угодны Богу. Бог также показал, что Он доволен добрыми услугами монахов, принимая из их рук такое изобилие и такие милостивые начатки. Монахи также обещали себе чудесные результаты от своего труда, который начался столь чудесно. Не только здесь, но и во всех церквях, которые были основаны, служители этой провинции заметили, что первыми телами, которые были погребены в них, были тела крещеных младенцев, чтобы владение ими могло быть принято первыми телами тех, кто, как мы достоверно знаем, отправился прославлять и населять небеса. [Господь также показал Себя очень добрым к взрослым временами. В одном случае, в ответ на молитвы индейца-христианина, Он защитил его поля от нашествия саранчи, которая опустошила поля всех его соседей-индейцев.]

После того как церковь Паты была основана, планировалось воздвигнуть другую, столь же большую, в Абулуге, более густонаселенном городе, жители которого были очень горды и высоко ценили себя. Индейцы пришли помочь в ее строительстве, не из-за платы, которую они получили — ибо, как они очень скоро показали, они дали бы гораздо больше, чтобы не пустить монахов в свою деревню, ибо дьявол держал их предубежденными против отцов, — но потому, что они боялись алькальда-майора, который приказал им сделать это. Даже пока они работали над ней, они провели совет, на котором согласились сделать все, что могли, чтобы помешать этому и изгнать монахов. Вожди составили план, чтобы некоторые из них отправились в город Манила и там добились того, чтобы монахов принудили покинуть их деревню и отдать их обратно их варварскому и языческому образу жизни. Поручение этого дела было возложено на двух вождей, которые были дядей и племянником, одного звали Кафугао, а другого — Тулиау. Они подготовили судно и дали своим послам большое количество золота, чтобы выполнить свою цель; и последние действительно отплыли, чтобы добиться этого. Штормов и опасностей моря, которые они претерпели в этом путешествии, было много; потому что море этих берегов очень бурное и штормовое. Однако, пробиваясь против ветра, они достигли Бигана, главного города провинции Илокос. Здесь они говорили с вождями там, рассказывая о своих намерениях и замыслах, и о цели, которая привела их в Манилу. Люди Илокоса сказали им, что они совершают ошибку и что теперь, когда у них в земле есть испанцы, противиться присутствию там священников — значит тщетно стараться. Но Кафугао, который занимал самый высокий ранг среди них всех, был столь упрям, что убеждал своего племянника Тулиау продолжать их путешествие в Манилу, потому что они могли добраться до нее за шесть дней плавания. Они отплыли, и хотя погода была хорошей, а море спокойным, они не могли продвинуться ни на шаг и не добились ничего, кроме того, что продвигались, а затем возвращались назад. Таким образом они провели много дней, даже добираясь до порта под названием Пурау, который был немногим более чем в дне пути. Это было тем более чудесно, что они ясно видели другие суда, прокладывающие свой путь к тому же месту, куда они желали попасть. Все остальные проходили мимо них, в то время как они только оставались на том же месте, не имея возможности продвинуться, как другие. Они не знали, к чему могут приписать это, когда видели, что для всех остальных, совершавших то же путешествие, ветер был попутным, в то время как для них он был встречным. Наконец, вынужденные необходимостью, они были обязаны вернуться в Биган, где вожди города снова пытались убедить их принять монахов. Чтобы повлиять на них еще больше, они сказали: «Посмотрите и убедитесь, что монахи, которые у вас есть, не собираются причинить вам никакого вреда. Напротив, они сделают вам много добра, помогая защитить вас от испанцев. Люди Пангасинана, наши соседи, очень довольны ими; ибо они не едят кур, а только немного рыбы, и если ее не дают им, они обходятся травами. Они не путешествуют на спинах людей или индейцев, а на своих собственных ногах. Если нет никого, кто нес бы их постель, они несут ее на своих собственных плечах. Они не ищут золота, они не просят серебра; напротив, они дают то, что имеют, своим индейцам, они содержат бедных и лечат больных». Под влиянием этих слов, а также из-за отвращения и усталости от неблагоприятной погоды, которую они испытали, они решили вернуться в свою деревню, проведя четыре месяца в путешествии, которое обычно совершалось за неделю, и много раз находясь в опасности быть разбитыми и утонуть. По этому можно увидеть строптивость их сердец и милосердие Господа, который переносил их с одного места на другое и, помещая перед их глазами смерть, которую они заслуживали, препятствовал злому замыслу, на который они вступили, и привлек их к Своему святому закону. Они не понимали этого тогда, но пришли к пониманию впоследствии; и по сей день они рассказывают эту историю с великим удивлением, как о явно чудесном и удивительном событии. Когда они достигли своей собственной деревни, они стали измененными и кроткими, сверх всякой надежды, которую отцы имели на них. Они начали всем сердцем учиться молиться, слушать катехизис и посещать церковь; и, побуждая других делать то же самое, они приняли крещение. Они и остальные в том доме стали очень хорошими христианами и были опорой христианства в том регионе. Они давали милостыню свободно и были преданы божественному поклонению. Бог даровал им Свое благословение; и это домохозяйство является наиболее упорядоченным и наиболее высоко ценимым среди всех индейцев в той провинции. В то же время вожди этой деревни и их соседи ждали новостей из Манилы, что переговоры тех, кто отплыл туда, увенчались успехом в деле изгнания монахов. Ожидая, они обманывали их, посылая полдюжины мальчиков слушать молитвы, договорившись между собой, что никто из взрослых не должен входить в церковь или жилище отцов, или иметь какие-либо дела с ними, или ходить видеть их. Этот план не понравился мальчикам, и один из них, сын самого видного вождя, сказал: «Так взрослые довольны и удовлетворены посылать меня терпеть эту молитву и оставаться в церкви; но они не должны так поступать». Таким образом, каждый день он ссорился с ними, а они с ним. Он начал плакать и хныкать и угрожал им, что убежит, если они заставят его идти в церковь. Таково было состояние извращенности, в котором они тогда находились; но когда путешественники пришли и рассказали им, что произошло, их умы изменились, и они начали хорошо думать о законе, который проповедовался им. Таким образом, они принялись становиться христианами, и хорошими христианами, будучи очень поддержаны добродетелью монахов — которая была столь велика, что, хотя они были язычниками и варварами, они признавали и уважали ее. Случилось в это время, что в эту деревню по делам пришли некоторые индейцы, которые уже были обращены в христианство, уроженцы провинции Илокос, которая, как было сказано, соседствует с провинцией Новая Сеговия. Один из них заболел и остался без крова и еды. Никто не пожалел его, потому что те в деревне были все еще язычниками и безжалостными, как и тот, кому они поклонялись как Богу. Отец фра Амбросио де ла Мадре де Диос подошел к больному и, пожалев его, отвел его в монастырь, поручив брату фра Доминго де Сан-Блас, своему соратнику, очень набожному монаху. Он приказал ему обеспечить больного тем, что ему нужно, насколько он мог, хотя это было лишь скудно. Брат делал это с великим удовольствием, ибо весь его ум был настроен на служение Богу и своему ближнему. Наконец больной был при смерти; и отцы вызвали вождя деревни — который был язычником, как и все остальные, — чтобы он мог видеть, как они ухаживали за умирающим, и мог таким образом быть назидаем и прийти к доброму расположению к вере. [Пока вождь был там, отец окропил святой водой умирающего, которого он принял за мертвого. Больной ожил, и результатом этого происшествия стало то, что сердца вождя и других жителей деревни стали очень хорошо расположены к отцам и их учению, потому что они видели, как они действуют столь бескорыстно и столь милосердно по отношению к незнакомцу, от которого они не могли ожидать никакой награды. Выздоровление больного, когда святая вода была окроплена на него, заставило индейцев поверить в силу этой воды и, следовательно, быть готовыми креститься. Индейская женщина, которая казалась смертельно раненой, также выздоровела после крещения; и индейцы верили, что этому исцелению очень помогла великая добродетель миссионера, отца фра Амбросио де ла Мадре де Диос.]

Первая церковь была построена столь убого, как и следовало ожидать от монахов, которые прибыли в эту страну, следуя наставлению Христа, Господа нашего, данному апостолам: идти без денег, без сумы и без запасов. Со временем, когда возникла необходимость в строительстве более просторных церквей, поскольку селение было большим, а почти все его жители стали христианами, все они были деревянными и, к несчастью, сгорели. Впоследствии монахи взялись за возведение церкви из кирпича или камня; для этого они построили печь для обжига извести. Когда она была уже заполнена камнем и дровами, необходимыми для разведения огня, один из монахов стоял на вершине свода над ней, а несколько мужчин и женщин работали сбоку. Свод внезапно обрушился, и весь камень ушел внутрь. Одна женщина оказалась погребена под камнями на глубину, вдвое превышающую ее рост. Монахи вознесли о ней молитвы Деве Марии; и когда они, как можно скорее, разобрали завал, она выбралась сама, совершенно невредимой.

Когда первая церковь в этом селении была закончена, монахи, видя явное покровительство Господа во всем, что произошло, взялись за строительство другой в Камаланиугане, селении примерно в одной легуа от города. Местные индейцы — одни из самых смышленых в тех провинциях. Они были очень дружелюбны к испанцам и оказали им огромную помощь в умиротворении всей страны благодаря своей великой верности и постоянной поддержке в войнах, которые там происходили. В них никогда не замечали лжи или двуличия; они всегда сохраняли эту привязанность к испанцам, служа им усердно — насколько могли, в силу близости к городу. Вождь и господин этого селения был так богат, что, если верить его вассалам или даже некоторым старым солдатам, бывшим там в то время, он взвешивал имевшееся у него золото на безмене, как обычно взвешивают железо. Впоследствии, однако, он пострадал от превратностей судьбы и лишился большей части своего имущества. В это селение отправился отец брат Антонио де Сориа с братом ордена, чтобы основать и воздвигнуть церковь. Хотя их приняли без сопротивления, индейцы выказали так мало радости от их присутствия в своем селении, что никто не навещал их и не разговаривал с ними, кроме как для того, чтобы спросить, когда они собираются уехать. Их ответом было, что они уйдут, как только пересохнет река. А река эта столь велика, что из-за сходства испанцы назвали ее Тахо [т.е. «Тахо»]. Услышав такой ответ, индейцы перестали задавать этот вопрос, но не перестали удивляться, видя монахов среди себя, и строили тысячи догадок о планах и целях, которые могли быть у монахов, содержащих дом и живущих в их селении. Женщины, хотя из любопытства и пытались посмотреть на монахов, делали это украдкой, оглядываясь через плечо. Если монах случайно поворачивал голову, они убегали, словно лани. Если кто-то внезапно натыкался на них, когда они несли воду (которую брали из реки), они ставили ее на землю, чтобы иметь возможность быстрее убежать от него и не быть им замеченными. Именно так монахов обычно принимали в этом и других селениях. Однако, поскольку до них дошли рассказы о том, как те жили в Пате и Абулуге, индейцы не находили миссионеров столь странными и не обращались с ними так плохо, как в тех местах. Больше всего их удивляли их облачения, которые для столь жаркой страны были очень тяжелыми и сильно отличались от всего, что они видели на испанцах или на монахах, бывавших до того времени в городе. Впоследствии там была построена церковь — как и остальные, бедная и маленькая, с крышей из соломы. Но она была построена с великим благочестием со стороны монахов и с великим принятием Господом нашим, во славу Которого она была воздвигнута. Сразу после этого они также построили церковь в Бугее, который находился рядом с тем селением и был тесно с ним связан. Церковь в Камаланиугане носила имя святого Гиацинта и была посвящена ему. Церковь в Бугее была посвящена святому Викентию Ферреру; но впоследствии название было изменено, и теперь она названа в честь святой Анны. Эти церкви на то время были приписаны к монастырю в городе как его бенефиции и находились в зависимости от него. Монахи находили себе много занятий, пока жили в тех селениях, поскольку они были первыми, кто проповедовал там закон Евангелия; и поскольку они глубоко в сердце своем лелеяли цель сокрушить и повергнуть в прах обманы, которые Отец Лжи внушил этим племенам, и дьявольские обычаи, в которых они были воспитаны. Эти порочные образы жизни были впитаны ими с молоком матери, и, поскольку они придерживались их всю свою жизнь, они стали их второй натурой. Поскольку индейцы унаследовали их от своих предков, они соблюдали их с величайшей точностью и находили в них тем большее удовольствие, что они так тесно соответствовали их злым наклонностям и дурному воспитанию. Поэтому вывести их из этого состояния, столь противного даже закону природы, было делом труднейшим, и таким, в котором успеха нельзя было ожидать от естественных сил. Посему монахи изо всех сил стремились обрести божественную силу посредством молитвы, поста и слез. С помощью Господа, которая никогда не отказывается тем, кто так ее ищет, они продвигались вперед и преодолевали все эти трудности; и в короткое время они увидели и вкусили, к великому утешению своих душ, чудесные плоды своих трудов. Это было совершено с помощью Божьей, для всемогущества Которого нет ничего трудного. Индейцы, которые из-за того, что не знали монахов, поначалу приняли их с таким отвращением, вскоре поняли, в каком заблуждении пребывали и насколько необоснованны были их страхи; ибо вместе с монахами Бог послал им свет, учение, истинную веру, исцеление для их душ, утешение в их печали, мудрое правило поведения, порядок и систему в их образе жизни, защиту от тех, кто причинял им зло, и, одним словом, истинных отцов не только в духовных, но и в мирских делах. Поэтому через несколько лет, когда от них потребовали добровольного принесения присяги на верность от имени Его Величества короля Филиппа II, чтобы удовлетворить сомнение, которое он испытывал в отношении завоевания той провинции, один из главных вождей провинции, дон Диего Сирибан, ответил за себя и за своих подданных, что он приносит присягу на верность королю, государю нашему, с великой охотой из-за великого блага, которое он даровал им, послав к ним монахов. Он продолжал: «Если бы мы раньше знали о том добре, которое придет к нам с ними, мы бы отправились в их страны, чтобы искать его, даже если бы были уверены, что половина из нас наверняка погибнет в этих поисках». То же самое сказало все селение. Другое селение заявило, что они очень охотно приносят присягу на верность Его Величеству за то, что он послал им испанцев, чтобы избавить их от тирании их вождей, и монахов, чтобы избавить их от тирании некоторых испанцев. В целом, любовь, которую они питают к монахам, очень велика. Те, кто может иметь их в своих селениях, очень довольны; в то время как те, кого нельзя обеспечить ими из-за недостаточного числа, тоскуют по ним. Свидетельство этого можно увидеть в случае с великим индейским вождем по имени Бакани. Несколько лет назад этот человек, у которого в округе не было монахов, отправился к отцу провинциалу и, упав на колени, со слезами умолял его, чтобы он мог получить несколько отцов. Он предложил от своего имени и от имени других вождей своего племени собрать в одном селении более тысячи жителей и для этой цели оставить свои собственные селения и поместья. Причина этого заключалась в том, что селения были такими маленькими и разбросанными, что было трудно давать наставления среди них; и поэтому было сделано предложение, что многие из них соберутся вместе в новом селении, в некоторых случаях в одном или двух днях пути от того места, где они жили. Жители другого региона, называемого Малагег, у которых не было служителей и которым нельзя было никого дать, построили для них дом и купили лодку, в которой они могли бы путешествовать — ибо люди обычно путешествуют по рекам — планируя таким образом облегчить возможность предоставления им монахов, как только они появятся. В промежутке они не переставали очень смиренно просить о них и делали все возможное, чтобы добиться того, чтобы монахи были посланы. Они делали все возможное, чтобы получить служителей для жизни среди них, предлагая оставить свои пороки и проявляя величайшее желание стать христианами (как в это время, по милости Божьей, они и являются). Такое же желание проявили индейцы устья Йогана; но отец провинциал не осмелился дать им монахов. Последовало чудо, ибо в то время как они очень настойчиво просили миссионеров, двое из монахов заболели и были так близки к смерти, что на них уже не надеялись. В то время вошел монах, который был очень тронут жалостью, увидев язычников, просящих проповедников с такой настойчивостью. Он сказал отцу провинциалу, брату Мигелю де Сан-Хасинто, что он должен дать обет послать миссионеров к народу Йогана, если Господь исцелит больных; ибо, если Господь исцелит их, это все равно что дать ему заново двух миссионеров, число, необходимое для этих индейцев, ибо они уже оплакивали монахов как умерших. Провинциал не дал обета, но пообещал сделать это; и Господь тотчас исполнил это условие, исцелив тех, на чью жизнь уже не надеялись, и провинциал послал монахов в Йоган. Многие другие индейцы той же страны испытывали это же желание, желая наслаждаться присутствием монахов из-за высокого уважения, которое они питают к ним, и великой пользы, которую они получают от их присутствия. И сердца монахов были немало опечалены, видя язычников, приходящих просить проповедников (что то же самое, что они приходят проповедовать нам), а сами они не могли им помочь. Поскольку монахов не хватало на такое количество селений и округов, монахи делали все, что могли, а порой делали больше, чем могли; так что в результате своего чрезмерного труда они лишались жизни. Даже при этом было много тех, к кому не удалось прийти на помощь; и они не стали христианами из-за нехватки миссионеров, чтобы учить их, крестить их и хранить их в божественном законе.

(Продолжение следует.)

1 См. отчет (в основном основанный на Адуарте) об основании доминиканской провинции Филиппин в Reseña biográfica, i, стр. 1–29. Брат Хуан Крисостомо был одним из доминиканских монахов в Мексике и был отправлен в Испанию и Рим в 1581 году для принятия мер по открытию новой филиппинской миссии; никакой информации о предыдущих событиях его жизни нет. Собрав членов своей миссии в Севилье, он отправился с ними в Новую Испанию (17 июля 1586 г.); но тяготы путешествия сделали его настолько больным, что он был вынужден долго оставаться в Мексике, не имея возможности добраться до Манилы до 1589 года. Там он был настолько сломлен возрастом и подорванным здоровьем, что мало что мог сделать; и, наконец, болезнь унесла его, и он умер, вероятно, в конце 1590 или начале 1591 года.

2 Миссия иезуита Санчеса в Испанию и ее результаты описаны в ТОМАХ VI и VII этой серии.

3 Хуан де Кастро, уроженец Бургоса, вступил в доминиканский орден в том же месте и вскоре после своего рукоположения отправился в Новую Испанию, где провел большую часть своей жизни в Гватемале. Будучи отправленным в Мадрид по делам своего ордена, он встретил там брата Хуана Крисостомо (1585–86), благодаря которому настолько заинтересовался планируемой миссией на Филиппины, что ради нее отказался от предложенных почестей и достоинств. Он возглавил миссию 1587 года в Манилу и был избран провинциалом на первом собрании капитула (10 июня 1588 г.). В мае 1590 года Кастро и Бенавидес отправились в Китай проповедовать Евангелие, вернувшись в Манилу в марте 1591 года. Страдания и лишения, которые они перенесли в Китае, подорвали здоровье Кастро, который уже был пожилым человеком; и он умер в 1592 году.

4 Хуан Ормаса де Санто-Томас родился в Медина-дель-Кампо в сентябре 1548 года. Свое обучение он проходил в Саламанке; после окончания учебы он провел несколько лет в преподавании и занимался этим в Вальядолиде, когда Крисостомо отправился туда, чтобы набрать миссионеров для Филиппин. Ормаса записался на это новое поприще и, прибыв в Манилу, был назначен в округ Батаан. Здесь он «сократил до двух селений с несколькими приписанными визитами тридцать одну деревушку, среди которых были рассеяны индейцы; построил мосты через реки; преградил частоколами (которые эти люди называют табонес) набеги моря, которые разрушали их поля зерновых; и украсил церкви алтарями, священными изображениями и картинами». В течение 1610–1614 годов он занимался миссиями в Японии; остаток своей жизни, за исключением 1619–1621 и 1623–1625 годов, когда он служил китайцам в Парине и Бинондо соответственно, он провел в манильском монастыре, где и скончался 7 сентября 1638 года. (Reseña biográfica, i, стр. 86–91.)

Педро де Сото был уроженцем Бургоса и проходил свое священническое обучение в Вальядолиде; вскоре после окончания учебы он присоединился к филиппинской миссии. Его первым назначением был Пангасинан, где он усердно трудился, несмотря на сильное противодействие и враждебность со стороны туземцев. Тяжелая болезнь в конце концов вынудила его вернуться (1599) в Манилу, где он и скончался.

5 Хуан Кобо, уроженец Кастилии, вступил в доминиканский орден в Оканье и был студентом в Авиле и Алькала-де-Энарес. Он прибыл в Новую Испанию с миссией 1587 года; во время своего пребывания там (продлившегося еще год из-за определенных дел ордена) он так смело упрекнул вице-короля Мексики, что тот приказал сослать Кобо на Филиппины. Прибыв на острова в мае 1588 года, он начал свои труды среди китайцев манильского Париана, а позже отправился к тем, что в Тондо. В 1592 году Кобо был отправлен Дасмариньясом в качестве посла в Японию; выполнив свое поручение, он отправился в обратный путь в Манилу и, как полагают, погиб при кораблекрушении, так как о нем или его корабле больше ничего не было известно.

6 «Пенья-де-Франсия — это высокая гора в провинции и епархии Саламанка, в двенадцати легуа от этого города и в семи от Сьюдад-Родриго. На ее скалистой вершине находится знаменитый монастырь-святилище этого имени, где община проживала с Пасхи до 2 ноября, после чего они спускались в другой дом, на склоне той же горы, и только два или три брата оставались наверху для присмотра за святилищем». (Reseña biográfica, i, стр. 95, примечание 1.)

7 Педро Боланьос был магистром послушников в монастыре Пенья-де-Франсия, когда решил присоединиться к филиппинской миссии, и тогда ему было шестьдесят лет. Он некоторое время трудился среди туземцев Батаана; но обязанности этой работы, тяготы миссионерской жизни и преклонный возраст оказались для него слишком тяжелыми, и он умер, не прожив и года на Филиппинах. (Reseña biográfica, i, стр. 95–97.)

8 Хуан де ла Крус сначала трудился среди туземцев Пангасинана, а затем был отправлен к жителям Батаана, где стал очень искусен в тагальском языке. Он был провизором архиепархии при Бенавидесе, вплоть до смерти последнего; затем он вернулся в Батаан, где и скончался, вероятно, ближе к концу 1605 года. (Reseña biográfica, i, стр. 100, 101.)

9 По-видимому, имеется в виду иезуит Алонсо Санчес, который в то время находился в Новой Испании по пути в Испанию.

10 В то время маркиз де Вильяманрике (ТОМ VI, стр. 282).

11 Младший Хуан де Кастро был священником в доминиканском монастыре в Барселоне, когда началось предприятие филиппинской миссии. Прибыв на острова, он был отправлен в Пангасинан; а в конце 1593 года сопровождал брата Луиса Гандульо в посольстве в Китай. По возвращении они потерпели кораблекрушение у побережья Пангасинана; и воздействие стихии и страдания, связанные с этим несчастьем, вызвали тяжелую болезнь, от которой Кастро скончался в начале 1594 года.

Маркос Сориа де Сан-Антонио также был назначен на поприще Пангасинана, где его жизнь поначалу подвергалась опасности со стороны свирепых язычников; но впоследствии он завоевал их привязанность своей кротостью и добротой к ним. Страдания и тяготы миссионерской жизни подорвали его здоровье, и он был вынужден искать медицинской помощи в Маниле; но было уже слишком поздно, и он скончался там в 1591 году.

Грегорио Очоа де Сан-Висенте, тогда доминиканский монах в Вальядолиде, присоединился к филиппинской миссии; и, подобно своим соратникам в Пангасинане, был сломлен тяготами — но даже раньше них, поскольку его смерть наступила 25 ноября 1588 года.

Светский брат Педро Родригес провел двадцать лет в больнице, содержавшейся доминиканцами для китайцев, которая позже была перенесена в Бинондо. Он скончался в том месте в 1609 году.

12 Религиозная жизнь (religion): Religion, как используется Адуарт, означает исключительно правило жизни, которому следует религиозный орден, сам орден или идеал ордена; и производные слова имеют соответствующие значения. Например: «за счет ордена (la religion)», книга ii, стр. 77; «к немалой чести нашей религиозной общины (nuestra religion), с членами которой (cuyos religiosos) они обычно имеют больше всего дел», книга ii, стр. 83; «акт, который он совершал в силу своего долга как монаха (acto religioso)», книга ii, стр. 104; «достаточно, чтобы принести славу целому религиозному ордену (una religion entera)»; «все религиозные ордена (las religiones) в Индиях». Как прилагательное, «очень религиозный» монах (religiosissimo padre, книга ii, стр. 376) означает того, кто замечательно приближается к идеалу ордена. В этом смысле religioso в данном переводе обычно передается как «преданный». Существительное «религиозный» в значении «член ордена» и прилагательное в таких фразах, как «религиозный дом», «религиозная жизнь», до сих пор не являются редкими в английском языке. — Генри Б. Латроп.

13 Полный текст этих постановлений можно найти в Reseña biográfica, i, стр. 18–30; он на латыни, сопровождается испанским переводом, который значительно отличается от перевода Адуарте, следуя латыни более тесно, чем его. Преданность Деве Марии, которая здесь упоминается (также известная как coronilla, или «маленькая корона»), приведена ut supra, стр. 29. Начальные буквы первых слов в псалмах, выбранных для этой цели, образуют имя «Мария», как и буквы соответствующих антифонов — таким образом создавая двойной акростих на ее имя. Григорий XIII даровал индульгенцию в сто дней тем, кто читает эту молитву.

14 Нынешняя провинция Батаан находится на западном берегу Манильского залива, являясь полуостровом, образованным между этим заливом и морем. Но описание в тексте, вместе с другими упоминаниями Батаана (или Батана) в старых документах, делает очевидным, что это название во времена Адуарте применялось по крайней мере к западной части дельты в устье Рио-Гранде-де-Пампанга, в юго-западной части нынешней провинции Пампанга.

15 Жалование выплачивалось из королевской казны частями трижды в год, следовательно, третями (tercios).

16 Так в тексте, но очевидно, что речь идет только о начале строительства новой церкви.

17 т.е. «Вникай в себя и в учение»; и «ибо, так поступая, и себя спасешь и слушающих тебя» — оба цитируются из 1-го послания к Тимофею, гл. 4, ст. 16.

18 Dias que no son dobles: в церковной терминологии праздничные дни, в которые канонические службы соблюдаются по двойному обряду — или дуплексные праздники, как их иногда называют в английских литургических трудах. В церковных календарях обряд, которому следует следовать каждый день года, определяется (согласно установленным правилам) с учетом его большей или меньшей торжественности. Различные обозначения, используемые таким образом: простые, или simplex; полудвойные, или semi-duplex; двойные, или duplex, и они могут быть малыми или великими; великие двойные второго класса; и великие двойные первого класса. К этому последнему типу относятся самые торжественные праздники, такие как Рождество, Пасха, Пятидесятница; в то время как праздничный день простого обряда относится к низшему классу. — Преподобный Т. К. Миддлтон, O.S.A.

Ср. Catholic Dictionary Аддиса и Арнольда, ст. «Праздники» и «Feria», где приведены полные подробности, а также происхождение и применение терминов.

19 Хуан де Санто-Доминго принял доминиканское облачение в монастыре в Саламанке, а позже приехал на Филиппины. Он провел два года (1610–1612) в миссиях Батаана и Пангасинана и шесть лет в Маниле и Бинондо; а в 1618 году предпринял, но безуспешно, попытку основать миссию в Корее. Затем он некоторое время оставался в Японии, где был арестован (13 декабря 1618 г.) и заключен в тюрьму. Приговоренный к смерти через пытки, он вместо этого скончался от болезни (19 марта 1619 г.). Он был беатифицирован 7 июля 1867 года. (Reseña biográfica, i, стр. 207, 208.)

20 Мало что известно об Алонсо Монтеро, кроме того, что он принадлежал к провинции Мексика, где провел несколько лет, а впоследствии два года трудился в миссии Пангасинана. Его имя не встречается в записях после 1592 года. (Reseña biográfica, стр. 146.)

21 Хуан Гарсия некоторое время был служителем индейцев в Новой Испании; он прибыл на острова в 1588 году и трудился в миссиях Батаана и Пангасинана. Он скончался около 1603 года. (Reseña biográfica, i, стр. 138.)

22 Томас Кастельяр из доминиканского монастыря в Барселоне отправился в Мексику, где занимал различные высокие должности в своем ордене. Он прибыл в Манилу в 1589 году, где оставался три года; в 1592 году был отправлен в Пангасинан, а два года спустя помогал в основании миссии Кагаян. Вернувшись на свое прежнее поприще, он трудился с теми туземцами до самой смерти (1607).

Педро Мартинес прибыл на острова в 1588 году и был назначен на различные должности в манильском монастыре, для которых оказался непригоден из-за своей привычки погружаться в созерцание. Затем он был отправлен в Пангасинан, где скончался (1592) от последствий климата.

Хуан Баутиста Деса некоторое время оставался в Пангасинане; затем, поскольку он имел некоторые познания в хирургии, сопровождал экспедицию в Камбоджу. О нем ничего не известно после 1600 года.

(См. Reseña biográfica, i, стр. 138, 145.)

23 Испанское apostola de los apostoles. Одна из игр слов, к которым были так неравнодушны старые религиозные писатели. Никакой буквальный перевод не передает подразумеваемого здесь значения; но apostola используется (как и в английском) с первоначальным значением «апостол», как тот, кто первым вводит Евангелие — в данном конкретном случае, тот, кто первым возвещает благую весть, т.е. о воскресении Христа.

24 Испанское lector, буквально «читатель»; применяется к тому, кто читал лекции по теологии, особенно по моральной теологии.

25 Амарант; см. Hist. Filipinas Дельгадо, стр. 724, 725; и Flora Бланко, стр. 491. Ср. ТОМ XV, стр. 111.

26 Вероятно, имеется в виду праздник Успения Девы Марии, который приходился на 15 августа.

27 См. представленный здесь портрет Дасмариньяса; это фотографический факсимиле старой картины (возможно, более поздняя копия подлинного оригинала), которая была выставлена в манильском доме на филиппинской выставке на Всемирной выставке в Сент-Луисе (1904 г.). Надпись на свитке, который держит паж, гласит на английском языке: «Дон Луис Перес Дасмариньяс, рыцарь ордена Алькантара, губернатор и генерал-капитан этих Филиппинских островов от имени короля, государя нашего, и основатель и владелец этого селения Бинондо. Он приобрел эту землю путем покупки 28 марта 1594 года у дона Антонио Велады, мужа доньи Себастьяны дель Валье, за сумму в 200 песо. Эта продажа была санкционирована свидетельством Габриэля Кинтанильи, нотариуса, одного из числа приписанных к этому весьма прославленному и верному городу; и дарование феодальных прав над сангли и метисами этого упомянутого селения, 29 мая 1594 года».

28 См. отчет о первом книгопечатании на островах (1593 г.) в томе ix, стр. 68; и о книгопечатании в Китае в томе iii, стр. 206.

29 Томас Майор прибыл в Манилу с доминиканской миссией 1602 года и провел несколько лет в их резиденции Сан-Габриэль среди китайцев; он составил полезный катехизис на этом языке. В 1612 году он отправился в Макао по вызову тамошнего епископа; но, обнаружив, что в то время невозможно основать доминиканский дом в Макао, он отправился оттуда в Европу — однако скончался в том же году, не достигнув места назначения.

30 Франсиско де ла Мина, андалузец, был миссионером среди мексиканских индейцев в течение сорока лет. Прибыв в Манилу в 1589 году, он некоторое время трудился в Батаане; а впоследствии был назначен приором доминиканского монастыря в Маниле, где и скончался в 1592 году.

31 Тема, представлявшая тогда особый интерес для доминиканцев, поскольку епископ Саласар (принадлежавший к их ордену) совсем недавно был вовлечен в жаркий спор с Дасмариньясом по поводу сбора дани с индейцев (см. переписку между ними в конце ТОМА VII и начале ТОМА VIII). Все миссионеры на островах выступали против рабства, будь то среди индейцев или испанцев; и последние приняли эту практику в такой степени, что Григорий XIV приказал им в 1591 году полностью прекратить ее (ТОМ VIII, стр. 70–72).

32 Мыс (ныне известный как мыс Пьедра) на северо-западной оконечности полуострова Самбалес, Лусон; название также применяется к узкому проливу между этим мысом и островом Пурра.

33 Ср. с этим описание в «Смерти Артура» сэра Томаса Мэлори (книга xxi, гл. iv) последнего и рокового боя между королем Артуром и сэром Мордредом: «И когда сэр Мордред почувствовал, что получил смертельную рану, он бросился на древко копья короля Артура», и этим последним усилием нанес смертельный удар по голове короля.

34 Испанское viva quien vence; эквивалентно английской поговорке «Сила есть — ума не надо» (буквально: «Да здравствует тот, кто побеждает»).

35 Испанское pascuas. Некоторые великие церковные праздники длятся три дня или более в Испании.

36 Все это города на северном побережье Кагаяна или рядом с ним.

37 Мигель Мартин де Сан-Хасинто принес обеты в Саламанке в 1586 году. Похоже, что всю свою жизнь после прибытия на острова (1595) он провел в миссиях Кагаяна, где был видным деятелем. Он скончался там, в Абулуге, 26 апреля 1625 года.

Гаспар Сарфате был уроженцем Мексики. Он провел некоторое время в Кагаяне, а впоследствии в Маниле, где занимал различные важные должности в своем ордене. Он скончался в Маниле 9 марта 1621 года; и был первым, кто систематизировал грамматику диалекта ибанаг.

Амбросио Мартинес де ла Мадре де Диос, уроженец Гватемалы, принес обеты в Мексике в 1589 году. Прибыв на Филиппины в 1595 году, он провел остаток своих дней в миссиях Кагаяна, где скончался в апреле 1626 года.

Доминго де Сан-Блас прибыл на острова из доминиканского монастыря в Севилье и провел несколько лет в миссиях Кагаяна; он скончался в Маниле в 1601 году.

Антонио де Сориа прибыл из монастыря в Пуэбла-де-лос-Анхелес, Мексика. Он трудился в миссиях Кагаяна так усердно, что вскоре истощил свои силы; и скончался в Лал-ло около начала 1599 года.

См. Reseña biográfica, i, стр. 181–184.

38 Инструкции, данные по этому вопросу испанским чиновникам и миссионерам, и то, как они их выполняли, можно найти в ТОМЕ X, стр. 277–288.

Библиографические данные

Первый документ взят из Extracto historial Антонио Альвареса де Абреу (Мадрид, 1736 г.), лл. 1–28; из копии этого труда, находящейся во владении Эдварда Э. Эйера, Чикаго.

Второй документ является частью Historia de la provincia del Sancto Rosario Диего Адуартэ (Манила, 1640 г.), стр. 1–167; из копии этого труда, находящейся во владении Эдварда Э. Эйера. Он будет продолжен в следующих двух томах этой серии.

Table of Contents

Содержание тома XXX 5

Иллюстрации 7

Предисловие 9

Commerce between the Philippines and Nueva
España     19

Commerce between the Philippines and Nueva
España     23

О том, что было предписано королевскими указами, ныне собранными, касательно торговли Филиппин.

О дебатах по поводу этой торговли, которые происходили в королевском Совете Индий до 1640 года, и о поручениях, которые в связи с этим были возложены на сеньора дона Хуана де Палафокса, который, будучи чиновником [Индийской] Палаты, отправился в качестве епископа Пуэбла-де-лос-Анхелес. 24

Justification of the maintenance of the
Philipinas Islands and their commerce    
25

Пункт первый 27

Пункт второй 57

Пункт третий 64

Пункт четвертый 67

Информационный указ относительно вопроса, в каком объеме и по какому плану впредь должна осуществляться торговля островов с Новой Испанией. 81

Информационный указ об увеличении суммы, разрешенной для Филиппинских островов, как в серебре, так и в товарах; и о том, что продукты островов не должны включаться в разрешение на 250 000 песо. 93

Информационный указ касательно открытия торговли между королевствами Перу и Новая Испания. 97

Указ, в котором Его Величество повелевает предоставить слушание в суде гражданам города Манилы касательно их требования о том, чтобы они не были включены в осуждения и композиции на 900 000 песо; и [объявляется], что намерение Его Величества состоит в том, чтобы они не платили того, чего не должны. 102

HISTORIA DE LA PROVINCIA DEL SANCTO ROSARIO DE
LA ORDEN DE PREDICADORES     111

История доминиканской провинции Святого Розария 115

Book I     115

Как было предпринято основание доминиканского ордена на Филиппинских островах 115

Переговоры брата Хуана Крисостомо в Риме 118

Опыт брата Хуана Крисостомо в Испании до завершения основания новой провинции. 118

Опыт этих первых отцов до времени отплытия 122

Путешествие отцов 123

Новые трудности, с которыми столкнулась экспедиция, и результат 124

Об ордонансах, составленных викарием-генералом для основания новой провинции 126

Путешествие отцов из Мексики на Филиппины 128

Путешествие и опыт братьев, которые отправились в Макао 129

О вступлении монахов в город Манила и об их занятиях там до того, как они отправились на свои различные миссии. 130

Некоторые чудеса, совершенные Господом в монастыре Манилы, и перестройка оного 142

Почитаемый образ нашей Девы Розария, которым владеет этот монастырь, и чудеса, которые Господь совершил и до сих пор совершает через него. 144

Другие чудеса, совершенные этим святым образом 145

Другие чудеса, совершенные тем же образом 145

Дальнейшие чудеса, совершенные тем же святым образом 145

Образ жизни монахов, когда они вступили в свое служение индейцам 146

О великой пользе, извлеченной этой провинцией из соблюдения вышеупомянутых правил 154

Та же тема продолжается со свидетельствами, взятыми из регионов и от лиц, находящихся на большем расстоянии 159

Основание викариата Батаан и его ранняя история 161

То же самое продолжено, и некоторые чудеса, которые последовали впоследствии 176

Вступление монахов в Пангасинан 180

О преследовании монахов индейцами вначале; и об их более позднем искреннем обращении. 190

Некоторые чудеса, совершенные Богом в Пангасинане в начале проповеди в этой провинции 196

Прибытие в эту провинцию отца брата Хуана Кобо и других монахов 200

Избрание первого провинциала и первый провинциальный капитул 207

Основание другой церкви в Пангасинане и первая визитация отца провинциала 211

Провинция берет на себя миссии китайцев, и результаты, которые последовали 215

Прибытие некоторых монахов и вторая визитация отца брата Хуана де Кастро 234

Путешествие отца провинциала, брата Хуана де Кастро, и отца брата Мигеля де Венавидеса в королевство Китай. 246

События в провинции во время отсутствия провинциала в Китае 249

Путешествие епископа этих островов в Испанию в компании отца брата Мигеля де Венавидеса и смерть двух монахов. 253

Избрание отца брата Алонсо Хименеса провинциалом 259

Отец брат Хуан Кобо, его добродетели и смерть 267

Смерть отца брата Франсиско де ла Мины и совет, который был проведен вместо промежуточного провинциального капитула. 270

Вторая экспедиция монахов из Кастилии на Филиппины и смерти некоторых из них в пути. 281

Состояние, в котором монахи нашли индейцев в провинции 285

Начало обращения этих индейцев Новой Сеговии 298

Библиографические данные 323

Колофон

Доступность

Эта электронная книга предназначена для использования кем угодно и где угодно бесплатно и практически без каких-либо ограничений. Вы можете копировать ее, раздавать или повторно использовать на условиях лицензии Project Gutenberg, включенной в эту электронную книгу или доступной онлайн по адресу www.gutenberg.org.

Эта электронная книга создана командой Online Distributed Proofreading Team по адресу www.pgdp.net.

Сканы страниц этого труда доступны в коллекции «Соединенные Штаты и их территории» в Мичиганском университете и в Internet Archive.

Соответствующая страница каталога Библиотеки Конгресса: 03006936.

Соответствующая страница каталога Open Library (для источника): OL6925491M.

Соответствующая страница каталога Open Library (для работы): OL16096239W.

Соответствующая страница каталога WorldCat: 651237055.

Кодирование

История версий

2012-02-01 Начато.

Внешние ссылки

Эта электронная книга Project Gutenberg содержит внешние ссылки. Эти ссылки могут не работать у вас.

Исправления

В текст были внесены следующие исправления:

Page
Source
Correction

65
worth while
worthwhile

87
marquès
marqués

94
archipelagoes
archipelagos

128
biográphica
biográfica

153
no
not

176
there there
there

The Philippine Islands, 1493–1898: explorations by early
navigators, descriptions of the islands and their peoples, their
history and records of the catholic missions, as related in
contemporaneous books and manuscripts, showing the political, economic,
commercial and religious conditions of those islands from their
earliest relations with European nations to the close of the nineteenth
century, Volume XXX, 1640