Примечание корректора

Исправления, упомянутые в списке опечаток, были внесены. Исправленный текст помечен, а исходный текст отображается во всплывающем окне.

В текущей версии книги сохранен ряд опечаток. Они помечены, а исправленный текст отображается во всплывающем окне. Список этих ошибок приведен в конце книги.

В этой книге встречаются следующие менее распространенные символы: ă (a с бревисом), ā (a с макроном), ē (e с макроном), ū (u с макроном). Если они отображаются некорректно, пожалуйста, попробуйте сменить шрифт.

Мифы

НОВОГО

СВЕТА

ТРАКТАТ О

СИМВОЛИЗМЕ И МИФОЛОГИИ

КРАСНОЙ

РАСЫ АМЕРИКИ

ДЭНИЕЛА Г. БРИНТОНА,

магистра искусств, доктора медицины

Члена Исторического общества Пенсильвании; Нумизматического и антикварного общества Филадельфии; члена-корреспондента Американского этнологического общества; автора «Заметок о Флоридском полуострове» и др.

НЬЮ-ЙОРК LEYPOLDT & HOLT ЛОНДОН: TRÜBNER & CO. 1868

Зарегистрировано в соответствии с Актом Конгресса в 1868 году ДЭНИЕЛЕМ Г. БРИНТОНОМ,

в канцелярии окружного суда Соединенных Штатов по Восточному округу Пенсильвании.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Я написал эту работу скорее для вдумчивого широкого читателя, чем для антиквара. Это исследование малоизученной части интеллектуальной истории нашего вида, представленной на примере одной из его разновидностей.

Каковы самые ранние представления человека о душе и Боге, о своем собственном происхождении и предназначении? Почему мы находим определенные мифы, такие как мифы о сотворении мира, потопе, загробной жизни; определенные символы, такие как птица, змея, крест; определенные числа, такие как три, четыре, семь — тесно связанные с этими идеями у каждого народа? Каковы законы развития естественных религий? Как они приобретают такое влияние и является ли это влияние благом или злом? Таковы некоторые из универсально интересных вопросов, которые я пытаюсь решить путем анализа простых верований дикой расы.

Если при этом мне удастся придать более общий интерес плодотворной теме американской этнологии, мои цели будут достигнуты.

Филадельфия, апрель 1868 г.

СОДЕРЖАНИЕ.

ГЛАВА I.

ОБЩИЕ СООБРАЖЕНИЯ О КРАСНОЙ РАСЕ.

СТР.

Естественные религии как самостоятельные попытки человека найти Бога, видоизмененные особенностями расы и нации. — Особенности красной расы: 1. Ее языки, не приспособленные к абстрактным идеям. Туземные способы письма с помощью рисунков, символов, предметов и фонетических знаков. Сравнение влияния этих различных методов на интеллектуальные способности. 2. Ее изоляция, уникальная в мировой истории. 3. Более чем все остальные, охотничья раса. — Основные лингвистические подразделения: 1. Эскимосы. 2. Атапаски. 3. Алгонкины и ирокезы. 4. Апалачские племена. 5. Дакота. 6. Ацтеки. 7. Майя. 8. Муиски. 9. Кечуа. 10. Карибы и тупи. 11. Арауканы. — Общий ход миграций. — Возраст человека в Америке. — Единство типа красной расы 1

ГЛАВА II.

ИДЕЯ БОГА.

Интуиция, общая для всего вида. — Слова, выражающие ее в американских языках, происходят либо от представлений о пространстве наверху, либо о жизни, проявляющейся через дыхание. — Примеры. — Отсутствие осознанного монотеизма и почти полное отсутствие представлений о нематериальности. — Еще меньше признаков морального дуализма божеств; Великий Добрый Дух и Великий Злой Дух — это термины и понятия, привнесенные извне 43

ГЛАВА III.

СВЯЩЕННОЕ ЧИСЛО, ЕГО ПРОИСХОЖДЕНИЕ И ПРИМЕНЕНИЕ.

Число четыре священно во всех американских религиях и является ключом к их символизму. — Происходит от сторон света. — Постоянно встречается в управлении, искусствах, обрядах и мифах. — Стороны света отождествляются с четырьмя ветрами, которые в мифах являются четырьмя предками человеческого рода и четырьмя небесными реками, орошающими земной рай. — Ассоциации, сгруппированные вокруг каждой стороны света. — От числа четыре произошло символическое значение числа сорок и знака креста 66

ГЛАВА IV.

СИМВОЛЫ ПТИЦЫ И ЗМЕИ.

Отношения человека к низшим животным. — Два из них, птица и змея, выбраны в качестве символов более чем все остальные. — Птица по всей Америке является символом облаков и ветров. — Значение определенных видов. — Символическое значение змеи, происходящее от способа ее передвижения, ядовитого укуса и способности очаровывать. — Обычно символ молнии и вод. — Гремучая змея как символический вид в Америке. — Военный амулет. — Крест Паленке. — Бог богатства. — Оба символа лишены морального значения 99

ГЛАВА V.

МИФЫ О ВОДЕ, ОГНЕ И ГРОЗЕ.

Вода как древнейшая стихия. — Ее использование в очищении. — Святая вода. — Обряд крещения. — Вода жизни. — Ее символы. — Ваза. — Луна. — Последняя как богиня любви и земледелия, но также болезней, ночи и боли. — Часто изображается в виде собаки. — Поклонение огню в форме поклонения Солнцу. — Вечный огонь. — Новый огонь. — Сожжение мертвых. — Поклонение страстям, но отсутствие сексуального дуализма в мифах и фаллического культа в Америке. — Синтез поклонения огню, воде и ветрам в грозе, олицетворенной в Хаоке, Тупе, Катекиле, Контиси, Эно, Тлалоке, Мишкоатле и других божествах, многие из которых являются триедиными 122

ГЛАВА VI.

ВЕРХОВНЫЕ БОГИ КРАСНОЙ РАСЫ.

Анализ американских культурных мифов. — Манибожо или Мичабо алгонкинов, показанный как олицетворение света, герой зари и их высшее божество. — Мифы об Иоскехе ирокезов, Виракоче перуанцев и Кетцалькоатле тольтеков, по сути, те же, что и миф о Мичабо. — Другие примеры. — Доколумбовы пророчества о пришествии белой расы с востока в качестве завоевателей. — Возникновение поздних культурных мифов в сходных формах 159

ГЛАВА VII.

МИФЫ О СОТВОРЕНИИ МИРА, ПОТОПЕ, ЭПОХАХ ПРИРОДЫ И ПОСЛЕДНЕМ ДНЕ.

Космогонии обычно изображают действие Духа на воды. — Мифы маскоги, атапасков, киче, миштеков, ирокезов, алгонкинов и других. — Миф о потопе как бессознательная попытка примирить сотворение мира во времени с вечностью материи. — Доказательство этого из американской мифологии. — Характеристики американских мифов о потопе. — Спасенный человек обычно является первым человеком. — Число семь. — Их Арараты. — Роль птиц. — Смешение языков. — Мифы о потопе у ацтеков, киче, алгонкинов, тупи и древнейшие санскритские мифы. — Вера в эпохи природы как дальнейший результат этой попытки примирения. — Ее формы у перуанцев, майя и ацтеков. — Ожидание конца света как следствие этой веры. — Взгляды различных народов 193

ГЛАВА VIII.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА.

Обычно человек — это рожденный землей, как в языке, так и в мифах. — Иллюстрации из легенд карибов, апалачей, ирокезов, кечуа, ацтеков и других. — Подземный мир. — Человек как продукт одной из первоначальных творческих сил, Духа или Воды, в мифах атапасков, эскимосов, мохосов и других. — Никогда не происходил буквально от низшего вида 222

ГЛАВА IX.

ДУША И ЕЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ.

Универсальность веры в душу и будущую жизнь, подтверждаемая языками аборигенов, высказанными мнениями и погребальными обрядами. Будущий мир никогда не является местом наград и наказаний. — Дом Солнца как рай для красного человека. — Земной рай и подземный мир. — Чупай. — Шибальба. — Миктлан. — Метемпсихоз? — Вера в воскресение мертвых почти универсальна 233

ГЛАВА X.

ТУЗЕМНОЕ ЖРЕЧЕСТВО.

Их титулы. — Практикующие целители сверхъестественными средствами. — Их сила, происходящая от естественной магии и использования ясновидения и месмерических способностей. — Примеры. — Эпидемическая истерия. — Их социальное положение. — Их обязанности как религиозных функционеров. — Условия вступления в жречество. — Внутренняя организация у различных народов. — Их эзотерический язык и тайные общества 263

ГЛАВА XI.

ВЛИЯНИЕ ТУЗЕМНЫХ РЕЛИГИЙ НА МОРАЛЬНУЮ И СОЦИАЛЬНУЮ ЖИЗНЬ РАСЫ.

Естественные религии до сих пор рассматривались скорее как зло, чем как добро. — Необходимые различия. — Мораль не происходит от религии. — Положительная сторона естественных религий в воплощениях божества. — Примеры. — Молитвы как показатели религиозного прогресса. — Религия и социальный прогресс. — Заключение 287

МИФЫ НОВОГО СВЕТА.

ГЛАВА I.

ОБЩИЕ СООБРАЖЕНИЯ О КРАСНОЙ РАСЕ.

Естественные религии как самостоятельные попытки человека найти Бога, видоизмененные особенностями расы и нации. — Особенности красной расы: 1. Ее языки, не приспособленные к абстрактным идеям. Туземные способы письма с помощью рисунков, символов, предметов и фонетических знаков. Сравнение влияния этих различных методов на интеллектуальные способности. 2. Ее изоляция, уникальная в мировой истории. 3. Более чем все остальные, охотничья раса. — Основные лингвистические подразделения: 1. Эскимосы. 2. Атапаски. 3. Алгонкины и ирокезы. 4. Апалачские племена. 5. Дакота. 6. Ацтеки. 7. Майя. 8. Муиски. 9. Кечуа. 10. Карибы и тупи. 11. Арауканы. — Общий ход миграций. — Возраст человека в Америке. — Единство типа красной расы.

Когда Павел по просьбе афинских философов объяснил им свои взгляды на божественное, он среди прочих поразительных новшеств заявил, что «от одной крови Он произвел весь род человеческий, дабы они искали Бога, не ощутят ли Его и не найдут ли, хотя Он и недалеко от каждого из нас».

Здесь оратор отстаивал единство человеческого вида, утверждая, что главная цель человека — развить врожденную идею Бога и что все религии, кроме той, которую он проповедовал, были примерами более или менее неудачных попыток сделать это. Неудивительно, что афиняне, которые не признавали родства с варварами, с сомнением относились к доктрине врожденных идей и расходились во мнениях относительно того, была ли их мифология ловким приемом законодателей для удержания народа в подчинении, завуалированной натурфилософией или небесным отражением их собственной истории, высмеяли такого болтуна и разошлись. Поколения философов, последовавшие за ними, разделяли их сомнения и одобряли их мнения вплоть до наших времен. Но теперь, взвесив вопрос зрело, мы вынуждены признать, что Апостол был не так уж далек от истины — что, по сути, последние и лучшие авторитеты, не имеющие предвзятости в его пользу, поддерживают его позицию и почти могут быть названы перефразирующими его слова. Ибо, согласно писателю, который не уступает никому в науке этнологии, самые строгие и недавние исследования показывают, что «не только признанные факты позволяют предположить единство человеческого вида, но это мнение сопровождается меньшим количеством противоречий и обладает большей внутренней последовательностью, чем противоположное мнение о видовом разнообразии». 2-1 А что касается религий язычества, то взгляд святого Павла лишь более поэтично выражен выдающимся современным автором, когда он называет их «не баснями, а истинами, хотя и облаченными в одеяние, сотканное фантазией, где ткань — это понятие Бога, идеал разума в душе человека, мысль о Бесконечном». 2-2

Вдохновение и наука объединяются, поэтому, чтобы побудить нас отбросить устаревшие предрассудки о том, что естественные религии либо возникают так, как учили древние философии, либо являются, как воображали Темные века, тонкими сетями дьявола, расставленными для ловли человеческих душ. Они скорее являются самостоятельными попытками человека найти Бога; они — усилия разума, борющегося за определение бесконечного; они — выражения той «тоски по богам», которую древнейшие из поэтов различали в сердцах всех людей. Изученные в этом смысле, они богаты уроками. Хотим ли мы оценить интеллектуальную и эстетическую культуру народа, хотим ли мы обобщить законы прогресса, хотим ли мы оценить возвышенность христианства и прочитать печати его подлинности: естественные концепции божественности раскрывают их. Поэтому нет таких мифологий, которые были бы столь грубыми, столь варварскими, чтобы не заслуживать внимания философского ума, ибо они никогда не являются пустыми вымыслами праздной фантазии, а скорее высказываниями, пусть и нечленораздельными, бессмертной и вездесущей интуиции.

Эти соображения придают мне смелости с некоторой уверенностью подойти даже к религиям аборигенов Америки, столь часто клеймимым как бессвязные фетишизмы, столь скудным, как говорили, на великие или прекрасные творения. Задача изобилует трудностями. Небрежность, предвзятость и невежество изуродовали их ложными красками и бесчисленными иностранными добавлениями. Первым правилом, следовательно, должно быть просеивание и тщательный анализ авторитетов, и отвержение всего, что выдает пластичную руку европейца. Ибо религиями, развитыми красной расой, а не теми смешанными верованиями, усвоенными от иностранных захватчиков, будут предметы нашего изучения. Затем останется грозное предприятие по приведению полученных таким образом аутентичных материалов в систему и порядок, и это не путем какой-либо предвзятой теории о том, чему они должны соответствовать, а путем изучения на их примере самих законов религиозного роста, которые они иллюстрируют. Историк прослеживает рождение искусств, науки и правительства до зависимости человека от природы и своих ближних ради средств самосохранения. Не то чтобы человек получает эти дарования извне, но суровая мачеха, Природа, заставляет его угрозами и ударами развивать свои собственные врожденные способности. Так и с религией: идея Бога не исходит и не может исходить из внешнего мира, но, тем не менее, она находит свое историческое происхождение также в отчаянной борьбе за жизнь, в удовлетворении животных потребностей и страстей, в тех вульгарных целях и мотивах, которые владели умом первобытного человека, исключая все остальное.

В таких исследованиях всегда присутствует смущение. Имея дело с этими вопросами, выходящими за пределы познания чувств, разум вынужден выражать свое значение в терминах, перенесенных из чувственных восприятий, или под символами, заимствованными из материального мира. Эти переносы должны быть поняты, эти символы объяснены, прежде чем можно будет достичь истинного значения мифа. Тот, кто не может разгадать загадку сфинкса, не должен надеяться получить доступ к святилищу. С чутким ухом должны быть восприняты слабые шепоты мысли, которые побуждают интеллект, когда он называет нематериальное материальным; когда он выбирает из бесконечности видимых форм те, что подходят для того, чтобы оттенить Божественность.

Два света будут направлять нас на этом рискованном пути. Помня о девизе индуктивной науки — переходить от известного к неизвестному, — будет поставлен вопрос, используют ли языки аборигенов Америки те же тропы для выражения таких идей, как божество, дух и душа, что и наши и родственные языки. Если ответ окажется утвердительным, то мы не только получили прочную опору, откуда можно обозревать все здание их мифологии, но и из неожиданного источника возникает доказательство единства нашего вида, гораздо более весомое, чем любое, которое может дать простая анатомия, доказательство от живой души, а не от мертвого тела. Правда, наука об американской лингвистике все еще находится в зачаточном состоянии, и правильное обращение с материалами, которые она предлагает даже сейчас, предполагает более критическое знакомство с ее бесчисленными диалектами, чем я обладаю; но хотя сбор урожая скуден, достаточно того, что я прокладываю путь. Во-вторых, религиозные обряды являются живыми комментариями к религиозным верованиям. Сначала они представляют собой грубые изображения предполагаемых действий богов. Индейский вызыватель дождя взбирается на крышу своей хижины и, энергично гремя сухой тыквой, содержащей гальку, чтобы изобразить гром, разбрызгивает воду через тростинку на землю внизу, как он воображает, делают наверху в облаках духи бури. Каждую весну в древних Дельфах в сценической церемонии повторялась битва Аполлона и Дракона, победа повелителя светлого лета над демоном ледяной зимы. Так формы и церемонии раскрывают значение мифологии и происхождение ее басен.

Пусть не возражают, что этот предложенный метод анализа предполагает, что религии начинаются и развиваются под действием непреложных законов. Душа не скована никаким фатализмом. Существуют формирующие влияния, глубоко укоренившиеся, далеко идущие, которых избегают немногие, но, подобно тем, которые астрологи прошлого приписывали звездам, они сильно склоняют, но не принуждают. Язык, занятия, привычки, географическое положение и те тонкие ментальные черты, которые составляют характеристики рас и наций, — все это стремится отклонить от заданного стандарта религиозную жизнь индивида и массы. Важно придать им должное значение, и поэтому необходимым предисловием к анализу мифов красной расы является перечисление ее особенностей и ее главных семей, как они были расположены, когда впервые стали известны историку.

Из всех таких смягчающих обстоятельств ни одно не имеет большего значения, чем средства выражения и передачи интеллектуального действия. Устная и письменная речь нации раскрывает нам ее преобладающий и, до некоторой степени, неизбежный способ мышления. Здесь красная раса предлагает поразительный феномен. Нет другой черты, которая связывала бы ее разрозненные кланы и клеймила их как членов одной великой семьи так безошибочно, как эта — язык. От Ледовитого океана до Огненной Земли, без единого исключения, туземные диалекты, хотя и бесконечно варьирующиеся в словах, отмечены особенностью в конструкции, которая не встречается больше нигде на земном шаре, 6-1 и которая настолько чужда духу нашего языка, что объяснить ее нелегко. Филологи называют ее полисинтетической конструкцией. Что это такое, лучше всего будет видно при сравнении. Каждое грамматическое предложение передает одну ведущую идею с ее модификациями и отношениями. Теперь китаец выразил бы последние несвязанными слогами, точное значение которых можно было бы угадать только по их положению; грек или немец использовали бы независимые слова, указывая на их отношения окончаниями, бессмысленными сами по себе; англичанин достигает той же цели главным образом использованием частиц и положением. Совсем не таков дух полисинтетического языка. Он стремится объединить самым интимным образом все отношения и модификации с ведущей идеей, слить одно с другим, изменяя формы самих слов и сваривая их вместе, выразить целое в одном слове и изгнать любую концепцию, кроме той, как она возникает в отношении к другим. Так, во многих американских языках, по сути, нет слова для отца, матери, брата, а только для моего, вашего, его отца и т. д. Это имеет преимущества и недостатки. Это предлагает удивительные возможности для определения восприятий чувств с максимальной точностью, но, рассматривая все в конкретном виде, это недружелюбно к более благородным трудам ума, к абстракции и обобщению. В бесчисленных изменениях этих языков, их ошеломляющей гибкости, их переменных формах и их быстром ухудшении они, кажется, выдают недостаток индивидуальности и напоминают расплывчатую и бурную историю племен, которые их используют. Они демонстрируют почти невероятную распущенность. Нет ничего необычного в том, что два пола используют разные названия для одного и того же объекта, а знатные и простолюдины, жрецы и народ, старые и молодые, да даже женатые и холостые соблюдают то, что кажется европейскому уху совершенно разными способами выражения. Семьи и целые деревни внезапно бросают слова и производят другие на их местах из чистого каприза или суеверия, и нескольких лет разлуки достаточно, чтобы произвести заметную диалектическую разницу. В своих обильных формах и легкости воспроизводства они напоминают тех аномальных животных, у которых, когда конечность отсекается, она быстро вырастает снова, или даже если разрезать на части, каждая часть начнет отдельную жизнь, совершенно не заботясь о своих собратьях. Но так как натуралист далек от того, чтобы рассматривать эту избыточную жизненную силу как характеристику более высокого типа, так и филолог справедливо отводит этим языкам низкое положение в лингвистической шкале. Верность форме, здесь, как и везде, является критерием совершенства. С самого начала мы догадываемся, что в мифологиях народов с такими языками не может быть ничего очень тонкого. Многое должно быть неясным, многое — расплывчатым, изнуряющее разнообразие в повторении и сильная тенденция терять идею в символе.

Какая определенность очертаний могла быть сохранена, должно зависеть от заботы, с которой старые истории о богах передавались от одного человека и одного поколения к другому. Фундаментальные мифы расы обладают удивительной цепкостью жизни. Сколько веков прошло между периодом, когда германские орды покинули свои древние дома в Центральной Азии, и временем, когда Тацит слушал их дикие песни на берегах Рейна? И все же мы знаем, что через те бесчисленные века варварства и бесцельных скитаний эти песни, «их единственный род истории или летописей», говорит историк, сохранили в неприкосновенности историю Маннуса, санскритского Ману, и его трех сыновей, и великого бога Туиско, индийского Дьяу. 9-1 Тем более все средства, изобретенные красной расой для записи и передачи мысли, заслуживают нашего пристального внимания. Немногие и слабые они кажутся нам, главным образом сдвиги для помощи памяти. В некоторых таких, возможно, ни одно племя не было лишено. Татуировки на груди воина, его связка хрящеватых скальпов, медвежьи когти вокруг шеи были не только трофеями его доблести, но и записями его подвигов, и для созерцательного ума содержат зачатки благодетельного искусства письма. Если он рисовал в грубых очертаниях на своем кожаном шатре фигуры людей, пронзенных стрелами, столько, сколько он убил врагов, его образование быстро продвигалось. Он овладел элементами пиктографии, дальше которых едва ли продвинулись мудрейшие из его расы. Фигуры природных объектов, соединенные символами, имеющими фиксированные значения, составляют все это искусство. Относительная частота последних отмечает его продвижение от чисто фигуративной к идеографической нотации. По какому принципу ментальной ассоциации был принят данный знак для выражения определенной идеи, почему, например, на свитках чипева круг означает духи, а рогатая змея — жизнь, часто трудно угадать. Трудность возрастает, когда мы обнаруживаем, что для посвященных один и тот же знак вызывает совершенно разные идеи, так как предмет писателя варьируется от войны к любви, или от охоты к религии. Связь, как правило, выше силы прорицания, и ключ к идеографическому письму, однажды потерянный, никогда не может быть восстановлен.

Количество таких произвольных символов в нотации чипева, как говорят, превышает двести, но если бы различие между фигурой и символом применялось жестко, оно было бы значительно сокращено. Этот вид письма, если он заслуживает названия, был распространен по всему континенту, и многие его образцы, нацарапанные на плоских поверхностях камней, сохранились до наших дней. Такова некогда знаменитая надпись на Дайтон-Рок, Массачусетс, долгое время считавшаяся записью норманнов Винланда; таковы те, что отмечают грани скал, нависающих над водами Ориноко, и те, что в Орегоне, Перу и Ла-Плате были предметом многих любопытных спекуляций. Они одинаково являются немыми и бессмысленными эпитафиями исчезнувших поколений.

Хотелось бы сказать, что в благоприятном контрасте с нашим невежеством относительно этих надписей находится наше понимание высокоразвитой пиктографии ацтеков. Ни один народ никогда не сводил ее больше к системе. Она была в постоянном использовании в повседневных сделках жизни. Они производили для целей письма толстую, грубую бумагу из листьев растения агавы путем процесса мацерации и давления. Ацтекская книга близко напоминает один из наших томов кварто. Она сделана из одного листа, от двенадцати до пятнадцати дюймов шириной и часто шестидесяти или семидесяти футов длиной, и не свернута, а сложена либо в квадраты, либо зигзагами таким образом, что при открытии видны две страницы. Тонкие деревянные доски прикреплены к каждому из внешних листов, так что все это представляет такой же аккуратный вид, замечает Петр Мученик, как если бы оно вышло из мастерской искусного переплетчика. Они также покрывали здания, гобелены и свитки пергамента этими устройствами, и для пустяковых сделок были знакомы с использованием грифельных досок из мягкого камня, с которых фигуры могли быть легко стерты водой. 11-1 Что еще более удивительно, есть основания полагать, в некоторых случаях их фигуры не были нарисованы, а фактически напечатаны подвижными блоками из дерева, на которых символы были вырезаны в рельефе, хотя это, вероятно, ограничивалось теми, которые предназначались только для украшения.

В этих записях мы различаем нечто более высокое, чем просто символическая нотация. Они содержат зародыш фонетического алфавита и представляют звуки разговорной речи. Символ часто связан не с идеей, а со словом. Способ, которым это делается, соответствует точно таковому ребуса. Это простой метод, легко приходящий на ум. В средние века он был очень в моде в Европе для той же цели, для которой он главным образом использовался в Мексике в то же время — написание имен собственных. Например, английская семья Болтон была известна в геральдике бочкой (tun), пронзенной болтом (bolt). Точно так же мексиканский император Ицкоатль упоминается в ацтекских рукописях под фигурой змеи (coatl), пронзенной обсидиановыми ножами (ixtli), а Мокуауцома — мышеловкой (montli), орлом (quauhtli), ланцетом (zo) и рукой (maitl). Так как слог мог быть выражен любым объектом, название которого начиналось с него, так как немногим словам можно придать форму ребуса без некоторого изменения, так как фигуры иногда представляют свою полную фонетическую ценность, иногда только ту их начального звука, и так как повсеместно внимание художника было направлено меньше на звук, чем на идею, дидактическая живопись мексиканцев, чем бы она ни была для них, является запечатанной книгой для нас и должна оставаться таковой в значительной части. Более того, совершенно не определено, следует ли ее читать с первой до последней страницы или наоборот, справа налево или слева направо, снизу вверх или сверху вниз, вокруг краев страницы к центру, или каждая строка в противоположном направлении от предыдущей. Существуют хорошие авторитеты для всех этих методов, 12-1 и они могут быть все правильными, ибо нет доказательств того, что в этом отношении было установлено какое-либо фиксированное правило.

Огромные массы таких документов хранились в имперских архивах древней Мексики. Торквемада утверждает, что пять городов только уступили испанскому губернатору по одному требованию не менее шестнадцати тысяч томов или свитков! Каждый лист был уничтожен. Действительно, настолько тщательным и оптовым было уничтожение этих мемориалов, ныне столь драгоценных в наших глазах, что едва ли осталось достаточно, чтобы отточить остроумие антикваров. В библиотеках Парижа, Дрездена, Пешта и Ватикана, однако, есть достаточное количество, чтобы заставить нас отчаяться в их расшифровке, если бы мы имели для сравнения все, что испанцы уничтожили.

Более всех остальных майя, проживавшие на полуострове Юкатан, по-видимому, приблизились ближе всего к истинной фонетической системе. У них был регулярный и хорошо понятый алфавит из двадцати семи элементарных звуков, буквы которого полностью отличаются от букв любого другого народа и, очевидно, оригинальны у них самих. Но помимо них они использовали большое количество чисто условных символов и, более того, были приучены постоянно использовать древний пиктографический метод в дополнение как своего рода комментарий к представленному звуку. Что еще более любопытно, если можно полагаться на неясное объяснение древнего писателя, они стремились не только использовать алфавит по манере нашего, но и выражать звук абсолютно так, как делают наши фонографические знаки. 13-1 С помощью этого алфавита, который, к счастью, был сохранен, мы можем разобрать несколько слов на юкатанских рукописях и фасадах, но до сих пор без положительных результатов. Потеря древнего произношения особенно мешает таким исследованиям.

В Южной Америке, также, говорят, был народ, который культивировал искусство картинного письма, пано, на реке Укаяли. Миссионер, Нарсиссо Гилбар по имени, однажды проник, с большим трудом, в одну из их деревень. При приближении он увидел почтенного человека, сидящего под тенью пальмового дерева, с большой книгой, открытой перед ним, из которой он читал внимательному кругу слушателей войны и странствия их предков. С трудом священник получил возможность увидеть драгоценный том и обнаружил, что он покрыт фигурами и знаками в изумительной симметрии и порядке. 14-1 Неудивительно, что такая романтическая сцена оставила глубокое впечатление в его памяти.

Перуанцы приняли совершенно другую и уникальную систему записей, ту, что с помощью кипу. Это был базовый шнур, толщиной в палец, любой требуемой длины, к которому были прикреплены многочисленные маленькие нити разных цветов, длин и текстур, по-разному завязанные и скрученные одна с другой. Каждая из этих особенностей представляла определенное число, качество, количество или другую идею, но что именно, не мог сказать даже самый беглый читатель кипу, если он не был знаком с общей темой, о которой шла речь. Поэтому, когда новости посылались таким образом, человек сопровождал носителя, чтобы служить устным комментатором, и для предотвращения путаницы кипу, относящиеся к различным областям знаний, помещались в отдельные хранилища, одно для войны, другое для налогов, третье для истории и так далее. По какому принципу или мнемотехнике идеи были связаны с узлами и цветами, мы находимся в полном неведении; даже сомневались, имели ли они какое-либо применение за пределами искусства нумерации. 14-2 Каждая комбинация, однако, имела фиксированное идеографическое значение в определенной области знаний, и таким образом кипу существенно отличалось от католических четок, еврейских филактерий или завязанных шнуров туземцев Северной Америки и Сибири, со всеми из которых его временами сравнивали.

Вампум, используемый племенами северного атлантического побережья, был во многих отношениях аналогичен кипу. В ранние времена он состоял главным образом из кусочков дерева одинакового размера, но разных цветов. Они были подвешены на нитях, которые были вплетены в пояса и ленты, оттенки, формы, размеры и комбинации нитей намекали на их общее значение. Так, более светлые оттенки были неизменными предвестниками мирных или приятных вестей, в то время как более темные предвещали войну и опасность. Замена дерева бусинами или раковинами и обычай вышивать фигуры на поясах были, вероятно, введены европейским влиянием.

Помимо них, использовались различные более простые мнемонические средства, такие как связки тростника разной длины, палки с зарубками, узлы на шнурах, нити гальки или фруктовых косточек, круглые куски дерева или плиты, пронзенные разными фигурами, которые англичане сравнивают с «кроличьими норами», и при победе, договоре или основании деревни иногда воздвигался столб или куча камней, равная по числу лицам, присутствующим на событии, или числу павших.

Это исчерпывает список. Все другие методы письма, иероглифы микмаков Акадии, слоговой алфавит чероки, мнимые следы греческих, еврейских и кельтиберийских букв, которые время от времени доводились до сведения публики, были без исключения продуктами иностранной цивилизации или просто мошенничеством. Ни одной монеты, надписи или мемориала любого рода вообще не было найдено на американском континенте, показывающего существование, либо в целом, либо локально, каких-либо других средств письма, кроме указанных.

Бедными, как эти заменители развитой фонетической системы кажутся нам, они были большой ценностью для некультурного человека. В их легендах их введение обычно приписывается какому-то посланному небесами благодетелю, античные символы ревностно соблюдались, а нарисованный свиток из коры, шар кипу, пояс вампума береглись с предусмотрительной заботой, и их смысл подробно разъяснялся наиболее умным из подрастающего поколения. Во всех сообществах за пределами стадии варварства класс лиц был выделен для этой обязанности и никакой другой. Так, например, в древнем Перу один колледж жрецов, называемый амаута, ученые, имел исключительное ведение над кипу, содержащими мифологические и исторические традиции; второй, харавеки, певцы, посвящали себя тем, что относились к национальным балладам и драмам; в то время как третий занимал свое время исключительно теми, что касались гражданских дел. Такие хранители сохраняли и готовили архивы, учили наизусть с их помощью то, что знали их отцы, и в некоторых странах, как, например, среди упомянутых выше пано и киче Гватемалы, 16-1 повторяли части их временами собравшемуся народу. Даже утверждалось одним из их обращенных вождей, долгое время миссионером к своим собратьям, что чипева озера Верхнее имеют колледж, состоящий из десяти «мудрейших и наиболее почтенных из их нации», которые имеют в ведении нарисованные записи, содержащие древнюю историю их племени. Они хранятся в подземной камере и выкапываются каждые пятнадцать лет собравшимися хранителями, чтобы их можно было отремонтировать, а их содержание объяснить новым членам общества. 17-1

Несмотря на эти предосторожности, цель, кажется, была достигнута очень несовершенно. Самые выдающиеся персонажи, самые весомые события в национальной истории исчезали в забвении после нескольких поколений. Время и обстоятельства формирования лиги Пяти Наций, рассеяние строителей курганов долины Огайо в пятнадцатом веке, хроники Перу или Мексики за столетие или два до завоевания сохранены в такой расплывчатой и противоречивой манере, что они имеют незначительную ценность как история. Их мифология чувствовала себя несколько лучше, ибо она не только сохранялась свежей в памяти частым повторением, но, будучи сама основанной на природе, она постоянно питалась истинами, которые дали ей рождение. Тем не менее, мы можем воспользоваться предупреждением помнить, что их мифы — это только мифы, а не отражения истории или героев.

Поднимаясь от этих деталей к общему сравнению символических и фонетических систем в их реакциях на ум, наиболее очевидными являются их контрастные эффекты на способность памяти. Буквы представляют элементарные звуки, которых немного в любом языке, в то время как символы означают идеи, и они численно бесконечны. Передача знаний с помощью последних, следовательно, сопровождается самым несоразмерным трудом. Это почти как если бы мы не могли процитировать ничего от автора, если бы не могли вспомнить его точные слова. Мы имеем право ожидать отличной памяти там, где такой метод в моде, и в данном случае мы не разочарованы. «Эти дикари», восклицает Ла-Онтан, «имеют самую счастливую память в мире!» В их советах было этикетом для каждого оратора повторять дословно все, что сказали его предшественники, и белые часто были удивлены и смущены вербальной точностью, с которой туземцы вспоминали сделки давно прошедших договоров. Их песни были неисчерпаемы. Зафиксирован случай, когда индеец спел двести на различные темы. 18-1 Такой факт напоминает нам о красивом выражении старшего Гумбольдта: «Человек», говорит он, «рассматриваемый как животное, принадлежит к одному из поющих видов; но его ноты всегда связаны с идеями». Молодежь, которая обучалась в государственных школах древней Мексики — ибо то царство, столь далекое от пренебрежения делом народного образования, основало дома для бесплатного обучения и до некоторой степени сделало посещение их обязательным — учила наизусть длинные орации, поэмы и молитвы с легкостью, поразительной для завоевателей, и превосходящей все, что они привыкли видеть в университетах Старой Испании. Фонетическая система фактически ослабляет удерживающие способности ума, предлагая более легкий план для сохранения мысли. «Ce que je mets sur papier, je remets de ma mémoire» — это выражение старого Монтеня, которое он никогда не смог бы использовать, если бы применял идеографические символы.

Память, однако, имеет гораздо меньшее значение, чем свободная активность мысли, не скованная формами или прецедентами и всегда готовая к новым комбинациям идей. Дайте расе это, и это приведет ее к цивилизации так же верно, как стрелка направляет корабль к его гавани. Именно здесь идеографическое письмо обнаруживает свою фатальную неполноценность. Оно вечно специфицирует, материализует, занимается мелочами. В египетском символическом алфавите есть фигура для девственницы, другая для замужней женщины, для вдовы без потомства, для вдовы с одним ребенком, двумя детьми и я не знаю, в скольких еще обстоятельствах, но для женщины знака нет. Так должно быть в природе вещей, ибо символ представляет объект таким, каким он кажется или воображается, а не таким, каким он мыслится. Более того, постоянное заучивание наизусть неизбежно ведет к рабскому повторению и ментальной сервильности.

Символ, когда он понят, независим от языка и является столь же универсально ходовым, как арабская цифра. Но этот развод разговорного и письменного языка является сомнительным преимуществом. Он сразу разрушает всякое постоянное улучшение в языке через элегантность стиля, звучные периоды или деликатность выражения, и жизнь самого языка ослабляется, когда его формы оставлены колебаться бесконтрольно. Письменная поэзия, грамматика, риторика — все это невозможно для студента, который черпает свои знания из такого источника.

Наконец, было справедливо замечено младшим Гумбольдтом, что болезненная верность античным фигурам, передаваемым от варварских к полированным поколениям, вредна для эстетического чувства и притупляет ум к прекрасному в искусстве и природе.

Передача мысли фигурами и символами, следовательно, в целом способствовала бы тем узким и материальным тенденциям, которые гений полисинтетических языков, казалось бы, рассчитан производить. Его одна искупающая черта укрепления памяти послужит объяснением странной цепкости, с которой определенные мифы были сохранены через широко рассеянные семьи, как мы увидим далее.

Помимо этого языка, есть две черты в истории красного человека, не имеющие параллелей в истории любой другой разновидности нашего вида, которая достигла какого-либо заметного прогресса в цивилизации.

Одна из них — его изоляция. Отрезанный с незапамятных времен от остального мира, он никогда не подвергался тем скрещиваниям крови и культуры, которые так видоизменили и в целом способствовали росту национальностей старого мира. По-своему он выработал свою собственную судьбу, и то, что он выиграл, было его с более чем обычным правом собственности. Ибо все те старые мечты о пришествии Десяти Потерянных Колен, буддийских жрецов, валлийских принцев или финикийских купцов на американскую почву, и там оказывающих постоянное влияние, были отправлены в мусорную корзину каждым непредвзятым исследователем, и когда мы видим таких людей, как мистер Скулкрафт и аббат Э. К. Брассер, пытающихся воскресить их, мы с сожалением смотрим на это в свете литературного анахронизма.

Вторая черта — полное отсутствие жизни скотовода с ее смягчающими ассоциациями. По всему континенту нет ни одного достоверного примера пастушеского племени, ни одного животного, выращенного ради его молока, 21-1 ни для перевозки людей, и очень немногие ради их мяса. Это была по существу охотничья раса. Самые цивилизованные нации смотрели на охоту как на свой главный источник мяса, и дворы Куско и Мексики принимали строгие законы об охоте и лесах, и в определенные периоды все население выходило для общего крестового похода против обитателей леса. В самых густонаселенных районах завоеватели находили обширные участки первобытных лесов.

Если мы рассмотрим жизнь охотника, противопоставляющего свое мастерство и силу удивительным инстинктам и быстрым восприятиям зверя, тренирующего свои чувства до сверхъестественной остроты, но притупляющего свои более нежные чувства, его единственная цель — проливать кровь и отнимать жизнь, зависящего от удачи в своей пище, подверженного лишениям, бурям и долгим странствиям, его основная диета — мясо, мы можем легче понять то заметное пренебрежение к человеческим страданиям, те кровавые обряды, тот мстительный дух, ту неутолимую беспокойность, которые мы так часто находим в хрониках древней Америки. Закон с основанием возражает против принятия мясника в качестве присяжного на суде за жизнь; здесь — целая раса мясников.

Одним смягчающим элементом было земледелие. На алтаре Мишкоатля, бога охоты, ацтекский жрец вырывал сердце из человеческой жертвы и мазал бьющей кровью змею, которая сворачивала свои кольца вокруг идола; цветы и фрукты, желтые початки маиса и гроздья богатых бананов украшали святилище Сентеотль, благодетельной покровительницы земледелия, и бескровные подношения были ее единственными подобающими дарами. Это показывает, насколько ясным, даже для туземного ума, был контраст между этими двумя способами существования. Заменяя бродячую жизнь оседлой, обеспечивая фиксированную зависимость вместо неопределенной случайности и напоминая человеку, что в сохранении, а не в разрушении лежит его наиболее вознаграждающая сфера деятельности, мы едва ли можем переоценить широкое распространение zea mays. Это был их единственный злак, и он был найден в культивации от южной оконечности Чили до пятидесятой параллели северной широты, за пределами которых низкая температура делает его ненадежным урожаем. В их легендах он представлен как дар Великого Духа (чипева), принесенный из земного рая священными животными (киче) и символически мать расы (науа), и материал, из которого был вылеплен первый из людей (киче).

Подобно расам, великие семьи людей, говорящие на диалектах одного языка, в некотором смысле являются индивидуумами, каждый из которых обладает собственной физиономией. Когда белые впервые услышали грубые гортанные звуки индейцев, они часто заявляли, что на континенте преобладают сотни радикально различных языков, изобретенных, как благочестиво предполагалось, дьяволом для досаждения миссионерам. Однако серьезные исследователи этих вопросов — Фатер, Дюпонсо, Галлатин и Бушман — доказали, что девять десятых территории Америки к моменту ее открытия были заняты племенами, использующими диалекты, восходящие к десяти или дюжине первобытных основ. Названия этих основ, их географическое положение в XVI веке и, насколько это безопасно, их индивидуальный характер я кратко упомяну.

Окаймляя берега Северного океана от горы Св. Илии на западе до залива Св. Лаврентия на востоке, редко встречаясь далее ста миль от побережья, обитали эскимосы. Они являются связующим звеном между расами Старого и Нового Света, по физическому облику и умственным чертам более близкие к первым, но по языку выдающие свое близкое родство со вторыми. Земноводная раса, прирожденные рыбаки, в своих легких кожаных каяках они бесстрашно бросают вызов бурям, совершают дальние плавания и заслуживают прозвища, данного им фон Бэром, — «финикийцы севера». Вопреки тому, что можно было бы предположить, среди своих снегов они — довольный, жизнерадостный народ, не знающий тоски по более солнечному климату, склонный к песням, музыке и веселым сказкам. Они в высшей степени искусные ремесленники, но при этом полностью погружены в чувственное существование. Отчаянная борьба за жизнь поглощает их, и их мифология скудна.

К югу от них, широкой полосой простираясь через весь континент от Гудзонова залива до Тихого океана и почти до Великих озер внизу, располагается атабаскская группа. Ее родственные племена кочуют далеко на север к устью реки Маккензи и, блуждая еще шире в противоположном направлении вдоль обоих склонов Скалистых гор, населяют части побережья Орегона к югу от устья Колумбии и, распространяясь по равнинам Нью-Мексико под названиями апачей, навахо и липанов, почти достигают тропиков в дельте Рио-Гранде-дель-Норте и на берегах Калифорнийского залива. Неудивительно, что они покинули свою прародину и вовсе забыли ее, ибо это terra damnata, чьи несчастные обитатели лишены как даров моря, так и плодов земли. Выгодное возделывание маиса не распространяется далее пятидесятой параллели, а менее чем на семь градусов севернее средняя годовая температура повсюду к востоку от гор опускается ниже точки замерзания. Земледелие невозможно, и единственный шанс на жизнь заключается в непредсказуемой удаче на охоте и скудных дарах арктической флоры. Обитатели этих диких мест — жалкие, неряшливые, безнадежно дикие люди; «на нижней ступени человечества в Северной Америке», — говорит доктор Ричардсон, и их сородичи, забредшие в более благоприятные климатические условия юга, столь же дики, столь же упорно враждебны оседлой жизни, столь же грубы и узки в своих моральных представлениях. Эта широко распространенная группа, разбросанная на сорока пяти градусах широты, занимающая тысячи квадратных лиг, простирающаяся от Северного Ледовитого океана до границ империи Монтесумы, представляет во всех своих подразделениях одну и ту же умственную физиономию и лингвистические особенности.

Лучше всего нам известны из всех индейцев алгонкины и ирокезы, которые во время открытия были единственными владельцами региона, ныне охватываемого Канадой и восточными штатами США к северу от тридцать пятой параллели. Последние, под названиями Пяти наций, гуронов, тускарора, саскуэханноков, ноттоуэев и других, занимали значительную часть земель от реки Св. Лаврентия и озера Онтарио до Роанока, и, возможно, чероки, чьи дома находились в уединенных долинах Восточного Теннесси, были одним из их ранних ответвлений. Это была раса воинов, мужественных, жестоких, лишенных воображения, но обладавших редкой политической проницательностью. Они больше похожи на древних римлян, чем на индейцев, и являются ведущими фигурами в колониальных войнах.

Алгонкины окружали их со всех сторон, занимая остальную часть упомянутого региона и простираясь на запад до подножия Скалистых гор, где одна из их знаменитых групп, черноногие, до сих пор охотится в долине Саскачевана. Они были более добродушны, чем ирокезы, отличались более мягкими манерами и более живой фантазией, и ирокезы относились к ним с любопытной смесью уважения и презрения. Некоторые авторы связывали это различие с их предпочтением открытых прерий в противовес бесконечным и мрачным лесам, где находились дома ирокезов. Их история изобилует великими людьми, чьи честолюбивые планы были сорваны легкомыслием их союзников и отсутствием настойчивости. Именно они под предводительством короля Филипа сражались с отцами-пилигримами; именно они по наущению Понтиака обрекли на смерть каждого белого нарушителя их земель; именно они под предводительством Текумсе и Черного Ястреба собрали кланы лесов и гор для последней генеральной битвы рас в долине Миссисипи. К ним принадлежали мягкие по манерам ленни-ленапе, которые не предвидели железной руки, так мягко сжавшей их собственную под вязом в Шакамаксоне; к ним относились беспокойные шауни, цыгане дикой природы, чиппева озера Верхнее, а также индейская девушка Покахонтас, которая, согласно легенде, отвела от головы белого человека удар, который, рикошетом, смел ее отца и все его племя.

Между их самыми южными форпостами и Мексиканским заливом находилось множество кланов, в основном говорящих на языке мускоги: крики, чокто, чикасо и другие, в более поздние времена объединяемые как апалачские индейцы, но ранними авторами иногда упоминаемые как «Империя натчезов». Ибо предание гласит, что давным-давно это небольшое племя, чей дом находился в стране Биг-Блэк, стояло во главе рыхлой конфедерации, охватывавшей большинство народов от атлантического побережья вплоть до Техаса; и добавляет, что экспедиция Де Сото разорвала ее слабые узы и безвозвратно рассыпала ее на фрагменты. Стоит ли этому верить или нет, но сравнительная цивилизованность натчезов и аналогия их языка с языком майя Юкатана, строителей тех разрушенных городов, которые Стивенс и Кезервуд сделали столь известными миру, придают им особый интерес.

К северу от реки Арканзас на правом берегу Миссисипи, вплоть до ее истоков, простираясь до озера Мичиган у Грин-Бей и вверх по долине Миссури на запад к горам, проживали дакота — кочевой народ, не склонный к земледелию, но отважные охотники и смелые воины, высокие и сильные телом. Их религиозные представления были тщательно изучены, и, поскольку они удивительно примитивны и прозрачны, на них часто будут ссылаться. Сиу и виннебаго являются хорошо известными ветвями этой семьи.

Мы видели, что доктор Ричардсон отвел части атабасков самое низкое место среди североамериканских племен, но в Нью-Мексико есть некоторые, кто мог бы оспорить это печальное отличие: «копатели корней», команчи и другие, члены семьи змеи или шошонов, широко рассеянные к северо-западу от Мексики. О части из них говорили, что они «ближе к зверям, чем, вероятно, любая другая часть человеческого рода на земном шаре». Их привычки в некоторых отношениях более звериные, чем у любого зверя, ибо нет предела моральному падению или возвышению человека, и наблюдателя можно было бы простить за сомнение в том, имела ли такая группа историю в прошлом или возможность таковой в будущем. Тем не менее эти деградировавшие существа говорят на родственном диалекте и, вне всякого сомнения, в значительной степени той же крови, что и знаменитая раса ацтеков, основавшая империю Анауак и воздвигшая архитектурные памятники, соперничающие с самыми известными сооружениями древнего мира. Эта великая семья, чей язык прослеживается от Никарагуа до острова Ванкувер и чьи смелые умы окрасили всю цивилизацию северного континента, состояла в той части, что была найдена в Новой Испании, главным образом из двух групп: тольтеков, чьи предания указывают на горные хребты Гватемалы как на их древнее местопребывание, и науа, которые утверждают, что пришли в более поздний период с северо-западного побережья, и вместе поселились в долине Мексики и ее окрестностях. Отдаленные колонии на берегу озера Никарагуа и в горах Вера-Пас поднялись до цивилизации, которая соперничала с цивилизацией Монтесумы, в то время как другие оставались в полном варварстве на крайнем севере.

Ацтеки не только завоевали колонию майя и основали империю киче в Центральной Америке, полный корпус мифологии которых был выявлен в последние годы, но, по-видимому, оставили заметный след на самих майя. Они владели, как уже было сказано, полуостровом Юкатан. Есть некоторые основания полагать, что они прибыли туда первоначально с Больших Антильских островов, и нет сомнений в том, что уастеки, жившие на реке Пануко, и натчезы Луизианы были их ответвлениями. Их язык радикально отличается от языка ацтеков, но их календарь и часть их мифологии являются общим достоянием. Они кажутся древней расой с мягкими манерами и значительной утонченностью. Ни один американский народ не предлагает более многообещающего поля для изучения. Их каменные храмы до сих пор свидетельствуют об их необычайном мастерстве в искусствах. Достоверное предание датирует конец золотого века Юкатана столетием до его открытия европейцами. Ранее это было единое королевство под властью одного правителя, и длительный мир способствовал развитию изящных искусств; но когда их столица Майяпан пала, внутренние раздоры погубили большинство их городов.

Никакой связи между цивилизацией Северной и Южной Америки не было обнаружено. На последнем континенте она была ограничена двумя совершенно чуждыми племенами: муисками, чья империя, называемая империей Заков, находилась в окрестностях Боготы, и перуанцами, которые в своих двух родственных подразделениях кечуа и аймара распространили свой язык и расу вдоль высокогорий Кордильер от экватора до тридцатой параллели южной широты. Озеро Титикака, по-видимому, было колыбелью их цивилизации, предлагая еще один пример того, как внутренние моря и хорошо орошаемые равнины способствуют переходу от охотничьего к земледельческому образу жизни. Эти четыре народа — ацтеки, майя, муиски и перуанцы — развивались спонтанно и независимо в соответствии с законами человеческого прогресса, создав ту цивилизацию, которая была обнаружена у красной расы. Они ничем не были обязаны азиатским или европейским учителям. Долгое время предполагалось, что инки говорили на своем собственном языке, и это считалось доказательством иностранного происхождения; но Вильгельм фон Гумбольдт убедительно показал, что это был лишь диалект общего языка их страны.

Когда Колумб впервые коснулся острова Куба, его угощали ужасными историями об одноглазых монстрах, которые обитали на других островах, но без разбора грабили все вокруг. Ими оказались печально известные карибы, чье другое имя, «каннибалы», перешло в наш язык как нарицательное существительное, выражающее одну из их бесчеловечных практик. В то время они захватили многие Антильские острова и закрепились на побережье Гондураса и Дарьена, но указывали на материк Южной Америки как на свою родину. Они владели им вдоль всего северного побережья, вглубь страны по крайней мере до южного берега Амазонки и на запад почти до Кордильер. До сих пор остается открытым вопрос, являются ли тупи и гуарани, населяющие обширный регион между Амазонкой и пампасами Буэнос-Айреса, родственными им. Путешественник д'Орбиньи ревностно отстаивает утвердительный ответ, и, безусловно, существует некоторая аналогия языков, но при этом необъяснимый контраст характеров. Последние были и остаются, в основном, мирными, безобидными, апатичными людьми, тупыми и неамбициозными, в то время как карибы снискали ужасную славу как смелые воины, отважные мореплаватели, искусные в ремеслах; а их отравленные стрелы, жестокие и отвратительные привычки и предприимчивость делали их ужасом и притчей во языцех на протяжении поколений.

Наши сведения о туземцах пампасов, Патагонии и Огненной Земли слишком расплывчаты, чтобы позволить их однозначную идентификацию с арауканами Чили; но есть много оснований считать эту точку зрения правдоподобной. Определенные физические особенности, общая непреодолимая любовь к свободе и страсть к войне сближают их и в то же время ставят их обоих в резкий контраст с их северными соседями.

Существует много племен, чьи родственные связи еще предстоит определить, особенно на тихоокеанском побережье. Отсутствие внутренних водных путей сообщения, сложный характер почвы и, возможно, большая древность населения там, по-видимому, изолировали и раздробили до неузнаваемости коренные семьи на этом берегу континента; в то время как великие речные системы и широкие равнины атлантического склона способствовали миграции и взаимообщению, и таким образом сохранили национальные различия на тысячах квадратных лиг.

Эти природные особенности континента в сравнении с фактическим распределением языков служат нашими единственными ориентирами в формировании мнения о миграциях этих различных семей в древние времена. Их предания, даже самые развитые, запутаны, противоречивы и по большей части явно баснословны. Построить на их основе с помощью смелых комбинаций и вынужденных интерпретаций связный рассказ о расе в течение столетий, предшествовавших Колумбу, было бы при наличии живого воображения легким делом, но было бы совершенно недостойно называться историей. Самое большее, что можно сказать с уверенностью, это то, что общее направление миграций в обеих Америках шло от высоких широт к тропикам и от великой западной цепи гор к востоку. Нет разумных сомнений в том, что атабаски, алгонкины, ирокезы, апалачи и ацтеки мигрировали с севера и запада в регионы, которые они занимали. В Южной Америке, как ни странно, направление обратное. Если карибы принадлежат к стволу тупи-гуарани, а кечуа принадлежат к аймара, как это весьма вероятно, то девять десятых населения этого обширного континента вышли из степей и долин у истоков Рио-де-ла-Плата к Мексиканскому заливу, где они столкнулись с той другой волной миграции, хлынувшей из высоких северных широт. Ибо берега реки Парагвай и степи боливийских Кордильер, несомненно, являются древнейшими традиционными домами как тупи, так и аймара.

Эти перемещения происходили не большими группами под влиянием твердой цели, а шаг за шагом, семья за семьей, по мере того как старые охотничьи угодья становились слишком густонаселенными. Этот факт недвусмысленно указывает на глубокую древность расы. Было бы праздным даже гадать, насколько велика она может быть, но возможно установить ее пределы в обоих направлениях. С одной стороны, не существует ни малейшего доказательства, которое относило бы возраст человека в Америке за пределы нынешней геологической эпохи. Доктор Лунд исследовал в Бразилии более восьмисот пещер, из которых только шесть содержали человеческие кости, и из этих шести только в одной вместе с человеческими костями были кости ныне вымерших животных. Даже в том случае первоначальная стратификация была нарушена, и, вероятно, кости были захоронены там. Это сильное отрицательное доказательство. Так и во всех других примерах, где беспристрастный и компетентный геолог проводил исследование, предполагаемые открытия человеческих останков в более древних пластах оказывались ошибочными.

Черепные формы американских аборигенов, по мнению некоторых, представляют аномалии, отличающие их расу от всех других и даже их главные семьи друг от друга. Это также рассыпается при строгом анализе. Последнее слово краниологии, которая одно время обещала произвести революцию в этнологии и даже истории, заключается в том, что ни одна форма черепа не является специфической для туземцев Нового Света; что в одной лингвистической семье одна форма переходит в другую с незаметными степенями; и что среди них существует такое же разнообразие в этом отношении, как и среди рас Старого Континента. Особенности структуры, хотя они могут сойти за общие истины, не предлагают прочного фундамента, на котором можно построить научную этнологию. Анатомия не показывает ничего уникального в индейце, ничего, требующего для своего развития какой-либо особой древности, и тем более первоначального разнообразия типов.

С другой стороны, остатки первобытного искусства и след, который он оставил на природе, свидетельствуют о пребывании человека в Новом Свете, совпадающем с самыми отдаленными событиями истории. Под остатками искусства я имею в виду не столько те пустынные дворцы, которые рушатся, забытые в сумраке тропических лесов, и даже не огромные земляные сооружения долины Миссисипи, покрытые плесенью поколений лесных деревьев, а скорее более скромные и менее обманчивые реликвии его кухонь и охоты. На атлантическом побережье часто можно увидеть отходы индейских деревень, где поколение за поколением проводили свое лето в рыбной ловле, оставив кости, раковины и древесный уголь как свою единственную эпитафию. Сколько таких лет потребовалось бы для того, чтобы сто или двести человек постепенно накопили кучу отбросов высотой восемь или десять футов и сто ярдов в поперечнике, как это довольно часто встречается? Сколько поколений, чтобы насыпать ту, что находится в устье реки Алтамаха, исследованную сэром Чарльзом Лайеллом и признанную исключительно этого происхождения, которая имеет примерно такую высоту и покрывает десять акров земли? Те, кто, подобно мне, исходили не одно вспаханное поле в поисках наконечников стрел, должно быть, иногда поражались их количеству, которое рассеяно по лицу нашей страны, свидетельствуя о самом длительном владении землей их создателями. Ибо охотничье население всегда малочисленно, а коллекционер находит только те наконечники стрел, которые лежат на поверхности.

Еще более убедительно сама природа свидетельствует об этой древности владения. Ботаники заявляют, что требуется очень длительный курс культивации, чтобы изменить форму растения настолько, чтобы его больше нельзя было идентифицировать с диким видом; и еще более длительным должно быть искусственное размножение, чтобы оно потеряло способность к независимой жизни и полностью полагалось на человека в деле сохранения его от вымирания. Теперь это именно состояние маиса, табака, хлопка, киноа и маниоки, а также того вида пальмы, называемого ботаниками Gulielma speciosa; все они возделывались с незапамятных времен аборигенами Америки и, кроме хлопка, ни одной другой расой; все они больше не идентифицируются ни с одним известным диким видом; многие из них наверняка погибнут, если их не будет поддерживать человеческая забота. Какие бесчисленные века это предполагает? Сколько столетий прошло, прежде чем человек подумал о культивировании индейской кукурузы? Сколько еще, прежде чем она распространилась почти на сто градусов широты и потеряла всякое сходство со своей первоначальной формой? У кого хватит дерзости ответить на эти вопросы? Рассудительный мыслитель увидит в них достаточные причины для того, чтобы раз и навсегда оставить мучительный вопрос «как была заселена Америка» и улыбнется его воображаемым решениям, будь то евреи, японцы или, как гласит последняя теория, египтяне.

Хотя эти и другие соображения убедительно свидетельствуют об изоляции, о которой я уже упоминал, они почти столь же позитивны в пользу обширных контактов в очень отдаленные времена между великими семьями расы и в пользу преобладающего единства умственного типа, или, возможно, они намекают на все еще видимое единство происхождения. На их стадии культуры маис, хлопок и табак вряд ли могли распространиться так широко только за счет торговли. Затем существуют словесные сходства, проходящие через широкие семьи языков, которые, по словам профессора Бушмана, «способны наполнить нас ошеломляющим изумлением», некоторые из которых будут указаны в дальнейшем; и, наконец, переходя к психологической конституции расы, мы можем процитировать слова проницательного натуралиста, чья монография об одном из ее племен непревзойденна по глубоким размышлениям: «Не только все первобытные обитатели Америки стоят на одной шкале родственной культуры, но и то умственное состояние всех, в котором человечество главным образом отражает себя, а именно их религиозное и моральное сознание, этот источник всех других внутренних и внешних условий, едино для всех, какими бы разнообразными ни были природные влияния, под которыми они живут».

Проникнувшись истинностью этих взглядов, все искусственные деления на тропических или умеренных, цивилизованных или варварских в настоящей работе, насколько это возможно, будут избегаться, и раса будет изучаться как единое целое, ее религия — как развитие идей, общих для всех ее членов, а ее мифы — как одеяние, наброшенное на эти идеи воображением, более или менее плодотворным, но стремящимся повсюду воплотить одни и те же понятия.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ ЗАМЕТКА.

Поскольку тема американской мифологии является новой для большинства читателей, и поскольку в ее обсуждении все зависит от тщательного выбора авторитетов, полезно в самом начале кратко рассмотреть то, что уже было написано по ней, и определить относительный вес, который на следующих страницах будет придан наиболее часто цитируемым работам. Выводы, к которым я пришел, настолько отличаются от выводов тех, кто ранее затрагивал эту тему, что такой шаг кажется вдвойне целесообразным.

Первым, кто предпринял философский обзор американских религий, был доктор Сэмюэл Фармер Джарвис в 1819 году («Дискурс о религии индейских племен Северной Америки», Сборники Исторического общества Нью-Йорка, том III, Нью-Йорк, 1821). Он ограничился племенами к северу от Мексики, сложной частью поля, в то время не очень хорошо известной. Представление о состоянии первобытной цивилизации помешало доктору Джарвису сформировать какую-либо правильную оценку туземных религий, поскольку оно заставило его рассматривать их как деградацию от более чистых верований, а не как развитие. Таким образом, он говорит о них как о «отступивших меньше, чем у любого другого народа, от формы первобытной истины», а также упоминает их «удивительную единообразность» (стр. 219, 221).

Известный американский этнолог г-н Э. Г. Сквайер также опубликовал работу по этому предмету, более широкую по охвату, чем указывает ее название («Символ змеи в Америке», Нью-Йорк, 1851). Хотя она написана в гораздо более либеральном духе, чем предыдущая, она полностью отвечает интересам одной школы мифологии, причем довольно поверхностной физической, столь модной в Европе полвека назад. Так, с широким обобщением он говорит: «Религии или суеверия американских народов, как бы они ни казались различными при поверхностном взгляде, в основе своей одинаковы и являются лишь модификациями той первобытной системы, которая в своем физическом аспекте была названа поклонением Солнцу или Огню» (стр. 111). С этим он сочетает любимую и (могу ли я добавить?) характерную французскую доктрину, что главной темой мифологии является обожание порождающей силы, и, чтобы спасти такие взгляды от их материалистических тенденций, воображает для противовеса им ясный, универсальный монотеизм. «Мы претендуем на то, чтобы показать», — говорит он (стр. 154), — «что великая концепция Верховного Единства и доктрина взаимных принципов существовали в Америке в четко определенной и ясно распознаваемой форме»; и в другом месте, что «монотеистическая идея ясно выделяется во всех религиях Америки» (стр. 151).

Если в надежде на другие взгляды мы обратимся к нашему великолепному национальному труду об индейцах («История, условия и перспективы индейских племен Соединенных Штатов»: Вашингтон, 1851-9), нас ждет большое разочарование. Эта работа была неудачна в своем редакторе. Это памятник американской экстравагантности и поверхностности. Г-н Скулкрафт был человеком с недостаточным образованием и узкими предрассудками, напыщенным в стиле и неточным в утверждениях. Информация от первоначальных наблюдателей, которую она содержит, часто представляет реальную ценность, но общие взгляды на историю и религию аборигенов поверхностны и крайне ненадежны.

Немецкий профессор, доктор И. Г. Мюллер, написал довольно объемный труд об американских первобытных религиях («История американских первобытных религий», стр. 707: Базель, 1855). Его теория заключается в том, что «на юге поклонение природе с обожанием солнца в качестве центра, на севере страх перед духами в сочетании с фетишизмом составляли два фундаментальных деления религии красной расы» (стр. 89, 90). Эту воображаемую антитезу он прослеживает между алгонкинскими и апалачскими племенами, а также между тольтеками Гватемалы и ацтеками Мексики. Его цитаты почти все из вторых рук, и он настолько мало критикует свои факты, что путает поклонение вуду гаитянских негров с поклонением Вотану в Чьяпасе. Его работа ни в коем случае не может считаться авторитетной.

Намного лучше «Антропология» покойного доктора Теодора Вайца («Антропология народов природы»: Лейпциг, 1862-66). Никакой более всеобъемлющей, здравой и критической работы о туземцах Америки никогда не было написано. Но в отношении их религий автор, к сожалению, несовершенен, будучи введенным в заблуждение поспешными и беспочвенными обобщениями других. Его большое беспокойство, более того, подчинить все моральные науки реалистической философии, было особенно фатальным для любой правильной оценки религиозного роста, и его взгляды не являются ни новыми, ни состоятельными.

По другой причине я должен самым безоговорочным образом осудить попытку, недавно предпринятую энтузиастом и достойным антикваром, аббатом Э. Шарлем Брассером (де Бурбур), объяснить американскую мифологию по примеру Эвгемера из Фессалии как апофеоз истории. Эта теория, которая неоднократно применялась к другим мифологиям с неизменным провалом, ныне отвергнута каждым выдающимся исследователем европейской и восточной древности; и пытаться внедрить ее в американские религии — значит просто сделать их еще более неясными и непривлекательными, и лишить их единственного общего интереса, который они сейчас имеют, — интереса иллюстрации постепенного развития религиозных идей человечества.

Но, сожалея об использовании, которое он им нашел, все интересующиеся американской древностью не могут не благодарить этого неутомимого исследователя за бесценные материалы, которые он извлек из заброшенных библиотек Испании и Центральной Америки и представил публике. Для настоящей цели наиболее значимым из них является Священная национальная книга киче, племени Гватемалы. Она содержит их легенды, написанные на оригинальном языке и переписанные отцом Франсиско Хименесом около 1725 года. Рукописи этого миссионера использовались в начале нынешнего века доном Феликсом Кабрерой, но считались полностью утраченными даже самим аббатом Брассером в 1850 году («Письмо герцогу де Вальми», Мехико, 15 октября 1850 г.). Осознав их важность благодаря выражениям сожаления, использованным в письмах аббата, доктор К. Шерцер в 1854 году имел счастье обнаружить их в библиотеке Университета Сан-Карлос в городе Гватемала. Легенды были на языке киче с испанским переводом и схолиями. Испанский текст был скопирован доктором Шерцером и опубликован в Вене в 1856 году под названием «Истории происхождения индейцев Гватемалы, преподобного отца Ф. Франсиско Хименеса». В 1855 году аббат Брассер сделал копию оригинала, которую он выпустил в Париже в 1861 году со своим собственным переводом под названием «Пополь-Вух: Священная книга киче и мифы американской древности». Внутренние доказательства доказывают, что эти легенды были записаны обращенным туземцем где-то в XVII веке. Они относят национальную историю примерно на два столетия назад, за пределами которых все является заведомо мифическим. Хотя оба перевода окрашены специфическими взглядами их создателей, это несравненно самая полная и ценная работа по американской мифологии из существующих.

Другой авторитет неоценимой важности был предоставлен ученым в течение последних нескольких лет. Это «Отношения Новой Франции», содержащие ежегодные отчеты иезуитских миссионеров среди ирокезов и алгонкинов с 1611 года и далее. Мои ссылки на это всегда относятся к переизданию в Квебеке, 1858 г. Не меньшим достоинством для другого племени, криков, обладает краткий «Очерк страны криков» полковника Бенджамина Хокинса, написанный около 1800 года и впервые опубликованный полностью Историческим обществом Джорджии в 1848 году. Большинство других работ, на которые я ссылался, слишком хорошо известны, чтобы нуждаться здесь в каком-либо специальном рассмотрении, или будут более подробно упомянуты в сносках при цитировании.

2-1 Вайц, «Антропология народов природы», I, стр. 256.

2-2 Каррьер, «Искусство в связи с развитием культуры», I, стр. 66.

6-1 Говорят, действительно, что йебу, народ на западном побережье Африки, говорят на полисинтетическом языке, и, напротив, что отоми в Мексике имеют односложный язык, подобный китайскому. Макс Мюллер идет дальше и утверждает, что то, что называется процессом агглютинации в туранских языках, есть то же самое, что было названо полисинтетизмом в Америке. С этим нельзя согласиться. В первом корень неизменяем, формообразующие элементы следуют за ним, а префиксы не используются; во втором префиксы обычны, а формообразующие элементы смешиваются с корнем, причем оба претерпевают изменения структуры. Очень важные различия.

9-1 Гримм, «История немецкого языка», стр. 571.

11-1 Петр Мученик, «Об островах, недавно открытых», стр. 354: Кельн, 1574.

12-1 Их можно найти у Вайца, «Антропология народов природы», IV, стр. 173.

13-1 Единственным авторитетом является Диего де Ланда, «Сообщение о делах на Юкатане», ред. Брассер, Париж, 1864, стр. 318. Объяснение в оригинале чрезвычайно неясно. Я привел его в том единственном смысле, в котором слова автора, по-видимому, имеют какой-то смысл.

14-1 Гумбольдт, «Виды Кордильер», стр. 72.

14-2 Дежарден, «Перу до испанского завоевания», стр. 122: Париж, 1858.

16-1 Пример приведен Хименесом, «Происхождение индейцев Гватемалы», стр. 186: Вена, 1856.

17-1 Джордж Копвей, «Традиционная история нации оджибве», стр. 130: Лондон, 1850.

18-1 Морс, «Отчет об индейских племенах», прил., стр. 352.

21-1 Гомара утверждает, что Де Айльон нашел племена на атлантическом побережье недалеко от мыса Хаттерас, которые держали стада оленей (ciervos) и из их молока делали сыр («История Индий», гл. 43). Я не придаю значения этому утверждению и упоминаю его только для того, чтобы связать с некоторыми другими любопытными сведениями о ныне вымершем племени, которое занимало эту местность. И Де Айльон, и Лоусон упоминают их очень светлый цвет лица, а последний видел многих со светлыми волосами, голубыми глазами и белой кожей; когда их впервые посетили, они возделывали картофель (или земляной орех), табак и хлопок (Гумбольдт); они исчисляли время по деревянным дискам, разделенным на шестьдесят сегментов (Ледерер); и именно на этой широте наиболее тщательное определение фиксирует таинственную Землю Белых людей, или Великую Ирландию исландских саг (см. «Американский исторический журнал», IX, стр. 364), где скандинавские морские разбойники в XI веке нашли людей своего цвета, одетых в длинные тканые одежды и не менее цивилизованных, чем они сами.

23-1 Название «эскимос» происходит от алгонкинского слова Eskimantick — «едоки сырого мяса». Есть основания полагать, что одно время они владели атлантическим побережьем значительно южнее. Норманны в 1000 году нашли туземцев Винланда, вероятно, недалеко от Род-Айленда, той же расы, с которой они были знакомы в Лабрадоре. Они называют их Skralingar — «щепки» — и описывают их как многочисленных и низкорослых («Сага об Эрике Рыжем», в Мюллере, «Библиотека саг», стр. 214). Любопытно, что предания тускарора, которые относили свое прибытие на побережье Вирджинии примерно к 1300 году, говорили о расе, которую они там нашли, как о едоках сырого мяса, не знающих маиса (Ледерер, «Отчет о Северной Америке», в Харрисе, «Путешествия»).

25-1 Ричардсон, «Арктическая экспедиция», стр. 374.

25-2 Покойный профессор У. У. Тернер из Вашингтона и профессор Бушман из Берлина — два ученых, которые проследили границы этой широко рассеянной семьи. Название происходит от озера Атабаска в Британской Америке.

25-3 Язык чероки имеет ограниченное количество слов, общих с ирокезским, и его структурное сходство близко. Название неизвестного происхождения. Его, несомненно, следует писать Tsalakie, форма множественного числа, почти такая же, как у реки Теллико, правильно Tsaliko (Рэмси, «Анналы Теннесси», стр. 87), на берегах которой были расположены их главные города. Производная Адэра от cheera — «огонь» — никчемна, так как такого слова в их языке не существует.

27-1 Термин «алгонкин» может быть искажением agomeegwin — «люди другого берега». «Алгический», часто используемый как синоним, — это прилагательное, придуманное г-ном Скулкрафтом «от слов Аллеганы и Атлантика» («Алгические исследования», II, стр. 12). Нет необходимости принимать его, так как нет возражений против использования «алгонкин» как в качестве существительного, так и прилагательного. «Ирокез» — это французское соединение туземных слов hiro — «я сказал» и kouè — междометие согласия или аплодисментов, термины, постоянно слышимые в их советах.

27-2 «Апалачский», который следует писать с одной «п», образован из двух слов криков: apala — «великое море, океан» — и суффикса chi — «люди» — и означает «те, кто живет у океана». То, что натчезы были ответвлениями майя, я первым предположил и доказал путем тщательного сравнения ста слов натчезов с их эквивалентами в диалектах майя. Из них пять имеют сходство, более или менее выраженное, со словами, специфичными для уастеков реки Пануко (колония майя), тринадцать — со словами, общими для уастекского и майя, и тридцать девять — со словами похожего значения в последнем языке. Это сходство может быть проиллюстрировано числительными: один, два, четыре, семь, восемь, двадцать. На языке натчезов они: hu, ah, gan, uk-woh, upku-tepish, oka-poo; на языке майя: hu, ca, can, uk, uapxæ, hunkal. (См. «Американский исторический журнал», новая серия, том I, стр. 16, январь 1867 г.)

28-1 Дакота, туземное слово, означает «друзья» или «союзники».

28-2 Отчет Комиссара по делам индейцев, 1854 г., стр. 209.

29-1 Согласно профессору Бушману, «ацтек», вероятно, происходит от iztac — «белый», а Nahuatlacatl означает «те, кто говорит на языке науатль» — «чисто звучащий, звучный». Аббат Брассер (де Бурбур), с другой стороны, выводит последнее из слова киче nawal — «умный» — и добавляет поразительную информацию, что это идентично английскому know all!! («История Мексики» и т. д., I, стр. 102). Ибо в его теории несколько языков Центральной Америки происходят из того же старого индогерманского ствола, что и английский, немецкий и родственные языки. «Тольтек», от Toltecatl, означает «житель Толлан», которое, в свою очередь, может происходить от tolin — «камыш» — и означать «место камышей». Значение «ремесленник», часто приписываемое Toltecatl, более позднего происхождения и было выведено из прославленного художественного мастерства этого раннего народа (Бушман, «Ацтекские топонимы», стр. 682: Берлин, 1852). О тольтеках обычно говорят как о предшественниках науа, но тлашкальтеки и туземцы Чололлана или Чолулы были, по сути, тольтеками, если только мы не придаем этому последнему имени чисто мифическое значение. Ранние миграции двух ацтекских групп и их родство, можно сказать мимоходом, до сих пор крайне неясны. Шошоны, когда их впервые узнали, обитали так далеко на севере, как истоки Миссури, и в стране, ныне занимаемой черноногими. Их язык, который включает язык команчей, вихинашт, юта и родственных групп, впервые был показан как имеющий много заметных сходств с языком ацтеков профессором Бушманом в его великом труде «О следах ацтекского языка в северной Мексике и высшем американском севере», стр. 648: Берлин, 1854.

31-1 Его мнение основывалось на анализе пятнадцати слов тайного языка инков, сохранившихся в «Королевских комментариях» Гарсиласо де ла Вега. При проверке все они оказались модифицированными формами из lengua general (Мейен, «О коренных жителях Перу», стр. 6). Кечуа Перу не следует путать с киче Гватемалы. Киче — это название места, означающее «много деревьев»; происхождение слова «кечуа» неизвестно. Муиски означает «люди». Этот народ также называл себя чибча.

32-1 Значение слова «кариб», вероятно, — «воин». Это может быть то же самое слово, что и «гуарани», которое также имеет это значение. Тупи или Тупа — это имя, данное грому, и может быть понято только мифически.

33-1 Арауканы, вероятно, получили свое название от двух слов кечуа: ari auccan — «да! они сражаются»; идиома, очень выразительная для их воинственного характера. У них были долгие и ужасные войны с инками до прибытия Писарро.

34-1 После написания текста я получил замечательную работу доктора фон Мартиуса «Вклад в этнографию и языкознание Америки, особенно Бразилии», Лейпциг, 1867, в которой я отмечаю, что этот глубокий исследователь считает, что нет сомнений в том, что островные карибы и галиби материка являются потомками того же ствола, что и тупи и гуарани.

35-1 Comptes Rendus, том XXI, стр. 1368 и сл.

35-2 Двумя лучшими авторитетами являются Дэниел Уилсон, «Американский черепной тип», в Ежегодном отчете Смитсоновского института, 1862, стр. 240, и Дж. А. Мейгс, «Черепные формы американских аборигенов»: Филадельфия, 1866. Они согласны во взглядах, выраженных в тексте, и в отвержении тех, что отстаивал доктор С. Г. Мортон в «Crania Americana».

36-1 «Второй визит в Соединенные Штаты», I, стр. 252.

37-1 Мартиус, «О правовом состоянии среди коренных жителей Бразилии», стр. 80: Мюнхен, 1832; недавно переиздано в его «Вкладе в этнографию и языкознание Америки»: Лейпциг, 1867.

38-1 «Атабаскский языковой ствол», стр. 164: Берлин, 1856.

38-2 Мартиус, «О правовом состоянии среди коренных жителей Бразилии», стр. 77.

ГЛАВА II.

ИДЕЯ БОГА.

Интуиция, общая для вида. — Слова, выражающие ее в американских языках, происходят либо от идей верха в пространстве, либо от жизни, проявляемой дыханием. — Примеры. — Никакого сознательного монотеизма и лишь малое представление о нематериальности не обнаруживается. — Еще меньше какой-либо моральный дуализм божеств, так как Великий Добрый Дух и Великий Злой Дух являются в равной степени терминами и понятиями иностранного заимствования.

Если мы примем определение, что мифология — это идея Бога, выраженная в символе, фигуре и повествовании и всегда стремящаяся к более ясному выражению, то хорошо не только проследить эту идею в ее самом раннем воплощении в языке, но и, ради сравнения, спросить, каково ее последнее и наиболее одобренное выражение. Ответ на это дает нам Иммануил Кант. Он показал, что наш разум, останавливаясь на фактах опыта, постоянно ищет принципы, которые связывают их вместе, и только тогда успокаивается в убеждении, что существует высший и первый принцип, который примиряет все их несоответствия и связывает их в одно. Это он называет Идеалом Разума. Это должно быть истиной, ибо оно выведено из законов разума, нашего единственного критерия истины. Более того, чувство личности и голос совести, проанализированные до их источников, могут быть объяснены только допущением бесконечной личности и абсолютного стандарта права. Или, если кому-то все это кажется лишь натянутой метафизической тонкостью, они могут принять определение реалиста, что идея Бога — это сумма тех интеллектуальных действий, которые индивид, рассуждая по аналогии со своими собственными действиями, воображает стоящими за природными явлениями и вызывающими их. Если что-либо из этого верно, трудно представить, как какое-либо племя или даже любой здравомыслящий человек мог бы быть без какого-либо понятия о божественности.

Безусловно, в Америке не было обнаружено ни одного случая ее отсутствия. Неясным, гротескным, недостойным оно часто было, но повсюду человек был подавлен sensus numinis, чувством, что вокруг него действуют невидимые, могущественные силы, которые, по своей воле, могли помочь ему или навредить. В каждом сердце был алтарь Неведомому Богу. Не то чтобы было принято придавать какую-либо идею единства этим невидимым силам. Предположение, что в древние времена и в очень непросвещенных условиях, до того как мифология выросла, преобладал монотеизм, который впоследствии в разное время возрождался реформаторами, — это вера, которая должна была исчезнуть, когда прелести дикой жизни и восхваления состояния природы перестали быть темами философов. Мы говорим о людях, малоспособных к абстракции. Проявления силы в природе казались им проявлениями той таинственной силы, которую чувствовало их самосознание; объединить эти различные проявления и признать их действиями одной личности было шагом, который нелегко было сделать. И все же Он недалеко от каждого из нас. «Всякий раз, когда человек мыслит ясно или чувствует глубоко, он мыслит Бога как самосознающее единство», — говорит Каррьер с восхитительной проницательностью; и в другом месте: «мы имеем монотеизм не в контрасте с политеизмом, не ясным для мысли, а в живой интуиции в религиозных чувствах».

Так было и у индейцев. Поэтому в их языках обычно встречается слово, не имеющее аналогов ни в одном европейском языке, слово, охватывающее все проявления невидимого мира, но не передающее ощущения личного единства. Его переводили как «дух», «демон», «Бог», «дьявол», «тайна», «магия», но чаще всего, и довольно нелепо, англичане и французы называли его «медицина». В алгонкинских диалектах это слово — маниту и оки, в ирокезских — оки и откон, у дакота — вакан, у ацтеков — теотль, у кечуа — уака, а у майя — ку. Все они выражают в самой общей форме идею сверхъестественного. И подобно тому как в слове «сверхъестественное» мы видим перенос концепции места, означающий буквально то, что находится над естественным миром, так и в тех из этих расплывчатых и примитивных терминов, которые мы можем проанализировать, обнаруживается тот же троп. Вакан как наречие означает «над», оки — это лишь иное написание oghee, а откон, по-видимому, связан с hetken, причем оба имеют то же значение.

Этот перенос — не просто фигура речи, он берет свое начало в самой структуре человеческого разума. Небеса, верхние области, во всякой религии считаются обителью божественного. То, что выше, всегда сильнее и благороднее; «высший» — это тот, кто лучше нас, и поэтому вождя у алгонкинов называют oghee-ma, «высший». Более того, существует наивный и спонтанный инстинкт, который побуждает человека в экстазе радости или в приступах страха и боли поднимать руки и глаза к нависающему небосводу. Там пребывают солнце и яркие звезды, эмблемы славы и стабильности. Его лазурный свод обладает таинственным притяжением, которое приглашает глаз смотреть все дольше и дольше в его бесконечные глубины. Его цвет навевает мысли о безмятежности, покое, солнечном свете и тепле. Даже самые грубые охотничьи племена чувствовали это, и синий цвет широко использовался ими как метафора в речах и как краска, выражающая дружеские намерения.

Так случилось, что идея Бога была связана с небесами задолго до того, как человек спросил себя: являются ли небеса материальными, а Бог духовным, един ли Он или их много? Многочисленные языки несут на себе следы этого. Латинское Deus, греческое Zeus, санскритское Dyaus, китайское Tien — все они изначально означали небо наверху, и наше собственное слово «небеса» (heaven) часто используется как синоним Бога. Поначалу в этих выражениях нет олицетворения. Они охватывают все невидимые силы, они лишены личности, и все же для нелогичного первобытного человека нет ничего противоречивого в том, чтобы сделать их объектом своих молитв. У майя были легионы богов; «ку», — говорит их историк, — «не означает какого-то конкретного бога; однако их молитвы иногда обращены к kue», что является тем же словом в звательном падеже.

Подобно тому как латиняне называли своих объединенных божеств Superi, «те, что наверху», капитан Джон Смит обнаружил, что поухатаны Вирджинии использовали слово «оки», «над», в том же смысле, и оно даже перешло у них в определенное олицетворение в виде «идола из дерева, дурно вырезанного». В более чистых диалектах алгонкинов оно всегда неопределенно, как в терминах nipoon oki — дух лета, pipoon oki — дух зимы. Возможно, это слово было заимствовано ирокезами от гуронов, соседей и союзников алгонкинов. Гуроны применяли его к той демонической силе, «которая управляет временами года, которая держит ветры и волны на привязи, которая может даровать удачу в их начинаниях и облегчить все их нужды». В другой, весьма отдаленной ветви ирокезов, ноттоуэях из южной Вирджинии, оно вновь появляется в любопытной форме quaker, несомненно, искажении поухатанского qui-oki, «меньшие боги». Собственным ирокезским именем того, кому они молились, было garonhia, что при проверке снова оказывается их обычным словом для обозначения «неба», и, опять же, по всей вероятности, происходит от глагольного корня gar — «быть наверху». В легендах ацтеков и киче такие фразы, как «Сердце Неба», «Владыка Неба», «Принц Лазурного Планисферы», «Тот, кто выше всех», встречаются часто, а арауканы, согласно Молине, еще более смелой метафорой называли своего величайшего бога «Душой Неба».

Это последнее выражение ведет к другому ходу мыслей. Как философ, размышляя о работе самосознания, признает, что различные пути ведут к Богу, так и первобытный человек, формируя свой язык, иногда ступал на один путь, иногда на другой. Что бы еще ни ставили под сомнение скептики, никто еще не осмелился усомниться в том, что если Бог и душа вообще существуют, то они одной сущности. Эта твердая вера оставила свой отпечаток на языке в названиях, придуманных для выражения горнего, духовного мира. Если мы поищем подсказки в языках, более знакомых нам, чем языки индейцев, и возьмем, к примеру, слово «духовный» (spiritual), мы обнаружим, что оно происходит от латинского spirare — «дуть», «дышать». Если мы снова обратимся к латыни в поисках происхождения animus (разум) и anima (душа), они укажут на греческое anemos (ветер) и aémi (дуть). В греческом языке слова для обозначения души или духа — psuche, pneuma, thumos — все напрямую происходят от глагольных корней, выражающих движение ветра или дыхания. Еврейское слово ruah переводится в Ветхом Завете иногда как «ветер», иногда как «дух», иногда как «дыхание». Этимологически, по сути, призраки и порывы, дыхания и бризы, Великий Дух и Великий Ветер — это одно и то же. Легко догадаться о причине этого. Душа — это жизнь, жизнь — это дыхание. Невидимая, невесомая, оживляющая энергичным движением, замедляющаяся в покое и сне, полностью исчезающая в смерти, она является самым очевидным признаком жизни. Все народы уловили эту аналогию и отождествили одно с другим. Но дыхание — это не что иное, как ветер. Как легко, следовательно, рассматривать ветер, который движется вверх-вниз и взад-вперед по земле, который несет облака, сам оставаясь невидимым, который вызывает ужасные бури и смену времен года, как дыхание, дух Божий, как самого Бога? Так, в Моисеевом описании творения говорится, что «могучий ветер» пронесся над безвидным морем и породил мир, а когда Всемогущий вдохнул в глину живую душу, говорится, что он вдохнул в нее «дыхание жизни».

Вооружившись этими аналогиями, мы обращаемся к первобытным языкам Америки и находим их там столь же отчетливыми, как и в Старом Свете. У дакота niya — это буквально «дыхание», фигурально — «жизнь»; у нетела piuts — это жизнь, дыхание и душа; silla у эскимосов означает воздух, ветер, но это также слово, которое передает высшую идею мира в целом и способности рассуждать. Верховное существо они называют Sillam Innua — «Владелец Воздуха» или «Всего»; или Sillam Nelega — «Владыка Воздуха или Ветра». В языке якама в Орегоне wkrisha означает «есть ветер», wkrishwit — «жизнь»; у ацтеков ehecatl выражало одновременно воздух, жизнь и душу, и в их мифах, будучи олицетворенным, оно, как говорили, родилось из дыхания Тескатлипоки, их высшего божества, которого самого часто называют Йоаллиэхекатль — «Ветер Ночи».

Переход, ведущий к олицетворению ветра как Бога, который сливает это проявление жизни и силы воедино с его невидимой, неизвестной причиной, действительно почти незаметен. Так, достойным эпитетом был тот, который крики применяли к своему верховному невидимому правителю, когда обращались к нему как к Esaugetuh Emissee — «Мастер Дыхания», и, несомненно, поначалу это был лишь титул аналогичного смысла, который чероки, их соседи, имели обыкновение использовать: Oonawleh unggi — «Старейший из Ветров», но быстро приведший к полному отождествлению божественного с природными явлениями метеорологии. По-видимому, это произошло в той же группе народов, ибо первоначальным словом чокто для обозначения Божества было Hushtoli — «Штормовой Ветер». Идея, действительно, постоянно терялась в символе. В легендах киче таинственной созидательной силой является Хуракан — имя, не имеющее значения в их языке, которое их далекие предки принесли с собой с Антильских островов, которое находит свое значение в древнем языке Гаити и которое в формах «ураган», ouragan, orkan было принято в европейских морских языках как местное название ужасного торнадо Карибского моря. Мишкоатль, «Облачный Змей», главное божество нескольких племен в древней Мексике, по сей день является правильным термином в их языке для тропического вихря, и туземцы Панамы поклонялись тому же явлению под именем Туйра. Целовать воздух было в Перу самым обычным и простым знаком поклонения коллективным божествам.

Многие авторы, писавшие о мифологии, комментировали значимость, так часто придаваемую ветрам. Никто не проследил ее до истинного источника. Факты метеорологии считались вполне достаточными для решения. Как будто человек когда-либо делал или мог сделать идею Бога из природы! В тождестве ветра с дыханием, дыхания с жизнью, жизни с душой, души с Богом кроется гораздо более глубокая и истинная причина, развитие которой я здесь проследил — пусть в общих чертах, но подтвержденную свидетельствами самого языка.

Пусть ни одно из этих выражений, однако, не будет истолковано как доказательство четкого признания Единого Верховного Существа. Монотеизма, будь то в виде единого личного определенного Бога семитских рас или в смутном пантеистическом смысле брахманов, на американском континенте не существовало ни одного примера. Миссионеры не нашли в их языках ни одного слова, подходящего для перевода Deus, «Бог». Как они могли этого ожидать? Ассоциации, которые мы связываем с этим именем, являются накопленными плодами почти двух тысяч лет христианства. Фразы «Добрый Дух», «Великий Дух» и подобные им вызывали бесконечные разногласия в умах путешественников. В большинстве случаев они имеют совершенно современное происхождение, придуманные по предложению миссионеров и примененные к Богу белого человека. Очень редко они привносят какое-либо представление о личности в сознание туземцев, очень редко они означают какой-либо объект поклонения, возможно, никогда не означали в старые времена. «Иезуитские отношения» прямо заявляют, что у алгонкинских племен не было признано ни одного нематериального бога и что титул «Великий Маниту» был введен впервые ими самими в его личностном смысле. Верховное божество ирокезов Нео или Хаванеу, триумфально приводимое многими авторами для доказательства монотеизма, лежащего в основе местных верований, и на имени которого г-н Скулкрафт построил некоторые филологические грезы, при более внимательном рассмотрении оказывается результатом христианского наставления, а сами слова — лишь искажениями французских Dieu и le bon Dieu!

Бесчисленные таинственные силы действуют вокруг дитя природы; он чувствует внутри себя нечто, что говорит ему, что они не его рода, и все же не совсем отличны от него; он суммирует их в одном слове, почерпнутом из чувственного опыта. Желает ли он выразить еще более сильно это чувство, он удваивает слово, или добавляет прилагательное, или добавляет аффикс, как того может потребовать гений его языка. Но для него это остается лишь непримененной абстракцией, простой категорией мысли, рамкой для Всего. Это никогда не является объектом почитания или жертвоприношения, никакой миф не приближает это к его пониманию, это не установлено в его храмах. Человек не может избежать веры в то, что за всякой формой стоит одна сущность; но в тот момент, когда он хочет ухватить и определить ее, она ускользает из его рук, и посредством колдовства, более печально нелепого, чем то, что ослепило Титанию, он поклоняется не Бесконечному, как он думает, а низкому идолу собственного изготовления. Как в Зенд-Авесте за вечной борьбой Ормузда и Аримана вырисовывается невозмутимый и бесконечный Зерван Акарана, как на страницах греческих поэтов мы то тут, то там ловим проблески Зевса, который не тот, что восседает на Олимпе, и не тот, что принимает участие в распрях богов, а стоит вдали и в одиночестве, один, но все, «кто был, кто есть, кто будет», так и вера в Невидимого Духа, который не просит ни мольбы, ни жертвы, который, как сказали Жутэлю туземцы Техаса в 1684 году, «не заботится о вещах здесь, внизу», у которого нет имени, чтобы звать его, и который никогда не является фигурой в мифологии, несомненно, время от времени присутствовала в их умах. Она присутствовала не более, а гораздо менее отчетливо, а часто и вовсе отсутствовала у более диких племен, и никакое утверждение не может быть более противоречащим законам религиозного прогресса, чем то, которое претендует на то, что более чистая и монотеистическая религия существует среди народов, лишенных мифологии. На американском континенте есть только два примера, когда поклонение нематериальному Богу было определенно установлено, и они, как высшие завоевания американских естественных религий, заслуживают особого упоминания.

Они произошли, как мы могли бы ожидать, у двух наиболее цивилизованных народов: кечуа Перу и науа Тескоко. Рассказывают, что около 1440 года, на великом религиозном совете, состоявшемся при освящении недавно построенного храма Солнца в Куско, Инка Юпанки встал перед собравшимся множеством и говорил примерно следующее:—

«Многие говорят, что Солнце — Творец всех вещей. Но тот, кто творит, должен пребывать при том, что он создал. Теперь же многие вещи происходят, когда Солнца нет; следовательно, он не может быть всеобщим творцом. И то, что он вообще жив, сомнительно, ибо его путешествия не утомляют его. Будь он живым существом, он уставал бы, как мы; будь он свободен, он посещал бы другие части небес. Он подобен привязанному зверю, который совершает ежедневный обход под оком хозяина; он подобен стреле, которая должна лететь туда, куда ее посылают, а не туда, куда она хочет. Я говорю вам, что у него, нашего Отца и Господина Солнца, должен быть господин и хозяин, более могущественный, чем он сам, который принуждает его к ежедневному круговороту без паузы и отдыха».

Чтобы выразить это величайшее из всех существований, было провозглашено имя, основанное на имени высших божеств, известных древней расе аймара: Иллатиси Виракоча Пачакамак, буквально — «сосуд грома», «пена моря», «оживляющий мир», таинственные и символические имена, почерпнутые из глубочайших религиозных инстинктов души, скрытые значения которых будут раскрыты позже. В долине у моря близ Кальяо был построен храм, в котором его поклонение должно было проводиться без изображений или человеческих жертвоприношений. Инка, однако, опередил свой век, и когда испанцы посетили храм Пачакамака в 1525 году, они обнаружили там не только стены, украшенные отвратительными росписями, но и уродливого деревянного идола, изображающего человека колоссальных размеров, установленного внутри и принимающего молитвы верующих.

Не лучшим успехом увенчалась попытка Несауалькойотля, владыки Тескоко, которая произошла примерно в то же время. Он долго молился богам своих предков о сыне, который унаследовал бы его королевство, и алтари тщетно дымились кровью закланных жертв. Наконец, в негодовании и отчаянии, принц воскликнул: «Воистину, эти боги, которым я поклоняюсь, что они такое, как не идолы из камня без речи и чувств? Они не могли создать красоту небес, солнца, луны и звезд, которые украшают их и которые освещают землю с ее бесчисленными потоками, ее источниками и водами, ее деревьями и растениями и ее различными обитателями. Должен быть какой-то бог, невидимый и неизвестный, который является всеобщим творцом. Только он может утешить меня в моем горе и унять мою печаль». Укрепленный в этом убеждении своевременным исполнением желания своего сердца, он воздвиг храм в девять этажей, чтобы представить девять небес, который он посвятил «Неведомому Богу, Причине Причин». Этот храм, постановил он, никогда не должен быть осквернен кровью, и никакой резной образ никогда не должен быть установлен в его пределах.

Ни в одном из случаев, заметим, не было предпринято попытки заменить популярную религию другой, более чистой. Инка продолжал принимать почести от своих подданных как брат солнца, и регулярные службы этому светилу никогда не прерывались. Не пренебрегал принц Тескоко и почестями, причитающимися его национальным богам, и даже не воздерживался от того, чтобы вонзить нож в грудь пленников на алтаре бога войны. Они были лишь выражениями того монотеизма, который всегда присутствует, «не в контрасте с политеизмом, а в живой интуиции в религиозных чувствах». Если это тонкое, но верное различие будет правильно понято, не вызовет удивления обнаружение таких эпитетов, как «бесконечный», «всемогущий», «невидимый», «достойный поклонения», таких наименований, как «Создатель и Формовщик Всего», «Мать и Отец Жизни», «Единый Бог, совершенный в полноте и единстве», «Творец всего сущего», «Душа Мира», используемых и несомненно местного происхождения не только среди цивилизованных ацтеков, но даже среди гаитян, арауканов, ленни-ленапе и других. Не покажется противоречивым слышать о них в чисто политеистическом поклонении; мы будем далеки от того, чтобы считать их знакомыми народному сознанию, и мы никогда не будем введены в заблуждение настолько, чтобы приводить их в доказательство монотеизма в любом техническом смысле этого слова. На самом деле они не применялись к какому-либо конкретному богу даже в самых просвещенных нациях, а были терминами восхваления и высокопарности, используемыми жрецами и преданными каждого отдельного бога, чтобы воздать ему честь. Они доказывают нечто в отношении сознания божественности, окружающего нас, но ничего в пользу признания одного Бога; они показывают, насколько глубоко убеждение в высшем и первом принципе, но они не дают ни малейшего повода предполагать, что это было живой реальностью в доктрине или практике.

Смешение этих различных идей привело к большому недопониманию местных верований. Но другой и более фатальной ошибкой была та, которая исказила их в дуалистическую форму, выстроив с одной стороны доброго духа с его легионами ангелов, а с другой — злого с его роями демонов, представляя мир как сцену их бесконечного конфликта, а человека — как несчастный мяч, который получает все удары. Это понятие, которое имеет свое историческое происхождение среди парсов древнего Ирана, неизвестно диким народам. «Идея Дьявола», справедливо замечает Якоб Гримм, «чужда всем первобытным религиям». Тем не менее профессор Мюллер в своем объемном труде о религиях Америки, одобрительно процитировав это высказывание, самодовольно приступает к классификации божеств как добрых или злых духов!

Этот взгляд, который без вопросов утвердился в каждой работе о местных религиях Америки, возник отчасти из привычек мышления, которые трудно сломить, отчасти из неправильных переводов местных слов, отчасти из глупой аксиомы ранних миссионеров: «Боги язычников — это демоны». Тем не менее их собственные труды дают убедительное доказательство того, что никакого такого различия не существовало вне их собственных фантазий. То же самое слово (otkon), которое отец Брюйя использует для перевода на ирокезский язык термина «дьявол» в отрывке «Дьявол принял на себя образ змея», он вынужден использовать для «духа» во фразе «при воскресении мы будем духами», что является довольно забавной иллюстрацией того, насколько невозможно было любым местным словом передать идею духа зла. Когда в 1570 году отец Рохель начал свою работу среди племен близ реки Саванна, он сказал им, что божество, которому они поклоняются, — это демон, который любит все злые вещи, и они должны ненавидеть его; на что его слушатели ответили, что это совсем не так, и что тот, кого он называл злым существом, был силой, которая посылала им все блага, и возмущенно оставили миссионера проповедовать ветрам.

Отрывок, часто цитируемый в поддержку этого ошибочного взгляда, находится в книге Уинслоу «Добрые вести из Новой Англии», написанной в 1622 году. Автор говорит, что индейцы поклоняются доброй силе по имени Китан, и другой, «которая, насколько мы можем понять, есть Дьявол», по имени Хоббамок или Хоббамоки. Первое из этих имен — просто слово «великий» в их диалекте алгонкинского языка с конечным n, и, вероятно, является сокращением от Киттанитовит, «великий маниту», расплывчатый термин, упомянутый Роджером Уильямсом и другими ранними авторами, а не наименование какого-либо олицетворенного божества. Последнее, будучи далеким от соответствия силе зла, было, согласно собственному утверждению Уинслоу, добрым богом, который исцелял болезни, помогал им в охоте и являлся им во снах как их защитник. Поэтому с большой справедливостью д-р Джарвис объяснил его как означающее «оке или божество-покровитель, которому поклоняется каждый индеец», как и само слово означает.

Так во многих случаях оказывается, что то, что было объявлено злым божеством нации, которому они молятся, пренебрегая лучшим, в действительности является высшей силой, которую они признают. Так, Юрипари, которому поклоняются некоторые племена Пампасов Буэнос-Айреса и который, как говорят, является их злым духом, на самом деле является единственным словом в их языке для обозначения духовного существования в целом; а Ака-канет, иногда упоминаемый как отец зла в мифологии арауканов, — это доброжелательная сила, к которой взывают их жрецы, которая восседает на Плеядах, которая посылает плоды и цветы на землю и к которой обращаются как к «дедушке». Чупай перуанцев никогда не был, как хотел бы заставить нас верить Прескотт, «теневым воплощением зла», а просто и исключительно их богом мертвых, Плутоном их пантеона, соответствующим Миктле мексиканцев.

Свидетельства по этому вопросу действительно убедительны. Иезуитские миссионеры очень редко проводят различие между добрыми и злыми божествами, когда говорят о религии северных племен; а Моравские братья среди алгонкинов и ирокезов фиксируют свое единодушное свидетельство о том, что «идею дьявола, князя тьмы, они впервые получили в более поздние времена через европейцев». Так и чероки, отмечает наблюдательный исследователь, «ничего не знают о Злом и его владениях, кроме того, что они узнали от белых людей». Термин «Великий Дух» передает, например, чиппева точно так же идею плохого, как и доброго духа; он не осознает никакого различия, пока ему это не объяснят. «Я никогда не мог обнаружить от самих дакота», — отмечает преподобный Г. Х. Понд, который прожил среди них как миссионер восемнадцать лет, — «ни малейшей степени доказательств того, что они делят богов на классы добрых и злых, и убежден, что те лица, которые представляют их делающими это, делают это необдуманно, и потому, что так естественно подписываться под давно лелеемым популярным мнением».

Очень скоро после вступления в контакт с белыми индейцы переняли понятие о злом и добром духе, противопоставили одного другому в вечной войне и привили его к своим древним традициям. Писатели, стремящиеся обнаружить еврейские или христианские аналогии, насильственно истолковывали мифы, чтобы они соответствовали их любимым теориям, а для ленивых наблюдателей было удобно каталогизировать их богов в антитетических классах. В мексиканской и перуанской мифологии это настолько явно ложно, что историки больше не настаивают на этом, но как популярная ошибка это все еще удерживает свои позиции в отношении более варварских и менее известных племен.

Возможно, ни один миф не цитировался так часто в его подтверждение, как миф древних ирокезов, который повествует о конфликте между двумя первыми братьями нашей расы. Он имеет несомненное местное происхождение и почтенную древность. Версия, данная вождем тускарора Кусиком в 1825 году, гласит, что в начале вещей было два брата, Энигорио и Энигохахетгеа, имена которых буквально означают «Добрый Разум» и «Злой Разум». Первый ходил по миру, снабжая его нежными ручьями, плодородными равнинами и обильными плодами, в то время как второй злобно следовал за ним, создавая пороги, тернии и пустыни. Наконец, Добрый Разум в гневе повернулся к своему брату и раздавил его в землю. Он исчез из виду в ее глубинах, но не погиб, ибо в темных царствах подземного мира он все еще живет, принимая души умерших и являясь автором всего зла. Теперь, когда мы сравниваем это с версией той же легенды, данной отцом Бребефом, миссионером среди гуронов в 1636 году, мы находим, что весь ее облик изменился; моральный дуализм исчезает; имена «Добрый Разум» и «Злой Разум» не появляются; это борьба Иоскехи, «Белого», с его братом Тавискарой, «Темным», и мы сразу понимаем, что христианское влияние в течение двух столетий придало этой истории значение, чуждое ее первоначальному замыслу.

Так обстоит дело и с историей, которую алгонкины рассказывают о своем герое Манибожо, который, по мнению известного писателя, «всегда противопоставляется великому змею, духу зла». Она заключается в том, что после победы над многими животными этот знаменитый маг испытал свое искусство на принце змей. После продолжительной борьбы, которая привела к всемирному потопу и разрушению мира, он одержал победу. Первым авторитетом, который у нас есть для этого повествования, является даже более поздний, чем Кусик; это г-н Скулкрафт в наши дни; легендарная причина потопа, как ее изложил отец Ле Жён в 1634 году, совершенно иная и не упоминает змея; и, как мы увидим далее, ни среди алгонкинов, ни среди других индейцев змей обычно не был типом зла, а совсем наоборот.

Сравнительно позднее введение таких взглядов в местные легенды находит замечательное доказательство в мифах киче, которые были записаны в семнадцатом веке. Они повествуют о борьбе между правителями верхнего и нижнего мира, о спуске первых в Шибальбу, Царство Призраков, и их победе над ее владыками, Одной Смертью и Семью Смертями. Писатель добавляет о последних, которые явно представляют в его сознании Злого и его помощников: «в старые времена они не имели большой силы; они были лишь досаждателями и противниками людей, и, по правде говоря, они не считались богами. Но когда они появлялись, это было ужасно. Они были от зла, они были совами, разжигающими беды и раздоры». В этом отрывке, который, надо сказать, произвел на переводчиков очень разное впечатление, писатель, по-видимому, сравнивает великую силу, приписываемую христианской религией Сатане и его союзникам, с гораздо меньшей мощью, приписываемой их аналогам в язычестве, правителям мира мертвых.

Немного размышлений убедит самого недоверчивого в том, что любой такой дуализм, который, как воображали, существует в местных религиях, не мог быть местного происхождения. Боги первобытного человека — это существа с совершенно человеческой физиономией, окрашенные красками, предоставленными общением с ближними. Это его враги или друзья, в зависимости от того, задабривает он их или оскорбляет. Ни один простой человек, а тем более дикарь, не бывает добрым и благожелательным вопреки пренебрежению и обиде, и ни один человек не бывает беспричинно и непрестанно злобным. Личные, семейные или национальные распри делают одних более враждебными, чем других, но всегда из желания защитить свои собственные интересы, никогда не из наслаждения злом ради него самого. Таким образом, жестокие боги смерти, болезней и опасности никогда не были сатанинской природы, в то время как самые добрые божества были склонны наказывать, и притом сурово, любое пренебрежение их церемониями. Моральный дуализм может возникнуть только в умах, где идеи добра и зла не являются синонимами идей удовольствия и боли, ибо концепция полностью доброй или полностью злой природы требует использования этих терминов в их высшем, этическом смысле. Различные божества индейцев, можно с уверенностью сказать в заключение, не представляют более сильной антитезы в этом отношении, чем божества древней Греции и Рима.

Но нет никаких оснований для того, чтобы самые позитивные из философов отвергали доктрину врожденных идей, когда она представлена определенным образом. Инстинкты и привычки низших животных, с помощью которых они добывают пищу, мигрируют и воспроизводят свой род, подчиняются конкретным врожденным впечатлениям и соответствуют определенным анатомическим и морфологическим отношениям. Никто не утверждает, что их знания являются экспериментальными. Точно так же человеческий мозг получил, по наследству или иным образом, различные сенсорные впечатления, присущие человеку как виду, которые столь же верно направляют его мысли, действия и судьбу, как мозг насекомоядной ай-ай ведет ее к успешной охоте на личинок.

Die Kunst im Zusammenhang der Culturentwickelung, i. стр. 50, 252.

Я предлагаю эти этимологии с определенной долей осторожности, ибо такое необычайное сходство в звучании этих слов обнаруживается в Северной и частях Южной Америки, что можно было бы почти искушаться претендовать на одну исходную форму для них. Так, в диалектах майя это ku, звательный падеж â kue, в натчез — kue-ya, в ючи Западной Флориды — kauhwu, в отоми — okha, в мандан — okee, сиу — ogha, waughon, wakan, в кечуа — waka, huaca, в ирокезском — quaker, oki, алгонкинском — oki, okee, эскимосском — aghatt, последнее из которых имеет странное сходство по звучанию с немецким или норвежским O Gott, как некоторые из других имеют с соответствующим финским словом ukko. Ku в языке карибов означает «дом», особенно храм или дом богов. Ранние испанские исследователи приняли это слово с написанием cue и применили его к священным зданиям любой нации, которую они обнаружили. Например, они говорят о великом кладбище Теотиуакана, близ Тескоко, как о Llano de los Cues.

«Как высокие небеса, далекие горы кажутся нам синими, так и синяя поверхность кажется удаляющейся от нас. Как мы хотели бы преследовать привлекательный объект, который убегает от нас, так мы любим смотреть на синее, не потому, что оно навязывает себя нам, а потому, что оно влечет нас за собой». Гёте, Farbenlehre, секции 780, 781.

Loskiel, Geschichte der Mission der Evang. Brueder, стр. 63: Барби, 1789.

Cogolludo, Historia de Yucathan, кн. iv. гл. vii.

Rel. de la Nouv. France. An 1636, стр. 107.

Это слово встречается в словарях Галлатина (Transactions of the Am. Antiq. Soc., том ii.) и, возможно, частично побудило этого выдающегося этнолога приписать, как он делает в более чем одном месте, любые представления, которые восточные племена имели о Верховном Существе, учениям квакеров.

Bruyas, Radices Verborum Iroquæorum, стр. 84. Эта работа находится в Библиотеке американской лингвистики Ши и является ценнейшим вкладом в филологию. Та же этимология дана Лафито, Mœurs des Sauvages и т. д., нем. пер., стр. 65.

Мои источники — Риггс, Dict. of the Dakota, Боскана, Account of New California, словари эскимосского языка Ричардсона и Эгеде, Пандоси, Gram. and Dict. of the Yakama (Библиотека американской лингвистики Ши) и аббат Брассёр для ацтекского языка.

Эти термины встречаются в словарях Галлатина. Последний упомянутый не происходит, как думал Адэйр, от issto ulla или ishto hoollo, «великий человек», ибо в языке чокто прилагательное не может предшествовать существительному, которое оно определяет. Его истинный смысл виден в аналогичных словах криков ishtali — «штормовой ветер» и hustolah — «ветреный сезон».

Вебстер производит «ураган» (hurricane) от латинского furio. Но Овьедо говорит нам в своем описании Эспаньолы, что «Hurakan, in lingua di questa isola vuole dire propriamente fortuna tempestuosa molto eccessiva, perche en effetto non è altro que un grandissimo vento è pioggia insieme». Historia dell’ Indie, кн. vi. гл. iii. Это совпадение — возможно, нечто большее — что в языке кечуа huracan, третье лицо единственного числа настоящего времени изъявительного наклонения отглагольного существительного huraca, означает «поток воды падает перпендикулярно». (Markham, Quichua Dictionary, стр. 132.)

Oviedo, Rel. de la Prov. de Cueba, стр. 141, изд. Ternaux-Compans.

Garcia, Origen de los Indios, кн. iv. гл. xxii.

См. Rel. de la Nouv. France pour l’An 1637, стр. 49.

Г-н Морган в своей превосходной работе The League of the Iroquois был введен в заблуждение незнанием этимологии этих терминов. Взгляды Скулкрафта см. в его Oneota, стр. 147. Этот вопрос компетентно обсуждается в Etudes Philologiques sur Quelques Langues Sauvages de l’Amérique, стр. 14: Монреаль, 1866; но ср. Shea, Dict. Français-Onontagué, предисловие.

«Qui ne prend aucun soin des choses icy bas». Jour. Hist. d’un Voyage de l’Amérique, стр. 225: Париж, 1713.

Приписывая эту речь Инке Юпанки, я следовал Бальбоа, который прямо говорит, что это было общее мнение индейцев (Hist. du Pérou, стр. 62, изд. Ternaux-Compans). Другие приписывают ее другим Инкам. См. Гарсиласо де ла Вега, Hist. des Incas, кн. viii. гл. 8, и Акоста, Nat. and Morall Hist. of the New World, гл. 5. Факт и приблизительное время не подлежат сомнению.

Xeres, Rel. de la Conq. du Pérou, стр. 151, изд. Ternaux-Compans.

Prescott, Conq. of Mexico, i. стр. 192, 193, со ссылкой на Иштлильшочитля.

Brasseur, Hist. du Mexique, iii. стр. 297, примечание.

Из очень многих авторитетов, которые у меня под рукой, я упомяну только Хеквельдера, Acc. of the Inds. стр. 422, Дюпонсо, Mém. sur les Langues de l’Amér. du Nord, стр. 310, Петра Мученика De Rebus Oceanicis, дек. i., гл. 9, Молину, Hist. of Chili, ii. стр. 75, Хименеса, Origen de los Indios de Guatemala, стр. 4, 5, Иштлильшочитля, Rel. des Conq. du Mexique, стр. 2. Эти термины выдерживают самую строгую проверку. Ацтекское наименование Верховного Существа Tloque nahuaque состоит из tloc — «вместе», «с», и nahuac — «у», «возле», «с», с добавлением притяжательных форм, что дает значение «Владыка всего существования и сосуществования» (alles Mitseyns und alles Beiseyns, bei welchem das Seyn aller Dinge ist. Buschmann, Ueber die Aztekischen Ortsnamen, стр. 642). Алгонкинский термин Kittanittowit происходит от kitta — «великий», manito — «дух», wit — окончание прилагательного, указывающее на способ существования, и означает «Великий Живой Дух» (Duponceau, u. s.). Оба эти термина, несомненно, местного происхождения. В легендах киче Верховное Существо называется Bitol — существительная форма от bit — «делать гончарные изделия», «формировать», и Tzakol — существительная форма от tzak — «строить», «Творец», «Конструктор». Араваки Гайаны применяли термин Aluberi к своей высшей концепции первопричины, от глагольной формы alin — «тот, кто делает» (Martius, Ethnographie und Sprachenkunde Amerika’s, i. стр. 696).

Geschichte der Amerikanischen Urreligionen, стр. 403.

Bruyas, Rad. Verb. Iroquæorum, стр. 38.

Alcazar, Chrono-historia de la Prov. de Toledo, дек. iii., год viii., гл. iv: Мадрид, 1710. Эта редкая работа содержит единственные сохранившиеся верные копии писем отца Рохеля. Г-н Ши в своей «Истории католических миссий» ошибочно называет его Роджером.

Он полностью проанализирован Дюпонсо, Langues de l’Amérique du Nord, стр. 309.

Discourse on the Religion of the Ind. Tribes of N. Am., стр. 252 в Trans. N. Y. Hist. Soc.

Mueller, Amer. Urreligionen, стр. 265, 272, 274. Вполне справедливо он замечает: «Дуализм не очень поразителен среди этих племен»; как несколькими страницами ранее он говорит о карибах: «Дуализм богов — это что угодно, только не строго соблюдаемый. Добрые боги делают больше зла, чем добра. Страх — это господствующее религиозное чувство». К такому жалкому выводу приводят эти почтенные предубеждения. «Grau ist alle Theorie».

Loskiel, Ges. der Miss. der evang. Brueder, стр. 46.

Whipple, Report on the Ind. Tribes, стр. 33: Вашингтон, 1855. Документы Тихоокеанской железной дороги.

Schoolcraft, Indian Tribes, i. стр. 359.

В Schoolcraft, Ibid., iv. стр. 642.

Или, точнее, Прекрасный Дух, Уродливый Дух. В онондага радикалы — onigonra — «дух», hio — «прекрасный», ahetken — «уродливый». Dictionnaire Français-Onontagué, édité par Jean-Marie Shea: Нью-Йорк, 1859.

Squier, The Serpent Symbol in America.

Обе эти легенды будут проанализированы в последующей главе, и будет предпринята попытка не только восстановить их первоначальную форму, но и объяснить их значение.

Сравните перевод и замечания Хименеса, Or. de los Indios de Guat., стр. 76, с таковыми Брассёра, Le Livre Sacré des Quichés, стр. 189.

ГЛАВА III.

СВЯЩЕННОЕ ЧИСЛО, ЕГО ПРОИСХОЖДЕНИЕ И ПРИМЕНЕНИЕ.

Число Четыре священно во всех американских религиях и является ключом к их символизму. — Происходит от Сторон Света. — Постоянно появляется в управлении, искусствах, обрядах и мифах. — Стороны Света отождествляются с Четырьмя Ветрами, которые в мифах являются четырьмя предками человеческой расы и четырьмя небесными реками, орошающими земной Рай. — Ассоциации, сгруппированные вокруг каждой Стороны Света. — Из числа четыре было получено символическое значение числа Сорок и Знак Креста.

Каждый, кто знаком с древними религиями мира, должен был заметить мистическую силу, которую они придают определенным числам, и то, как эти числа становились мерами и формирующими величинами, так сказать, традиций и церемоний, и имели символическое значение, никоим образом не связанное с их арифметической ценностью. Например, во многих восточных религиях, включая религию евреев, семь было самым священным числом, а после него — четыре и три. Самый беглый читатель должен был заметить, в скольких связях семерка используется в еврейских Писаниях, встречаясь, в общей сложности, более трехсот шестидесяти раз, как говорят. Почему были выбраны именно эти числа, а не другие, четко не объяснено. Их священный характер восходит к временам, предшествующим самой ранней истории, и должен был быть современным первым выражениям религиозного чувства. Только одно из них, ЧЕТЫРЕ, имеет какое-либо значение в религиях красной расы, но оно настолько заметно и настолько универсально, что на очень раннем этапе моих исследований я убедился, что если бы можно было обнаружить причину его принятия, большая часть кажущегося хаоса, который царит среди них, была бы развеяна.

Такая причина должна проистекать из какой-то существенной связи человека с природой, везде заметной, везде одинаковой. Она найдена в поклонении сторонам света.

Краснокожий, как я уже сказал, был охотником; он вечно блуждал по бездорожным лесам, мчался по бескрайним прериям. Белой расе кажется не способностью, а инстинктом то, что ведет его так безошибочно. Он никогда не теряется. Писатель, глубоко изучивший его характер, говорит: «Индейцы всегда имеют точки компаса в уме и выражают себя соответственно словами, даже если речь идет о делах в его собственном доме».

Предположение о существовании ровно четырех сторон света не является случайным; оно признается в каждом языке; оно продиктовано анатомическим строением тела; оно выведено из неизменных законов мироздания. Смотрим ли мы на закат или восход, или же ночью ищем ориентир среди тысяч мерцающих звезд, находя ту единственную, что неизменно остается на своем месте, — передняя и задняя плоскости нашего тела, наши правая и левая руки совпадают с параллелями и меридианами. Очень рано в своей истории человек обратил внимание на эти четыре точки и, признав в них своих проводников сквозь ночь и пустыню, назвал их своими богами. Много позже, когда столетия медленного прогресса открыли ему другие тайны природы — когда он разглядел в движении солнца, элементах материи и основах арифметики повторение этого числа, — они стали для него дополнительным подтверждением его священности. Он принял его как регулирующую величину в своих институтах и искусствах; он повторял его в кратных и составных числах; он придумывал для него новые применения; он постоянно возвеличивал его мистическое значение; и, наконец, в своих философских грезах он назвал его ключом к тайнам вселенной, «источником вечно текущей природы».

В примитивной географии фигура земли представляет собой квадратную равнину; в легенде киче она «имеет форму квадрата, разделенного на четыре части, отмеченного линиями, измеренного шнурами и подвешенного к небесам на шнуре за четыре угла и четыре стороны». Самые ранние территориальные деления соответствовали этому представлению. Так было в Древнем Египте, Сирии, Месопотамии и Китае; а в Новом Свете государства Перу, Араукания, муисков, киче и Тласкала были тетрархиями, разделенными в соответствии со сторонами света, причем в первых двух случаях они были названы в их честь. Так и их главные города — Куско, Кито, Тескоко, Мехико, Чолула — были разделены на кварталы улицами, идущими на север, юг, восток и запад. Неизбежным следствием такого деления стало то, что главные правительственные чиновники были в количестве четырех, а жители городов и сельской местности, вся социальная организация приобрели четверичную форму. Официальный титул инков был «Владыка четырех сторон света», а почтенной формальностью при вступлении во владение землей, как в их владениях, так и у ацтеков, было бросить камень, выпустить стрелу или метнуть горящую головню в каждую из сторон света. Они воплощали эту идею в архитектуре, строя свои дворцы квадратами с открывающимися дверями, гробницы с углами, указывающими направления, и прокладывая свои великие дороги в этих направлениях. Эти архитектурные принципы повторяются по всему континенту; они встречаются в священных сооружениях Юкатана, в древнем некрополе Теотиуакана близ Мехико, где гробницы расположены вдоль аллей, точно соответствующих параллелям и меридианам центральных курганов солнца и луны; и как бы мало мы ни знали о строителях курганов в долине Миссисипи, мы знаем, что они возводили свои земляные сооружения, постоянно учитывая стороны света.

Нет ничего естественнее, чем учитывать стороны света при строительстве зданий; полагаю, что в любое время никто не планирует сколько-нибудь значительное сооружение, не делая этого. И все же это одна из тех, казалось бы, пустяковых операций, которые по своему происхождению и применению оказали определяющее влияние на историю человеческого рода.

Когда мы размышляем о том, насколько неразрывно разум первобытного человека связан с его суевериями, было бы невероятно, если бы его общественная жизнь и архитектура находились в подчинении у одной идеи, а его обряды и мифы избежали бы ее влияния. Как и следовало ожидать, она проявляется в последних более ярко, чем где-либо еще. Если и есть формула, упоминаемая путешественниками чаще других как обязательное предварительное условие для всех серьезных дел, то это курение, и предписанное традиционное правило гласило, что первая затяжка должна быть в сторону неба, а затем по одной — в каждую из сторон света. Это были духи, которые создали землю и управляли ею, и под каким бы обличьем их ни изображала необразованная фантазия, они были главными фигурами в сказаниях и церемониях почти каждого племени красной расы. Это были божественные силы, призываемые магами оджибве при посвящении неофитов в таинства культа меда. Их приглашали в вигвам с четырьмя столбами, к четырем камням, лежащим перед его огнем, чтобы оставаться там четыре дня и посетить четыре пира. На каждом этапе этого процесса это число или кратные ему повторялись. У их соседей, дакота, это число также было отчетливо священным; оно было тесно вплетено во все их сказания о силе вакан и духах воздуха, а также в их религиозные обряды. Художник Кэтлин дал яркое описание великого ежегодного праздника манданов, племени дакота, и с акцентом подчеркнул непрерывное повторение этого числа от начала до конца. Он не усмотрел его происхождения в почитании сторон света, но сведения, полученные с тех пор о мифах этого народа, не оставляют сомнений в том, что именно так оно и было.

Географическая близость не играла никакой роли в этом сходстве обрядов. На великом поминальном празднике криков, называемом Баск, который стирал память обо всех преступлениях, кроме убийства, который примирял изгнанного преступника с его народом и искупал его вину, когда зажигался новый огонь и подавалась зеленая кукуруза, каждый танец, каждое заклинание, каждая церемония формировались и управлялись применением числа четыре и его кратных во всех мыслимых отношениях. Так было и во время того торжественного испытания, которое должен пройти юноша, чтобы доказать, что он достоин звания мужчины, и узнать своего духа-хранителя; здесь снова его посты, его уединения, его испытания — все было выстроено в четырехкратном порядке.

Не только у этих варварских племен стороны света были основой самых торжественных религиозных таинств. Авторитетный источник сообщает, что ацтеки Миклы в Гватемале праздновали свой главный праздник четыре раза в год и что четыре жреца совершали его обряды. Они начинали с призывания и воскурения фимиама небу и четырем сторонам света; они четырежды проводили человеческую жертву вокруг храма, затем вырывали сердце и, собирая кровь в четыре сосуда, разбрызгивали ее в тех же направлениях. Так же и у перуанцев было четыре главных ежегодных праздника, а каждое новолуние длилось четыре дня. Фактически, повторение этого числа во всех их религиозных церемониях настолько заметно, что стало предметом комментариев историков. Они приписывали это знанию солнцестояний и равноденствий, но, безусловно, оно имеет более древнее происхождение. То же объяснение предлагалось для его повторяемости у науа Мексики, чья вся жизнь была подчинена его действию. При рождении мать считалась нечистой в течение четырех дней, разводился огонь, который поддерживался в течение такого же времени, при крещении ребенка стрела выпускалась в каждую из сторон света. Их молитвы возносились четыре раза в день, величайшие праздники проводились каждые четыре года, а их кровавые жертвоприношения совершались в четыре стороны света. После смерти на могилу, как у эскимосов, криков и алгонкинов, на четыре дня клали пищу (ибо все эти народы полагали, что путешествие в страну душ совершается за это время), а траур по умершим длился четыре месяца или четыре года.

Было бы утомительно и излишне расширять этот перечень. И все же он далеко не исчерпан. От племен обоих континентов и всех стадий культуры — муисков Колумбии и натчезов Луизианы, киче Гватемалы и карибов Ориноко — можно привести пример за примером, чтобы проиллюстрировать, насколько повсеместно этому числу придавался священный характер и насколько единообразно он прослеживается до почитания сторон света. Достаточно того, что это проявляется в некоторых из его более необычных применений.

Хорошо известно, что календарь, общий для ацтеков и майя, делит месяц на четыре недели, каждая из которых содержит равное количество светских дней; что их индикт разделен на четыре периода; и что они верили, будто мир прошел через четыре цикла. Недостаточно подчеркивалось, что во многих пиктографических рукописях эти дни недели расположены соответственно на севере, юге, востоке и западе и что в языке майя кварталы индикта до сих пор носят названия сторон света, что намекает на причину их принятия. Это не может быть случайностью. Далее, деление года на четыре сезона — деление столь же лишенное основания в природе, как и деление древних ариев на три, и неизвестное многим племенам, — тем не менее существовало в очень ранние времена у алгонкинов, чероки, чокто, криков, ацтеков, муисков, кечуа и арауканов. Предполагалось, что они порождены бесконечной борьбой и переменчивой судьбой четырех воздушных гигантов, которые правят ветрами.

Мы должны искать в мифологии ключ к монотонному повторению и святости этого числа; и, более того, мы должны искать его в тех естественных способах выражения религиозного чувства, которые выше власти крови или обстоятельств. Одним из таких способов, как мы видели, было то, что привело к отождествлению божества с ветром, и именно это решает загадку в данном случае. Повсеместно духи сторон света представлялись находящимися в ветрах, дующих с этих сторон. Названия этих направлений и соответствующих ветров часто совпадают, а если нет, то между ними существует тесная связь. Например, возьмем языки майя, уастеков и моско Центральной Америки; во всех них слово «север» является синонимом «северного ветра», и так далее для остальных трех сторон света. Или, опять же, язык дакота, где слово tate-ouye-toba, переводимое как «четыре стороны небес», буквально означает «откуда приходят четыре ветра». Не составило бы труда расширить этот список; но иллюстраций вполне достаточно. Вспомним, как тесно движения воздуха ассоциируются в мысли и языке с действиями души и идеей Бога; рассмотрим далее, какую поддержку эта ассоциация получает от силы ветров, влияющих на погоду, приносящих молнию и бурю, зефир, охлаждающий лоб, и торнадо, равняющий с землей лес; как они призывают дождь, чтобы удобрить семена и освежить увядшие листья; как они помогают охотнику выслеживать дичь и возвещают смену времен года; как, действительно, сотней способов они тесно связаны с его комфортом и жизнью; и не покажется странным, что они почти занимали место всех других богов в сознании дитя природы. Особенно как те, кто даровал или удерживал дожди, они были объектами его тревожных молений. «Вы, кто обитаете на четырех углах земли — на севере, на юге, на востоке и на западе», — начиналась молитва ацтеков Тлалокам, богам ливней. Ибо они, так сказать, держат пищу, жизнь человека в своей власти, собранную в вышине, чтобы даровать или отказать, как сочтут нужным. Именно от них пророк древности получил указание призвать духи мертвых к сухим костям долины. «Пророчествуй на ветер, пророчествуй, сын человеческий, и скажи ветру: так говорит Господь Бог: от четырех ветров приди, о дыхание, и дохни на этих убитых, чтобы они ожили» (Иез. 37:9).

В том же духе жрецы эскимосов молились Силлам Иннуа, Властелину Ветров, как высшему существу; обитель мертвых они называли Силлам Айпане, Дом Ветров; и в своих заклинаниях, когда они хотели призвать новую душу к больному или приказать вернуться домой какому-нибудь беспокойному духу, их мольбы всегда были обращены к ветрам с четырех сторон света — к Пауне на Востоке и Сауне на Западе, к Кауне на Юге и Ауне на Севере.

Как приносящих дождь, как дарующих жизнь, было бы нетрудно назвать их отцами нашей расы. Едва ли найдется народ на континенте, у которого не было бы какого-то смутного предания о происхождении от четырех братьев, который в какое-то время не был бы ведом четырьмя вождями или князьями, или каким-то образом не связывал появление и действия четырех важных персонажей со своей ранней традиционной историей. Иногда миф четко определяет этих легендарных персонажей как духов ветров, иногда облекает их в грубые, гротескные метафоры, а иногда настолько вплетает их в реальную историю, что мы теряемся, где провести грань, отделяющую вымысел от истины.

Я попытаюсь шаг за шагом проследить рост этого мифа от его простейшего выражения, где прозрачное облачение не делает попыток скрыть истинный смысл, через все более сложные повествования, более ярко выраженные олицетворения у более культурных народов, пока он не примет очертания и не выдаст себя миру за реальную историю.

Эта простейшая форма — единственная, которая встречается у алгонкинов и дакота. Они оба прослеживали свои жизни к четырем предкам, персонажам, связанным различными способами с первыми вещами времен, не вполне различимым как люди или боги, но очень определенно отождествляемым с четырьмя ветрами. Произошел ли мир от одного или всех них, путем ли порождения или каким-то иным, более темным способом, старики не говорили, а если и говорили, то не были согласны.

Все становится чуть сложнее, когда мы переходим к крикам. Они рассказывали о четырех людях, пришедших с четырех углов земли, которые принесли им священный огонь и указали на семь священных растений. Их называли Хи-ю-юл-ги. Оказав эту услугу, добрые гости исчезли в облаке, вернувшись туда, откуда пришли. Когда другая, более древняя легенда сообщает нам, что крики сначала были разделены на четыре клана и утверждали происхождение от четырех женщин-предков, будет вряд ли слишком смелым признать в этих четырех предках четырех дружественных покровителей с четырех сторон света.

Древние жители Гаити, когда их впервые обнаружили испанцы, имели похожую генеалогическую историю, которую Петр Мученик пересказывает с различными оправданиями ее глупости и восклицаниями по поводу ее абсурдности. Возможно, дело было не столько в отсутствии смысла, сколько в его недостатке проницательности. Она сводилась к тому, что люди жили в пещерах, были уничтожены палящими лучами солнца и были лишены средств к продлению своего рода, пока не поймали и не подчинили себе четырех женщин, которые были быстры на ногу и скользки, как угри. Они были матерями рода человеческого. Или, опять же, говорилось, что у некоего короля была огромная тыква, содержавшая все воды земли; четыре брата, которые, появившись на свет в одни роды, стоили своей матери жизни, отправились к тыкве порыбачить, подняли ее, но, испугавшись приближения старого короля, уронили ее на землю, разбили на куски и рассеяли воды по земле, образовав моря, озера и реки, какими они являются сейчас. Эти братья со временем стали отцами нации, и к ним они возводили свою родословную. С предыдущими примерами перед глазами не требуется живого воображения, чтобы увидеть в этих четверицах снова четыре ветра, приносящих дождь, таких быстрых и таких скользких.

Навахо — грубое племя к северу от Мексики. И все же даже у них есть аллегория о том, что когда первый человек вышел из-под земли в образе мотылька, четыре духа сторон света уже были там и приветствовали его восклицанием: «Смотрите, он из нашего рода».

Гаитяне, вероятно, были родственниками майя Юкатана. Безусловно, последние разделяли их легенды о предках, ибо в древней рукописи, найденной г-ном Стивенсом во время его путешествий, видно, что они оглядывались на четырех родителей или вождей, называемых Тутул Шиу. Но, в самом деле, это была черта всех цивилизованных народов Центральной Америки и Мексики. Автор, который был бы очень не склонен признавать какое-либо мифическое толкование этого совпадения, упомянул об этом с тонами изумления: «Во всех ацтекских и тольтекских историях есть четыре персонажа, которые постоянно появляются; либо как жрецы или посланники богов, или скрытого и замаскированного величия; либо как проводники и вожди племен во время их миграций; либо как короли и правители монархий после их основания; и даже до времени завоевания всегда есть четыре принца, которые составляют верховное правительство, будь то в Гватемале или в Мексике». Это четырехкратное деление указывает не на общую историю, а на общую природу. Древние герои и полубоги, которые в количестве четырех фигурируют во всех этих античных преданиях, были не людьми из плоти и крови, а невидимыми потоками воздуха, которые приносили плодородные ливни.

Они соответствовали четырем богам Бакаб, которые в мифологии Юкатана, как предполагалось, стояли по одному на каждом углу мира, поддерживая, подобно гигантским кариатидам, нависающий небосвод. Когда во время всемирного потопа все другие боги и люди были поглощены водами, только они спаслись, чтобы заселить его заново. Эти четверо, известные под именами Кан, Мулук, Иш и Кауак, представляли соответственно восток, север, запад и юг, и, как и в восточном символизме, здесь каждая сторона света была отмечена цветом: восток — желтым, юг — красным, запад — черным, а север — белым. Имена этих таинственных персонажей, используемые отчасти так же, как мы используем доминикальные буквы, регулировали календарь майя, и по их благоприятным или зловещим комбинациям была устроена их система судебной астрологии. Они были богами дождя и под титулом Чак, Красные, были главными служителями высшей силы. Как таковые, они были представлены в религиозных церемониях четырьмя стариками, постоянными спутниками верховного жреца в его официальных функциях. В этой наиболее цивилизованной ветви красной расы, как и везде, мы находим четыре мифологических персонажа, выдающихся над всеми остальными, придающих своеобразную физиономию национальным легендам, искусствам и наукам, и в них мы снова узнаем по безошибочным признакам олицетворения четырех сторон света и четырех ветров.

Они редко теряют полностью свой истинный характер. Легенды киче говорят нам, что четыре человека, которые были первыми созданы Сердцем Небес, Хураканом, Воздухом в Движении, были бесконечно остры на глаз и быстры на ногу, что «они измеряли и видели все, что существует на четырех углах и четырех углах неба и земли»; что они не выполнили замысел своего создателя «производить и порождать, когда приближалось время жатвы», пока он не дунул им в глаза облаком, «пока их лица не были скрыты, как когда дышишь на зеркало». Затем он дал им в жены четырех матерей нашего вида, чьи имена были Падающая Вода, Прекрасная Вода, Вода Змей и Вода Птиц. Поистине, тот, кто может увидеть что-либо, кроме прозрачного мифа в этом рассказе, является реалистом, который удивил бы самого Эвгемера.

В этих ацтекских легендах есть четверица помимо этой первых людей, та, что несет следы глубокого созерцания хода природы, та, что отвечает первой как небесная фаза земной концепции. Она видна в четырех персонажах, или, возможно, нам следует сказать, способах действия, которые составляют одну Верховную Причину Всего, Хуракана, дыхание, ветер, Божественный Дух. Это Тот, кто создает, Тот, кто дает Форму, Тот, кто дает Жизнь, и Тот, кто воспроизводит. Этот острый и необычайный анализ происхождения и законов органической жизни, облеченный в древнюю веру в действие ветров, раскрывает глубину мысли, к которой мы были едва готовы, и является, возможно, единственным примером чего-то вроде метафизики среди красной расы. Это ясно видно в более ранних частях легенд киче и тем более наверняка имеет местное происхождение, поскольку было совершенно утеряно для обоих их переводчиков.

Куда бы мы ни пошли, нас встречает та же история. Империя инков приписывалась в священных песнопениях амаута, жрецов, назначенных следить за записями, четырем братьям и их женам. Говорят, что эти мифические цивилизаторы вышли из пещеры под названием Пакари-тампу, что может означать «Дом Пропитания», напоминая нам о четырех героях, которые в ацтекской легенде отправились заселять мир из Тонакатепека, горы нашего пропитания; или, опять же, это может означать — ибо, как и многие из этих мифических имен, оно, кажется, было намеренно выбрано, чтобы нести двойное толкование — Жилища Рассвета, напоминая другую ацтекскую легенду, которая указывает на место рождения расы в Туле на далеком востоке. Сама пещера предполагает классическому читателю пещеру Эола или может быть сопоставлена с той, в которой, по легендам ирокезов, ветры были заключены их владыкой. Эти братья были не из простого рода. Их голоса могли сотрясать землю, а их руки — нагромождать горы. Подобно богу грома, они стояли на холмах и метали свои пращевые камни на четыре угла земли. Когда один был побежден, он бежал вверх к небу или превращался в камень, и именно с их помощью и советом дикари, владевшие землей, отказались от своих варварских привычек и начали возделывать почву. Нет сомнений в том, что это, в свою очередь, лишь еще одна трансформация мифа Протея, за которым мы так долго следовали.

Существуют следы той же легенды среди многих других племен континента, но достоверные отчеты, которые у нас есть о них, слишком скудны, чтобы позволить анализ. Достаточно того, что они упомянуты в примечании, ибо вполне вероятно, что если бы мы могли разгадать их значение, они тоже вернули бы нас к четырем ветрам.

Пусть никто, однако, не предполагает, что это был единственный миф о происхождении человека. Далеко от этого. Это был лишь один из многих, ибо, как я попытаюсь показать далее, законы, управлявшие формированием таких мифов, не только допускали, но и предписывали большое расхождение форм. Столь же далеко это было от того, чтобы быть единственным образом, который изобретательная фантазия нашла, чтобы выразить действие ветров как приносящих дождь. Они тоже были многими, но все могут быть включены в двухчастное деление, либо как ветры, которые, как предполагалось, втекали с углов земли, либо наружу из ее центральной точки. Так о них говорят под такими фигурами, как четыре черепахи на углах земной плоскости, которые извергают дожди, или четыре гигантские кариатиды, которые поддерживают небеса и дуют ветрами из своих вместительных легких, или чаще как четыре реки, текущие из разбитой калебасы в вышине, как у гаитян, осушающие воды первобытного мира, как четыре животных, которые приносят с небес маис, как четыре посланника, которых посылает бог воздуха, или под более грубым тропом как слюна, которую он выбрасывает в сторону сторон света, которая тотчас превращается в дикий рис, табак и маис.

Постоянно из дворца владыки мира, сидящего на высоком холме небес, дуют четыре ветра, льются четыре потока, освежая и оплодотворяя землю. Поэтому в мифах древнего Ирана есть упоминание о небесном источнике, Ардуисур, девственной дочери Ормузда, откуда четыре всепитающие реки катят свои волны к сторонам света; поэтому тибетцы верят, что на священной горе Химавата растет древо жизни Зампу, от подножия которого снова текут воды жизни четырьмя потоками к четырем сторонам света; и поэтому та же история рассказывается китайцами о горе Куантун, браминами о горе Меру и парсами о горе Алборс на Кавказе. Каждая нация называла свою священную гору «пупом земли»; ибо она была не только предполагаемым центром обитаемого мира, но и через нее, как плод через пуповину, земля черпала свое приращение. Больше всех других мест они считались плодородными, сценами радостного веселья, покоя и вечной юности; там струились воды здоровья, там цвело древо жизни; они были подходящими местами встреч богов и людей. Отсюда пошли сказания о земном рае, розовом саде Феридуна, райских садах мира. Название показывает происхождение, ибо рай (на санскрите, para desa) означает буквально «высокая земля». Там, по единодушному мнению Востока, жили когда-то в чистом наслаждении первые люди; изгнанные оттуда злой судьбой, нигде больше не могли они найти путь туда. Одни думали, что на севере среди счастливых гиперборейцев, другие — что в горах луны, где жили долгоживущие эфиопы, а третьи — что на самом востоке, под рассветом, было расположено место первозданного счастья; но многие были того мнения, что где-то в западном море, за столпами Геркулеса и водами Внешнего Океана, лежал сад Гесперид, Острова Блаженных, земной Элизиум.

Не без умысла я вспоминаю эту раннюю мечту религиозной фантазии. Когда Христофор Колумб, движимый надеждой открыть этот земной рай, разрушил чары облачного моря и нашел новый мир, это было лишь для того, чтобы наткнуться на ту же расу людей, обманывающих себя той же надеждой на земные радости, тем же вымыслом о давно потерянном саде их юности. Они сказали ему, что все еще на западе, среди гор Парии, есть место, откуда текут могучие потоки по всем землям, и которое, по правде, было тем местом, которое он искал; и когда эта беспочвенная ткань исчезла, все еще оставался легендарный остров Боюка, или Бимини, в сотнях лиг к северу от Эспаньолы, чья почва орошалась фонтаном такой благородной добродетели, что возвращала молодость и бодрость изнуренным и престарелым. Это не было вымыслом туземцев, чтобы избавиться от обременительных гостей. Задолго до того, как белый человек приблизился к их берегам, семьи отправлялись из Кубы, Юкатана и Гондураса в поисках этих обновляющих вод, и, не возвращаясь, считались своими сородичами задержанными прелестями той заколдованной земли и пирующими в ее соблазнительных радостях, забыв о прежних связях.

Возможно, это было лишь еще одно толкование того же поверья, которое указывало на непроходимые леса Ориноко, древние дома карибов и араваков, и там помещало знаменитое царство Эльдорадо с его имперской столицей Маноа, изобилующее драгоценными металлами и всякого рода камнями, населенное счастливой расой и управляемое справедливым правителем.

Ацтекские жрецы никогда не пели более скорбных панихид, чем когда они пели о Тулане, колыбели своей расы, где она когда-то жила в мирном праздном счастье, чьи рощи были наполнены птицами со сладкими голосами и ярким оперением, чья щедрая почва самопроизвольно приносила маис, какао, ароматические смолы и ароматные цветы. «Земля богатства и изобилия, где тыквы растут в длину руки, где початок кукурузы — ноша для сильного человека, а ее стебли высотой с деревья; земля, где хлопок созревает сам собой всех богатых оттенков; земля, изобилующая прозрачными изумрудами, бирюзой, золотом и серебром». Эта земля также называлась Тлалокан, от Тлалока, бога дождя, который имел там свое жилище, и Тлапаллан, земля цветов, или красная земля, ибо оттенки неба на восходе солнца плавали над ней. Ее жители были прозваны детьми воздуха, или Кетцалькоатля, и из ее центра поднималась священная гора Тонакатепек, гора нашей жизни или пропитания. Ее предполагаемое местоположение было на востоке, откуда в той стране дуют ветры, приносящие мягкие дожди, говорит Саагун, и самого этого миссионера спрашивали, как пришедшего с востока, находится ли его дом в Тлапаллане; более определенно некоторые помещали ее среди высоких пиков на границах Гватемалы, и предполагалось, что все великие реки, орошающие землю, берут свое начало там. Но здесь, как и везде, ее место не было определено. «Есть Тулан», — говорит древний авторитет, — «где восходит солнце, и есть другой в стране теней, и другой, где солнце отдыхает, и оттуда пришли мы; и еще один, где солнце отдыхает, и там живет Бог».

Миф киче лишь меняет название этой приятной земли. У них это был Пан-паксил-па-каяла, где воды разделяются при падении, или между водами, распределенными и мутными. Это была «отличная земля, полная приятных вещей, где был запас белой кукурузы и желтой кукурузы, где нельзя было сосчитать плоды, ни оценить количество меда и пищи». Над ней правил владыка воздуха, и из нее четыре священных животных несли кукурузу, чтобы создать плоть людей.

Еще раз, в легендах миштеков, мы слышим старую историю, повторяемую о саде, где жили первые два брата. Он лежал между лугом и тем высоким пиком, который поддерживает небеса и дворцы богов. «Много деревьев было там, таких, что дают цветы и розы, очень сочные плоды, разнообразные травы и ароматические специи». Имена братьев были Ветер Девяти Змей и Ветер Девяти Пещер. Первый был как орел и летал высоко над водами, которые лились вокруг их заколдованного сада; второй был как змей с крыльями, который двигался с такой скоростью, что пронзал скалы и стены. Они были слишком быстры, чтобы их мог увидеть самый острый глаз, и если кто был рядом, когда они проходили, он замечал лишь шепот и шорох, подобный ветру в листьях.

Везде, короче говоря, где жажда золота манила ранних авантюристов, им рассказывали о какой-то нации чуть дальше, какой-то богатой и процветающей земле, обильной и плодородной, удовлетворяющей желание сердца. Это был иногда обман, а иногда признанный вымысел земного рая, который во все века с обещанием совершенной радости утешал ноющее сердце человека.

Поучительно изучить ассоциации, которые естественно группируются вокруг каждой из сторон света, и наблюдать, как они отражаются на поверхности языка и направляют течение мысли. Якоб Гримм выполнил эту задачу с верностью и красотой в отношении арийской расы, но средств для применения его метода поиска к коренным языкам Америки не хватает. Достаточно, если в общих чертах будет определена их мифологическая ценность.

Когда начинается день, человек просыпается от сна, поворачивается к восходящему солнцу и молится. Восток перед ним; по нему он узнает все другие направления; он для него то же, что север для стрелки; по отношению к нему он определяет в своем уме положение трех других сторон света. Там место начала небесных огней, дом солнца, чрево утра. Он представляет в пространстве начало вещей во времени, и поскольку яркие и славные существа неба выходят оттуда, человек полагает, что его предки также в отдаленные века блуждали с востока; там, по мнению многих как в старом, так и в новом мире, была колыбель расы; там в ацтекской легенде была легендарная земля Тлапаллан, а ветер с востока назывался ветром Рая, Тлалокавитль.

С этого направления пришли, согласно почти единодушному мнению индейских племен, те боги-герои, которые учили их искусствам и религии, туда они вернулись, и оттуда они снова появятся, чтобы возобновить свое древнее правление. Поскольку рассвет приносит свет, а со светом в каждом человеческом уме ассоциируются идеи знания, безопасности, защиты, величия, божественности, поскольку он рассеивает призраков ночи, поскольку он определяет стороны света и выводит солнце и день, он занимал первобытный ум до степени, которую едва ли можно преувеличить сверх истины. Он, по сути, является центральной фигурой в большинстве естественных религий.

Запад, как могила небесных светил, или, скорее, как их цель и место покоя, приносит с собой мысли о сне, о смерти, о спокойствии, об отдыхе от труда. Когда наступал вечер его дней, когда его путь был пройден и человек исчезал из виду, предполагалось, что он следует за солнцем и находит какое-то место покоя для своей усталой души на далеком западе. Там, по общему согласию, племена к северу от Мексиканского залива предполагали счастливые охотничьи угодья; там, наученные той же аналогией, древние арии помещали Неррити, исход, землю мертвых. «Старое понятие среди нас», — сказал однажды выдающийся вождь племени криков, — «заключается в том, что когда мы умираем, дух идет туда, куда идет солнце, на запад, и там присоединяется к своей семье и друзьям, которые ушли раньше его».

В северном полушарии тени падают на север, оттуда дуют холодные и яростные ветры, оттуда приходят снег и ранний гром. Возможно, все его первобытные обитатели, какой бы расы они ни были, считали его местом пребывания могучих богов. Льдина в Арктическом море была домом духа-хранителя алгонкинов; на горе близ северной звезды, как думали дакота, жил Хейока, который правит временами года; и царство Миктлы, ацтекского бога смерти, лежало там, куда указывали тени. Из этой безрадостной обители его скипетр простирался над всеми существами, даже над самими богами, ибо рано или поздно все должны пасть перед ним. Великий дух мертвых, говорили оттава, живет на темном севере, и там, по мнению монки Калифорнии, обитал их главный бог Гумонго.

К сожалению, составители словарей редко включали слова север, юг, восток и запад в свои списки, и методы выражения этих идей, принятые индейцами, могут быть обнаружены лишь частично. Восток и запад обычно назывались по восходу и закату солнца, как в наших словах ориент и окцидент, но иногда из традиционных представлений. Майя называли запад большей, а восток — меньшей высадкой; полагая, что в то время как их культурный герой Замна пришел с востока с несколькими спутниками, масса населения прибыла с противоположного направления. Ацтеки называли восток «направлением Тлалокана», земного рая. Но для севера и юга не было таких естественных названий, и, следовательно, проявляется величайшее разнообразие в планах, принятых для их выражения. Север на языке каддо — это «место холода», на языке дакота — «положение сосен», у криков — «обитель (северной) звезды», у алгонкинов — «дом души», у ацтеков — «направление Миктлы», царства смерти, у киче и кечуа — «к правой руке»; в то время как для юга мы находим такие термины, как на языке дакота «направление вниз», у алгонкинов — «место тепла», у киче — «к левой руке», в то время как у эскимосов, которые смотрят в этом направлении на солнце, его название означает «перед собой», точно так же, как еврейское слово kedem, которое, однако, это более южное племя применяло к востоку.

Мы можем проследить святость числа четыре в других любопытных и неожиданных развитиях. Умноженное на количество пальцев — арифметику каждого ребенка и невежественного человека — или путем сложения первых четырех членов его арифметической прогрессии (4 + 8 + 12 + 16), оно дает число сорок. Оно было принято как предел священных танцев некоторых индейских племен, а другими — как наибольшее число песнопений, используемых при изгнании болезней. Следовательно, оно стало фиксироваться как предел в упражнениях подготовки или очищения. Женщины племен Ориноко постились сорок дней перед браком, а женщины верхнего Миссисипи считались нечистыми такое же время после родов; таким был срок поста принца Тескоко, когда он желал наследника своего престола, и таким было число дней, которое, как полагали манданы, требовалось, чтобы смыть мир во время потопа.

Никто не невежественен в том, насколько широко это поверье было распространено в старом мире, и насколько квадригезимальный до сих пор является священным термином у некоторых деноминаций христианства. Но нас ждет более поразительный параллелизм. Символ, который больше всех других очаровывал человеческий разум, КРЕСТ, находит здесь свой источник и смысл. Ученые указывали на его святость во многих естественных религиях и благоговейно принимали его как тайну или предлагали десятки противоречивых и часто принижающих толкований. Это лишь еще один символ четырех сторон света, четырех ветров небесных. Это ярко проявится при изучении его использования и значения в Америке.

Католические миссионеры обнаружили, что это не был новый объект поклонения для красной расы, и сомневались, приписать ли этот факт благочестивым трудам святого Фомы или святотатственной хитрости Сатаны. Он был центральным объектом в великом храме Косумеля и до сих пор сохранился на барельефах разрушенного города Паленке. С незапамятных времен он получал молитвы и жертвы ацтеков и тольтеков и был подвешен как величественная эмблема со стен храмов в Попаяне и Кундинамарке. На мексиканском языке он носил значимое и достойное название «Древо Нашей Жизни», или «Древо нашей Плоти» (Тонакакуауитль). Он представлял бога дождей и здоровья, и это было повсюду его простым значением. «Те из Юкатана», — говорят летописцы, — «молились кресту как богу дождей, когда им нужна была вода». Ацтекская богиня дождей несла его в руке, и на празднике, отмечаемом в ее честь ранней весной, жертв прибивали к кресту и расстреливали из луков. Кетцалькоатль, бог ветров, носил как знак своей должности «булаву, подобную кресту епископа»; его одеяние было покрыто ими, разбросанными, как цветы, и его почитание было повсюду связано с его культом. Когда муиски приносили жертву богине вод, они протягивали шнуры через спокойные глубины какого-нибудь озера, образуя таким образом гигантский крест, и в точке их пересечения бросали свои подношения из золота, изумрудов и драгоценных масел. Руки креста были предназначены указывать на стороны света и представлять четыре ветра, приносящих дождь. Чтобы подтвердить это объяснение, давайте прибегнем к более простым церемониям менее культурных племен и увидим прозрачный смысл символа, как они его использовали.

Когда вызыватель дождя ленни-ленапе хотел проявить свою силу, он удалялся в какое-нибудь уединенное место и чертил на земле фигуру креста (его руки к сторонам света?), клал на него кусочек табака, калебасу, кусочек какой-нибудь красной материи и начинал громко взывать к духам дождей. Крики на празднике Баск, отмечаемом, как мы видели, в честь четырех ветров и, согласно их легендам, ими же установленном, начинали с разведения нового огня. Способ этого был «поместить четыре бревна в центре площади, конец к концу, образуя крест, внешние концы которого указывают на стороны света; в центре креста разводится новый огонь».

Как эмблема ветров, которые распределяют плодородные ливни, он является эмфатически древом нашей жизни, нашего пропитания и нашего здоровья. Он никогда не имел другого значения в Америке, и если, как было сказано, гробницы мексиканцев были крестообразными, то, возможно, это было в связи с воскресением и будущей жизнью, как они изображались под этим символом, указывая на то, что погребенное тело восстанет под действием четырех духов мира, как погребенное семя обретает новое существование, когда его поливают весенние ливни. Он часто встречается в древнеегипетских письменах, где интерпретируется как жизнь; несомненно, если бы мы могли проследить иероглиф до его источника, он также оказался бы производным от четырех ветров.

Признавая таким образом естественное происхождение этого освященного символа, обнаруживая, что он основан на святости чисел, а это, в свою очередь, на структуре и необходимых отношениях человеческого тела, таким образом отрицая бессмысленный мистицизм, который отстаивали Жозеф де Местр и его последователи, давайте, с другой стороны, будем в равной степени настороже против принятия материальных фактов, которые лежат в основе этих верований, как их глубочайшего фундамента и исчерпывающего объяснения. Это был бы лишь иссохший плод наших трудов, и вполне можно было бы спросить, где здесь божественная идея, которая, как говорят, смутно предвосхищена в мифологии? Всеобщая вера в святость чисел — это инстинктивная вера в бессмертную истину; это прямое восприятие души, сродни тому, которое признает Бога. Законы химического соединения, различных способов движения, всего органического роста показывают, что простые численные отношения управляют всеми свойствами и присущи самому строению материи; что еще более удивительно, самые последние и строгие индукции физиков показывают, что именно те два числа, на символической ценности которых было воздвигнуто многое из здания древней мифологии, четыре и три, регулируют молекулярное распределение материи и председательствуют над симметричным развитием органических форм. Это не требует веры, а только знания; это наука, а не откровение. В свете таких фактов не самонадеянно ли предсказывать, что сам эксперимент докажет истинность прекрасного изречения Кеплера: «Вселенная — это гармоничное целое, душой которого является Бог; числа, фигуры, звезды, вся природа, действительно, находятся в унисоне с таинствами религии»?

67-1 Бэкингем Смит, Грамматические заметки о языке хеве, стр. 26 (Библиотека американской лингвистики Ши).

68-1 Я имею в виду четыре «конечные элементарные частицы» Эмпедокла. Число было священным для Гермеса и лежало в основе физической философии Пифагора. Цитата в тексте взята из «Золотых стихов», приведенных в лексиконе Пассова под словом τετρακτὺς: ναι μα τον ἁμετερᾳ ψυχᾳ παραδοντα τετρακτυν, παγαν αεναου φυσεως «Самое священное из всего, — говорил этот знаменитый учитель, — это Число; а следующее за ним — то, что дает Имена»; истина, которую течение трех тысяч лет только сейчас позволяет нам оценить.

68-2 Хименес, Происхождение индейцев и т. д., стр. 5.

68-3 См. Сепп, Язычество и его значение для христианства, т. i, стр. 464 и сл., работа, полная учености, но написанная в самом диком духе школы романизирующей мифологии Жозефа де Местра.

69-1 Брассер, История Мексики, т. ii, стр. 227, Священная книга киче, введ. стр. ccxlii. Четырьмя провинциями Перу были Анти, Кунти, Чинча и Колла. Значение этих имен было утеряно, но повторять их, говорит Ла Вега, было то же самое, что использовать наши слова восток, запад, север и юг (История инков, кн. ii, гл. 11).

Гумбольдт, «Политический очерк Новой Испании», т. II, стр. 44.

Этот обычай часто упоминается у ирокезов, алгонкинов, дакота, криков, натчезов, арауканов и других племен. Наттолл указывает на его повторение также у сибирских татар («Путешествия», стр. 175).

Скулкрафт, «Индейские племена», т. V, стр. 424 и сл.

«Письма о североамериканских индейцах», т. I, письмо 22.

Скулкрафт, «Индейские племена», т. IV, стр. 643 и сл. «Четыре — их священное число», — говорит г-н Понд (стр. 646). Их соседи, пауни, хотя между их языками и не удалось обнаружить сколько-нибудь отдаленного родства, совпадают с ними в этом священном числе и четко отождествляют его со сторонами света. См. Де Смет, «Миссии в Орегоне», стр. 360, 361.

Бенджамин Хокинс, «Очерк страны криков», стр. 75, 78: Саванна, 1848. Описание церемоний криков, которое он приводит, было дословно переписано и опубликовано в первом томе «Трудов Американского антикварного общества» как описание церемоний шауни из Огайо. Эта литературная кража ранее не была замечена.

Паласиос, «Описание провинции Гватемала», стр. 31, 32, изд. Терно-Компана.

Все, кто знаком с мексиканскими древностями, вспомнят множество подобных примеров. Я могу особо сослаться на Кингсборо, «Древности Мексики», т. V, стр. 480, «Сборник документов, относящихся к завоеванию Мексики» Терно-Компана, стр. 307, 310, и Гаму, «Описание двух камней, найденных на главной площади Мексики», т. II, разд. 126 (Мехико, 1832), который приводит многочисленные примеры, помимо тех, что я процитировал, и с особым акцентом обращает внимание читателя на это постоянное повторение.

Альберт Галлатин, «Труды Американского этнологического общества», т. II, стр. 316, из Ватиканского кодекса № 3738.

Риггс, «Грамматика и словарь языка дакота», см. соответствующую статью.

Саагун, «Всеобщая история вещей Новой Испании», в изд. Кингсборо, т. V, стр. 375.

Эгеде, «Известия из Гренландии», стр. 137, 173, 285. (Копенгаген, 1790).

Скулкрафт, «Алгические исследования», т. I, стр. 139, и «Индейские племена», т. IV, стр. 229.

Хокинс, «Очерк страны криков», стр. 81, 82, и Блом, «Отчет о колониях Его Величества», стр. 156, Лондон, 1687, в кн. Кастильони, «Путешествия по Соединенным Штатам», т. I, стр. 294.

Петр Мученик, «Океанические дела», декада I, книга IX. Эту историю также более подробно рассказывает брат Роман Пане в эссе о древних историях туземцев, которое он составил по приказу Колумба. Оно было переиздано с примечаниями аббата Брассера, Париж, 1864, стр. 438 и сл.

Скулкрафт, «Индейские племена», т. IV, стр. 89.

Брассер, «Священная книга», введение, стр. cxvii.

Диего де Ланда, «Сообщение о делах в Юкатане», стр. 160, 206, 208, изд. Брассера. Ученый редактор в примечании на стр. 208 ошибочно указывает расположение цветов, что можно увидеть, сравнив документ на стр. 395. Это посвящение цветов сторонам света является универсальным для Центральной Азии. Географические названия Красного моря, Черного моря, Желтого моря (или Персидского залива) и Белого моря (или Средиземного) происходят от этой ассоциации. Города Китая, по крайней мере многие из них, имеют ворота, выходящие на стороны света и окрашенные в определенные цвета, и именно эти четыре — белый, черный, красный и желтый — являются теми, которые в восточном мифе гора в центре Рая показывает разным сторонам света. (Сепп, «Язычество и христианство», т. I, стр. 177.) Это совпадение дает пищу для размышлений.

«Священная книга киче», стр. 203-5, примечание.

Аналогия между ними и «четырьмя актами порождающей силы вплоть до полного развития органических тел», изображенными четырьмя глобусами на микенских барельефах, примечательна. См. Гиньо, «Религии древности», т. I, стр. 374. Было бы легко умножить примеры такого параллелизма в развитии религиозной мысли в Старом и Новом Свете, но я намеренно воздерживаюсь от этого. Они уже породили достаточно ложных теорий, и, кроме того, моя цель в этой работе — не «сравнительная мифология».

Мюллер, «Американские древние религии», стр. 105, вслед за Штральхаймом, который, однако, не является авторитетом.

Мюллер, там же, стр. 308 и сл., дает хорошее резюме различных версий мифа о четырех братьях в Перу.

Тупи из Бразилии претендуют на происхождение от четырех братьев, имена троих из которых приводит Ганс Штаден, бывший у них в плену около 1550 года: Кримен, Хермиттан и Коэм; последнее он объясняет как утро, восток (le matin, по ошибке напечатано le mutin, «Сообщение Ганса Штадена из Хомберга», стр. 274, изд. Терно-Компана; ср. Диас, «Словарь языка тупи», стр. 47). Их южные сородичи, гуарани из Парагвая, также говорили о четырех братьях и называли двоих из них Тупи и Гуарани, соответственно, прародителями племен, названных в их честь (Гевара, «История Парагвая», кн. I, гл. II, в изд. Вайца). Четверичное деление муисков из Боготы восходит к четырем вождям, созданным их богом-героем Немкетебой (А. фон Гумбольдт, «Виды Кордильер», стр. 246). Нахуа из Мексики гораздо чаще говорили о себе как о потомках четырех или восьми первоначальных семей, чем семи (Гумбольдт, там же, стр. 317, и другие в изд. Вайца, «Антропология», т. IV, стр. 36, 37). Саки с Верхней Миссисипи полагали, что сначала были созданы двое мужчин и две женщины, и от этих четырех произошли все люди (Морс, «Отчет по делам индейцев», прил., стр. 138). Отто, пауни и «другие индейцы» имели предание, что от восьми предков произошли все народы и расы (там же, стр. 249). Это удвоение числа, вероятно, возникло из-за того, что первым четырем мужчинам назначили в жены четырех женщин. Деление на кланы или тотемы, преобладающее у большинства северных племен, теоретически основывается на происхождении от разных предков. Шауни и натчезы делились на четыре таких клана, чокто, навахо и ирокезы — на восемь, что доказывает, что и в этих племенах обсуждаемый мною миф был признан.

Манданы у Кэтлина, «Письма и заметки», т. I, стр. 181.

Майя, Когольюдо, «История Юкатана», кн. IV, гл. 8.

Навахо, Скулкрафт, «Индейские племена», т. IV, стр. 89.

Киче, Хименес, «Происхождение индейцев», стр. 79.

Ирокезы, Мюллер, «Американские древние религии», стр. 109.

Об этих мифах см. Сепп, «Язычество и его значение для христианства», т. I, стр. 111 и сл. Интерпретация, конечно, моя собственная.

Петр Мученик, «Океанические дела», декада III, книга IX, стр. 195; Кёльн, 1574.

Там же, декада III, книга X, стр. 202.

Флориду также долгое время считали местом нахождения этого чудесного источника, и общеизвестно, что и Хуан Понсе де Леон, и Де Сото питали скрытую надежду обнаружить его во время своих экспедиций туда. Я довольно подробно исследовал этот миф в работе «Заметки о Флоридском полуострове, его литературной истории, индейских племенах и древностях», стр. 99, 100: Филадельфия, 1859.

Саагун, «Всеобщая история вещей Новой Испании», кн. III, гл. III.

«Священная книга киче», введение, стр. clviii.

«Мемориал из Текпан-Атитлана», в изд. Брассера, «История Мексики», т. I, стр. 167. Этимология слова Тулан, или Тула, крайне неопределенна. Аббат Брассер видит в нем «последнюю Фуле» древних географов, что соответствует его представлению о ранней американской истории. Эрнандо де Сото нашел деревню с таким названием на Миссисипи или рядом с ней. Но если заглянуть в словари Галлатина, оказывается, что «тулла» — это слово чокто, означающее «камень», и поскольку Де Сото в то время находился в стране чокто, совпадение сразу объясняется. Бушман, который пишет «Толлан», выводит его из «толин» (камыш) и переводит как juncetum, «место камышей» («Об ацтекских топонимах», стр. 682). Тех, кто пытался создать историю на основе этих мифологических басен, сильно озадачивало местоположение этой мистической земли. Гумбольдт помещал ее на северо-западном побережье, Кабрера — в Паленке, Клавихеро — к северу от Анауака и т. д. Ацтлан, буквально «Белая земля», — это еще одно название чисто мифического содержания, которое было бы столь же тщетно искать на земном шаре. В отрывке из текста слово, переведенное как «Бог», — это «Кабавил», старое слово для обозначения высшего бога, происходящее либо от корня, означающего «открывать», «обнаруживать», либо от слова схожей формы, означающего «удивляться», «изумляться»; буквально, следовательно, «Открыватель» или «Чудесный» («Словарь языка киче», стр. 209: Париж, 1862).

Хименес, «Происхождение индейцев», стр. 80; «Священная книга», стр. 195.

Гарсия, «Происхождение индейцев», кн. IV, гл. 4.

Сравните немецкое выражение sich orientiren — «ориентироваться», буквально «выравниваться по востоку», чтобы понять свое окружение.

Хокинс, «Очерк страны криков», стр. 80.

См. Якоб Гримм, «История немецкого языка», стр. 681.

Де Смет, «Миссии в Орегоне», стр. 352.

Брессани, «Краткое сообщение», стр. 93.

Венегас, «История Калифорнии», т. I, стр. 91: Лондон, 1759.

Когольюдо, «История Юкатана», кн. IV, гл. III.

Александр фон Гумбольдт утверждал, что у кечуа были другие, очень обстоятельные термины для обозначения сторон света, основанные на положении солнца («Виды природы», т. II, стр. 368). Но выдающийся натуралист упустил из виду буквальное значение фраз, которые он приводит для севера и юга: intip chaututa chayananpata и intip chaupunchau chayananpata, буквально «солнце, прибывающее к полуночи», «солнце, прибывающее к полудню». Это явно переводы испанских hacia la media noche, hacia el medio dia, ибо они не могли возникнуть у народа, живущего на экваторе или к югу от него.

Кэтлин, «Письма и заметки», т. I, письмо 22; Лаонтан, «Мемуары», т. II, стр. 151; Гумилья, «История Ориноко», стр. 159.

О поклонении кресту в Мексике и на Юкатане и его неизменном значении как символа богов дождя см. Иштлильшочитль, «История чичимеков», стр. 5; Саагун, «Всеобщая история вещей Новой Испании», кн. I, гл. II; Гарсия, «Происхождение индейцев», кн. III, гл. VI, стр. 109; Паласиос, «Описание провинции Гватемала», стр. 29; Когольюдо, «История Юкатана», кн. IV, гл. IX; Вильягутьерре Сотомайор, «История Ицы и Лакандона», кн. III, гл. 8; можно упомянуть и многих других.

Риверо и Чуди, «Перуанские древности», стр. 162, вслед за Х. Акостой.

Лоскиль, «История миссии евангелических братьев», стр. 60.

Хокинс, «Очерк страны криков», стр. 75. Лапхэм и Пиджен упоминают, что в штате Висконсин найдено много невысоких курганов в форме креста, лучи которого направлены по сторонам света. В них нет останков. Не были ли это алтари, воздвигнутые Четырем Ветрам? В мифологии дакота, населявших тот регион, ветры всегда представлялись в виде птиц, и для креста у них есть туземное название, буквально означающее «распростертый москитный ястреб» (Риггс, «Словарь языка дакота», см. соответствующую статью). Его название у майя — vahom che, «дерево воздвигнутое или установленное», причем прилагательное взято из военного лексикона и подразумевает защиту или покровительство, как воин поднимает копье или щит (Ланда, «Сообщение о делах в Юкатане», стр. 65).

Сквайр, «Символ змея в Америке», стр. 98.

ГЛАВА IV.

СИМВОЛЫ ПТИЦЫ И ЗМЕЯ.

Отношения человека к низшим животным. — Два из них, Птица и Змей, выбраны как символы превыше всех остальных. — Птица по всей Америке — символ облаков и ветров. — Значение определенных видов. — Символическое значение змея, производное от способа его передвижения, ядовитого укуса и способности очаровывать. — Обычно символ молнии и вод. — Гремучая змея как символический вид в Америке. — Военный амулет. — Крест Паленке. — Бог богатства. — Оба символа лишены морального значения.

Те истории, которые немцы называют Thierfabeln (басни о животных), где действующими лицами являются различные виды зверей, по-видимому, доставляют особое удовольствие детям и непросвещенным народам. Кто не вспомнит с восторгом, как он питал свою детскую фантазию проделками Лиса Рейнеке или трагическими приключениями Красной Шапочки и Волка? У каждого народа есть совокупность таких сказок, и любопытно отметить, как одно и то же животное с одними и теми же приписываемыми чертами характера появляется во всех них. Лис всегда хитер, волк прожорлив, сова мудра, а осел глуп. Возникал вопрос, были ли такие черты изначально действительно приписаны животным или же их введение в рассказ предназначалось лишь как приятная фигура речи для обозначения классов людей. Мы не можем сомневаться, что имело место первое. Возвращаясь к заре цивилизации, мы находим эти отношения не как забавные вымыслы, а как мифы, воплощающие религиозные догматы, где звери-герои почитаются как предки человечества, даже как законные претенденты на молитвы и хвалу человека.

Человек, венец творения, молящийся зверю — зрелище настолько унизительное, что ради нашего общего человеческого достоинства мы можем искать объяснение, наименее принижающее величие нашего рода. Мы должны помнить, что как охотник первобытный человек всегда был противопоставлен диким существам лесов, столь превосходящим его в своей немой уверенности инстинкта, быстроте движений, мышечной силе, постоянном и достаточном «одеянии». Их пути направлялись разумом, выходящим за пределы его прорицания, и они добывали пропитание без особого труда и хлопот. Они не боялись темноты, столь ужасной для него, но по ночам звали друг друга на языке, смысл которого он не мог постичь, но в котором, он не сомневался, было столько же смысла, сколько в его собственном. Он не узнавал в себе тех богоподобных качеств, которые были призваны наделить его властью над миром, в то время как гораздо яснее, чем мы, он видел хитрые и странные способности своих антагонистов. Поэтому они были для него не низшими, а равными — даже высшими. Он не сомневался, что когда-то обладал их инстинктом, а они — его языком, но что какое-то некромантическое заклятие было наложено на них обоих, чтобы держать их врозь. Никто, кроме могущественного колдуна, не мог разрушить эти чары, но такой человек мог понимать пение птиц и вой диких зверей, а при случае превращаться в то или иное животное и носиться по лесу, воздуху или водам, как ему заблагорассудится. Поэтому он поклонялся не зверю, а той части вездесущего божества, которую, как он думал, он воспринимал под его формой.

Превыше всех остальных два подраздела животного мира настолько приковали внимание людей своими необычными способностями и так часто входят в мифы каждого народа земного шара, что правильное понимание их символической ценности является необходимым предварительным условием для обсуждения божественных легенд. Это Птица и Змей. Мы не ошибемся, если будем искать причины их превосходства в той легкости, с которой их особенности предлагали чувственные образы, с помощью которых можно было передать идею божественности, всегда присутствующую в душе человека, всегда стремящуюся к членораздельному выражению.

Птица обладает непостижимой силой полета; она парит в атмосфере, она несется на ветрах, она взмывает к небесам, где обитают боги; ее оперение окрашено в цвета радуги и заката; ее песня была первым намеком человека на музыку; она презирает комья земли, которые мешают его шагам, и гордо пролетает над горами и пустошами, где он устало бредет. Он не видит более завидного существа; он полагает, что боги и ангелы тоже должны иметь крылья; и тешит себя фантазией, что и он когда-нибудь сбросит эти оковы глины и поднимется на крыльях к небесным обителям. Все живые существа, говорят эскимосы, обладают душой (tarrak), но особенно птицы. Как посланники из верхнего мира и толкователи его указов, полет и крик птиц всегда тревожно наблюдались как предзнаменования важного значения. «Есть одна птица, в особенности, — отмечает путешественник Кореал о туземцах Бразилии, — которую они считают добрым предзнаменованием. Ее печальное пение слышится скорее ночью, чем днем. Дикари говорят, что она послана их умершими друзьями, чтобы принести им новости из иного мира и ободрить их перед лицом врагов». В Перу и Мексике существовала коллегия авгуров, соответствующая по своему назначению ауспициям Древнего Рима, которые не практиковали иных средств гадания, кроме наблюдения за полетом и попыток истолковать песни птиц. Столь естественным и общим является такое суеверие, и столь широко распространено уважение, которое оно до сих пор вызывает в цивилизованных и христианских странах, что нет смысла призывать свидетелей, чтобы показать, что оно повсеместно преобладало и у красной расы. Что запечатлело его с удвоенной силой в их воображении, так это общее убеждение, что птицы были не только божественными вестниками, но и видимыми духами их усопших друзей. Поухатаны считали, что некая маленькая лесная птица принимает души их князей после смерти, и они религиозно воздерживались от причинения ей вреда; в то время как ацтеки и различные другие народы думали, что все добрые люди в качестве награды за заслуги превращаются в конце жизни в пернатых певцов рощи и в этой форме проводят определенный срок в тенистых беседках Рая.

Но обычное значение птицы как символа указывает на другую аналогию — на ту, которая появляется в таких привычных выражениях, как «крылья ветра», «летящие облака». Подобно ветру, птица проносится через воздушные пространства, поет в лесах и шуршит на своем пути; подобно облаку, она парит в воздухе и отбрасывает тень на землю; подобно молнии, она бросается с небес на землю, чтобы поразить свою ничего не подозревающую добычу. Эти тропы были истинами для диких народов, и, ведомые тем законом языка, который заставлял их воспринимать все как одушевленное или неодушевленное, — сам по себе продукт более глубокого закона мышления, побуждающего нас приписывать жизнь всему, что движется, — они не нашли животного, более подходящего для их целей здесь, чем птица. Поэтому алгонкины говорят, что птицы всегда создают ветры, что они создают водяные смерчи, а облака — это расправление и трепетание их крыльев; навахо — что в каждой стороне света стоит белый лебедь, который является духом порывов, дующих из его жилища; а дакота — что на западе находится дом Вакиньяна, «Летящих», бризов, которые посылают бури. Так же они часто объясняют гром как звук облачной птицы, хлопающей крыльями, а молнию — как огонь, который вспыхивает от ее следов, подобно искрам, которые разбрасывает буйвол, когда он несется по каменистой равнине. Грозовая туча была птицей и для карибов, и они воображали, что она производит молнию в истинно карибской манере, выдувая ее через полый тростник, точно так же, как они по сей день мечут свои отравленные дротики. Тупи, ирокезы, атапаски, безусловно, возможно, все семьи красной расы, были подвержены этому убеждению; у всех них, вероятно, можно было бы обнаружить, что те же фигуры речи использовались при сравнении облаков и ветров с пернатыми видами, что и у нас, однако с тем существенным различием, что если у нас это фигуры и ничего более, то для них они выражали буквальные факты.

Каким важным символом они стали! Ибо ветры, облака, производящие гром и изменения, происходящие в постоянно меняющейся панораме неба, приносящие дождь, повелители времен года, и не только это, но и первичный тип души, жизни, дыхания человека и мира — все это в их роли в мифологии не уступает ничему. Поэтому как символ этих величественных сил, как посланник богов и как воплощение усопших духов, никого не удивит, если они обнаружат, что образ птицы наиболее заметно фигурирует в мифах красной расы.

Иногда какой-то конкретный вид, по-видимому, был выбран как наиболее подобающий этим достойным атрибутам. Ни один гражданин Соединенных Штатов не станет утверждать, что инстинкт ввел в заблуждение туземцев нашей территории, когда они с почти единодушного согласия выбрали великого американского орла как ту птицу, которая превыше всех остальных подходит для олицетворения верховного контроля и самых восхитительных качеств. Его перья составляли военный флаг криков, а его изображения, вырезанные из дерева, или его чучело венчали их советные ложи (Бартрам); никто, кроме признанного воина, не смел носить их у чероки (Тимберлейк); а дакота позволяли такую честь только тому, кто первым коснулся трупа общего врага (Де Смет). Натчезы и аканзасы, по-видимому, воздавали ему даже религиозные почести и устанавливали его в своих самых священных святилищах (Сьер де Тонти, Дю Прац); и совершенно ясно, что его перья так высоко ценились не столько для украшения, сколько как знак достоинства и признанный символ ценности. Туземцы Зуни в Нью-Мексико использовали четыре его пера, чтобы представить четыре ветра в своих призывах о дожде (Уиппл), и, вероятно, именно орлу поклонялось племя в Верхней Калифорнии (акагчемем) под именем Панес. Отец Джеронимо Боскана описывает его как вид стервятника и рассказывает, что один из них приносился в жертву ежегодно, с торжественной церемонией, в храме каждой деревни. Ни капли крови не проливалось, а тело сжигалось. И все же с такой верой, которая поразила даже католика, туземцы утверждали и верили, что это была та же самая птица, которую они приносили в жертву каждый год; более того, что та же самая птица была убита каждой из деревень!

Сова считалась ацтеками, киче, майя, перуанцами, арауканами и алгонкинами священной для владыки мертвых. «Сова» была одним из имен мексиканского Плутона, чье царство находилось на севере, и ветер с той стороны, как полагали чиппева, создавался совой, как южный — бабочкой. Как птица ночи, она была подходящим посланником того, кто правит тьмой могилы. Что-то во взгляде этого существа, когда оно мудро таращится и моргает на свету, или, возможно, то, что оно работает, пока другие спят, снискало ему характер мудрости. Так, жрецы криков носили с собой в качестве знака своей ученой профессии чучело одной из этих птиц, тем самым скромно намекая на свой эрудированный склад ума, а культурный герой монки из Калифорнии был изображен, подобно Палладе Афине, имеющим сову в качестве своего неразлучного спутника (Венегас).

Как спутника бога света и воздуха и, следовательно, как антитезу сове, ацтеки почитали птицу под названием кетцаль, которая, как я полагаю, является видом попугая. Ее оперение имеет ярко-зеленый оттенок и ценилось необычайно высоко как украшение. Она была одним из символов и частью имени Кетцалькоатля, их мифического цивилизатора, и принцем всех видов певчих птиц, мириады которых, согласно легендам, сопровождали его в его странствиях.

Нежные и священные ассоциации, которые так широко защищали голубя от вреда, о чем, например, упоминает Ксенофонт у древних персов, были не совсем чужды племенам Нового Света. Ни гуроны, ни манданы не убивали их, ибо верили, что в них обитают души усопших, и говорят, хотя и на менее достоверных основаниях, что они пользовались подобной неприкосновенностью у мексиканцев. Их мягкое и жалобное воркование и скромный рыжеватый оттенок широко завоевали симпатию человека и связали их с его более нежными чувствами.

«Мудры, как змеи, и кротки, как голуби» — это антитеза, которая могла бы иметь хождение на любом человеческом языке. Они являются эмблемами взаимодополняющих, часто противопоставляемых качеств. Из всех животных змей — самый загадочный. Неудивительно, что он завладел воображением наблюдательного дитя природы. Единственный из существ, он быстро передвигается без ног, плавников или крыльев. «Три вещи непостижимы для меня, и четырех я не знаю», — сказал мудрый царь Соломон; и главными из них были «путь орла на небе, путь змея на скале».

Его извилистый путь ни на что так не похож, как на путь извилистой реки, которую поэтому мы часто называем змеевидной. Так же поступали и индейцы. Кеннебек, река в штате Мэн, на языке алгонкинов означает «змея», а Антитем, ручей в Мэриленде трагической известности, на ирокезском диалекте имеет то же значение. Как легко дикари, толкуя образ буквально, могли сделать змея речным или водяным богом! Многие виды, будучи земноводными, подтверждали бы эту идею. Озеро, питаемое бесчисленными извилистыми ручейками, втекающими в него, вполне подходит для сказочного жилища короля змей. Так, несомненно, случилось, что и у алгонкинов, и у ирокезов существовал миф о том, что в великих озерах обитает змей-монстр вспыльчивого нрава, который, если его не задобрить подобающими подношениями, поднимал бурю или ломал лед под ногами тех, кто осмеливался ступить на его владения, и проглатывал их.

Гремучая змея была видом, почти исключительно почитаемым красной расой. Она медленно нападает, но чрезвычайно ядовита и обладает силой василиска привлекать в пределах досягаемости своего прыжка мелких птиц и белок. Вероятно, это много обсуждаемое очарование — не что иное, как провоцирование их своим присутствием возле гнезд к нападению и к рискованным все более близким подходам к врагу в надежде заставить его отступить, пока, оказавшись в пределах его смертоносного броска, они не становятся жертвами своей опрометчивости. Я часто наблюдал, как кошка ведет себя подобным образом. Какое бы объяснение ни было принято, факт не подлежит сомнению и всегда приписывается неразмышляющими людям какому-то дьявольскому заклятию, наложенному на них животным. Они обладают такой же странной восприимчивостью к влиянию определенных звуков, как и гадюки, в чем и заключается секрет заклинателей змей. Большинство индейских магов были знакомы с этой особенностью. Они использовали ее с поразительным эффектом, чтобы поставить вне сомнения свое общение с невидимыми силами и доказать могущество своих собственных духов-хранителей, которые таким образом позволяли им безнаказанно обращаться с самыми ядовитыми из рептилий. Хорошо известная антипатия этих змей к определенным растениям, например, к лещине, которая, будучи обвязанной вокруг лодыжек, является эффективной защитой от их нападений, и, возможно, какое-то противоядие от их яда, используемое магами, привели к их частому включению в религиозные церемонии. Такие представления должны были производить глубокое впечатление на зрителей и в соответствующей степени способствовать славе исполнителя. «Кто такой маниту?» — спрашивает мистический гимн меда алгонкинов. «Тот, — следует ответ, — кто ходит со змеем, ступая по земле, он — маниту». И тесная связь этого символа с самыми священными тайнами религии, самыми темными загадками Непознанного, отражена в их языке, а также в языке их соседей дакота, в обоих из которых одни и те же слова — маниту, вакан, — выражающие божественность в самом широком смысле, также используются как родовые термины, обозначающие этот вид животных! Этот странный факт не лишен параллелей, ибо как в арабском, так и в иврите слово «змея» имеет много производных, означающих общение с демоническими силами, занятие магией и обращение к духам-помощникам.

Благочестивый основатель Моравской братии, граф Цинцендорф, однажды обязан был своей жизнью этому глубоко укоренившемуся суеверию. Он посещал миссионерскую станцию среди шауни в долине Вайоминг. Недавние ссоры с белыми необычайно раздражили этот неукротимый народ, и они решили сделать его своей первой жертвой. После того как он удалился в свою уединенную хижину, несколько их воинов подкрались к нему и, осторожно приподняв угол ложи, заглянули внутрь. Почтенный муж сидел перед небольшим огнем, с томом Священного Писания на коленях, погруженный в чтение священных слов. Пока они смотрели, огромная гремучая змея, не замеченная им, проползла через его ноги и свернулась в кольцо в приятном тепле огня. Немедленно несостоявшиеся убийцы оставили свое намерение и бесшумно удалились, убежденные, что это действительно человек Божий.

Более уникальной чертой, чем любая из этих, является привычка сбрасывать кожу каждую весну, тем самым как бы обновляя свою жизнь. В умеренных широтах гремучая змея, подобно листьям и цветам, скрывается с глаз в холодное время года, а с возвращением ласкового тепла облачается в новую и блестящую шкуру. Ее сброшенную кожу тщательно собирали дикари и хранили в «медицинской сумке» как обладающую целебными свойствами высокого достоинства. Сама по себе таким образом бессмертная, они думали, что она может передать свою жизненную силу им. Поэтому, когда мать мучилась в сильной боли и приближалась опасность, что ребенок родится бездыханным, присутствующие женщины спешили поймать какую-нибудь змею и дать ей выпить ее крови.

Хорошо известно, что в античном искусстве это животное было символом Эскулапа, и по сей день профессор Агассис обнаружил, что индейцы мауэ, живущие между верховьями рек Тапажос и Мадейра в Бразилии, всякий раз, когда они придают форму какому-либо «remedio» (лекарству), придают ему форму змеи.

Вероятно, это представление о том, что она ежегодно омолаживается, привело к ее принятию в качестве символа Времени у ацтеков; или, возможно, поскольку они вели счет по солнцам, а фигура солнца, круг, не соответствует ничему одушевленному, кроме змеи с хвостом во рту, как бы пожирающей саму себя, это могло быть его происхождением. Любое из них более вероятно, чем то, что символ возник из глубокомысленного размышления о том, что время «никогда не кончается, все начинается, все создает, все разрушает», как было предположено.

Однако только в последние несколько лет значение символа змея во всей его полноте было удовлетворительно объяснено, а его частое повторение обосновано. Путем тщательного анализа греческой и немецкой мифологии д-р Шварц из Берлина показал, что значением, которое является первостепенным по отношению ко всем остальным в этой эмблеме, является молния; значение, извлеченное из тесной аналогии, которую змея в своем движении, быстром прыжке и смертельном укусе имеет с зигзагообразным курсом, быстрой вспышкой и внезапным ударом электрического разряда. Он даже заходит так далеко, что предполагает, что именно благодаря этому сходству змея впервые приобрела почитание людей. Но это экстравагантность, не подтвержденная более тщательными исследованиями. Он далее показал с большой меткостью иллюстраций, как из-за своих грозных эффектов молния, небесный змей, стала богом ужаса и противником таких героев, как Беовульф, Св. Георгий, Тор, Персей и другие, мифические представления страшной войны стихий во время грозы; как из-за своей связи с наступающим летом и оплодотворяющими ливнями она несла противоположный характер божества плодородия, богатства и изобилия; как, иногда поджигая леса, куда она ударяет, она ассоциировалась с мифами о нисхождении огня с небес, и как в народном воображении, где она падает, она разбрасывает перуны во все стороны, кремни, которые вспыхивают при ударе, считались этими осколками и породили поклонение камням, столь частое в старом мире; и как, наконец, распространенный миф о короле змей, увенчанном сверкающим камнем или носящем рог, является лишь еще одним типом молнии. Не принимая безоговорочно все эти выводы, я покажу, насколько они верны в основном при применении к мифам Нового Света, и тем самым проиллюстрирую, как красная раса — одной крови и одной веры с нашими собственными далекими предками в языческой Европе и Центральной Азии.

Не требуется больших усилий воображения, чтобы уподобить молнию змее. Не требуется никакой особой остроты, чтобы разгадать загадку Шиллера:—

“Unter allen Schlangen ist eine

Auf Erden nicht gezeugt,

Mit der an Schnelle keine,

An Wuth sich keine vergleicht.”

Когда отец Бютё был миссионером среди алгонкинов в 1637 году, он спросил их мнение о природе молнии. «Это огромный змей, — ответили они, — которого извергает Маниту; вы можете видеть изгибы и складки, которые он оставляет на деревьях, в которые ударяет; и под такими деревьями мы часто находили огромных змей». «Вот вам новая философия!» — восклицает отец. Так шауни называли гром «шипением великого змея»; а Тлалок, тольтекский бог грома, держал в руке змея из золота, чтобы олицетворять молнию. По этой причине карибы говорили о боге грозы как о великом змее, обитающем во фруктовых лесах, а в легендах киче другие имена для Хуракана, урагана или грозы, — это Сильный Змей, Тот, кто мечет вниз, ссылаясь на молнию.

Среди гуронов в 1648 году иезуиты обнаружили ходячую легенду о том, что где-то существует змей-монстр по имени Оннионт, который носил на голове рог, пронзавший скалы, деревья, холмы, короче, все, с чем он сталкивался. Тот, кто мог достать кусок этого рога, был удачливым человеком, ибо это был верный амулет и приноситель удачи. Гуроны признавались, что никому из них не посчастливилось найти монстра и сломать его рог, да и вообще они не имели представления о его местонахождении; но их соседи, алгонкины, время от времени поставляли им небольшие фрагменты за большую плату. Ясно, что миф был внушен им в корыстных целях их торгующими посетителями. Теперь среди алгонкинов племя шауни сделало больше, чем все остальные вместе взятые, для внедрения и распространения религиозных легенд и церемоний. С самых ранних времен они, по-видимому, имели особую склонность к экстазам, обманам и фантазиям, которые составляли духовную жизнь их соратников. Их постоянно кочевой образ жизни приводил их в контакт с мифами многих народов. И крайне вероятно, что они первыми принесли рассказ о рогатом змее от криков и чероки. Он широко фигурировал в легендах обоих этих племен.

Последние рассказывали, что однажды в ущельях их гор обитал принц гремучих змей. Послушные подданные охраняли его дворец, и на его голове вместо короны сверкал драгоценный камень с чудесными магическими свойствами. Многие воины и маги пытались завладеть этим драгоценным талисманом, но были уничтожены ядовитыми клыками его защитников. Наконец, один, более изобретательный, чем остальные, пришел к блестящей идее облачиться в кожу, и благодаря этому устройству прошел невредимым через шипящий и щелкающий двор, сорвал сияющую драгоценность и с триумфом принес ее своему народу. Они хранили ее с религиозной заботой, выносили по государственным праздникам с торжественной церемонией, и около середины прошлого века, когда капитан Тимберлейк проник в их города, рассказали ему о ее происхождении.

Амулет, который крики дарили своим молодым людям, когда те отправлялись на тропу войны, был очень похожего характера. Он состоял из костей пантеры и рога сказочного рогатого змея. Согласно легенде, записанной неоспоримым авторитетом к концу прошлого века, великий змей обитал в водах; старики подходили к берегу и пели священные песни. Монстр поднимался на поверхность. Мудрецы возобновляли мистические песнопения. Он поднимался немного из воды. Снова они повторяли песни. На этот раз он показал свои рога, и они отрезали один. Еще в четвертый раз они пели, и когда он поднялся, чтобы послушать, отрезали оставшийся рог. Фрагмент этих рогов в «военном снадобье» защищал от вражеских стрел и приносил успех в конфликте.

В этих мифах, которые приписывают удачу рогу змея, тому рогу, который пронзает деревья и скалы, который поднимается из вод, который сверкает как драгоценный камень, который спускается с горных ущелий, мы не выйдем за рамки разумных рассуждений, если увидим в нем перун, знак оплодотворяющего дождя, символ силы молнии, рог небесного змея. Они строго метеорологичны по своему значению. И когда в более поздней алгонкинской традиции герой Мичабо появляется в конфликте с сияющим принцем змей, который живет в озере и затопляет землю своими водами, и уничтожает рептилию дротиком, и далее, когда победитель облачается в кожу своего врага и гонит остальных змей на юг, где в той широте молнии в последний раз видны осенью; или когда в традиционной истории ирокезов мы слышим о другом великом рогатом змее, поднимающемся из озера и охотящемся на людей, пока подобный бог-герой не уничтожает его перуном, мы не можем ошибиться, отвергая любую историческую или этическую интерпретацию и толкуя их как аллегории, которые сначала представляли атмосферные изменения, сопровождающие смену времен года и созревание урожая. Это повествования, передающие под приятными олицетворениями вести о той бесконечной борьбе, которую, как говорили дакота, вел с переменным успехом Унктахе против Ваукеона, Бог Вод против Громовой Птицы. Это те же истории, которые в старом мире были разработаны в борьбу Ормузда и Аримана, Тора и Мидгарда, Св. Георгия и Дракона и тысячи других.

Тем не менее, это была бы узкая теория естественной религии, которая не допускала бы иного значения для этих мифов. Множество других стихийных войн ведется вокруг нас, и применения, столь же разнообразные, как сама природа, лежат в этих примитивных творениях человеческой фантазии. Пусть только помнят, что в них никогда не было никакой морали, никогда не было никакого исторического смысла в младенчестве религиозной жизни.

В заклинании змей как доказательстве мастерства в магии и в символе молнии, которая приносит и огонь, и воду, которая в своем могуществе контролирует победу на войне, а в своей частоте — обильные урожаи дома, кроется секрет символа змея. Поскольку «военное снадобье» у племен Соединенных Штатов было фрагментом змея, и, таким образом, означая его несравненное мастерство в войне, ирокезы представляют своего мифического короля Ататархо облаченным только в черных змей; так что когда он хотел надеть новый костюм, он просто прогонял один набор и приказывал другому занять их места, так, по точно такому же мыслительному процессу, миф нахуа назначает матерью их бога войны Уицилопочтли Коатликуэ, «одеяние из змей»; ее местопребывание Коатепек, «холм змей»; и при ее родах говорят, что она произвела на свет змея. Статуя ее сына была окружена змеями, его скипетр был в форме змеи, его великий барабан был из змеиных шкур, а его статуя покоилась на четырех червеобразных кариатидах.

Будучи символом оплодотворяющих летних ливней, змея-молния была богом плодородия. Рожденная в атмосферных водах, она была подходящим атрибутом повелителя ветров. Но мы уже видели, что о ветрах часто говорили как о великих птицах. Отсюда и соединение этих двух эмблем в таких именах, как Кетцалькоатль, Гукумац, Кукулькан — все это титулы бога воздуха в языках Центральной Америки, означающие «Птица-змея». Здесь мы также видим разгадку того памятника, который так озадачивал американских антикваров, — креста в Паленке. Это плита на стене алтаря, изображающая крест, увенчанный птицей и поддерживаемый головой змеи. Последняя не очень четко определена на гравюре в книге «Путешествия» мистера Стивенса, но весьма отчетлива на фотографиях, сделанных господином Шарне, которые этот джентльмен был любезен мне показать. Крест, как я уже показывал ранее, был символом четырех ветров, а птица и змея — просто ребус бога воздуха, их повелителя. Кетцалькоатль, называемый также Йолькуатль, гремучая змея, был не менее тесно связан со змеями, чем с птицами. Вход в его храм в Мексике изображал пасть одной из этих рептилий, и в конце концов он исчез в провинции Коатцакоалько, месте сокрытия змеи, уплыв на восток в лодке из змеиных шкур. Все это относится к его власти над змеей-молнией.

Его также называли богом богатства и, следовательно, покровителем торговцев. Ибо с летними молниями приходят урожай и созревающие плоды, приходят богатство и торговля. Более того, «золотой цвет жидкого огня», как выразился Лукреций, естественно приводил там, где этот металл был известен, к тому, что его считали продуктом молнии. Так возникло множество тех сказаний о драконе, который сторожит сокровище в земле, и о змее, которая является подателем богатств, подобных тем, что были найдены у греков и древних германцев. Так было и в Перу, где богу богатства поклонялись в образе гремучей змеи, рогатой и волосатой, с хвостом из золота. Говорили, что она спустилась с небес на глазах у всего народа и что ее видела вся армия Инки. Неясно, в связи ли с этим, или как эмблемы своей доблести сами Инки выбрали своим гербом двух змей с переплетенными хвостами; возможно, одно для каждого из этих значений.

Поскольку гремучая змея, змея-молния, таким образом связана с пищей человека и сама, кажется, никогда не умирает, а ежегодно обновляет свою молодость, алгонкины называли ее «дедушкой» и «королем змей»; они боялись причинить ей вред; они верили, что она может даровать попутные ветры или вызвать губительные бури; увенчанная лунным серпом, она была постоянным символом жизни в их пиктографическом письме; а в знаках меда мифическая бабушка человечества ме сук кум ме го ква безразлично изображалась то старухой, то змеей. По тем же причинам Сиуакоатль, Змеиная Женщина, в мифах науа также называлась Тонанцин, наша мать.

Однако символу змеи в Америке было придано чрезмерное значение. Он имел такое зловещее значение в христианском искусстве, которое так хорошо сочеталось с любимой пословицей ранних миссионеров — «боги язычников суть дьяволы», — что, где бы они ни видели резьбу или изображение змеи, они сразу же узнавали в этом знак Князя Тьмы и записывали этот факт в свои записные книжки как неопровержимое доказательство своей заветной теории. Изучив весь вопрос, я убежден, что ни одно из племен красной расы не придавало этому символу какого-либо этического значения вообще, и что, будучи использованным для выражения атмосферных явлений и признания божественности в природных явлениях, он гораздо чаще олицетворял то, что было благоприятным и приятным, нежели обратное.

О том, что таковы были подлинные взгляды индейцев в отношении животного мира, см. Heckewelder, Acc. of the Ind. Nations, стр. 247; Schoolcraft, Ind. Tribes, iii. стр. 520.

Egede, Nachrichten von Grönland, стр. 156.

Voiages aux Indes Occidentales, часть ii. стр. 203: Амстердам, 1722.

Beverly, Hist. de la Virginie, книга iii. глава viii.

Schoolcraft, Ind. Tribes, v. стр. 420.

Mrs. Eastman, Legends of the Sioux, стр. 191: Нью-Йорк, 1849. Это заслуживающая доверия и достойная книга, что можно сказать о немногих сборниках индейских преданий. Они были собраны во время семилетнего проживания на наших северо-западных территориях и обычно словесно верны туземным рассказам.

Müller, Amer. Urreligionen, стр. 222, по De la Borde.

Acc. of the Inds. of California, гл. ix. Англ. пер. Робинсона: Нью-Йорк, 1847. Акагчемем были ветвью племени нетела, обитавшего близ миссии Сан-Хуан-Капистрано (см. Buschmann, Spuren der Aztek. Sprache и др., стр. 548).

На ацтекском языке называется Tecolotl, ночная сова; буквально — каменный скорпион. Перенос был мифологическим. Христиане добавили к этому слову tlaca, человек, и таким образом образовали имя для Сатаны, которое Прескотт и другие перевели как «разумная сова». Никакого подобного божества в древнем Анауаке не существовало (см. Buschmann, Die Voelker und Sprachen Neu Mexico’s, стр. 262).

Schoolcraft, Ind. Tribes, v. стр. 420.

William Bartram, Travels, стр. 504. Колумб обнаружил, что туземцы Антильских островов носили туники с вышитыми на них фигурами этих птиц. Prescott, Conq. of Mexico, i. стр. 58, примечание.

Rel. de la Nouv. France, An 1636, гл. ix. Catlin, Letters and notes, Lett. 22.

Rel. de la Nouv. France, An 1648, стр. 75; Cusic, Trad. Hist. of the Six Nations, часть iii. Последняя является работой туземного вождя тускарора. Она переиздана в «Индейских племенах» Скулкрафта, но представляет мало ценности.

Например, в Бразилии, Müller, Amer. Urrelig., стр. 277; на Юкатане, Cogolludo, Hist. de Yucathan, lib. iv. cap. 4; среди западных алгонкинов, Hennepin, Decouverte dans l’Amer. Septen. глава 33. Д-р Хэммонд высказал мнение, что североамериканские индейцы обладают таким же иммунитетом к яду гремучей змеи, какой некоторые африканские племена имеют к некоторым растительным ядам (Hygiene, стр. 73). Но его наблюдение должно быть ошибочным, ибо многие путешественники упоминают ужас, который внушали эти змеи, и частоту смертельных исходов от их укусов, напр. Rel. Nouv. France. 1667, стр. 22.

Narrative of the Captivity and Adventures of John Tanner, стр. 356.

См. словари Галлатина во втором томе Trans. Am. Antiq. Soc. под словом Snake. В арабском dzann — змея; dzanan — дух, душа или сердце. Так и в иврите nachas, змея, имеет много производных, означающих общение с демонами, колдовство, маг и т. д. См. Noldeke в Zeitschrift für Voelkerpsychologie und Sprachwissenschaft, i. стр. 413.

Alexander Henry, Travels, стр. 117.

Bost. Med. and Surg. Journal, том 76, стр. 21.

Schwarz, Der Ursprung der Mythologie dargelegt an Griechischer und Deutscher Sage: Берлин, 1860, passim.

Rel. de la Nouv. France: An 1637, стр. 53.

Sagen der Nord-Amer. Indianer, стр. 21. Это немецкий перевод части Legends of the N. Am. Inds. Джонса: Лондон, 1820. Их ценность как мифологического материала очень мала.

Torquemada, Monarquia Indiana, lib. vi. cap. 37.

Müller, Amer. Urrelig., 221, по De la Borde.

Le Livre Sacré des Quichés, стр. 3.

Rel. de la Nouv. France, 1648, стр. 75.

Memoirs of Lieut. Henry Timberlake, стр. 48: Лондон, 1765. Эта небольшая книга дает описание чероки более раннего периода, чем где-либо еще.

Hawkins, Sketch of the Creek Country, стр. 80.

Schoolcraft, Algic Researches, i. стр. 179 сл.; сравните ii. стр. 117.

Morgan, League of the Iroquois, стр. 159; Cusic, Trad. Hist. of the Six Nations, часть ii.

Mrs. Eastman, Legends of the Sioux, стр. 161, 212. В этом объяснении я отхожу от проф. Шварца, который собрал различные легенды, почти идентичные этим индейским (с которыми он не был знаком), и истолковал драгоценную корону или рог как летнее солнце, порожденное ранней весенней молнией. Ursprung der Mythologie, стр. 27, примечание.

Cusic, u. s., часть ii.

Эта замечательная реликвия была предметом длинной и содержательной статьи в Revue Américaine (том ii. стр. 69), написанной почтенным путешественником Де Вальдеком. Подобно мне — а я не видел его мнения до тех пор, пока вышеизложенное не было написано, — он объясняет крестообразный дизайн как указание на четыре стороны света, но предлагает это объяснение лишь как предположение, не ссылаясь на эти символы в том виде, в каком они появляются во многих других связях.

Schwarz, Ursprung der Mythologie, стр. 62 сл.

«Я допросил многих индейцев относительно этих деталей», — говорит рассказчик, монах-августинец, писавший в 1554 году, — «и все они подтвердили их как очевидцы» (Lettre sur les Superstitions du Pérou, стр. 106, изд. Ternaux-Compans. Этот документ очень ценен).

Narrative of John Tanner, стр. 355; Henry, Travels, стр. 176.

Torquemada, Monarquia Indiana, lib. vi. cap. 31.

ГЛАВА V.

МИФЫ О ВОДЕ, ОГНЕ И ГРОЗЕ.

Вода — древнейший элемент. — Ее использование в очищении. — Святая вода. — Обряд крещения. — Вода жизни. — Ее символы. — Ваза. — Луна. — Последняя — богиня любви и земледелия, но также болезней, ночи и боли. — Часто изображается в виде собаки. — Поклонение огню в форме поклонения Солнцу. — Вечный огонь. — Новый огонь. — Сожжение мертвых. — Поклонение страстям, но никакого полового дуализма в мифах, равно как и никакого фаллического культа в Америке. — Синтез поклонения Огню, Воде и Ветрам в Грозе, олицетворенной как Хаока, Тупа, Катекиль, Контиси, Эно, Тлалок, Мишкоатль и другие божества, многие из которых триедины.

Первобытный человек был животным во всем, кроме восприимчивости к культуре; главной заботой его времени было спать, сражаться и питаться; лишь его телесный комфорт имел значение в его глазах; и его боги были ничем, если они не касались его в этом. Холод, голод, жажда — вот гончие, которые всегда шли по его следу; вот те злые силы, которые, как он видел, постоянно похищали его соплеменников, постоянно направляя свои невидимые стрелы на него самого. Огонь, пища и вода были богами, которые сражались на его стороне; они были главными фигурами в его пантеоне, его самыми добрыми, возможно, самыми ранними божествами.

Почти единодушно мифологии отводят первенство воде. Она была первым из всего, родителем всего сущего. Даже сами боги были рождены водой, говорили греки и ацтеки. Космогонии не уходят дальше первобытного океана, который катил свои безбрежные волны сквозь безвременную ночь.

«Omnia pontus erant, deerant quoque litora ponto».

Земля, солнце, звезды — все лежало скрытым в ее бездонных пучинах. «Все мы», — гласила мексиканская крестильная формула, — «дети Чалчиутликуэ, Богини Воды», и то же самое говорили перуанцы о Мама Коча, ботокуды о Тару, туземцы Дарьена о Добайбе, ирокезы об Атаэнсик — все они матери человечества, все олицетворения воды.

Как объяснить такое единодушие? Не предположением о каких-то древних контактах между отдаленными племенами, а использованием воды как первоисточника и кормилицы, существенной предпосылки жизни. Оставляя в стороне аналогию, представленную материнскими водами, питающими нерожденного ребенка, и не подчеркивая, насколько она незаменима как напиток, многие функции, которые этот элемент выполняет в природе, легко приводят к предположению, что он должен был предшествовать всему остальному. Утоляя жажду, она оживляет жизнь; как роса и дождь, она питает растение, а когда ее нет, семя погибает в земле, и леса, и цветы одинаково увядают; как источник, река и озеро, она обогащает долину, предлагает безопасные убежища и обеспечивает запасы рыбы; как океан, она представляет собой наиболее подходящий тип бесконечного. Она очищает, она освящает; она производит, она сохраняет. «Тела, если они не растворены, не могут действовать», — такова максима самой ранней химии. Очень правдоподобно, поэтому, она была принята как источник всех вещей.

Поклонение ручьям, источникам и озерам, или, скорее, духам — их правителям, преобладало повсюду; иногда открыто потому, что они давали пищу, как это было в случае с мохо, которые называли себя детьми озера или реки, на которой стояла их деревня, и боялись переселяться, чтобы их родитель не рассердился; иногда потому, что они были средством орошения, как в Перу, или по более общим мифическим причинам. Роща у источника во всяком поклонении природе — это готовое святилище сильфов, которые живут в ее прозрачных волнах и таинственно лепечут на мелководье. На таком месте в наших штатах Мексиканского залива редко не удается найти жертвенный курган древних обитателей, и на таких туземцы Центральной Америки имели обыкновение воздвигать свои алтари (Хименес). Озера — естественные центры цивилизации. Подобно свайным деревням, которые швейцарцы возводили в доисторические времена, подобно древней Венеции, город Мехико был впервые построен на сваях в озере, и по той же причине — защита от нападения. Как только безопасность была достигнута, последовали рост и могущество. Таким образом, мы можем проследить самые ранние лучи ацтекской цивилизации, восходящие от озера Тескоко, перуанской — от озера Титикака, муисков — от озера Гуатавита. Это центры легендарных циклов. Их воды были освящены почтенными воспоминаниями. Из глубин Титикаки поднялся Виракоча, мифический цивилизатор Перу. Гуатавита была целью многих утомленных паломников в древней империи Зака. Раз в год верховный жрец выливал коллективные подношения множества в ее волны и, помазанный маслами и сверкающий золотой пылью, нырял глубоко в ее середину, заявляя, что поддерживает общение с богиней, которая имела там свой дом.

Не только жизнь человека, но и его благополучие зависит от воды. Как омовение, она бодрит его физически и умственно. Ни один институт не был в большем почете среди североамериканских индейцев, чем потеющая баня, за которой следовал холодный душ. Она была популярна не только как средство от любой болезни, но и как подготовительный этап к совету или важному делу. Ее реальная ценность в холодном климате доказана устойчивой любовью к русской бане на севере Европы. Индейцы, однако, со своим обычным суеверием приписывали ее благотворные эффекты некоей таинственной целительной силе самой воды. Поэтому, когда пациент не был в состоянии пройти обычный процесс, или когда его лекарь был выше вульгарной и рутинной практики своей профессии, она применялась по инфинитезимальной системе. Шарлатан бормотал формулу над тыквой, наполненной из соседнего источника, и кропил ею пациента, или омывал больную часть, или высасывал злого духа и вдувал его в чашу с водой, а затем разбрызгивал жидкость на огонь или землю.

Использование такой «святой воды» поразило миссионеров-католиков, и они сразу же заподозрили Сатану в пародировании Писания. Но их изумление переросло в ужас, когда они обнаружили у различных народов обряд крещения, пугающе похожий на их собственный, связанный с наречением имени, совершаемый открыто с целью освобождения от врожденного греха, считающийся производящим возрождение духовной природы, более того, в более чем одном случае называемый туземным словом, означающим «родиться заново». Такой обряд был незапамятной древности у чероки, ацтеков, майя и перуанцев. Если бы миссионеры помнили, что он практиковался в Азии со всеми этими значениями задолго до того, как был выбран знаком нового завета, им не пришлось бы призывать ни Сатану, ни святого Фому, чтобы объяснить его присутствие в Америке.

Поскольку телесное загрязнение близко к духовному, а чистота — к благочестию, омовение перед участием в религиозных актах рано приобрело как эмблематическое, так и реальное значение. Вода освобождала душу от греха так же, как кожу от пятен. Мы должны приходить к Богу с чистыми руками и чистым сердцем. Как Пилат умыл руки перед толпой, чтобы показать, что он не примет моральной ответственности за их действия, так и по сходному мотиву вождь натчезов, которого убедили против его чувства долга не приносить себя в жертву на погребальном костре своего правителя, взял чистую воду, вымыл руки и бросил ее на горящие угли. Когда древний перуанец обнажал свою вину через исповедь, он купался в соседней реке и повторял эту формулу:—

«О ты, Река, прими грехи, которые я сегодня исповедал Солнцу, унеси их вниз к морю, и пусть они никогда больше не появятся».

Навахо, которому поручено нести мертвое тело к месту погребения, считает себя нечистым, пока не вымоется тщательно в воде, приготовленной для этой цели определенными церемониями. Баня была обязательным шагом в мистериях Митры, инициации в Элевсине, поклонении меда у алгонкинов, празднике Буск у криков, церемониях религии повсюду. Крещение поначалу всегда было погружением. Это была баня, призванная ознаменовать принятие ребенка в гильдию человечества, взятая из предшествующего обычая омовения при любом торжественном случае. В обоих случаях целью является большая чистота, телесная и духовная. Так же верно, как существует закон совести, так же верно, как наши действия не достигают наших намерений, так же верно человек мучительно осознает различные несовершенства и недостатки. То, что он чувствует, он приписывает младенцу. Открыто, чтобы освободиться от этого чувства вины, делавары использовали рвотное (Лоскиэль), чероки — зелье, приготовленное орденом женщин-воительниц (Тимберлейк), такали с территории Вашингтон, ацтеки, майя и перуанцы — аурикулярную исповедь. Сформулируйте эти чувства, и мы получим догматы «первородного греха» и «духовного возрождения». Порядок крещения у ацтеков начинался: «О дитя, прими воду Владыки мира, которая есть наша жизнь; она для того, чтобы мыть и очищать; пусть эти капли удалят грех, который был дан тебе до сотворения мира, так как все мы под его властью»; и заканчивался: «Теперь он живет заново и рожден заново, теперь он очищен и омыт, теперь наша мать Вода снова приводит его в мир».

Затем ребенку давалось имя, обычно имя какого-нибудь предка, который, как предполагалось, будет таким образом побужден осуществлять добрый надзор за будущим малыша. В дальнейшей жизни, если человек желал допуска в высший класс населения и имел богатство, чтобы купить его — ибо здесь, как и в более просвещенных землях, знатность была вопросом денег, — он проходил второе крещение и получал другое имя, но все еще якобы от богини воды.

В Перу ребенка погружали в жидкость, жрец изгонял зло и приказывал ему войти в воду, которую затем закапывали в землю. В обеих странах окропление могло заменить погружение. Чероки верят, что если обряд не будет пунктуально совершен, когда ребенку исполнится три дня, он неизбежно умрет.

Поскольку она была целебной и сохраняющей, воображалось, что существует вода, выпив которую, человек не умрет, а будет жить вечно. Я уже упоминал Фонтан Молодости, который, как предполагалось задолго до того, как Колумб увидел прибой Сан-Сальвадора, существовал на Багамских островах или во Флориде. Похоже, он долго сохранялся на этом полуострове. Не так давно Коакуче, вождь семинолов, рассказал видение, которое придало ему сил для отчаянного побега из замка Св. Августина. «Во сне», — сказал он, — «я посетил счастливые охотничьи угодья и увидел свою сестру-близнеца, давно ушедшую. Она предложила мне чашу чистой воды, которая, по ее словам, была из источника Великого Духа, и если я выпью ее, я вернусь и буду жить с ней вечно». Некоторое подобное мистическое уважение к элементу, а не просто как к снаряжению для его духовного дома, вероятно, побудило более ранние племена той же территории помещать раковину, которую покойный использовал как чашу, на видном месте на его могиле, а мексиканцев и перуанцев — хоронить вазу, наполненную водой, вместе с трупом или окроплять его жидкостью, крестя его, так сказать, в его новые ассоциации. Это была эмблема надежды, которая должна была радовать жилища мертвых, символ воскресения, которое ожидает тех, кто сошел в могилу.

Ваза или тыква как символ воды, источника и хранителя жизни, является заметной фигурой в мифах древней Америки. Как Акбаль или Уэкомитль, великая или первоначальная ваза, в легендах ацтеков и майя она играет важные роли в драме творения; как Тиси (Тикку) в Перу она является символом дождей, а как тыква часто упоминается карибами и тупи как родитель атмосферных вод.

Поскольку Луна ассоциируется с сыростью и ночными росами, древний и широко распространенный миф отождествлял ее с Богиней Воды. Более того, несмотря на увещевания ученых, простые люди во всем мире упорно продолжают приписывать ей заметное влияние на дожди. Ложно это или истинно, это привычное мнение весьма древне и было решительно одобрено индейцами, которые все были, по словам одного старого автора, «великими наблюдателями за погодой по луне». Они смотрели на нее не только как на предвещающую своим появлением приближение дождей и туманов, но и как на их действительную причину.

Исида, ее египетский титул, буквально означает влагу; Атаэнсик, которая, по словам гуронов, была луной, происходит от слова, означающего воду; а Ситатли и Атль, луна и вода, постоянно смешиваются в ацтекской теологии. Их атрибуты были поразительно похожи. Они обе были мифическими матерями расы, и обе защищают женщин при родах, младенца в колыбели, земледельца в поле, а юношу и девушку в их нежных чувствах. Поскольку перенос легенд почти всегда шел от воды к ее лунной богине, при введении их в этом месте их истинное значение не преминет стать очевидным.

Мы должны всегда помнить, что путь мифологии идет от многих богов к одному, что это синтез, а не анализ, и что в этом процессе существует тенденция смешивать в одном черты и истории изначально раздельных божеств. Как справедливо заметил мексиканский антиквар Гама: «Общей чертой среди индейцев было поклонение многим богам под образом одного, главным образом тем, чья деятельность лежала в одном направлении, или тем, кто был каким-то образом связан между собой».

Время полнолуния выбиралось как в Мексике, так и в Перу для празднования фестиваля божеств воды, покровителей земледелия, и очень часто церемонии, связанные с урожаем, регулировались ее фазами. Никарагуанцы говорили, что бог дождей, Киатеотль, восходит на востоке, тем самым намекая, как возникла эта связь. Во время лунного затмения индейцы ориноко хватали свои мотыги и работали с образцовым усердием на своем растущем маисе, говоря, что луна закрывается вуалью в гневе на их привычную лень; а описание Новых Нидерландов, написанное около 1650 года, отмечает, что дикари той земли «приписывают луне большое влияние на урожай». Это почтенное суеверие, общее для всех рас, до сих пор сохраняется среди наших собственных фермеров, многие из которых продолжают соблюдать «знаки луны» при посеве зерна, посадке деревьев, рубке леса и других сельских занятиях.

Представляя воду, всеобщую мать, луна была защитницей женщин при родах, богиней любви и младенцев, покровительницей брака. К ней взывала мать в муках, будь то под именем «Диана, diva triformis» в языческом Риме, под именем Мама Килья в Перу или Мецтли в Анауаке. Под титулом Йоуалтицитль, Госпожа Ночи, она была также в этой последней стране хранительницей младенцев, а как Текцистекатль — причиной деторождения.

Совсем иным является другой аспект лунной богини, и вполне могли мексиканцы изображать ее двумя цветами. Благодетельная подательница урожаев и потомства, она, тем не менее, имеет зловещую и ужасающую фазу. Она также богиня ночи, сырости и холода; она порождает миазматические яды, которые терзают наши кости; она скрывает в своем плаще врага, который застает нас врасплох; она правит теми смутными формами, которые пугают нас в тусклом свете; беспричинные звуки ночи или ее более гнетущая тишина знакомы ей; именно она посылает сны, в которых боги и дьяволы забавляются с человеком, и сон, брат-близнец могилы. В оккультной философии средних веков она была «Главой над Ночью, Тьмой, Покоем, Смертью и Водами»; на языке алгонкинов ее имя идентично словам, означающим ночь, смерть, холод, сон и воду.

Она — злонравная женщина, которая таким образом приносит болезни людям, которая в самом начале ввела боль и смерть в мир — наша общая мать, но жестокая причина наших нынешних бед. Иногда это луна, иногда вода, о которых так говорят: «Все мы под властью зла и греха, потому что мы дети Воды», — гласит мексиканская крестильная формула. То, что Унктахе, дух воды, является хозяином снов и колдовства, — вера дакота. Женский дух, жена великого маниту, чье сердце — солнце, как верили древние алгонкины, принес смерть и болезнь расе; «это она убивает людей, иначе они никогда бы не умирали; она ест их плоть и грызет их внутренности, пока они не иссохнут и не погибнут жалкой смертью». Кто эта женщина? В легенде муисков это Чиа, луна, которая была также богиней воды и затопила землю из вредности. Ее репутация была печально известна. Бразильская мать тщательно защищала своего младенца от лунных лучей, веря, что они вызовут болезнь; охотничьи племена нашей собственной страны не будут спать при ее свете и не оставят свою добычу открытой для ее воздействия. Мы сами не переросли такие слова, как лунатик, лунный, и тому подобное. Откуда мы взяли эти идеи? Философский историк медицины Курт Шпренгель прослеживает их до первобытных и популярных медицинских теорий древнего Египта, в соответствии с которыми все недуги были следствием гнева богини Исиды, Влаги, Луны.

У нас здесь ключ ко многим мифам. Возьмите миф о Сентеотле, ацтекской богине маиса. Говорили, что она временами появлялась как женщина необычайной красоты и завлекала какого-нибудь несчастного в свои объятия, обреченного заплатить жизнью за свои короткие мгновения удовольствия. Даже увидеть ее в этом облике было роковым предзнаменованием. Также говорили, что она принадлежит к классу богов, чей дом был на западе и которые вызывали болезни и боли. Здесь мы видим злой аспект луны, отраженный на другой богине, которая поначалу была исключительно покровительницей земледелия.

Как богиню болезней, предполагалось, что людей, пораженных определенными недугами, луна выделила для своего особого служения. Эти болезни были гуморального типа, особенно такие, которые характеризуются выделениями и язвами. Как на иврите слово проклятый происходит от корня, означающего посвященный Богу, так и на ацтекском, киче и других языках слово, означающее прокаженный, экзематозный или сифилитический, означает также божественный. Это причудливое изменение значения проиллюстрировано в очень древнем мифе их семьи. Говорят, что в отсутствие солнца все человечество томилось во тьме. Ничто, кроме человеческой жертвы, не могло ускорить его прибытие. Тогда Мецтли, луна, вывела некоего Нанауатля, прокаженного, и, построив костер, жертва бросилась в его середину. Тотчас Мецтли последовала его примеру, и когда она исчезла в ярком пламени, солнце поднялось над горизонтом. Не является ли это отсылкой к разгорающимся лучам зари, в которых темная и зловещая ночь приносится в жертву, и в свете которых луна вскоре угасает, а солнце выходит наружу?

Здесь раскрывается еще одна реакция в мифологической лаборатории. Поскольку добрые качества воды приписывались богине ночи, сна и смерти, так ее злобные черты, в свою очередь, отражались обратно на этот элемент. Другие мысли способствовали переносу. В первобытной географии Океанский Поток обвивает своими бесконечными складками крупицу земли, которую мы населяем, выжидая своего часа, чтобы поглотить ее целиком. Неохотно он отдавал землю из своего лона, ежедневно он крадет ее по кусочку. Каждый вечер он скрывает свет в своих глубинах, и Ночь и Воды возобновляют свое древнее владычество. Слово океан (mare) в латинском языке означает по происхождению пустыню, и греки говорили о нем как о «бесплодной пучине». Вода — коварный элемент. Человек смело ступает по твердой земле, но реки и озера постоянно стремятся поглотить тех, кто осмеливается приблизиться к ним. Поскольку реки текут в извилистых руслах, а дожди сопровождают змею-молнию, это животное было иногда символом вод в их опасных проявлениях. Гуронские маги выдумали, что в озерах и реках обитает некто огромного размера по имени Ангонт, который посылал болезни, смерть и другие несчастья и малейшая частица плоти которого была смертельным ядом. Они добавляли — и в этом была суть рассказа, — что они всегда держали под рукой части монстра для блага любого, кто противился их замыслам. Легенды алгонкинов упоминают соперничество между Мичабо, творцом земли, и Духом Вод, который был недружелюбен к этому проекту. В более поздних сказаниях этот антагонизм становится все более выраженным и заимствует этическое значение, которого у него не было поначалу. Принимая, однако, американские религии в целом, вода гораздо чаще представляется как производящая благотворные эффекты, нежели обратное.

Предполагалось, что собаки находятся в какой-то особой связи с луной, вероятно, потому, что они воют на нее и бегают по ночам, — жуткие практики, которые дорого обошлись им в плане репутации. Обычай был распространен среди племен, столь далеких друг от друга, как перуанцы, тупи, крики, ирокезы, алгонкины и гренландские эскимосы, — нещадно бить дворняг во время затмения. Крики объясняли это тем, что большая собака проглатывает солнце, и что, стегая маленьких, они могут заставить его остановиться. Что это за большая собака, они не были готовы сказать. Мы знаем. Это была ночная богиня, представленная собакой, которая таким образом окутывала мир в полдень. Древние римляне приносили собак в жертву Гекате и Диане, в Египте они были священны для Исиды, и, таким образом, как традиционно связанные с ночью и ее ужасами, Князь Тьмы в суевериях средних веков предпочтительно появлялся в образе дворняги, как тот знаменитый пудель, который сопровождал Корнелиуса Агриппу, или тот, который вырос до таких огромных размеров за печкой доктора Фауста. В лучшем смысле они представляли более приятные характеристики лунной богини. Шочикецаль, самая плодовитая из ацтекских божеств, покровительница любви, сексуального удовольствия и деторождения, также называлась Иццуинан, что в буквальном переводе означает сука-мать. Этот странный и столь отталкивающий для нас титул богини не был без параллелей в других местах. Когда в своих войнах Инка Пачакутек вел свои войска в провинцию Уанка, он обнаружил, что ее жители установили в своих храмах фигуру собаки как свое высшее божество. Они также имели обыкновение выбирать одну в качестве ее живого представителя, молиться ей и приносить ей жертвы, а когда она была хорошо откормлена, подавать ее с торжественными церемониями на великом пиру, поедая своего бога substantialiter. Жрецы в этой провинции созывали своих служителей в храмы, дуя в инструмент, сделанный из собачьего черепа. Эта собачья канонизация объясняет, почему в некоторых частях Перу жреца называли в знак почета allco, собака! И почему во многих гробницах как там, так и в Мексике их скелеты находят тщательно захороненными вместе с человеческими останками. Везде, куда распространялась ацтекская раса, они, по-видимому, приносили поклонение дикому виду, койоту, canis latrans натуралистов. Шошоны из Нью-Мексико называют его своим прародителем, а у науа он был в таком высоком почете, что имел свой собственный храм, общину жрецов, посвященных его служению, статуи, высеченные из камня, сложную гробницу после смерти, и говорят, что он имеется в виду под богом Чантико, чья дерзость вызвала разрушение мира. История гласила, что он принес жертву богам, не соблюдая подготовительного поста, за что был наказан превращением в собаку. Затем он воззвал к богу смерти, чтобы тот избавил его, и эта попытка избежать справедливого наказания так разъярила божества, что они погрузили мир в воду.

Во время шторма на наших северных озерах индейцы считают, что ничто так не способно умилостивить разгневанного бога воды, который поднимает бурю, как собака. Поэтому они спешат связать ей ноги и выбросить за борт. Постоянно встречаешь в их сказаниях и суевериях таинственные силы животных, и выдающиеся действия, которые он временами совершал, обычно имеют близкий параллелизм с теми, что приписываются воде и луне.

Голод и жажда таким образом утолялись водой. Оставался холод, и против него огонь был щитом. Он дает человеку свет во тьме и тепло зимой; он показывает ему друзей и предупреждает о врагах; пламя указывает на небо, а дым создает облака. Вокруг него начинается общественная жизнь. Для своего дома и своего очага у дикаря есть только одно слово, и то, что из нежных чувств может чувствовать его грудь, связано с кругом, который собирается вокруг его огня. Советный огонь, костер и военный огонь — это множество эпох в его истории. С его помощью становятся возможными многие искусства, и он является цивилизатором более чем в одном смысле. В образном языке красной расы он постоянно используется как «эмблема мира, счастья и изобилия». Потушить огонь врага — значит убить его; зажечь огонь гостя — значит приветствовать его. Поклонение огню было тесно связано с поклонением солнцу, и так много было сказано о поклонении солнцу среди аборигенов Америки, что хорошо сразу же отвести ему его истинное положение.

Поколение назад было очень одобренной модой объяснять все символы и мифы действием этого светила на природу. Этот короткий и легкий метод с мифологией, выражаясь словами Карлайла, в эти поздние времена лишился своей основы. Нигде он не проявил свою неэффективность более ощутимо, чем в Америке. Один писатель, объясняя таким образом религии племен более холодных регионов и высоких широт, отрицает поклонение солнцу среди туземцев жаркого климата; другой утверждает, что только среди последних оно существовало вообще; в то время как третий устанавливает максиму, что религия красной расы повсюду «была лишь модификацией поклонения Солнцу или Огню». Все такие широкие обобщения неверны и должны быть таковыми. Ни один ключ не может открыть все тайны символизма. Человек изобретал средства, столь же разнообразные, как сама природа, чтобы выразить идею Бога внутри себя. Солнце было лишь одним из них, и не первым, и не самым важным. Страх, говорил мудрый эпикуреец, первым создал богов. Солнце с его регулярным курсом, его добрым теплом, его благотворным действием никак не внушает это чувство. Оно не вызывает никаких фантазмов, чтобы потрясти суеверное воображение, и его место в первобытной мифологии соответственно ниже. Мифы эскимосов и северных атапасков вообще опускают его действие. Алгонкины отнюдь не воображали его высшим богом, и в лучшем случае лишь одной из его эмблем. То, что оно часто появляется в их молитвах, верно, но это происходило из того факта, что во многих их диалектах, как и в языке майя и других, слово, означающее небо или небосвод, было идентично слову, означающему солнце, а первое, как я показал, было предполагаемым обиталищем божества, «вигвамом Великого Духа». Предполагаемое поклонение солнцу у чероки основывается на свидетельстве современном, сомнительном и неподтвержденном. В Северной Америке одни лишь натчезы были открытыми поклонниками этого светила. Тем не менее, они обожали его под именем Великий Огонь (wah sil), явно указывая на предшествующее поклонение этому элементу. Гелиолатрия, организованная главным образом для политических целей Инками Перу, стоит особняком в религиях красной расы. Те проницательные законодатели в ранний период официально объявили, что Инти, солнце, их собственный старший брат, был правителем небесных когорт по тому же божественному праву, что и они — четырех углов земли. Эта схема позорно провалилась, как и любая попытка сковать свободу совести должна и должна была провалиться. Поздние Инки в конце концов предавались публично еретическим замечаниям и компрометировали дело, признавая божество, превосходящее даже их брата, солнце, как мы видели в предыдущей главе.

Мифы о творении никогда не представляют солнце как предшествующее миру, но как изготовленное «древними людьми» (навахо), как зажженное и пущенное в ход первым из людей (алгонкины) или как освобожденное из какой-то пещеры добрым божеством (гаитяне). О нем всегда говорят как об огне; только в Перу и Мексике была замечена прецессия равноденствий, и без опасности ошибки мы можем объединить рассмотрение его поклонения почти полностью с поклонением этому элементу.

Институты вечного огня, получения нового огня и сожжения мертвых широко преобладали в Новом Свете. В настоящем обсуждении интерес представляет происхождение таких практик, а не церемонии, которыми они сопровождались. Дикарь знал, что огонь необходим для его жизни. Если бы он был потерян, он справедливо предчувствовал ужасные бедствия и гибель своей расы. Поэтому в установленные времена с должной торжественностью он добывал его заново трением или кремнем, или же был осторожен, чтобы поддерживать один огонь постоянно живым. Эти не самые мудрые предосторожности вскоре превратились в простые суеверия. Если ацтекский жрец в установленное время не мог получить искру из своих кусков дерева, если священный огонь случайно гас, ожидался конец света или уничтожение человечества. «Вы знаете, это была поговорка среди наших предков», — сказал вождь ирокезов в 1753 году, — «что когда огонь в Онондаге погаснет, мы перестанем быть народом». Так глубоко укоренилось это понятие, что католические миссионеры в Нью-Мексико были вынуждены закрывать на это глаза и совершать жертвоприношение мессы в том же здании, где постоянно горело пламя, которому не позволяли угаснуть, пока Монтесума и легендарная слава древнего Анауака с его язычеством не вернутся. Таким образом, огонь стал типом жизни. «Знай, что жизнь в твоем теле и огонь в твоем очаге — одно и то же, и что оба происходят из одного источника», — сказал пророк шауни. Такое выражение было полностью в духе его расы. Величайшим праздником делаваров был праздник их «дедушки, огня». «Их огонь горит вечно» — была фигура речи алгонкинов для выражения бессмертия их богов. «Древний Бог, Отец и Мать всех Богов», — говорит ацтекская молитва, — «есть Бог Огня, который находится в центре двора с четырьмя стенами и который покрыт сверкающими перьями, подобными крыльям»; темные изречения жрецов, относящиеся к сверкающему огню молнии, принесенному с четырех сторон земли.

Сожжение умерших было впервые введено как путь к высшей жизни в загробном мире. Это была привилегия, обычно доступная лишь немногим избранным. Среди алгонкинов-оттава только те, кто принадлежал к прославленному тотему Великого Зайца, среди никарагуанцев — только касики, а среди карибов — исключительно жреческая каста, имели право на эту особую честь. Первые объясняли такой исключительный обычай тем, что члены столь прославленного клана, как клан Мичабо, Великого Зайца, не должны гнить в земле, как простые люди, а должны вознестись на небеса в пламени и дыме. Никарагуанцы, по-видимому, считали это единственным путем к бессмертию, полагая, что лишь те, кто принес себя в жертву на погребальном костре своего вождя, избегнут уничтожения после смерти; а племена верхней Калифорнии были убеждены, что те, кого не сожгли после смерти, могут превратиться в низшие виды животных. Как ни странно, мы обнаруживаем, что своего рода крещение огнем считалось необходимым для достижения высшей жизни за гробом.

Другая аналогия усиливала символическую силу огня как жизни. Это связь, существующая между ощущением тепла и теми страстями, физиологической целью которых является продолжение рода. Мы видим, насколько это свойственно человеческому разуму, исходя из таких грубых выражений, как «горячая похоть», «гореть», «быть в течке», «вариться» и тому подобных, — оборотов, принадлежащих не поэтическому, а вульгарному языку. Они встречаются во всех языках и намекают на то, как легко поклонение огню переходило в поклонение принципу воспроизводства, в крайности целомудрия и распутства, в шокирующие оргии так называемого фаллического культа.

Некоторые полагали, что сексуальный дуализм пронизывает все естественные религии, и это также принималось за решение всех их мифов. Говорили, что воздействие тепла на влагу, солнца на воды, тайны размножения и удовлетворение сексуальных инстинктов являются неизменными темами примитивной мифологии. Что касается красной расы, то это совершенно необоснованное предположение. Факты, которые так усердно собирали Дюлор и другие для подкрепления столь отвратительной теории, на самом деле не поддаются подобной интерпретации.

Действительно, существовал культ страстей. По-видимому, он был привит к культу огня или возник из него благодаря аналогии, на которую я указал. Так, мексиканский бог огня считался покровителем детородных склонностей, и есть веские основания полагать, что священный огонь, охраняемый непорочными девами у майя, имел именно такое значение. Безусловно, это так, если мы можем полагаться на авторитет баллады, переведенной с оригинала сразу после завоевания, которую цитирует почтенный путешественник и художник граф де Вальдек. Она якобы исходит от возлюбленного одной из этих весталок и, ссылаясь на ее занятие, с тонким намеком на его мистический смысл вопрошает —

“O vièrge, quand pourrai-je te posséder pour ma compagne cherie?

Combien de temps faut-il encore que tes vœux soient accomplis?

Dis-moi le jour qui doit devancer la belle nuit où tous deux,

Alimenterons le feu qui nous fit naitre et que nous devons perpetuer.”147-1

Даже у такого культа есть светлая сторона, помимо темной. В Мексике, Перу и Юкатане женщины, следившие за пламенем, должны были быть несомненными девственницами; они обычно были благородного происхождения и должны были дать обет вечного целомудрия или, по крайней мере, не принадлежали никому, кроме правителя государства. Пока они были посвящены огню, любой плотский пыл считался унизительным для их возвышенных обязанностей. Чувство стыда, одно из первых, которое мы находим развитым, привело к убеждению, что отказ от плотских удовольствий является заслуженной жертвой в глазах богов. В этом убеждении некоторые ацтекские жрецы практиковали полное отсечение или полное удаление мужских органов, а также было известно членовредительство у женщин, подобное тому, что издавна было обычаем в Египте. Такое принудительное безбрачие, однако, не было ни обычным, ни популярным. Обрезание, если можно доказать, что оно существовало у красной расы — а хотя утверждений на этот счет предостаточно, они не удовлетворяют анатома, — вероятно, было символическим отречением от похоти плоти. Того же нельзя сказать об очень распространенном у ацтеков обычае помазывать своих идолов кровью, взятой из половых органов, языка и ушей. Это была просто форма тех добровольных скарификаций, повсеместно используемых дикими племенами для выражения раскаяния или скорби, и нигде не бывших в таком ходу, как у красной расы.

Существовала древняя христианская ересь, которая учила, что истинный способ победить страсти — это насытить их, и поэтому проповедовала безграничную распущенность. Не могу сказать, было ли это приятное учение известно индейцам, но это, безусловно, самое правдоподобное объяснение, которое можно предложить для беспорядочных совокуплений, которыми очень часто заканчивались их танцы и церемонии. Такие оргии были обычным явлением среди алгонкинов и ирокезов в очень ранний период и часто упоминаются в «Иезуитских отношениях»; Венегас описывает их как частые среди племен Нижней Калифорнии; а Овьедо ссылается на определенные празднества никарагуанцев, во время которых женщины всех рангов предоставляли любому желающему такие же привилегии, какие матроны древнего Вавилона, этой матери блудниц и всех мерзостей, предоставляли даже рабам и чужеземцам в храме Мелитты, как одну из религиозных обязанностей. Но на самом деле нет никаких оснований наделять эти разгулы каким-либо сокровенным смыслом. Они являются просто признаками полной и абсолютной безнравственности, царившей по всей расе. И еще более отвратительное доказательство этого видно в частом появлении среди различных племен мужчин, одетых как женщины и предающихся невыразимым порокам. Поначалу в таких проявлениях не было ничего религиозного. Похотливые жрецы временами предпочитали наделять их неким подобным смыслом для собственного чувственного удовлетворения, точно так же, как в Бразилии они до сих пор претендуют на право первой ночи. Мнимый фаллический культ натчезов и Кулуакана, цитируемый аббатом Брассером, не опирается на надежные источники, и если это правда, то он, подобно культу уастеков Пануко, является не чем иным, как необузданным и безграничным развратом, называть который религией было бы абсурдом. То, что мистер Стивенс пытается показать как существовавшее некогда на Юкатане, основывается исключительно на его собственном утверждении о воображаемом сходстве, не имеющем никакой ценности, а аргументы Лафито в том же духе совершенно недостаточны. В остатках древнего американского искусства, особенно в Перу (Мейен), есть явная непристойность, а во многих церемониях — большая похотливость, но доказательств того, чтобы связать это с признанием оплодотворяющего начала во всей природе, или, в самом деле, предположить для них какое-либо иное происхождение, кроме побуждений нечистой фантазии, совершенно недостаточно. Я даже сомневаюсь, что они часто относились к огню как к божеству сексуальной любви.

Благодаря полету фантазии, вдохновленному изучением восточной мифологии, поклонение взаимному принципу в Америке было связано с поклонением солнцу и луне как первобытной паре, из чьего плодотворного союза произошли все существа. Достаточно сказать, что если такой миф и существует среди индейцев — что сомнительно, — он не оправдывает такого вывода; что луна часто упоминается в их языках просто как «ночное солнце»; и что в таких важных этнических группах, как ирокезы, атапаски, чероки и тупи, солнце считается существительным женского рода; в то время как мифы представляют их чаще как брата и сестру, чем как мужа и жену; северные племена, по крайней мере, вовсе не считали солнце причиной плодородия в природе, а лишь источником света и тепла.

В отличие от этого, гораздо более определенной была их ассоциация ГРОЗЫ как того, что приносит и тепло, и дождь для обновленной весенней жизни растительности. Впечатляющие явления, которые ее характеризуют — оглушительный шум, ужасающая вспышка, зловещий мрак, порыв ветра, дождь — оставили глубокий след в мифах каждой страны. Огонь из воды, тепло и влага из разрушительного дыхания бури — это была загадка из загадок для необразованного ума. «Из ядущего вышло ядомое, и из сильного вышло сладкое». Это был видимый синтез всех божественных проявлений: ветров, вод и пламени.

Дакота представляли ее как борьбу между богом вод и громовой птицей за власть над своим народом, и как птицу, одну из тех, что издают жужжащий звук крыльями — индейку, фазана или козодоя, — ее очень часто изображали их соседи, атапаски, ирокезы и алгонкины. Как вестник лета, она была для них добрым предзнаменованием и дружественной силой. Это был голос Великого Духа четырех ветров, говорящий из облаков и предупреждающий их, что пришло время посадки кукурузы. Пламя, зажженное молнией, было священным, пригодным для использования при разжигании огней религиозных обрядов, но ни в коем случае не должно было оскверняться низменными нуждами повседневной жизни. Когда вспышка проникала в землю, она разбрасывала во все стороны те камни, такие как кремень, которые выдают свое небесное происхождение блеском огня при ударе. Это были удары грома, и от одного из них, многозначительно окрашенного в красный цвет, дакота утверждали, что произошла их раса. Ибо разве мы все в некотором смысле не обязаны своей жизнью огню? «Нет конца фантазиям, которые питают сиу относительно грома», — отмечает миссис Истман. Они олицетворяли парадоксальную природу бури в образе великана Хаока. Для него холод был жарой, а жара — холодом; когда ему было грустно, он смеялся, когда весело — стонал; стороны его лица и глаза были разных цветов и выражений; он носил рога или раздвоенный головной убор, чтобы изобразить молнию, и руками метал метеоры. Его проявления были четырехкратными, и один из четырех ветров был барабанной палочкой, которую он использовал для создания грома.

Опуская многие другие, достаточно того, что тождественность этой концепции иллюстрируется мифом о Тупа, верховном боге и первом человеке тупи из Бразилии. Во время своего воплощения он научил их земледелию, дал им огонь, тростник и банан, а теперь в образе огромной птицы проносится над небесами, наблюдая за своими детьми и поливая их посевы, предупреждая их о своем присутствии мощным звуком своего голоса, шелестом крыльев и блеском глаз. Это гром, молния и рев бури. Он изображается с рогами; он был одним из четырех братьев, и только после отчаянной борьбы он изгнал своих братьев-соперников с поля боя. В его культе жрецы кладут гальку в сухую тыкву, украшают ее перьями и стрелами и, энергично гремя ею, воспроизводят в миниатюре грандиозную драму бури.

По мере того как народы поднимались в цивилизации, эти фантазии приобретали более сложную форму и более поэтическую полноту. По всей империи инков перуанцы почитали как творца всех вещей, создателя неба и земли и правителя небосвода бога Атагуху. Легенда гласила, что от него произошел первый из смертных, человек Гуамансури, который спустился на землю и там соблазнил сестру неких Гуачеминов, «безлунных» или «темных», которые тогда владели ею. За это преступление они уничтожили его, но их сестра оказалась беременной и умерла при родах, родив два яйца. Из них появились братья-близнецы Апокатекиль и Пигерао. Первый был более могущественным. Прикоснувшись к трупу своей матери, он оживил ее, изгнал и убил Гуачеминов и, по указанию Атагуху, освободил расу индейцев из почвы, вскопав ее золотой лопатой. По этой причине они обожали его как своего создателя. Именно он, как они думали, производил гром и молнию, метая камни из пращи; и падающие удары грома, говорили они, — это его дети. Мало какие деревни хотели остаться без одного или нескольких таких камней. По виду они были маленькими, круглыми, гладкими камнями, но обладали замечательными свойствами обеспечивать плодородие полей, защищать от молнии и, благодаря легкому для понимания переходу, также почитались как боги Огня, как материального, так и страстей, и были способны разжечь опасное пламя желания в самой холодной груди. Поэтому они пользовались большим уважением как любовные амулеты.

Статуя Апокатекиля была воздвигнута в горах, со статуей его матери с одной стороны и брата с другой. «Он был Князем Зла и самым уважаемым богом перуанцев. От Кито до Куско не было индейца, который не отдал бы все, чем владел, чтобы задобрить его. Пять жрецов, два управителя и толпа рабов служили его изображению. А его главный храм был окружен весьма значительной деревней, жители которой не имели иного занятия, кроме как прислуживать ему». В память об этих братьях близнецы в Перу всегда считались священными для молнии, и когда женщина или даже лама рождали их, соблюдался пост и приносились жертвы двум первородным братьям с песнопением, начинающимся со слов: «A chuchu cachiqui», «О Ты, порождающий близнецов», — слова, которые испанцы ошибочно приняли за имя божества.

Гарсиласо де ла Вега, потомок инков, сохранил древнее туземное стихотворение своего народа, представляющее миф о буре в иной форме, которое, как несомненно подлинное и не лишенное поэтической красоты, я перевожу, сохраняя насколько возможно хореический четырехстопный стих оригинала кечуа:—

“Beauteous princess,

Lo, thy brother

Breaks thy vessel

Now in fragments.

From the blow come

Thunder, lightning,

Strokes of lightning.

And thou, princess,

Tak’st the water,

With it rainest,

And the hail, or

Snow dispensest.

Viracocha,

World constructor,

World enliv’ner,

To this office

Thee appointed,

Thee created.”155-1

В этом милом обрывке, дошедшем до нас от крушения литературы, ныне навсегда утраченной, есть не один момент, который может привлечь внимание антиквара. Он может найти в нем подсказку для расшифровки тех имен божеств, столь распространенных в перуанских легендах, Контиси и Иллатиси. Оба означают «Громовая ваза», и оба, несомненно, относятся к представленной здесь концепции явлений грозы.

Опять же, дважды в этом стихотворении упоминается тройственная природа бури. Это наблюдается во многих религиях Америки. Она представляет собой своего рода Троицу, ни в чем не напоминающую христианскую, и не являющуюся Тримурти Индии, но единственную в Новом Свете, хоть в какой-то степени подтвержденную, и которая, будучи наполовину понятой невежественными монахами, вызвала положенное количество бесплодного удивления. Так, в легендах киче мы читаем: «Первое из Хуракана — это молния, второе — след молнии, а третье — удар молнии; и эти три суть Хуракан, Сердце Неба». Она вновь появляется с характерной единообразием очертаний в мифологии ирокезов. Хено, гром, собирает облака и проливает теплые дожди. Поэтому он был покровителем земледелия. Его призывали во время посева и сбора урожая; и как поставщика пищи к нему обращались как к дедушке, а его почитатели называли себя его внуками. Он скакал по небесам на облаках, а удары грома, расщеплявшие лесные деревья, были камнями, которые он метал в своих врагов. Ему были назначены три помощника, чьи имена, к сожалению, не были записаны, и чьи обязанности были, по-видимому, схожи с обязанностями трех спутников Хуракана.

Так же и ацтеки полагали, что Тлалок, бог дождей и вод, правитель земного рая и летнего сезона, проявлял себя в трех атрибутах: вспышки, удара молнии и грома.

Но эта концепция трех в одном была выше понимания масс, и, следовательно, об этих божествах также говорили как о четырехкратных по природе, три и один. Более того, как уже было отмечено, бог грома обычно был правителем ветров, и таким образом была предложена еще одна причина для его четырехкратной природы. Хуракан, Хаока, Тлалок и, вероятно, Хено являются существительными как во множественном, так и в единственном числе и используются как именительный падеж для глаголов в обоих числах. К Тлалоку взывали как к обитающему в каждой из сторон света и на каждой вершине горы. Его статуя покоилась на квадратном каменном пьедестале, обращенном на восток, и держала в одной руке змею из золота. Серебряные ленты, пересекающиеся в квадраты, покрывали одеяние, а щит состоял из перьев четырех цветов: желтого, зеленого, красного и синего. Перед ним стояла ваза, содержащая все виды зерна; а облака назывались его спутниками, ветры — его посланниками. Как и в других местах, удары грома считались кремнями, и поэтому, как эмблема огня и бури, этот камень заметно фигурирует в их мифах. Тохиль, бог, который дал киче огонь, встряхнув свои сандалии, был представлен кремнем. Четко сказано, что он тот же самый, что и Кетцалькоатль, одним из самых распространенных символов которого был кремень (текпатль). Такой камень в начале времен упал с неба на землю и разбился на 1600 кусков, каждый из которых превратился в бога; древняя легенда, которая предвосхищает подчинение всех вещей тому, кто собирает облака с четырех углов земли, кто гремит своим голосом, кто насыщает своим дождем «пустынную и бесплодную землю и заставляет произрастать нежную траву». Это зерно поклонения камням как эмблемам оплодотворяющих дождей. Вот почему, например, навахо используют в качестве своего амулета для вызова дождя определенные длинные круглые камни, которые, по их мнению, падают с облака, когда гремит гром.

Мишкоатль, Облачный Змей, или Ицтак-Мишкоатль, Белый или Сверкающий Облачный Змей, который, как говорят, был единственным божеством древних чичимеков, почитаемым науа, никарагуанцами и отоми и идентичным Тарасу, верховному богу тарасков, и Камакстли, богу тео-чичимеков, является еще одним олицетворением грозы. По сей день это привычное название тропического торнадо в мексиканском языке. Он был изображен, подобно Юпитеру, со связкой стрел в руке — ударами грома. И науа, и тараски рассказывали легенды, в которых он фигурировал как отец человеческой расы. Подобно другим владыкам молнии, ему поклонялись как раздатчику богатств и покровителю торговли; а в Никарагуа его изображение описывается как «гравированные камни», вероятно, предполагаемые продукты грома.

124-1 А. Д’Орбиньи, «Американский человек», т. I, стр. 240.

125-1 Риверо и Чуди, «Перуанские древности», 162, по Х. Акосте.

125-2 «Повествование об Оцеоле Никканоче, принце Экончатти», стр. 141; Скулкрафт, «Индейские племена», т. IV, стр. 650.

126-1 Термин на языке майя — caput zihil, что в точности соответствует латинскому renasci, возрождаться, Ланда, «Сообщение о делах в Юкатане», стр. 144.

126-2 Дюмон, «Исторические мемуары о Луизиане», т. I, стр. 233.

127-1 Акоста, «История Нового Света», кн. V, гл. 25.

127-2 Отчет Сената о положении индейских племен, стр. 358: Вашингтон, 1867.

128-1 Саагун, «История Новой Испании», кн. VI, гл. 37.

128-2 Терно-Компан, «Документы, относящиеся к завоеванию Мексики», стр. 233.

128-3 Веласко, «История королевства Кито», стр. 106 и другие.

128-4 Уиппл, «Отчет об индейских племенах», стр. 35. Я не уверен, что эта практика была местного происхождения у чероки. Этот народ имеет много обычаев и традиций, странно похожих на обычаи христиан и евреев. Их космогония — это парафраз космогонии Книги Бытия (Сквайр, «Змеиный символ», из рукописей Пэйна); число семь так же священно для них, как оно было для халдеев (Уиппл, там же); и они улучшились и увеличились в результате контакта с белыми. Знаменательным в этой связи является замечание Бартрама, который посетил их в 1773 году, что некоторые из их женщин были «почти такими же светлыми и цветущими, как европейские женщины», и в целом, что их цвет лица был светлее, чем у их соседей («Путешествия», стр. 485). Можно предложить два объяснения этих фактов. Они могут быть потомками отчасти древней белой расы близ мыса Гаттерас, о которой я упоминал в предыдущем примечании. Более вероятно, что они унаследовали свои особенности от испанцев Флориды. Мистер Ши придерживается мнения, что миссии были основаны среди них еще в 1566 и 1643 годах («История католических миссий в США», стр. 58, 73). Безусловно, во второй половине семнадцатого века испанцы вели горные работы на их территории (см. «Американский исторический журнал», т. X, стр. 137).

129-1 Спрэг, «История Флоридской войны», стр. 328.

129-2 Базанье, «Достопримечательная история Флориды», стр. 10.

130-1 Саагун, «История Новой Испании», кн. III, прил. гл. I; Мейен, «О коренных жителях Перу», стр. 29.

130-2 Габриэль Томас, «История Западного Нью-Джерси», стр. 6: Лондон, 1698.

131-1 Гама, «Описание двух камней» и т. д., т. I, стр. 36.

131-2 Гарсия, «Происхождение индейцев», стр. 109.

131-3 Овьедо, «Сообщение о провинции Никарагуа», стр. 41. Название является искажением ацтекского Quiauhteotl, «Бог дождя».

132-1 Гумилья, «История Ориноко», т. II, гл. 23.

132-2 Документальная история Нью-Йорка, т. IV, стр. 130.

132-3 Гама, «Описание двух камней», т. II, стр. 41; Галлатин, «Труды Американского этнологического общества», т. I, стр. 343.

133-1 Адриан Ван Хельмонт, «Труды», стр. 142, фолиант: Лондон, 1662.

133-2 Луна — nipa или nipaz; nipa, я сплю; nipawi, ночь; nip, я умираю; nepua, мертвый; nipanoue, холод. Эта странная связь была впервые указана Вольнеем (Дюпонсо, «Языки Северной Америки», стр. 317). Но родство этих слов со словом «вода» — nip, nipi, nepi — ранее не было замечено. Это доказывает ассоциацию идей, на которой я делаю такой большой акцент в мифологии. Несколько схожая связь существует в ацтекском и родственных языках: miqui, умирать, micqui, мертвый, mictlan, царство смерти, te-miqui, видеть сон, cec-miqui, замерзать. Было бы слишком далеко зайти, чтобы связать их с metzli, луной? (См. Бушман, «Следы ацтекского языка в Северной Мексике», стр. 80.)

133-3 Скулкрафт, «Индейские племена», т. III, стр. 485.

134-1 «Отношения Новой Франции», 1634, стр. 16.

134-2 Гумбольдт, «Виды Кордильер», стр. 21.

134-3 Спикс и Марциус, «Путешествия по Бразилии», т. II, стр. 247.

134-4 «История медицины», т. I, стр. 34.

134-5 Гама, «Описание двух камней» и т. д., т. II, стр. 100-102. Сравните Саагун, «История Новой Испании», кн. I, гл. VI.

135-1 Кодекс Чимальпопока, в Брассер, «История Мексики», т. I, стр. 183. Гама и другие переводят Nanahuatl как «el buboso» (больной бубонами), Брассер — как «le syphilitique» (сифилитик), и последний основывает на этом слове определенные медицинские предположения. Хирургу совершенно не нужно говорить, что оно никак не могло иметь последнего значения, поскольку диагноз между вторичным или третичным сифилисом и другими подобными заболеваниями был неизвестен. То, что оно используется так сейчас, не имеет значения. Тот же или похожий миф был найден в Центральной Америке и на острове Гаити.

136-1 «Отношения Новой Франции», 1648, стр. 75.

136-2 Шарлевуа ошибается, когда отождествляет Мичабо с Духом Вод, и это можно исправить, опираясь на его собственные утверждения в других местах. Сравните его «Исторический журнал», стр. 281 и 344: изд. Париж, 1740.

137-1 Брэдфорд, «Американские древности», стр. 833; Марциус, «О правовом состоянии коренных жителей Бразилии», стр. 32; Скулкрафт, «Индейские племена», т. I, стр. 271.

138-1 Ла Вега, «История инков», кн. VI, гл. 9.

138-2 «Письма о суевериях Перу», стр. 111.

138-3 Скулкрафт, «Индейские племена», т. IV, стр. 224.

139-1 Чантико, согласно Гаме, означает «Волчья голова», хотя я не могу подтвердить это по доступным мне словарям. Его иногда называют Кохуашолотль Чантико, змееподобный слуга Чантико, считавшийся Гамой одним, а Торквемадой — двумя божествами (см. Гама, «Описание двух камней» и т. д., т. I, стр. 12; т. II, стр. 66). Английское слово «cantico» в выражении, например, «to cut a cantico», хотя и является индейским словом, происходит не от этого, а от алгонкинского делаварского «gentkehn», танцевать священный танец. Голландцы описывают его как «религиозный обычай, соблюдаемый среди них перед смертью» (Документальная история Нью-Йорка, т. IV, стр. 63). Уильям Пенн говорит о ленапе: «их поклонение состоит из двух частей: жертвоприношения и кантико», последнее «исполняется круговыми танцами, иногда словами, иногда песнями, затем криками; их позы очень античные и отличающиеся» (Письмо Свободному обществу торговцев, 1683, разд. 21).

139-2 Шарлевуа, «Всеобщая история Новой Франции», т. I, стр. 394: Париж, 1740. О различных видах собак, коренных для Америки, см. примечание Алекса фон Гумбольдта, «Ansichten der Natur», т. I, стр. 134. Можно заметить, что Чичимек, собственно Чичимекатль, название ацтекского племени, сменившего древних тольтеков в Мексике, буквально означает «люди собаки» и, вероятно, произошло от какой-то мифологической басни, связанной с этим животным.

140-1 «Повествование о пленении Джона Таннера», стр. 362. От слова «огонь» во многих американских языках образуется прилагательное «красный». Так, алгонкинское skoda — огонь, miskoda — красный; колошское kan — огонь, kan — красный; угаленцское takak — огонь, takak-uete — красный; тахкали cūn — огонь, tenil-cūn — красный; киче cak — огонь, cak — красный и т. д. От прилагательного «красный» часто происходит слово «кровь», и в символике цвет красный может относиться к любой из этих идей. Это был королевский цвет инков, братьев солнца, и лама, завернутая в красную одежду, была перуанской жертвой огню (Гарсия, «Происхождение индейцев», кн. IV, гл. 16, 19). С другой стороны, военные кипу, военный вампум и военная раскраска были этого оттенка, предвещая их кровавое значение. Слово «огонь» в языке делаваров, нантикоков и соседних племен озадачивает меня. Это taenda или tinda. Это шведское слово taenda, от корня которого происходит наше tinder (трут). Тем не менее, оно встречается в словарях еще в 1650 году и повсеместно распространено сегодня. Оно не имеет сходства со словом «огонь» в чистом алгонкинском языке. Было ли оно заимствовано у шведов? Было ли оно привнесено странствующими викингами в далекие века? Или это просто совпадение?

141-1 Сравните Д’Орбиньи, «Американский человек», т. I, стр. 243, Мюллер, «Американские древние религии», стр. 51, и Сквайр, «Змеиный символ в Америке», стр. 111. Это поразительный пример путаницы идей, внесенной ложными системами изучения, а также значительного недопонимания американской мифологии, которое до сих пор преобладало.

142-1 Лаонтан, «Путешествие в Северную Америку», ч. II, 127; «Отношения Новой Франции», 1637, стр. 54.

142-2 Копвей, «Традиционная история нации оджибве», стр. 165. Kesuch на алгонкинском означает и небо, и солнце (Дюпонсо, «Языки Северной Америки», стр. 312). Так, по-видимому, и kin на языке майя.

142-3 Рукописи Пэйна, цитируемые мистером Сквайром в его «Змеином символе в Америке», были составлены в этом столетии и, судя по приведенным отрывкам, не могут иметь большой ценности.

143-1 Слова для обозначения огня и солнца в американских языках обычно происходят из разных корней, но, помимо примера натчезов, я могу привести в качестве противоположного примера колошей Британской Америки, в чьем языке огонь — kan, солнце — kakan (gake, великий), и тезуке из Нью-Мексико, которые используют tah и для солнца, и для огня.

144-1 Документальная история Нью-Йорка, т. II, стр. 634.

144-2 Эмори, «Военная разведка Нью-Мексико», стр. 30.

144-3 «Повествование Джона Таннера», стр. 161.

144-4 Лоскиэль, «История миссии евангелических братьев», стр. 55.

144-5 «Повествование Джона Таннера», стр. 351.

144-6 Саагун, «История Новой Испании», кн. VI, гл. 4.

145-1 «Назидательные и любопытные письма», т. IV, стр. 104, Овьедо; «История Никарагуа», стр. 49; Гумилья, «История Ориноко», т. II, гл. 2.

145-2 Овьедо, «Всеобщая история Индий», стр. 16, в «Первобытной истории» Барсии.

145-3 Послание президента и документы за 1851 год, ч. III, стр. 506.

146-1 Саагун, «История Новой Испании», I, гл. 13.

147-1 «Живописное путешествие по Юкатану», стр. 49.

147-2 Давила Падилья, «История провинции Сантьяго в Мексике», кн. II, гл. 88 (Брюссель, 1625); Паласиос, «Описание Гватемалы», стр. 40; Гарсия, «Происхождение индейцев», стр. 124. До такой степени жрецы алгонкинских племен, живших близ острова Манхэттен, доводили свою аскезу, такими бескомпромиссными безбрачниками они были, что, как говорят, согласно источнику, датируемому 1624 годом, они даже не вкушали пищу, приготовленную замужней женщиной (Документальная история Нью-Йорка, т. IV, стр. 28).

149-1 Марциус, «О правовом состоянии коренных жителей Бразилии», стр. 28, дает много ссылок.

149-2 Там же, стр. 61.

149-3 «Священная книга киче», введение, стр. clxi., clxix.

149-4 «Путешествия по Юкатану», т. I, стр. 434.

150-1 Скулкрафт, «Индейские племена», т. V, стр. 416, 417.

150-2 Миссис Истман, «Легенды сиу», стр. 161.

151-1 «Отношения Новой Франции», 1634, стр. 27; Скулкрафт, «Алгические исследования», т. II, стр. 116; «Индейские племена», т. V, стр. 420.

151-2 Де Смет, «Западные миссии», стр. 135; Скулкрафт, «Индейские племена», т. I, стр. 319.

151-3 Миссис Истман, «Легенды сиу», стр. 72. Согласно другой легенде, они утверждали, что их первый предок получил огонь от искр, которые дружелюбная пантера высекла из скал, когда она бежала вверх по каменистому холму (Маккой, «История баптистских индейских миссий», стр. 364).

152-1 Миссис Истман, там же, стр. 158; Скулкрафт, «Индейские племена», т. IV, стр. 645.

152-2 Вайц, «Антропология», т. III, стр. 417; Мюллер, «Американские древние религии», стр. 271.

154-1 О мифе о Катекиле см. особенно «Письма о суевериях Перу», стр. 95 и сл., и сравните Монтесинос, «Древнее Перу», гл. II, XX. Буквы g и j не существуют в языке кечуа, поэтому Ataguju, несомненно, следует читать как Ata-chuchu, что означает «господин» или «правитель близнецов», от ati, корня atini (я могу, я контролирую), и chuchu (близнецы). Изменение корня ati на ata, хотя и необычное в кечуа, встречается также в ata-hualpa (петух), от ati и hualpa (птица). Апо-Катекиль, или, как его называет Арриага, другой старый автор о перуанском идолопоклонстве, Апокатекилья, я считаю правильно писать как apu-ccatec-quilla, что буквально означает «вождь последователей луны». Акоста упоминает, что туземное название для различных созвездий было catachillay или catuchillay, несомненно, искажения ccatec quilla, буквально «следующие за луной». Катекиль, таким образом, темный дух грозовой тучи, был также достаточно уместно, и, возможно, прежде всего, владыкой ночи и звезд. Пигерао, где снова появляется g, вероятно, является соединением piscu (птица) и uira (белый). Guachemines, по-видимому, ясно является словом huachi (луч света или стрела) с отрицательным суффиксом ymana, означающим «безлунный», как в тексте, или ymana может означать избыток, а также недостаток чего-либо сверх естественного, что дало бы значение «очень ярко сияющий». (Ольгин, «Искусство языка кечуа», стр. 106: Куско, 1607.) Является ли эта их сестра Зарей, которая, как в Ригведе, рождает ценой собственной жизни белых и темных близнецов, День и Ночь, последние из которых изгоняют с небес далеко летящие стрелы света, чтобы он мог вернуть свою мать к жизни? Ответ на этот вопрос пока можно отложить. Совпадение, возможно, стоит упомянуть: августинский монах, который является нашим основным авторитетом для этой легенды, упоминает двух других божеств-близнецов, Ямо и Яму, чьи имена почти идентичны близнецам Яме и Ями Вед.

155-1 «История инков», кн. II, гл. 28, исправлено в «Грамматике кечуа» Маркхэма.

155-2 Последнее является соединением tici или ticcu (ваза) и ylla, корня yllani (сиять), yllapantac (гремит и сверкает). Первое происходит от tici и cun или con, откуда путем редупликации cun-un-un-an (гремит). От cun и tura (брат), вероятно, происходит cuntur (кондор), так как летящая грозовая туча рассматривалась также как большая птица. Доктор Вайц указал, что арауканы называют титулом con посланника, который созывает их вождей на общий совет.

156-1 «Священная книга», стр. 9. Название молнии на языке киче — cak ul ha, буквально «огонь, исходящий из воды».

156-2 Морган, «Лига ирокезов», стр. 158.

157-1 «El rayo, el relámpago, y el trueno» (Удар молнии, молния и гром). Гама, «Описание двух камней» и т. д., т. II, стр. 76: Мексика, 1832.

157-2 Торквемада, «Индейская монархия», кн. VI, гл. 23. Гама, там же, II, 76, 77.

158-1 Торквемада, там же, кн. VI, гл. 41.

158-2 Отчет Сената об индейских племенах, стр. 358: Вашингтон, 1867.

158-3 Брассер, «История Мексики», т. I, стр. 201, и о масштабах его поклонения Вайц, «Антропология», т. IV, стр. 144.

158-4 Овьедо, «История Никарагуа», стр. 47.

ГЛАВА VI.

ВЕРХОВНЫЕ БОГИ КРАСНОЙ РАСЫ.

Анализ американских культурных мифов. — Манибожо или Мичабо алгонкинов показан как олицетворение Света, герой Зари и их высшее божество. — Мифы об Иоскехе ирокезов, Виракоче перуанцев и Кетцалькоатле тольтеков по существу такие же, как миф о Мичабо. — Другие примеры. — Доколумбовы пророчества о пришествии белой расы с востока в качестве завоевателей. — Возникновение более поздних культурных мифов в схожих формах.

Философ Макиавелли, комментируя книги Ливия, утверждает как общую истину, что каждая форма и реформа была осуществлена одним человеком. Поскольку безжалостная критика лишила столь многих героев их лавров, наша вера в максиму великого флорентийца колеблется, и возникает подозрение, что народная фантазия, олицетворяющая в одной фигуре каждую социальную революцию, является иллюзией. Она проистекает из той склонности к героизму, неискоренимой в сердце расы, которая ведет каждую нацию к тому, чтобы иметь идеал, воображаемого автора своего процветания, отца своего отечества и фокус своих легенд. Как уже было намечено, история не благоволит к их славе и полностью рассеивает их в призраки мозга или печально приглушает блеск их славы. Артур, яркая звезда рыцарства, уменьшается до валлийского субалтерна; Сид Кампеадор, защитник веры, продает свой меч так же часто мусульманам, как и христианам, и продает его всегда; в то время как Зигфрид и Феридун исчезают в ничто.

Как и везде в мире, так и в Америке многие племена могли рассказать о такой личности, о неком августейшем персонаже, который учил их тому, что они знали: обработке почвы, свойствам растений, искусству картинного письма, секретам магии; который основал их институты и установил их религии, который долго правил ими со славой за рубежом и миром дома; и, наконец, не умер, но, подобно Фридриху Барбароссе, Карлу Великому, королю Артуру и всем великим героям, таинственно исчез и до сих пор живет где-то, готовый в нужный момент вернуться к своему любимому народу и привести его к победе и счастью. Таким для алгонкинов был Мичабо или Манибожо, для ирокезов — Иоскеха, Васи для чероки, Тамой для карибов; так у майя был Замна, у тольтеков — Кетцалькоатль, у муисков — Немкетеба; таким среди аймара был Виракоча, среди манданов — Нумок-мукена, а среди туземцев Ориноко — Амаливака; и этот каталог можно было бы расширять бесконечно.

Не всегда легко определить, принадлежат ли эти герои истории или мифологии, поэзии или прозе своего народа. Приходя к выводу, мы должны помнить, что вымысел, построенный на идее, бесконечно более живуч, чем история, основанная на фактах. Более того, если поразительное сходство в легендах о двух таких героях обнаруживается при обстоятельствах, исключающих мысль о том, что один произошел от другого, то оба они, вероятно, мифичны. Если это верно не в двух, а в полудюжине случаев, то вероятность превращается в уверенность, и единственная остающаяся задача — объяснить такие повествования на основе последовательных мифологических принципов. Если после отсеивания всех чужеродных и поздних черт оказывается, что при первом знакомстве с ними европейцев этим героям приписывались все атрибуты высшего божества, что они были воображаемыми творцами и правителями мира и могущественнейшими из духовных сил, то их положение должно быть поставлено гораздо выше, чем положение обожествленных людей. Они должны быть приняты как верховные боги красной расы, аналоги Юпитера, Осириса и Одина на западном континенте, и любые мнения, противоречащие этому, которые могли быть выдвинуты писателями и путешественниками, должны быть отнесены на счет того преобладающего невежества в отношении американской мифологии, которое породило так много других ошибок. Чтобы разрешить эти сложные вопросы, я выберу для анализа культурные мифы алгонкинов, ирокезов, тольтеков Мексики и аймара или перуанцев, руководствуясь при выборе тем фактом, что эти четыре семьи являются наиболее известными и, со многих точек зрения, наиболее важными на континенте.

От самых отдаленных диких мест северо-запада до побережья Атлантики, от южных границ Каролины до безрадостных болот Гудзонова залива алгонкины никогда не уставали собираться у зимнего костра и повторять историю Манибожо или Мичабо, Великого Зайца. С полным единодушием их различные ветви — поухатаны Вирджинии, ленни-ленапе Делавэра, воинственные орды Новой Англии, оттава далекого севера и западные племена, возможно, без исключения — говорили об «этом химерическом звере», как называет его один из старых миссионеров, как о своем общем предке. Тотем или клан, носивший его имя, почитался с особым уважением. Во многих сказках о Мичабо, сохранившихся у белых, он кажется наполовину волшебником, наполовину простаком. Он полон проказ и хитростей, но часто не может найти себе еды; вечно жаждет испытать свое магическое искусство на крупных зверях и часто терпит при этом смехотворные неудачи; завидует силе других и постоянно стремится превзойти их в том, что они делают лучше всего; короче говоря, он немногим больше, чем злобный шут, наслаждающийся розыгрышами и злоупотребляющий своими сверхчеловеческими силами ради эгоистичных и низменных целей. Но это низкая, современная и искаженная версия характера Мичабо, не имеющая большего сходства с его подлинным и древним обликом, чем язык и действия нашего Спасителя и апостолов в грубых мистериях Средневековья с теми, что записаны евангелистами.

Каким он был на самом деле, мы должны искать в рассказах старых путешественников, в призывах джоссакидов, или пророков, и в той роли, которая отведена ему в торжественных религиозных мистериях. В них мы находим его изображенным как покровителя и основателя культа меда, изобретателя пиктографического письма, отца и хранителя их народа, повелителя ветров, даже творца и хранителя мира, создателя солнца и луны. Из песчинки, принесенной со дна первобытного океана, он создал обитаемую землю и заставил ее плавать по водам, пока она не выросла до таких размеров, что сильный молодой волк, постоянно бегущий, умер от старости, прежде чем достиг ее пределов. Под именем Мичабо Овисакетчак, Великий Заяц, создавший Землю, он был изначально высшим божеством, признаваемым ими, «могущественным и благодетельным превыше всех остальных, творцом небес и мира». Он был основателем охотничьей медицины, во время которой после соответствующих церемоний и заклинаний индеец спит, и Мичабо является ему во сне и говорит, где он может легко добыть дичь. Сам он был великим охотником в древности; один из его шагов измерялся восемью лье, Великие озера были бобровыми плотинами, которые он построил, а когда водопады преграждали ему путь, он разрывал их руками. Внимательно наблюдая за тем, как паук плетет свою паутину, чтобы поймать неосторожных мух, он придумал искусство плетения сетей для ловли рыбы, а знаки и амулеты, которые он испытал и передал своим потомкам, обладают чудесной эффективностью на охоте. Осенью, в «луну падающего листа», прежде чем погрузиться в зимний сон, он наполняет свою большую трубку и совершает божественное курение. Благоуханные облака плывут над холмами и лесами, наполняя воздух дымкой «индейского лета».

Иногда говорили, что он живет на небесах со своим братом снегом или, подобно многим великим духам, построил свой вигвам на далеком севере на какой-нибудь льдине в Северном Ледовитом океане, в то время как чиппева локализовали его место рождения и прежний дом на острове Мишилимакинак у выхода из озера Верхнее. Но в старейших отчетах миссионеров утверждалось, что он обитает на востоке, и в священных формулах ремесла меда, когда ветры призываются в медицинскую ложу, восток призывается его именем, дверь открывается в этом направлении, и там, на краю земли, где восходит солнце, на берегу бесконечного океана, окружающего сушу, он имеет свой дом и отправляет светила в их ежедневные путешествия.

Весьма странно, что такое незначительное существо, как кролик, удостоилось этого апофеоза. Никакого сколько-нибудь удовлетворительного объяснения этому никогда не было предложено. Некоторые указывали на это как на бессмысленное, лишенное значения поклонение животным. Это наводит на подозрение, что здесь может скрываться одна из тех путаниц слов, которые так часто приводили к путанице идей в мифологии. Манибожо, Нанибожу, Миссибизи, Мичабо, Мессу — все это варианты одного и того же имени в разных диалектах, переданные в соответствии с разной орфографией; как бы мы ни изучали их внимательно, все они кажутся составленными в соответствии с хорошо установленными законами алгонкинской эвфонии из слов, соответствующих «великий» и «заяц» или «кролик», или первые два, возможно, из «дух» и «заяц» (michi — великий, wabos — заяц, manito wabos — заяц-дух, диалект чиппева), и так они неизменно переводились даже самими индейцами. Но если присмотреться к второй части слова, то она явно допускает другое и совершенно иное толкование, толкование, которое сразу раскрывает происхождение и тайный смысл всей истории Мичабо, в свете которого она предстает уже не как бессвязная басня дикарей, а как истинный миф, полный природы, насыщенный содержанием, ничем не уступающий тем, что завораживают в песнопениях Ригведы или странных страницах Эдды.

На предыдущей странице я с силой, которая могла показаться излишней, подчеркнул, насколько заметным в первобытной мифологии является восток, источник утра, рассвет на высотах, кардинальная точка, которая определяет и контролирует все остальные. Но я не придавал этому такого большого значения, как другие. «Вся теогония и философия древнего мира», — говорит Макс Мюллер, — «были сосредоточены на Заре, матери светлых богов, Солнца в его различных аспектах, утра, дня, весны; сама она — блестящий образ и лик бессмертия». Теперь при внимательном изучении алгонкинского корня wab оказывается, что он порождает слова самого разного значения, что, подобно многим другим во всех языках, представляя лишь одну форму, он выражает идеи совершенно разного происхождения и применения, что на самом деле существуют два различных корня, имеющих этот звук. Один из них является начальным слогом слова, переводимого как заяц или кролик, но другой означает «белый», и от него происходят слова для обозначения востока, рассвета, света, дня и утра. Вне всякого сомнения, это и есть составная часть имен Мичабо и Манибожо, которые, следовательно, означают Великий Свет, Дух Света, Рассвета или Востока, и в буквальном смысле слова — Великий Белый, как его иногда действительно называли.

В этом смысле все древние и подлинные мифы о нем ясны и полны смысла. Они делятся на два различных цикла. В одном Мичабо — дух света, рассеивающий тьму; в другом, как глава кардинальных точек, он — повелитель ветров, принц сил воздуха, чей голос — гром, чье оружие — молния, верховная фигура в столкновении воздушных потоков, в бесконечном конфликте, который дакота описывали как войну вод и ветров.

В первом он внук луны, его отец — Западный ветер, а его мать, дева, умирает при родах в момент зачатия. Ибо луна — богиня ночи, Заря — ее дочь, которая приносит утро и сама погибает в этом акте, а Запад, дух тьмы, как Восток — дух света, предшествует и как бы порождает последнего, подобно тому как вечер порождает утро. Однако легенда гласит, что сын сразу же начал искать неестественного отца, чтобы отомстить за смерть матери, и тогда началась долгая и отчаянная борьба. «Она началась на горах. Запад был вынужден отступить. Манабожо гнал его через реки, горы и озера, и наконец он подошел к краю этого мира. “Стой, — крикнул он, — сын мой, ты знаешь мою силу и то, что меня невозможно убить”». Что это, как не дневная борьба света и тьмы, продолжающаяся с того времени, когда «веселое утро стоит на цыпочках на туманных вершинах гор», через весь широкий мир до заката, борьба, которой нет конца, ибо оба противника бессмертны?

Во втором, и, очевидно, более важном для сознания туземцев цикле легенд, он был представлен как один из четырех братьев: Севера, Юга, Востока и Запада, рожденных одновременно, чья мать умерла, вводя их в мир; ибо едва разгорающийся восток успевает определить кардинальные точки, как он теряется и умирает в наступающем дне. Тем не менее ясно, что он был чем-то большим, чем олицетворением востока или восточного ветра, ибо неоднократно говорилось, что именно он распределил обязанности между всеми ветрами, как восточным, так и другими. Это смешение двух его характеров. Здесь его жизнь тоже битва. Уже не с отцом, конечно, а с братом Чакекенапоком, кремнем, которого он разбил на куски и разбросал по земле, а его внутренности превратил в плодоносные лозы. Конфликт был долгим и ужасным. Лик природы был опустошен, как торнадо, а гигантские валуны и рыхлые камни, найденные в прериях, — это снаряды, брошенные могучими бойцами. Или же его врагом был сверкающий принц змей, чьим жилищем было озеро; или сияющий Маниту, чей дом охраняли огненные змеи и глубокое море; или великий король рыб; все это символы атмосферных вод, все это образные описания войн стихий. В этих стычках гром и молния находятся в его распоряжении, и ими он уничтожает своих врагов. По этой причине пиктография чиппева изображает его размахивающим гремучей змеей, символом электрической вспышки, и иногда они называли его Северо-Западным ветром, который в регионе их обитания обычно приносит грозы.

Как повелитель ветров он был, подобно Кетцалькоатлю, отцом и защитником всех видов птиц, их символов. Он был покровителем охотников, ибо их путь направляется кардинальными точками. Поэтому, когда охотничья медицина была успешной, предписанным знаком благодарности ему было разбросать горсть крови животного в сторону каждой из них. Поскольку дневной свет приносит зрение, а видеть — значит знать, не было басней называть его автором их искусств, их мудрости и их институтов.

По сути, его история — это всемирная истина, скрытая под тонким покровом фантазии. Это лишь вариация того повествования, которое должен рассказать каждый народ из благодарности к тому благодетельному Отцу, который повсюду заботился о Своих детях. Мичабо, даритель жизни и света, творец и хранитель, — это не апофеоз благоразумного вождя, и тем более не измышление праздной фантазии или коварного жречества, но по происхождению, делам и имени — вполне достойное олицетворение чистейших представлений, которыми они обладали об Отце Всего. К Нему на ранней заре индеец простирал руки в молитве; и на небо или солнце как на его дома он первым указывал трубкой в своих церемониях, обрядах, часто неверно истолковываемых путешественниками как свидетельство поклонения солнцу. Как говорят нам поздние наблюдатели, по сей день алгонкинский пророк строит медицинскую ложу лицом к восходу солнца и именем Мичабо, который имеет там свой дом, призывает духов четырех сторон света и Гижигуке, творца дня, прийти к его костру и раскрыть скрытые вещи далекого и будущего: так и самые ранние исследователи рассказывают, что когда они спрашивали туземных жрецов, кого они призывают, каких демонов или фамильяров, неизменным ответом было: «Кичигуай, гении света, те, кто творит день».

Наши авторитеты по ирокезским традициям, хотя их и достаточно много, не столь удовлетворительны. Лучшим, пожалуй, является отец Бребёф, иезуитский миссионер, проживавший среди гуронов в 1626 году. Их культурный миф, который он записал, поразительно похож на миф алгонкинов. В нем появляются два брата, Иоскеха и Тавискара, имена которых находят свое значение в диалекте онейда как «Белый» и «Темный». Они близнецы, рожденные от девственной матери, которая умерла, дав им жизнь. Их бабушкой была луна, называемая гуронами Атаенсик, слово, которое буквально означает «она купается», и которое, по мнению отца Брюйя, весьма компетентного авторитета, происходит от слова «вода».

Братья поссорились и в конце концов подрались; первый использовал рога оленя, второй — дикую розу. Тот, у кого было более слабое оружие, вполне естественно был побежден и тяжело ранен. Спасаясь бегством, он терял кровь на каждом шагу, и она, падая, превращалась в кремни. Победитель вернулся к своей бабушке и основал свою ложу на дальнем востоке, на берегах великого океана, откуда приходит солнце. Со временем он стал отцом человечества и особым хранителем ирокезов. Земля поначалу была засушливой и бесплодной, но он уничтожил гигантскую лягушку, которая проглотила все воды, и направил потоки в спокойные реки и озера. Леса он наполнил дичью; и, узнав от великой черепахи, которая поддерживает мир, как добыть огонь, научил своих детей, индейцев, этому незаменимому искусству. Именно он наблюдал за их посевами и поливал их; и, действительно, без его помощи, говорит старый миссионер, совершенно потерявший терпение от таких ребячеств, «они думают, что не смогли бы сварить горшок». Иногда они говорили о нем как о солнце, но только в переносном смысле.

От других писателей раннего периода мы узнаем, что основные контуры этого мифа были восприняты тускарорами и могавками, и поскольку имена двух братьев даны на диалекте онейда, мы не можем ошибиться, считая это национальной легендой ирокезского племени. Существует большая вероятность того, что Таронхиавагон, тот, кто приходит с Неба, у онондага, который был их верховным Богом, который говорил с ними во сне и в честь которого главный праздник их календаря отмечался около зимнего солнцестояния, был, по сути, Иоскехой под другим именем. Что касается легенды о Добром и Злом Разумах, приведенной Кьюсиком, на которую я ссылался в предыдущей главе, и более позднего и совершенно ложного мифа о Гайавате, впервые обнародованного мистером Кларком в его «Истории онондага» (1849), и который в изящной поэме Лонгфелло теперь знаком всему миру, то они являются лишь бледными и неточными отражениями ранних туземных традиций.

Сходство Иоскехи с Мичабо настолько сильно, что того, что было сказано в объяснении последнего, будет достаточно для обоих. Однако я не думаю, что один был скопирован или заимствован у другого. Мы не можем быть слишком осторожными, принимая такой вывод. Эти два народа были далеки во всем, кроме географического положения. Я вспоминаю другой подобный миф. В нем также говорится, что мать родила близнецов или пару близнецов и поплатилась за них своей жизнью. Снова один описывается как светлый, другой как темный близнец; снова говорится, что они боролись друг с другом за господство. Ученые, точно так же, интерпретировали мать как Зарю, а близнецов — либо как Свет и Тьму, либо как Четыре Ветра. Однако это не алгонкинская теология; и она вовсе не связана с теологией ирокезов. Это история Сарамы в Ригведе, и она была написана на санскрите, в тени Гималаев, за столетия до Гомера.

Такое единообразие указывает не на общий источник в истории, а в психологии. Человек, в основном познающий свою душу через чувства, с ужасом думал о ночи, которая лишала его возможности пользоваться одним из них и предвещала потерю всех. Поэтому «свет» и «жизнь» были для него синонимами; поэтому все религии обещают привести

“From night to light,

From night to heavenly light;”

поэтому Тот, кто спасает, всегда есть Свет Мира; поэтому сказано: «во тьме восходит свет правым»; поэтому повсюду разгорающийся Восток, бледная Заря — это воплощение его надежд и центр его воспоминаний. Кто скажет, что его инстинкт завел его здесь в заблуждение? Ибо не зависит ли, по сути, вся жизнь от света? Не происходят ли все те чудесные и тонкие силы, известные старым химикам как невесомые элементы, без которых невозможен даже неорганический кристалл, от лучей света? Будем остерегаться той поверхностной науки, которая так готова кричать «Эврика», и почтительно признаем проявленную здесь таинственную интуицию, которая соединяется с последними завоеваниями человеческого разума, чтобы повторить и подчеркнуть то послание, которое Евангелист услышал от Духа и возвестил людям, что «Бог есть Свет».

Оба эти героя, заметим, живут на самом востоке; оба являются мифическими отцами расы. На восток, следовательно, должны были указывать эти народы как на свое первоначальное место жительства. Это они и делали вопреки истории. Кьюсик, который начинает историю ирокезов за тысячу лет до христианской эры, помещает их сначала в самый восточный регион, которым они когда-либо владели. В то время как алгонкины в один голос называли те из своих племен, которые жили ближе всего к восходящему солнцу, «абнаки», наши предки на востоке, или на заре; буквально наши «белые» предки. Я намеренно подчеркиваю этот буквальный перевод. Он напоминает о белом близнеце из ирокезской легенды и иллюстрирует, как цвет белый стал тесно ассоциироваться с утренним светом и его благотворными эффектами. Более того, цвет оказывает специфическое воздействие на разум; существует музыка для глаз, так же как и для ушей; и белый, который содержит в себе все оттенки, располагает душу ко всем приятным и возвышающим эмоциям. Не только мода велит невесте украшать чело цветами апельсина, и не просто фигурой речи было то, что побудило вдохновенного поэта назвать свою возлюбленную «прекраснейшей среди женщин» и пророчествовать о Мессии, «прекраснее сынов человеческих», что исполнилось в тот день, когда Он явился «в одеждах, столь белых, как никакой белильщик на земле не мог бы их отбелить». Ни один народ не свободен от власти этого закона. «Белый», — отмечает Адэйр о южных индейцах, — «есть их неизменная эмблема мира, дружбы, счастья, процветания, чистоты и святости». Их жрецы одевались в белые одежды, как и жрецы Перу и Мексики; короли различных видов животных все считались белыми; города-убежища, созданные как приюты для предполагаемых преступников чероки по образцу израильтян, назывались «белыми городами», и для жертвоприношений животные этого цвета всегда ценились выше всего. Все эти чувства были связаны с зарей. Сам язык — тому доказательство. Многие алгонкинские слова для обозначения востока, утра, рассвета, дня, света, как мы уже видели, происходят от корня, означающего «белый». Или мы можем взять язык, никак не связанный, киче, и найти его слова для обозначения востока, рассвета, утра, света, яркого, славного, счастливого, благородного, все они происходят от zak, «белый». Мы читаем в их легендах о первых людях, что они были «белыми детьми», «белыми сыновьями», ведущими «белую жизнь за зарей», и само творение приписывается Заре, Белому, Белому Жертвеннику Крови. Но зачем настаивать на этом пункте, когда в европейских языках мы находим рассвет, называемый l’aube, alva, от albus, «белый»? Достаточно для цели, если очевидна ошибка тех, кто в таких выражениях искал бы поддержки для любой теории древней европейской иммиграции; достаточно, если это раскрывает истинный смысл тех традиций о приходе благожелательных посетителей светлого цвета кожи в доколумбовы времена, которые как алгонкины, так и ирокезы имели общими со многими другими племенами западного континента. Их объяснение не будет найдено в анналах Японии, триадах кимрских бардов или сагах исландских скальдов, но в склонности человеческого разума приписывать свое собственное происхождение и культуру тому бело-сияющему востоку, где солнце, луна и звезды ежедневно рождаются в обновленной славе, той прекрасной матери, которая ценой собственной жизни дает свет и радость миру, блестящему лону Авроры, пылающему лону Зари.

Даже сложная мифология Перу поддается разумному применению этих принципов интерпретации. Ее особая неясность проистекает из политики инков смешивать религии покоренных провинций со своей собственной. Так, около 1350 года Инка Пачакутек покорил страну вокруг Лимы, где преобладало поклонение Кону и Пачакаме. Местный миф представлял их как отца и сына или братьев, детей солнца. Они были без плоти и крови, неосязаемы, невидимы и невероятно быстры на ногу. Кон первым владел землей, но Пачакама напал и прогнал его на север. Раздраженный поражением, он забрал с собой дождь, и, как следствие, по сей день морское побережье Перу в значительной степени является засушливой пустыней. Теперь, когда нам сообщают, что южный ветер, другими словами, тот, который дует на север, является фактической причиной засушливости низменностей, и учитываем легкий и воздушный характер этих антагонистов, мы не можем не принять это как миф о ветрах. Имя Кон-тиси, «Громовая Ваза», действительно применялось к Виракоче в более поздние времена, но они никогда не были идентичны. Виракоча был культурным героем древнего рода аймара-кечуа. Он был больше, чем это, ибо в их вероучении он был творцом и владельцем всего сущего. Земли и стада были отведены другим богам для поддержки их храмов, и подношения громоздились на их алтарях, но ему — ничего. Ибо, спрашивали инки: «Нужны ли Господу и Хозяину всего мира эти вещи от нас?» Ему, говорит Акоста, «они приписывали главную власть и командование над всем сущим»; и в другом месте: «во всем этом царстве главным идолом, которому они поклонялись, был Виракоча, а после него — Солнце».

Прежде чем были созданы солнце или луна, он поднялся из лона озера Титикака и руководил возведением тех чудесных городов, руины которых до сих пор усеивают его острова и западные берега и чья история полностью потеряна в ночи времен. Он сам сконструировал эти светила и поместил их на небе, а затем заселил землю ее нынешними обитателями. От озера он отправился на запад, не без приключений, ибо на него напали с убийственным намерением существа, которых он создал. Однако, когда, презирая такой неравный бой, он проявил свою силу, обрушив молнию на склоны холмов и уничтожив леса, они признали своего творца и смирились перед ним. Он примирился и обучил их искусствам и земледелию, институтам и религии, заслужив титул, который они дали ему, — Пачаячачик, учитель всего сущего. Наконец он исчез в западном океане. Четыре персонажа, спутники или сыновья, были тесно связаны с ним. Они поднялись вместе с ним из озера или же были его первыми творениями. Это четыре мифических цивилизатора Перу, которые, как утверждает другая легенда, вышли из пещеры Пакарин-тампу — «Жилища Зари». Этим Виракоча дал землю, одному — север, другому — юг, третьему — восток, четвертому — запад. Их имена приводятся очень по-разному, но поскольку они уже были отождествлены с четырьмя ветрами, мы можем опустить их рассмотрение здесь. Традиция, как справедливо заметил Инка Гарсиласо де ла Вега, перенесла часть истории Виракочи на Манко Капака, первого из исторических инков. Король Манко, однако, был реальным персонажем, Рудольфом Габсбургом их правящей семьи, и процветал около одиннадцатого века.

Существует общее сходство между этой историей и историей Мичабо. Оба предшествуют солнцу и создают его, оба путешествуют на запад, преодолевая сопротивление ударом молнии, оба делят мир между четырьмя ветрами, оба были отцами, богами и учителями своих народов. На этом сходство не заканчивается. Мичабо, как я показал, — это белый дух Зари. Виракочу все авторитеты переводят как «жир или пена моря». Идея передается через белизну, пена называется жиром из-за своего цвета. Это настолько верно, что сегодня в Перу белых людей называют «виракочами», и ранние исследователи постоянно получали этот же эпитет. Имя — метафора. Заря поднимается над горизонтом, как снежная пена на поверхности озера. Как алгонкины говорили об абнаки, своих белых предках, как в мексиканских легендах ранние тольтеки были светлого цвета кожи, так и аймара иногда называли первых четырех братьев «виракочами», белыми людьми. Это древняя история о том, как

“Light

Sprang from the deep, and from her native east

To journey through the airy gloom began.”

Центральной фигурой тольтекской мифологии является Кетцалькоатль. Нет ни одного автора по древней Мексике, который не сказал бы что-то о славных днях, когда он правил страной. Никто не отрицает, что он был богом, богом воздуха, высшим божеством тольтеков, в честь которого была воздвигнута пирамида Чолулы, величайший памятник их расы. Но многие настаивают, что он был сначала человеком, каким-то обожествленным королем. Было, по правде говоря, много Кетцалькоатлей, ибо его верховный жрец всегда носил его имя, но сам он — чистое создание фантазии, и вся его предполагаемая история — не что иное, как миф.

Его эмблематическое имя, Птица-Змей, и его ребус и крест в Паленке я уже объяснил. Другими его титулами были: Эхекатль — воздух; Йолкуат — гремучая змея; Тохиль — грохочущий; Уэмак — сильная рука; Нани-э-хекатле — повелитель четырех ветров. В нем вновь проявляется тот же дуализм, который был отмечен у его аналогов в других местах: он одновременно повелитель восточного света и ветров.

Как первый, он родился от девы в стране Тула или Тлаллан, на далеком Востоке, и был верховным жрецом того счастливого царства. Утренняя звезда была его символом, а храм Чолулы был посвящен ему специально как автору света. Поскольку днями мы измеряем время, он был предполагаемым изобретателем календаря. Как и все герои зари, он также был представлен со светлым цветом кожи, одетым в длинные белые одежды и, как большинство ацтекских богов, с полной и струящейся бородой. Когда его земная работа была завершена, он тоже вернулся на восток, называя причиной то, что солнце, правитель Тлаллана, требовало его присутствия. Но истинным мотивом было то, что он был побежден Тескатлипокой, иначе называемым Йоаллиэхекатлем, ветром или духом ночи, который спустился с небес по паутине и преподнес своему сопернику напиток, якобы дарующий бессмертие, но на самом деле вызывающий непреодолимую тоску по дому. Ибо ветер и свет уходят, когда приближаются сумерки или когда облака расстилают свои темные и призрачные сети вдоль гор и проливают животворящий дождь на поля.

В другом своем характере он был рожден от дыхания Тонакатеотля, бога нашей плоти или пропитания, или (согласно Гомаре) был сыном Ицтак Мишкоатля, белого облачного змея, духа торнадо. Посланник Тлалока, бога дождей, он образно назывался тем, кто расчищает ему дорогу, поскольку в той стране сильные ветры являются предвестниками сезона дождей. Куда бы он ни шел, его сопровождали всевозможные певчие птицы, эмблемы свистящих бризов. Когда он наконец исчез на дальнем востоке, он отправил обратно четырех верных юношей, которые всегда делили с ним его судьбу, «несравненно быстрых и легких на ногу», с указаниями разделить землю между ними и править ею, пока он не вернется и не восстановит свою власть. Когда он хотел обнародовать свои указы, его глашатай провозглашал их с Тцатцитепека, холма крика, с таким могучим голосом, что его можно было услышать на сто лье вокруг. Стрелы, которые он выпускал, пронзали огромные деревья, камни, которые он бросал, сравнивали с землей леса, а когда он клал руки на скалы, след был неизгладим. Тем не менее, будучи таким образом эмблемой грозы, он обладал в полной мере ее лучшими атрибутами. Встряхивая сандалии, он давал людям огонь, и мир, изобилие и богатство благословляли его подданных. Традиция гласит, что он построил много храмов Миктлантекутли, ацтекскому Плутону, и при создании солнца он убил всех других богов, ибо наступающая заря рассеивает призрачные формы ночи, и все же вся ее животворящая сила лишь приводит к увеличению числа тех, кому суждено пасть перед безжалостным ударом смерти.

Его символами были птица, змей, крест и кремень, представляющие облака, молнию, четыре ветра и удар молнии. Возможно, как Уэмак, Сильная Рука, он был богом землетрясений. Сапотеки поклонялись такому божеству под образом этого члена, вырезанного из драгоценного камня, напоминая о «Каб ул», Рабочей Руке, почитаемой майя и считающейся одним из образов Замны, их героя-бога. Человеческую руку, «этот божественный инструмент», как ее называли, рефлексирующий ум мог вполне рассматривать как учителя искусств и амулет, чья магическая сила завоевала для человека то преимущество, которое он получил в своей долгой борьбе с природой и своими собратьями.

Я мог бы далее обсудить культурный миф муисков, чей герой Бочика или Немкетеба носил другое имя — Суа, Белый, День, Восток, название, которое они также дали европейцам по их прибытии. Он научил их в самые отдаленные времена, как производить одежду, строить дома, возделывать почву и исчислять время. Когда он исчез, он разделил землю между четырьмя вождями и установил много детальных правил управления, которые с тех пор религиозно соблюдались. Или я мог бы выбрать миф карибов, чей покровитель Таму, называемый Дедушкой и Стариком Неба, был человеком светлого цвета кожи, который в старые времена пришел с востока, обучил их земледелию и искусствам и исчез в том же направлении, обещая им помощь в будущем и что после смерти он примет их души на вершине священного дерева и безопасно перенесет их в свой дом на небесах. Или из более фрагментарной мифологии более грубых народов можно было бы привести доказательства почти повсеместного принятия этих фундаментальных взглядов. Как, например, когда манданы Верхнего Миссури говорят о своем первом предке как о сыне Запада, который сохранил их во время потопа и чье одеяние всегда было из четырех молочно-белых шкур волков; и когда пима, народ долины реки Хила, рассказывают, что их место рождения было там, где восходит солнце, что там они поколениями вели радостную жизнь, пока их благодетельный первый родитель не исчез на небесах. С того времени, говорят они, Бог потерял их из виду, и они странствовали на запад и дальше на запад, пока не достигли своих нынешних мест. Или я мог бы привести в пример тупи Бразилии, которые были названы в честь первого из людей, Тупа, того, кто один пережил потоп, который был одним из четырех братьев, который описывается как старик светлого цвета кожи, un vieillard blanc, и который сейчас является их высшим божеством, правителем молнии и бури, чей голос — гром, и который является хранителем их народа. Но разве не очевидно, что эти и все подобные легенды — лишь вариации тех, что уже были проанализированы?

Таким образом, снимая слой за слоем покровы символизма и демонстрируя в центре и на вершине этих различных верований Того, кто восседает на небесах, кто приходит с зарей, кто проявляет себя в свете и буре и чьими служителями являются четыре ветра, я не воздвигаю нового бога. Древние израильтяне молились Тому, кто восседал над твердью, кто повелевал утром и заставлял зарю знать свое место, кто отвечал из вихря и чьими посланниками были четыре ветра, четыре херувима, описанные с таким богатством образов во введении к книге Иезекииля. Магометанин поклоняется «кроткому и милосердному Господу Рассвета», чья звезда на востоке, кто едет верхом на буре и чье дыхание — ветер. Первобытный человек в Новом Свете также связывал эти физические явления как продукты невидимой силы, задуманной в человеческом облике, называемой по имени, почитаемой как единая, и о которой все рассказывали один и тот же миф, различающийся лишь в неважных пассажах. Это была первобытная религия. Это не был монотеизм, ибо было много других богов; это не был пантеизм, ибо не было смешения причины с эффектами; еще меньше это был фетишизм, поклонение чувственным объектам, ибо они признавались эффектами. Это учит нас тому, что идея Бога не возникла из феноменального мира и не была погружена в него, как гласит поверхностная теория дня, но является, как давно определил Кант, убеждением в высшем и первом принципе, который связывает все явления в одно.

Один момент этих легенд заслуживает более пристального внимания из-за влияния, которое он оказал на исторические судьбы расы. Герои зари представлялись как люди светлого цвета кожи, могучие в войне, и хотя отсутствующие некоторое время, предназначенные вернуться и потребовать свою древнюю власть. Здесь было одно из тех бессознательных пророчеств, указывающих на приход белой расы с востока, которое написало судьбу красного человека огненными буквами. Историки удивлялись мгновенному краху империй Мексики, Перу, майя и натчезов перед горсткой испанских флибустьеров. Факт заключался в том, что везде, где появлялись белые, они связывались с этими древними предсказаниями о духе зари, возвращающемся, чтобы потребовать свое. Смутные и зловещие пророчества, «тексты зловещих песен», всплывали в памяти туземцев и парализовали их руки.

«Очень долгое время, — сказал Монтесума при своей первой встрече с Кортесом, — передавалось, что мы не являемся первоначальными владельцами этой земли, но пришли сюда из отдаленного региона под руководством правителя, который впоследствии оставил нас и вернулся. Мы всегда верили, что когда-нибудь его потомки придут и возобновят господство над нами. Поскольку вы из того направления, которое к восходу солнца, и служите столь великому королю, как вы описываете, мы верим, что он также наш естественный господин, и готовы подчиниться ему».

Мрачные слова Несауалькойотля, бывшего принца Тескоко, предсказывающие прибытие белых и бородатых людей с востока, которые вырвут власть из рук законных правителей и разрушат за день здание столетий, звенели у него в ушах. Но они были не столь мрачными для умов его угнетенных подданных, ибо этот день должен был освободить их от оков рабства. Поэтому, когда они впервые увидели светлокожих испанцев, они бросились в воду, чтобы обнять носы их судов, и разослали гонцов по всей стране, чтобы провозгласить возвращение Кетцалькоатля.

Благородный мексиканец был не одинок в своих предчувствиях. Когда Эрнандо де Сото, высадившись в Перу, впервые встретил Инку Уаскара, последний рассказал древнее пророчество, которое его отец Уайна Капак повторял на смертном одре, о том, что в правление тринадцатого Инки белые люди (виракочи) непревзойденной силы и доблести придут от своего отца Солнца и подчинят своей власти народы мира. «Я приказываю вам, — сказал умирающий монарх, — воздать им почести и повиновение, ибо они будут природы, превосходящей нашу».

Туземцы Гаити рассказывали Колумбу о подобных предсказаниях задолго до его прибытия. И отец Лизана сохранил на оригинальном языке майя несколько таких зловещих песнопений. Несомненно, он несколько адаптировал их для прозелитических целей, но они кажутся очень похожими на точные копии подлинных песен аборигенов, относящихся к возвращению Замны или Кукулькана, повелителя зари и четырех ветров, почитаемого в Косумеле и Паленке под знаком креста. Отрывок покажет их характер:—

“At the close of the thirteenth Age of the world,

While the cities of Itza and Tancah still flourish,

The sign of the Lord of the Sky will appear,

The light of the dawn will illumine the land,

And the cross will be seen by the nations of men.

A father to you, will He be, Itzalanos,

A brother to you, ye natives of Tancah;

Receive well the bearded guests who are coming,

Bringing the sign of the Lord from the daybreak,

Of the Lord of the Sky, so clement yet powerful.”189-1

Старые писатели, Гомара, Когольюдо, Вильягутьерре, приложили усилия, чтобы собрать другие примеры этого предчувствия прибытия и господства белой расы. Поздние историки, модно недоверчивые к тому, что они не могут объяснить, обошли их молчанием. Что они существовали, не может быть сомнений, и что они возникли тем способом, который я изложил, почти доказано тем фактом, что в Мексике, Боготе и Перу белых сразу называли собственными именами героев Зари: Суа, Виракочи и Кетцалькоатли.

Когда церковь Рима безжалостно сокрушила религии Мексики и Перу, всякая надежда на возвращение Кетцалькоатля и Виракочи погибла вместе с институтами, основателями которых они были мифически. Но это было лишь для того, чтобы возникнуть под новыми воплощениями и поздними именами. Столь же бесполезно запрещать сердцу юности расцветать в нежной любви, как и угнетенным национальностям лелеять веру в то, что какой-то идеальный герой, какой-то королевский человек, еще восстанет, и разобьет вдребезги их оковы, и поведет их к славе и чести.

Когда имя Кетцалькоатля больше не звучало с теокалли Чолулы, его место заняло имя Монтесумы. От океана до океана и от реки Хила до Никарагуанского озера почти каждый народ аборигенов до сих пор хранит память о Монтесуме, не как о последнем несчастном правителе исчезнувшего государства, а как о принце их золотой эры, их Сатурнова века, повелителе ветров и вод и основателе их институтов. Когда в глубине тропических лесов антиквар выкапывает какую-нибудь статую с серьезным выражением лица, туземцы шепчут друг другу: «Монтесума! Монтесума!» В легендах Нью-Мексико он — основатель пуэбло, и им доверил охрану священного огня. Уходя, он посадил дерево и велел им хорошо следить за ним, ибо когда это дерево упадет и огонь погаснет, тогда он вернется с далекого Востока и поведет свой верный народ к победе и власти. Когда нынешнее поколение видело, как их земля миля за милей ускользает в алчные руки янки — когда новые и странные болезни опустошали их дома — наконец, когда в 1846 году священное дерево было повалено, а хранитель священного огня был найден мертвым на его холодном пепле, тогда они подумали, что час избавления настал, и каждое утро на самой заре наблюдатель поднимался на крыши домов и долго и тревожно всматривался в светлеющий восток, надеясь увидеть благородную фигуру Монтесумы, продвигающуюся сквозь утренние лучи во главе победоносной армии.

Стоная под железным правлением испанцев, перуанцы не хотели верить, что последний из инков погиб изгоем и странником в лесах Кордильер. Столетиями они цеплялись за убеждение, что он лишь удалился в другое могущественное королевство за горами и в должное время вернется и сметет высокомерного кастильца обратно в океан. В 1781 году метис Хосе Габриэль Кондорканки из провинции Тинта воспользовался этим сильным заблуждением и, повязав вокруг лба алую ленту инков, провозгласил себя давно потерянным инкой Тупаком Амару и истинным сыном солнца. Тысячи индейцев стекались к его знамени, и во главе их он вышел в поле, поклявшись истребить каждую душу ненавистной расы. Наконец схваченный испанцами и приговоренный к публичной казни, он внушил своим последователям столь глубокое почтение, их вера в его притязания была столь полна, что, не устрашенные угрозами солдат, они падали ниц перед этим последним из сынов солнца, когда он проходил к позорной смерти.

Эти причудливые воспоминания, эти необоснованные надежды, столь смутные, столь детские — пусть никто не отмахивается от них как от лепета невежества. Рассматриваемые в их широчайшем значении как характеристики рода человеческого, они имеют интерес выше любой истории, за пределами любой поэзии. Они указывают на признанное несоответствие между тем, что есть человек, и тем, чем он чувствует, что должен быть, обязан быть; они — негодующие протесты расы против согласия со злом мира как с законом мира; они — бессвязные выражения тех стремлений к более благородным условиям существования, которые никакая дикость, никакое невежество, ничто, кроме ложного и лживого просвещения, не может полностью погасить.

162-1 Культ меда — это обычный религиозный ритуал алгонкинов. Он состоит главным образом в демонстрации ловкости рук, а также в колдовстве и изгнании демонов. Джоссакид — это вдохновенный пророк, который получает свою силу непосредственно от высших духов, а не как медавин, путем обучения и практики.

164-1 Об этих подробностях см. Rel. de la Nouv. France, 1667, стр. 12, 1670, стр. 93; Charlevoix, Journal Historique, стр. 344; Schoolcraft, Indian Tribes, v. стр. 420 и сл., и Alex. Henry, Travs. in Canada and the Ind. Territories, стр. 212 и сл. Это, безусловно, лучшие ссылки из многих, которые можно было бы предоставить. Можно также обратиться к History of the Ojibway Indians Питера Джонса, стр. 35.

Science of Language, Second Series, стр. 518.

Диалектные формы в языке алгонкинов для обозначения белого цвета: wabi, wape, wompi, waubish, oppai; для утра: wapan, wapaneh, opah; для востока: wapa, waubun, waubamo; для рассвета: wapa, waubun; для дня: wompan, oppan; для света: oppung и многие другие, подобные им. В абнакском диалекте wanbighen, «он белый», является общепринятым идиоматическим выражением для обозначения наступления рассвета (Vetromile, The Abnakis and their History, стр. 27: Нью-Йорк, 1866). Утрата в составе слова гласного звука, представленного в английском языке буквой w, а у французских авторов — цифрой 8, подтверждается частыми аналогиями.

Schoolcraft, Algic Researches, i, стр. 135–142.

Имена четырех братьев, Вабун, Кабун, Кабибонокка и Шавано, на языке алгонкинов обозначают как стороны света, так и ветры, дующие с них. В другой версии легенды, впервые записанной отцом Де Сметом и процитированной Скулкрафтом без указания источника, это Нанабуджо, Чипиапус, Вабоссо и Чакекенапок. См. в подтверждение текста: Schoolcraft, Algic Res., ii, стр. 214; De Smet, Oregon Missions, стр. 347.

Narrative of John Tanner, стр. 351.

Schoolcraft, Algic Res., i, стр. 216.

Narrative of John Tanner, стр. 354.

Сравните Rel. de la Nouv. France, 1634, стр. 14, 1637, стр. 46, со Schoolcraft, Ind. Tribes, v, стр. 419. Kichigouai — это то же самое слово, что и Gizhigooke, согласно другой орфографии.

Имена I8skeha и Ta8iscara я берусь отождествить с онейдскими owisske или owiska — «белый» и tetiucalas (tyokaras, tewhgarlars, могаукский) — «темный» или «тьма». Префикс i в слове owisske — это безличная форма третьего лица единственного числа; суффикс ha придает значение будущего времени, так что i-owisske-ha или iouskeha означает «он собирается стать белым». Бребёф приводит похожий пример: gaon — «старый»; a-gaon-ha — «он собирается стать старым» (Rel. Nouv. France, 1636, стр. 99). Но «он собирается стать белым» для ирокезов означало, что вот-вот появится рассвет, точно так же, как wanbighen, «он белый», для абнаков (см. примечание на стр. 166), и как эскимосы говорят kau ma wok, «он белый», чтобы выразить, что наступил день (Richardson’s Vocab. of Labrador Eskimo в его Arctic Expedition). Следовательно, то, что Иоскеха является олицетворением света рассвета, не подлежит сомнению.

Орфография Бребёфа — aataentsic. Это можно проанализировать следующим образом: корень aouen — «вода»; префикс at — «il y a quelque chose là dedans» (там что-то есть); ataouen — «купаться»; отсюда происходит форма ataouensere. (См. Bruyas, Rad. Verb. Iroquæor., стр. 30, 31.) Здесь снова отчетливо проявляется мифологическая роль луны как богини воды.

Это служит примером единообразия, преобладавшего в символизме Нового Света. Ацтеки поклонялись богине воды в образе лягушки, вырезанной из цельного изумруда, или в человеческом облике, но держащей в руке лист кувшинки, украшенный лягушками. (Brasseur, Hist. du Mexique, i, стр. 324.)

Rel. de la Nouv. France, 1636, стр. 101.

Rel. de la Nouv. France, 1671, стр. 17. Кьюсик пишет это как Tarenyawagon и переводит как «Держатель небес». Но это имя, очевидно, является сложным словом, состоящим из garonhia — «небо», смягченного в онондагском диалекте до taronhia (см. словари Галлатина под словом «небо»), и wagin — «я прихожу».

Ὁ Θεος φως εστι, Первое соборное послание Иоанна, 1:5. Любопытной аналогией этим мифам является миф эскимосов Гренландии. В начале, рассказывают они, было два брата, один из которых сказал: «Будет ночь и будет день, и люди будут умирать один за другим». Но второй сказал: «Не будет дня, а будет только ночь все время, и люди будут жить вечно». У них была долгая борьба, но здесь снова тот, кто любил тьму больше, чем свет, был побежден, и день восторжествовал. (Nachrichten von Grönland aus einem Tagebuche vom Bischof Paul Egede, стр. 157: Копенгаген, 1790. Дата записи — 1738 год.)

Я без колебаний принимаю этимологию этого слова, предложенную и обоснованную выдающимся исследователем алгонкинских языков преподобным Юджином Ветромайлом, от wanb — «белый» или «восток» и naghi — «предки» (The Abnakis and their History, стр. 29: Нью-Йорк, 1866).

Белый свет, отмечает Гёте, имеет в себе нечто радостное и облагораживающее; он обладает «eine heitere, muntere, sanft reizende Eigenschaft» (веселым, бодрым, мягко возбуждающим свойством). Farbenlehre, разделы 766, 770.

Hist. of the N. Am. Indians, стр. 159.

La Hontan, Voy. dans l’Amér. Sept., ii, стр. 42.

«Blanco pizote», Ximenes, стр. 4, Vocabulario Quiché, s. v. zak. На крайнем севере эскимосский язык представляет ту же аналогию. День, утро, яркий, свет, молния — все они происходят от одного корня (kau), означающего «белый» (Richardson, Vocab. of Labrador Eskimo).

Некоторые их фрагменты можно найти в Campanius, Acc. of New Sweden, 1650, книга iii, глава 11, и в Byrd, The Westover Manuscripts, 1733, стр. 82. В обоих случаях утверждалось, что это были белые бородатые люди; последнее, вероятно, является более поздней чертой легенды.

Я уже объяснил, что Con или Cun означает «гром», Con tici — мифический сосуд грома. Пачакама, несомненно, как предположил г-н Леонс Ангранд, происходит от ppacha — «источник» и camà — «все», то есть «Источник всего сущего» (Desjardins, Le Pérou avant la Conq. Espagnole, стр. 23, примечание). Но он и все другие авторы ошибались, считая это слово идентичным Pachacámac, и последнее не может означать «творец мира», как его постоянно переводили. Это причастное прилагательное от pacha — «место», особенно «мир», и camac — причастие настоящего времени от camani — «я оживляю», от которого также происходит camakenc — «душа», и означает «оживляющий мир». Оно никогда не использовалось как собственное имя. Следующие хореические строки из поэмы на языке кечуа, переведенной в предыдущей главе, показывают его истинное значение и правильное ударение:

Pāchă rūrăc,
World creating,

Pāchă cāmăc,
World animating,

Viracocha,
Viracocha,

Camasunqui,
He animates thee.

Последнее слово — это второе переходное время, настоящее время глагола camani, в то время как camac — его причастие настоящего времени.

Ulloa, Mémoires Philosophiques sur l’Amérique, i, стр. 105.

Acosta, Hist. of the New World, кн. v, гл. 4, кн. vi, гл. 19, англ. пер., 1704.

Название происходит от tampu, искаженного испанцами в tambo — «постоялый двор», и paccari — «утро», или paccarin — «рассветает», что также имеет переносное значение «рождается». Поэтому оно может означать либо «Обитель рассвета», либо, как обычно переводили испанцы, «Дом рождения» или «Дом происхождения», Casa de Producimiento.

Имена, данные Бальбоа (Hist. du Pérou, стр. 4) и Монтесиносом (Ancien Pérou, стр. 5), — это Манко, Кача, Аука, Учу. Значение имени Манко неизвестно. Остальные означают, соответственно, «посланник», «враг» или «предатель» и «маленький». Миф о Виракоче приведен в его наиболее древней форме Хуаном де Бетансосом в Historia de los Ingas, составленной в первые годы завоевания на основе оригинальных песен и легенд. Он процитирован в Garcia, Origen de los Indios, lib. v, cap. 7. Бальбоа, Монтесинос, Акоста и другие также предоставили мне некоторые сведения. Можно ли сомневаться в том, что Атачучу, упомянутый в последней главе, был еще одним именем Виракочи? Это весьма вероятно.

Hist. des Incas, liv. iii, chap. 25.

Оно состоит из vira — «жир», «пена» (что, возможно, сродни yurac — «белый») и cocha — «пруд» или «озеро».

См. Desjardins, Le Pérou avant la Conq. Espagnole, стр. 67.

Gomara, Hist. de las Indias, cap. 119, у Мюллера.

Brasseur, Hist. du Mexique, i, стр. 302.

Нет никаких оснований придавать этому признаку какое-либо значение. Борода не была чем-то необычным среди ацтеков и многих других народов Нового Света. Считалось, что она придает внешности достоинство, и поэтому Саагун в своем описании мексиканских идолов неоднократно упоминает их бороды, а Мюллер приводит различных авторов, чтобы показать, что жрецы носили их длинными и густыми (Amer. Urreligionen, стр. 429). Не только сам Кетцалькоатль, как сообщалось, был светлокожим — даже белым, — но и историк-креол Иштлильшочитль говорит, что старые легенды утверждали, будто все тольтеки, уроженцы Толлан, или Тулы, как означает их имя, были такими же. Более того, Ацтлан, традиционная родина науа, или собственно ацтеков, буквально означает «белая земля», согласно одному из наших лучших авторитетов (Buschmann, Ueber die Aztekischen Ortsnamen, 612: Берлин, 1852).

Kingsborough, Antiquities of Mexico, v, стр. 109.

Миф о Кетцалькоатле я взял главным образом из Sahagun, Hist. de la Nueva España, lib. i, cap. 5; lib. iii, caps. 3, 13, 14; lib. x, cap. 29; и Torquemada, Monarquia Indiana, lib. vi, cap. 24. Следует помнить, что легенды киче определенно отождествляют его с Тохилем из Центральной Америки (Le Livre Sacré, стр. 247).

Padilla Davila, Hist. de la Prov. de Santiago de Mexico, lib. ii, cap. 89.

Cogolludo, Hist. de Yucathan, lib. iv, cap. 8.

Его также называют Идакансас и Немтерекетаба. Некоторые настаивали на различии между Бочикой и Суа, что, однако, не было доказано. Лучшими авторитетами по мифологии муисков являются Пьедраита, Hist. de las Conq. del Nuevo Reyno de Granada, 1668 (которого копирует Гумбольдт, Vues des Cordillères, стр. 246 и сл.), и Симон, Noticias de Tierra Firme, часть ii, в Kingsborough’s Mexico.

D’Orbigny, L’Homme Américain, ii, стр. 319, и Rochefort, Hist. des Isles Antilles, стр. 482 (Waitz). Имя имеет различные варианты написания: Таму, Тамёй, Таму, Итамулу и т. д. Возможно, Амаливака индейцев Ориноко — это еще одна форма. Этот персонаж даже в деталях во многом соответствует Таму островных карибов.

Catlin, Letters and Notes, письмо 22.

Journal of Capt. Johnson, в Emory, Reconnoissance of New Mexico, стр. 601.

М. де Шаранси в Revue Américaine, ii, стр. 317. Можно заметить, что Tupa на языке кечуа означает «господин» или «королевский». Отец Ольгин приводит в качестве примера â tupa Dios — «О Господь Бог» (Vocabulario Quichua, стр. 348: Ciudad de los Reyes, 1608). В диалектах киче tepeu является одним из обычных наименований божества, которое также переводится как «господин» или «правитель». Мы еще недостаточно продвинулись в изучении американской филологии, чтобы делать какие-либо выводы из этих сходств, но их не следует упускать из виду.

Cortes, Carta Primera, стр. 113, 114.

Sahagun, Hist. de la Nueva España, lib. xii, caps. 2, 3.

La Vega, Hist. des Incas, lib. ix, cap. 15.

Peter Martyr, De Reb. Oceanicis, Dec. iii, lib. vii.

Lizana, Hist. de Nuestra Señora de Itzamal, lib. ii, cap. i, в Brasseur, Hist. du Mexique, ii, стр. 605. Пророчества принадлежат жрецу, который носил титул — не имя — chilan balam, чьими обязанностями были гадание и астрология. Считается, что стих датируется примерно 1450 годом и был очень хорошо известен по всему Юкатану. Число тринадцать, которое во многих из этих пророчеств является предполагаемым пределом нынешнего порядка вещей, несомненно, происходит из наблюдения, что тринадцать лун составляют один солнечный год.

Squier, Travels in Nicaragua, ii, стр. 35.

Whipple, Report on the Ind. Tribes, стр. 36. Эмори, Recon. of New Mexico, стр. 64. Последний добавляет, что среди индейцев пуэбло, апачей и навахо имя Монтесумы «так же знакомо, как нам имя Вашингтона». Это тем более любопытно, что ни индейцы пуэбло, ни другие упомянутые племена никоим образом не связаны с ацтекской расой по языку, как показал д-р Бушман, Die Voelker und Sprachen Neu Mexico’s, стр. 262.

Humboldt, Essay on New Spain, кн. ii, гл. vi, англ. пер.; Ansichten der Natur, ii, стр. 357, 386.

ГЛАВА VII.

МИФЫ О СОТВОРЕНИИ МИРА, ПОТОПЕ, ЭПОХАХ ПРИРОДЫ И ПОСЛЕДНЕМ ДНЕ.

Космогонии обычно изображают действие Духа на Воды. — Мифы маскоги, атапасков, киче, миштеков, ирокезов, алгонкинов и других. — Миф о потопе как бессознательная попытка примирить сотворение во времени с вечностью материи. — Доказательство этого из американской мифологии. — Характеристики американских мифов о потопе. — Спасенный персонаж обычно является первым человеком. — Число семь. — Их Арараты. — Роль птиц. — Смешение языков. — Ацтекские, киче, алгонкинские, тупи и древнейшие санскритские мифы о потопе. — Вера в Эпохи Природы как дальнейший результат этой попытки примирения. — Ее формы у перуанцев, майя и ацтеков. — Ожидание Конца Света как следствие этой веры. — Взгляды различных народов.

Если бы разум мог довольствоваться верой в то, что вселенная всегда была такой, какая она есть сейчас, это избавило бы от многих раздумий. Таково удобное состояние эскимосов, «копателей корней» в Калифорнии, самых грубых образцов человечества повсюду. Бесполезно спрашивать их историю сотворения мира, ибо, подобно точильщику ножей из известной антиякобинской сатиры, им нечего рассказать. Им никогда не приходило в голову, что у земли было начало или что она претерпевала какие-либо изменения, кроме смены времен года. Но как только разум начинает размышлять, а интеллект — заниматься темами более высокими, чем потребности тела, закон причинности проявляет свою силу, и человек из тех материалов, что у него под рукой, создает для себя Теорию Вещей.

Какими были эти материалы, было показано в последних главах. Простая первобытная субстанция, божество, чтобы придать ей форму, — вот требования любой космогонии. Относительно первого ни один народ никогда не сомневался. Все согласны с тем, что до начала времен вода удерживала все остальное в растворе, покрывала и скрывала все. Причины этого предполагаемого приоритета воды уже затрагивались. Если племя жило у какого-то великого моря, можно представить и другие. Земля ограничена, заселена, стабильна; океан изменчив, пуст, безграничен. Он ненасытно поглощает все дожди и реки, гасит солнце и луну в своих темных чертогах и неистовствует против своих границ, как хищный зверь. Благоговение и страх — вот чувства, которые он внушает; в арийских языках его синонимы — «пустыня» и «ночь». Он производит впечатление необъятности, бесконечности, бесформенности и бесплодной изменчивости, что хорошо подходит для понятия хаоса. Он бесплоден, принимает все вещи, ничего не производя. Отсюда необходимость творческой силы, чтобы воздействовать на него, как бы оплодотворить его бесплодные зародыши. Некоторые космогонии находят это в одном, другие — в другом олицетворении божества. Самое распространенное из всех — это ветер или его эмблема, птица, типы дыхания жизни.

Таким образом, почтенная запись в Книге Бытия, переведенная в авторизованной версии как «и Дух Божий носился над водою», может с равной точностью быть передана как «и могучий ветер витал над поверхностью вод», представляя картину первобытного океана, оплодотворенного ветром в образе птицы. Орел, который в финском эпосе «Калевала» парил над волнами и высиживал землю, яйцо, которое в китайской легенде плавало туда-сюда, пока не выросло в континент, великан Имир, «шуршащий» (как ветер в деревьях), из плоти которого, как говорит Эдда, наш земной шар был сделан и пущен плавать, как пылинка в огромном море между Муспельхеймом и Нифльхеймом, — все это одна и та же история, повторяемая разными народами в разные эпохи. Но зачем брать иллюстрации из Старого Света, когда их так много в Новом?

До сотворения мира, говорили маскоги, было видно только огромное количество воды. Два голубя летали туда-сюда над ее волнами и наконец заметили травинку, поднимающуюся над поверхностью. Вслед за этим постепенно появилась суша, и острова и континенты приняли свои нынешние очертания. Является ли это подлинным мифом аборигенов — вопрос спорный. Никаких сомнений нет относительно мифа атапасков. С поразительным единодушием большинство северо-западных ветвей этого племени ведут свое происхождение от ворона, «могучей птицы, чьи глаза были огнем, чьи взгляды были молнией, а хлопанье крыльев — громом. При его спуске к океану земля мгновенно поднялась и осталась на поверхности воды. Затем эта всемогущая птица вызвала к жизни все разнообразие животных».

Очень похожа, но с большей поэтической отделкой, легенда киче:

«Это первое слово и первая речь. Не было ни людей, ни животных; ни птиц, ни рыб, ни крабов, ни палки, ни камня, ни долины, ни горы, ни стерни, ни леса, ничего, кроме неба. Лик земли был скрыт. Не было ничего, кроме безмолвного моря и неба. Не было ничего соединенного, ни звука, ни чего-либо, что шевелилось бы; никого, кто творил бы зло, ни грохота в небесах, ни ходящего по земле; только безмолвные воды, только умиротворенный океан, только он в своем спокойствии. Не было ничего, кроме тишины, и покоя, и тьмы, и ночи; ничего, кроме Создателя и Формовщика, Метателя, Птицы-Змея. В водах, в прозрачных сумерках, покрытые зелеными перьями, спали матери и отцы».

Над этим пронесся Хуракан, могучий ветер, и воскликнул: «Земля!», и тотчас появилась твердая суша.

Картинные письмена миштеков сохранили похожую космогонию: «В год и в день облаков, прежде чем были годы или дни, мир лежал во тьме; все вещи были без порядка, и вода покрывала слизь и тину, которыми тогда была земля». Усилиями двух ветров, называемых по астрологическим ассоциациям «Девять Змей» и «Девять Пещер», олицетворенных один как птица, а другой как крылатый змей, воды отступили, и земля высохла.

В птицах, которые здесь играют столь заметные роли, мы не можем не узнать ветры и облака; но особенно темную грозовую тучу, парящую в пространстве в начале вещей, самую убедительную эмблему воздушных сил. Они являются символами того божества, которое воздействовало на пассивные и бесплодные воды, причем подходящим результатом стало создание вселенной. Могли использоваться и другие символы божественного, и смысл оставался бы тем же. Или, если бы воображение было слишком беспомощным, чтобы предложить какие-либо, от них можно было бы отказаться, и их место заняли бы чисто природные силы. Так, лишенные воображения ирокезы рассказывали, что когда их первобытная прародительница была сброшена с неба своим разгневанным супругом, земли, чтобы принять ее, еще не было, но она «внезапно забурлила под ее ногами и стала расти, так что вскоре стала видна целая страна». Или что некоторые земноводные животные — бобр, выдра и ондатра — увидев ее падение, поспешили нырнуть и принести достаточно ила, чтобы построить остров для ее проживания. Ондатра также является простым механизмом в космогонии такали северо-западного побережья, осейдж и некоторых алгонкинских племен.

Последние, действительно, были достаточно проницательны, чтобы понять, что в таком рассказе на самом деле нет никакого сотворения. Суши не хватало, но земля была там, хотя и скрытая безграничными водами. Следовательно, они отчетливо говорили о действии ондатры по вынесению ее на поверхность как только о формировании. Мичабо направил ее, и из ила сформировал острова и материк. Но когда вопрос о сотворении был поднят, они ответили, что ничего об этом не знают, или прямо ответили спрашивающему, что он говорит чепуху. Их миф, почти идентичный мифу их соседей, был признан ими не сотворением, а только реконструкцией; очень здравое различие, но имеющее важнейшее следствие. Реконструкция предполагает предыдущее существование. Они чувствовали это и могли что-то сказать о земле, предшествовавшей этой нашей, но без света или человеческих обитателей. Озеро прорвало свои границы и затопило ее полностью. Это, очевидно, не что иное, как простая и скудная выдумка, придуманная для объяснения происхождения первобытного океана. Но заметьте это хорошо, ибо это зародыш тех удивительных мифов об Эпохах Природы, катастрофах вселенной, потопах воды и огня, которые так сильно завладели человеческим воображением в каждой стране и в каждую эпоху.

Цель, с которой это дополнение было сделано к более простой легенде, достаточно ясна. Это было сделано, чтобы избежать дилеммы сотворения из ничего, с одной стороны, и вечности материи — с другой. Ex nihilo nihil — это афоризм, признанный как глубочайшими метафизиками, так и самыми грубыми дикарями. Но другой рог дилеммы был не легче. Избежать принятия теории о том, что мир всегда был таким, как сейчас, было единственной целью легенды о его формировании. Поскольку любая лемма противоречит фундаментальным законам мышления, это избавление было охотно принято, и, по выражению Прескотта, люди «искали облегчения от гнетущей идеи вечности, разбивая ее на отдельные циклы или периоды времени». Тщетная, но характерная попытка амбициозного человеческого разума! Индуистский философ примиряет со своим разумом подвешенность мира в пространстве, воображая, что он поддерживается слоном, слон — черепахой, а черепаха — змеем. Мы смеемся над индусом и воображаем, что уменьшаем трудность, объясняя, что он вращается вокруг солнца, а солнце — вокруг какой-то далекой звезды. Точно так же общий разум человечества находит некоторое удовлетворение в предположении о мире или ряде миров, предшествующих нынешнему, тем самым избегая неразрешимой загадки сотворения, удаляя ее бесконечно во времени.

Поддержку, которую эти взгляды получают от присутствия морских раковин на возвышенностях или от слабых воспоминаний о местных геологических потрясениях, я оцениваю очень низко. Дикари не являются индуктивными философами, и только чудом они могли сохранить память даже о самой страшной катастрофе дольше нескольких поколений. И не произошло ничего подобного в пределах истории, что имело бы достаточный масштаб, чтобы произвести очень постоянное или широко распространенное впечатление. Не физика, а метафизика является возбуждающей причиной этих верований в периодические потрясения земного шара. Идея материи не может быть отделена от идеи времени, а время и вечность — противоречивые термины. Обычные слова показывают эту связь. Мир (World), например, в старом языке waereld, от корня «носить», по этимологии означает век или цикл (Гримм).

В сущности, миф о сотворении мира нигде не встречается у первобытных народов. Он кажется противным их разуму. Суша и живая жизнь имели начало, но не материя. Ряд конструкций и разрушений можно удобно предположить для них. Аналогия природы, видимая в весенних цветах, пробивающихся после запустения зимы, в саженце, прорастающем из упавшего ствола, в жизни, повсюду восстающей из смерти, предполагает такой взгляд. Отсюда возникла вера в Эпохи Природы, разработанная древними философами в Циклы стоиков, Великие Дни Брахмы, долгие периоды времени, завершающиеся всеобщими разрушениями, Катаклизмами и Экпирозисами вселенной. Некоторые думали, что в них погибают все существа; другие — что немногие выживают. Этот последний и более распространенный взгляд является источником мифа о потопе. Насколько знакомы были такие спекуляции аборигенам Америки, есть много доказательств.

Ранние алгонкинские легенды не говорят о допотопной расе или о какой-либо семье, которая спаслась от вод. Мичабо, дух рассвета, их верховное божество, существовал один и своей силой сформировал и заселил его. Не предполагали, что кто-то спасся, и их соседи, дакота, хотя и были тверды в вере, что земной шар когда-то был уничтожен водами. Тот же взгляд разделяли никарагуанцы и ботокуды Бразилии. Последние приписывали его разрушение луне, время от времени падающей на землю.

Однако самым распространенным мнением было то, что некоторые немногие спаслись от опустошительной стихии одним из тех способов, которые наиболее знакомы рассказчику: взойдя на какую-то гору, на плоту или каноэ, в пещере или даже взобравшись на дерево. Несомненно, некоторые из этих легенд были изменены христианским учением; но многие из них настолько связаны с местными особенностями и древними религиозными церемониями, что ни один беспристрастный исследователь не может приписать их полностью этому источнику, как это сделал профессор Фатер, даже если бы авторитеты для многих из них были менее заслуживающими доверия, чем они есть. Нет более распространенных реликвий в традиционном фольклоре красной расы. Почти каждый старый автор цитирует одну или несколько из них. Они представляют большое единообразие в общих чертах, и вместо того, чтобы заниматься повторениями, представляющими мало интереса, их можно более плодотворно изучать в совокупности, чем в деталях.

Подавляющее большинство представляет последнее разрушение мира как произошедшее от воды. Однако немногие, такие как такали северо-западного побережья Тихого океана, юрукаре боливийских Кордильер и мбокоби Парагвая, приписывают его всеобщему пожару, который пронесся по земле, поглотив все живое, кроме немногих, нашедших убежище в глубокой пещере. Более распространенное мнение о погружении в воду породило те предания о всемирном потопе, которые так часто записывались путешественниками и многими считались воспоминаниями о потопе Ноя.

Действительно, есть некоторые моменты поразительного сходства между мифами о потопе Азии и Америки. Особенностью последних называли то, что в них спасенный персонаж всегда является первым человеком. Это, хотя и не без исключений, безусловно, общее правило. Но эти первые люди обычно были высшими божествами, известными своим народам, единственными творцами мира и хранителями расы.

Более того, в древнейшей санскритской легенде о потопе в «Шатапатха-брахмане» Ману также является первым человеком и своими собственными усилиями создает потомство.

Более поздний санскритский труд приписывает Ману семь риши, или сияющих, в качестве спутников. Семь было также числом людей в ковчеге Ноя. Довольно любопытно, что один мексиканский и один ранний перуанский миф называют ровно семь человек, спасшихся в их потопах. Это совпадение возникает из мистических сил, приписываемых числу семь, происходящих из его частого появления в астрологии. Доказательство этого видно при сравнении более поздних и более ранних версий этого мифа, либо в книге Бытия, где последняя отличается использованием слова Элохим вместо Иеговы, либо санскритского рассказа в «Шатапатха-брахмане» с рассказами в более поздних Пуранах. В обоих случаях число семь почти или совсем не встречается в самой старой версии, в то время как оно постоянно повторяется в версиях более поздних дат.

Как гора, или, скорее, горная цепь Арарат, почиталась везде, где были известны семитские рассказы, так и в Америке высоты указывались с подобающим благоговением как те, на которых сохранились немногие выжившие после ужасных сцен потопа. На Ред-Ривер возле деревни каддо была одна из них, небольшая естественная возвышенность, «которой все индейские племена на большом расстоянии вокруг воздают благоговейное почтение», согласно д-ру Сибли. Серро-Настарни на Рио-Гранде, пик Старого Зуни в Нью-Мексико, пик Кольуакан на побережье Тихого океана, гора Апоала в Верхней Миштеке и гора Неба в провинции Гуайми — вот некоторые из многих возвышенностей, которые, как утверждают соседние народы, были местами убежища для их предков, когда разверзлись источники великой бездны.

Одно из мексиканских преданий, рассказанных Торквемадой, отождествляло это с горой Тлалок в земном раю и добавляло, что один из семи полубогов, спасшихся, начал пирамиду Чолулы в память об этом. Он намеревался, чтобы ее вершина достигла облаков, но боги, разгневанные его самонадеянностью, разогнали строителей молнией. Это имеет подозрительное сходство с библейскими историями. Столь же баснословным было отступление арауканов. Это была трехглавая гора, обладавшая свойством плавать по воде, называемая Тег-Тег, «Громовержец». Они верили, что она сохранит их в следующем катаклизме, как это было в последнем, и поскольку единственным ее неудобством было то, что она подходила слишком близко к солнцу, они всегда держали под рукой деревянные чаши, чтобы использовать их как зонтики.

Тесная связь, которая когда-то существовала между мифами о потопе и мифами о сотворении мира, иллюстрируется ролью, отведенной птицам во многих из них. Они летают туда-сюда над волнами, прежде чем появится какая-либо земля, хотя они в значительной степени теряют значение «вынесения ее на свет», приписываемое им в космогониях как эмблемам божественного духа. Голубь в еврейском рассказе появляется в рассказе алгонкинов как ворон, которого Мичабо послал искать землю, прежде чем ондатра принесла ее ему со дна. Ворон также в атапаскском мифе спас их предков от всеобщего потопа, и в этом случае он отчетливо отождествляется с могучей громовой птицей, которая в начале приказала земле подняться из глубин. Подобно Прометею, он принес огонь с небес и спас их от второй смерти от холода. Точно такие же благодетельные действия приписывались натчезами маленькой красной птице-кардиналу, а манданами и чероки активное участие в событии приписывалось диким голубям. Навахо и ацтеки думали, что вместо того, чтобы утонуть в водах, человеческий род превратился в птиц и таким образом спасся. Во всех этих и подобных легендах птица является реликтом космогонического мифа, который объяснял происхождение мира действием ветров, под образом птицы, на первобытный океан.

Мексиканский Кодекс Ватиканус № 3738 представляет после картины потопа птицу, сидящую на вершине дерева, а у его подножия — людей, марширующих строем. Это было истолковано как означающее, что после потопа люди были немыми, пока голубь не распределил между ними дар речи. Племена Нью-Мексико рассказывали, что все, кроме вождя тех, кто спасся на горах, потеряли дар речи от ужаса, а киче — что допотопная раса была «марионетками, людьми из дерева, без интеллекта или языка». Эти истории, так близко напоминающие историю о смешении языков у Вавилонской или Борсиппской башни, сомнительны по своей достоверности. Первая является совершенно ошибочной интерпретацией, как показал сеньор Рамирес, директор Музея древностей в Мехико. Название птицы на ацтекском языке было идентично слову «отправление», и именно это является его значением на картине.

Истории о великанах в дни оные, фигуры могучих пропорций, вырисовывающиеся сквозь туман веков, являются общим достоянием каждого народа. У мексиканцев и перуанцев они были, как и у других, но их связь с легендами о потопе и сотворении мира является случайной и вторичной. Если бы дело обстояло иначе, это не предложило бы никакой дополнительной точки сходства с еврейским мифом, ибо слово, переведенное как «великаны» во фразе «и были великаны в те дни», не имеет такого значения в оригинале. Это ошибка, которая прокралась в Септуагинту и с тех пор лелеется вместе со многими другими в принятом тексте.

Несколько образцов послужат примерами всех этих американских мифов о потопе. Аббат Брассер перевел один из Кодекса Чимальпопока, труда на языке науатль Древней Мексики, написанного примерно через полвека после завоевания. Он гласит:

«И этот год был годом Ce-calli, и в первый день все было потеряно. Сама гора была погружена в воду, и вода оставалась спокойной пятьдесят две весны.

«Теперь, ближе к концу года, Титлахуан предупредил человека по имени Ната и его жену по имени Нена, сказав: «Больше не делай пульке, но немедленно выдолби большой кипарис и войди в него, когда в месяце Tozoztli вода приблизится к небу». Они вошли в него, и когда Титлакауан закрыл дверь, он сказал: «Ты будешь есть только один початок маиса, и твоя жена тоже только один».

«Как только они закончили [есть], они вышли, и вода была спокойной; ибо бревно больше не двигалось; и открыв его, они увидели много рыб.

«Затем они развели огонь, потирая друг о друга куски дерева, и зажарили рыбу. Боги Цитлаллиникуэ и Цитлаллатонак, глядя вниз, воскликнули: «Божественный Господь, что означает этот огонь внизу? Почему они так дымят небеса?»

«Тотчас спустился Титлакауан Тескатлипока и начал браниться, говоря: «Что делает здесь этот огонь?» И схватив рыб, он вылепил их задние части и изменил их головы, и они были тотчас превращены в собак».

Тот, что найден в часто цитируемых легендах киче, гласит:

«Тогда по воле Сердца Небес воды вздулись, и великий потоп обрушился на деревянных человечков. Ибо они не думали и не говорили о Создателе, который создал их и который стал причиной их рождения. Они утонули, и густая смола упала с небес.

«Птица Xecotcovach вырвала им глаза; птица Camulatz отрезала им головы; птица Cotzbalam пожирала их плоть; птица Tecumbalam ломала их кости и сухожилия и растирала их в порошок».

«Потому что они не думали о своей Матери и Отце, Сердце Небес, чье имя Хуракан, поэтому лик земли потемнел и начался проливной дождь, идущий днем, идущий ночью.

«Тогда все виды существ, малые и великие, собрались вместе, чтобы оскорблять людей в лицо; и все говорили: их жернова, их тарелки, их чашки, их собаки, их куры.

«Сказали собаки и куры: «Очень плохо вы обращались с нами, и вы кусали нас. Теперь мы кусаем вас в ответ».

«Сказали жернова: «Очень сильно мы были мучимы вами, и ежедневно, ежедневно, ночь и день, это было «скрип, скрип, визг, визг» ради вас. Теперь вы сами почувствуете нашу силу, и мы перемелем вашу плоть и сделаем муку из ваших тел», — сказали жернова.

«И вот что сказали собаки: «Почему вы не давали нам нашу пищу? Как только мы приближались, вы прогоняли нас, и палка всегда была под рукой, когда вы ели, потому что, право, мы не могли говорить. Теперь мы используем наши зубы и съедим вас», — сказали собаки, разрывая их лица.

«И чашки и блюда сказали: «Боль и страдание вы причиняли нам, коптя наши верхушки и бока, готовя нас на огне, обжигая и причиняя нам боль, как будто у нас нет чувств. Теперь ваша очередь, и вы будете гореть», — сказали чашки оскорбительно.

«Тогда побежали люди туда-сюда в отчаянии. Они взбирались на крыши домов, но дома рушились под их ногами; они пытались взобраться на вершины деревьев, но деревья сбрасывали их далеко от себя; они искали убежища в пещерах, но пещеры закрывались перед ними.

«Так была завершена гибель этой расы, предназначенной быть уничтоженной и свергнутой; так были они преданы разрушению и презрению. И говорят, что их потомство — это те маленькие обезьяны, которые живут в лесах».

Об алгонкинском предании часто упоминалось. Существует много его версий, старейшая и самая аутентичная из которых — та, что переведена с монтаньского диалекта отцом Ле Жёном в 1634 году.

«Однажды, когда Мессу охотился, волки, которых он использовал как собак, вошли в большое озеро и были задержаны там.

«Мессу искал их повсюду, и птица сказала ему: «Я вижу их посреди этого озера».

«Он вошел в озеро, чтобы спасти их, но озеро, выйдя из берегов, покрыло землю и уничтожило мир.

«Мессу, очень удивленный этим, послал ворона найти кусок земли, чтобы восстановить сушу, но птица не смогла найти ни одного; затем он приказал выдре нырнуть за ним, но животное вернулось ни с чем; наконец он послал вниз ондатру, которая вернулась с крошечным кусочком, которого, однако, было достаточно для Мессу, чтобы сформировать землю, на которой мы находимся.

«Деревья потеряли свои ветви, он стрелял стрелами в их голые стволы, которые стали их ветвями, отомстил тем, кто задержал его волков, и, женившись на ондатре, заселил ею мир».

Наконец, можно привести скудную легенду тупи из Бразилии, как ее слышал Ганс Штаден, пленник среди них около 1550 года, и Кореаль, более поздний путешественник. Их древние песни рассказывают, что давным-давно некий очень могущественный Майр, то есть чужестранец, который горько ненавидел их предков, совершил их уничтожение посредством сильного наводнения. Лишь очень немногие смогли спастись — некоторые, взобравшись на деревья, другие — в пещерах. Когда воды отступили, остаток собрался вместе и путем постепенного увеличения заселил мир.

Или же она приводится столь же древним авторитетом следующим образом:

«Монан, не имеющий начала и конца, творец всего сущего, видя неблагодарность людей и их презрение к тому, кто сделал их столь радостными, отвернулся от них и послал на них тата, божественный огонь, который сжег все, что было на поверхности земли. Он так управлял огнем, что местами воздвигал горы, а в других местах вырывал долины. Из всех людей спасся лишь один, Ирин Монге, которого Монан унес на небо. Тот, видя, что все уничтожено, сказал Монану: “Неужели ты уничтожишь также небеса и их убранство? Увы! Где теперь будет наш дом? Зачем мне жить, если не осталось никого из моего рода?” Тогда Монан преисполнился такой жалости, что пролил на землю потоки дождя, которые погасили огонь и, стекаясь со всех сторон, образовали океан, который мы называем парана, горькие воды».

В этих повествованиях я не пытался смягчить шероховатости или скрыть детскую наивность, которые пронизывают их. Но нет повода удивляться этим особенностям или основывать на них какое-либо невыгодное мнение об умственных способностях их авторов и тех, кто в них верит. Мы можем вернуться к колыбели нашей собственной расы в Центральной Азии и найти предания, ничуть не более зрелые. Я не могу удержаться от того, чтобы не добавить древнейший арийский миф о том же великом событии, как он дошел до нас в древней санскритской литературе. Будет видно, что он немногим, если вообще чем-то, превосходит только что пересказанные.

«Рано утром принесли Ману воды, чтобы он умылся; когда он хорошо умылся, рыба попала ему в руки.

Она сказала ему такие слова: “Позаботься обо мне; я спасу тебя”. “От чего ты меня спасешь?” “Потоп сметет все живое; я хочу, чтобы ты спасся”. “Но как мне позаботиться о тебе?”

Рыба сказала: “Пока мы малы, существует не одна опасность смерти, ибо одна рыба глотает другую. Ты должен, во-первых, поместить меня в сосуд. Затем, когда я перерасту его, ты должен вырыть глубокую канаву и поместить меня в нее. Когда я стану слишком большой для нее, брось меня в море, ибо тогда я буду вне опасности смерти”.

Вскоре она стала большой рыбой; она росла, по правде говоря, поразительно. Тогда она сказала Ману: “В такой-то год придет Потоп. Ты должен построить судно, а затем воздать мне почести. Когда воды Потопа поднимутся, войди в судно. Я спасу тебя”.

Когда Ману таким образом позаботился о рыбе, он пустил ее в море. В тот же год, о котором говорила рыба, в этот самый год, построив судно, он воздал рыбе почести. Затем, когда Потоп поднялся, он вошел в судно. Рыба подплыла к нему. К ее рогу Ману привязал корабельный канат, с помощью которого рыба провела корабль через Гору Севера.

Рыба сказала: “Смотри! Я спасла тебя. Привяжи судно к дереву, чтобы вода не унесла тебя дальше, когда ты будешь на вершине горы. По мере того как вода будет убывать, ты будешь спускаться мало-помалу”. Так Ману постепенно спустился. Поэтому за горой севера сохранилось название “Спуск Ману”. Потоп уничтожил все живое; Ману выжил один».

До сих пор я говорил только о последнем потрясении, которое пронеслось по лицу земного шара, и лишь об одном цикле, предшествовавшем нынешнему. Большинство более диких племен довольствовались этим, но поучительно наблюдать, как по мере их культурного развития, когда разум все пристальнее вглядывался в великие проблемы Жизни и Времени, они стремились все дальше и дальше отодвинуть смутное и таинственное Начало. Перуанцы воображали, что произошло два разрушения: первое от голода, второе от потопа — по мнению некоторых, спаслись лишь немногие, но, согласно более распространенному мнению, это сопровождалось полным истреблением расы. Три яйца, упавшие с небес, высидели нынешнюю расу: одно из золота, из которого вышли жрецы; одно из серебра, которое породило воинов; и последнее из меди, источник простого народа.

Майя Юкатана увеличили число предыдущих миров на один, сделав нынешний четвертым. Два цикла завершились опустошительными эпидемиями. Их называли «внезапными смертями», ибо говорили, что мор был столь стремителен и смертоносен, что грифы и другие нечистые птицы селились в домах городов и поедали тела их бывших владельцев. Третий завершился либо ураганом, дувшим сразу с четырех сторон света, либо, как говорили другие, наводнением, которое пронеслось по миру, поглощая все в своих горных валах.

Как и следовало ожидать, энергичный интеллект ацтеков придал этому мифу четкость очертаний, нигде более не встречающуюся на континенте, и тесно вплел его в свои астрологические грезы и религиозные теории. Не зная о его распространенности в более рудиментарных формах по всему континенту, Александр фон Гумбольдт заметил, что «из всех черт аналогии, которые можно указать между памятниками, нравами и преданиями Азии и Америки, наиболее поразительной является та, которую предлагает мексиканская мифология в космогоническом вымысле о периодических разрушениях и возрождениях вселенной». Однако это лишь тот же самый вымысел, что существовал и в других местах, несколько более определенно очерченный. Существует большое расхождение между различными авторитетами как относительно количества ацтекских эпох или Солнц, как их называли, их продолжительности, их завершений, так и их названий. Преобладающее свидетельство в пользу четырех предшествующих циклов, нынешний является пятым. Интервал от первого творения до начала нынешней эпохи, из-за двусмысленного значения числовых знаков, выражающих его в пиктографических письменах, мог составлять 15228, 2316 или 1404 солнечных года. Почему были выбраны именно эти числа, никто не угадал. Это искали в комбинациях чисел, связанных с календарем, но пока тщетно.

Хотя большинство авторитетов согласны относительно характера разрушений, завершивших солнца, они сильно расходятся в их последовательности. Вода, ветры, огонь и голод — вот эти стихии, и в одном Кодексе (Ватиканском) они следуют в таком порядке. Гама дает последовательность: голод, ветры, огонь и вода; Гумбольдт: голод, огонь, ветры и вода; Ботурини: вода, голод, ветры, огонь. Поскольку цикл, заканчивающийся голодом, называется Эпохой Земли, Терно-Компан, выдающийся французский американист, вообразил, что четыре Солнца мистически соответствуют господству, которое по очереди осуществляли над миром четыре его составляющих элемента. Но нет доказательств того, что ацтекские философы знали теорию, на которой покоится это объяснение.

Барон Гумбольдт предположил, что солнца были «вымыслами мифологической астрономии, измененными либо смутными воспоминаниями о какой-то великой революции, пережитой нашей планетой, либо физическими гипотезами, подсказанными видом морских окаменелостей и ископаемых останков», в то время как аббат Брассер в своих последних трудах о древней Мексике интерпретирует их как преувеличенные отсылки к историческим событиям. Поскольку нельзя принять решение, которое не было бы в равной степени применимо к тому же мифу, как он представлен на Юкатане, в Перу и у охотничьих племен, а также к точно параллельным учениям Эдды, стоиков, кельтов и брахманов, оба этих предположения должны быть отвергнуты. И хотя индуистская легенда столь близка к ацтекской, что она тоже определяет четыре эпохи, каждая из которых заканчивается всеобщей катастрофой, и каждая катастрофа в обеих точно такая же, это вовсе не указывает на происхождение из одного первоисточника, а просто иллюстрирует, как человеческий разум под воздействием одних и тех же интеллектуальных потребностей производит схожие результаты. Что это за потребности, уже было показано.

Причина принятия четырех эпох, делающая таким образом нынешнюю пятой, вероятно, возникла из священного характера этого числа в целом; но непосредственно — потому, что это было число светских дней в мексиканской неделе. Параллель предлагает еврейское повествование. В нем шесть эпох или дней предшествуют седьмому или нынешнему циклу, в котором творческая сила отдыхает. Последний соответствовал еврейской субботе, дню покоя; и в мексиканском календаре каждый пятый день также был днем покоя, используемым для торговли и развлечений.

Несомненно, теория Эпох мира была долгое время в ходу у ацтеков, прежде чем она приобрела ту определенную форму, в которой мы имеем ее сейчас; и поскольку это было достигнуто спустя долгое время после того, как календарь был установлен, весьма вероятно, что последний использовался в качестве руководства к первому. Эчеваррия, авторитетный источник по таким вопросам, говорит, что число Солнц было согласовано на конгрессе астрологов в пределах памяти преданий. Теперь в календаре эти знаки встречаются в порядке: земля, воздух, вода, огонь, соответствующие дням, отмеченным символами дома, кролика, тростника и кремня. Эта последовательность, начинающаяся с Точтли (кролик, воздух), является той, что приведена как последовательность Солнц в Кодексе Чимальпопока, переведенном Брассером, хотя кажется налетом европейского учения, когда добавляется, что на седьмой день творения был создан человек.

Ни евреи, ни ацтеки, да и вообще ни один американский народ, по-видимому, не предполагали, подобно некоторым старым философам, что нынешний цикл является точным повторением предыдущих, а скорее, что каждый был улучшением предыдущего, шагом в бесконечном прогрессе. И ни те, ни другие не связывали эти верования с астрономическими грезами о великом годе, определяемом возвращением небесных тел в одно относительное положение на небесах. Последнее кажется характерным для реализма Европы, первое — для идеализма Востока; и то и другое несовместимо со скудной астрономией и еще более скудной метафизикой красной расы.

Ожидание конца света является естественным дополнением к вере в периодические разрушения нашего земного шара. Как в определенные времена в прошлом равновесие природы нарушалось, и элементы, разрывая цепь законов, которые их связывали, бесчинствовали во вселенной, вовлекая все живое в одну безумную разруху и опустошение, так и в будущем нам следует ожидать того дня гибели, когда океанские приливы не будут подчиняться никакому берегу, а обрушатся на континенты своими горными валами, или огонь, ныне клокочущий в вулканических кратерах и дымящихся источниках, вырвется наружу на леса и травянистые луга, окутывая все вещи саваном пламени и расплавляя сами элементы неистовым жаром. Тогда, на языке норвежской пророчицы, «померкнет солнце, земля погрузится в воды, яркие звезды погаснут, и высокие пламена взойдут до самого неба». Эти страшные предчувствия отбросили свою темную тень на каждую литературу. Прорицательница севера лишь рисует в более диких красках ужасные картины Сенеки, а сивилла Капитолия лишь вторит вдохновенным предсказаниям Малахии. Хорошо сказал христианский поэт:

Dies iræ, dies illa,

Solvet sæclum in favillâ,

Testis David cum Sibylâ.

Дикие племена, изолированные в непроходимых лесах другого континента, не могли избежать этого страшного ожидания грядущего разрушения. Оно давило на их души, словно груз свинца. В последнюю ночь каждого цикла из пятидесяти двух лет ацтеки гасили всякий огонь и торжественной процессией направлялись к какому-нибудь священному месту. Затем жрецы с трепетом и страхом пытались добыть новый огонь трением. Решительным было это усилие, ибо если бы оно не удалось, их отцы учили их, что на следующее утро солнце не взойдет, и тьма, смерть и воды навсегда опустятся на этот прекрасный мир.

Тот же ужас внушал перуанцам каждое затмение, ибо когда-нибудь, учили Амауты, тень навсегда скроет солнце, и земля, луна и звезды будут охвачены вихрем пожирающего пожара, не знающего возрождения; или засуха иссушит каждую травинку в поле, выпьет воды и оставит расу погибать до последнего существа; или луна упадет со своего места на небесах и вовлечет все вещи в свою собственную гибель — фигура речи, означающая, что воды затопят землю. В тот страшный день, думали алгонкины, когда в гневе Мичабо пошлет смертельную эпидемию, чтобы уничтожить народы, или, топнув ногой о землю, вырвется пламя, чтобы поглотить обитаемую землю, он защитит и сохранит лишь пару, или, самое большее, тех, кто сохранил в неприкосновенности установленные им порядки, чтобы они населили новый мир, который он тогда создаст. Поэтому они не говорят об этой катастрофе как о конце света, а используют одно из тех тонких грамматических различий, столь частых в языках американских аборигенов, которые можно только имитировать, но не интерпретировать в нашем, означающее «когда он будет близок к концу», «когда он больше не будет пригоден для человека».

Древнее пророчество, переданное их предками, предупреждает виннебаго, что их народ будет уничтожен по окончании тринадцатого поколения. Десять уже прошли, и ныне живущее поколение назначило церемонии, чтобы умилостивить небесные силы и смягчить его суровый указ. Хорошо, что они этим заняты, ибо существует мрачная вероятность того, что предупреждение исходило не от лжепророка. Немногие племена были лишены подобных предчувствий. Чикасавы, манданы Миссури, пуэбло Нью-Мексико, муиски Боготы, ботокуды Бразилии, арауканы Чили — утверждалось на основании свидетельств, не оставляющих места для скептицизма, что они с незапамятных времен питали подобные предчувствия. Достаточно для цели, если список будет закрыт предсказанием жреца майя, которое бережно хранили жители Юкатана задолго до того, как испанец опустошил их величественные города. Это одно из тех, что сохранены отцом Лизаной, кюре Ицамаля, и от которого он дает оригинал. Другие свидетели сообщают нам, что этот народ «имел предание, что мир закончится», и, вероятно, подобно грекам и ацтекам, они полагали, что боги погибнут вместе с ним.

“At the close of the ages, it hath been decreed,

Shall perish and vanish each weak god of men,

And the world shall be purged with a ravening fire.

Happy the man in that terrible day,

Who bewails with contrition the sins of his life,221-2

And meets without flinching the fiery ordeal.”

193-1 Насколько это применимо к эскимосам, это можно было бы поставить под сомнение, опираясь на авторитет Поля Эгеде, чьи ценные Nachrichten von Grönland содержат несколько мифов о потопе и т. д. Но эти эскимосы поколениями общались с европейскими миссионерами и моряками, и, поскольку другие племена их рода были удивительно лишены соответствующих преданий, вероятно, что в Гренландии они были иностранного происхождения.

194-1 Пикте, Origines Indo-Européennes в Мишле, La Mer. У последнего много красноречивых и поразительных замечаний о впечатлениях, оставленных великим океаном.

195-1 «Spiritus Dei incubuit superficei aquarum» — перевод одного автора. Слово «дух» на иврите, как и на латыни, первоначально означало «ветер», как я уже отмечал ранее.

195-2 Скулкрафт, Ind. Tribes, i. стр. 266.

196-1 Маккензи, Hist. of the Fur Trade, стр. 83; Ричардсон, Arctic Expedition, стр. 239.

196-2 Хименес, Or. de los Ind. de Guat., стр. 5-7. Я перевожу свободно, следуя Хименесу, а не Брассеру.

197-1 Гарсия, Or. de los Indios, lib. v. cap. 4.

197-2 Doc. Hist. of New York, iv. стр. 130 (ок. 1650).

197-3 Rel. de la Nouv. France, An 1636, стр. 101.

198-1 Rel. de la Nouv. France, An 1634, стр. 13.

199-1 Conquest of Mexico, i. стр. 61.

200-1 Например, Эпиктет поддерживает мнение, что во время солнцестояний великого года уничтожаются не только все люди, но даже боги; и размышляет, не чувствует ли себя Юпитер в такие времена одиноким (Discourses, кн. iii. гл. 13). Макробий, отнюдь не соглашаясь с ним, объясняет глубокую древность египетской цивилизации гипотезой, что эта страна так удачно расположена между полюсом и экватором, что избегает как потопа, так и пожара великого цикла (Somnium Scipionis, lib. ii. cap. 10).

201-1 Скулкрафт, Ind. Tribes, iii. стр. 263, iv. стр. 230.

201-2 Овьедо, Hist. du Nicaragua, стр. 22, 27.

201-3 Мюллер, Amer. Urrelig., стр. 254, из Макса и Дени.

202-1 Морс, Rep. on the Ind. Tribes, App. стр. 346; Д’Орбиньи, Frag. d’un Voyage dans l’Amér. Mérid., стр. 512.

202-2 Когда, как в случае с одним из мексиканских Ноев, Коксоксом, это не кажется верным, это, вероятно, связано с утратой реальной формы мифа. Коксокс также известен под именем Сипактли, Рыба-бог, и Уэуэ тонака сипактли, Старый Рыба-бог Нашей Плоти.

202-3 Мои знания о санскритской форме мифа о потопе почерпнуты главным образом из диссертации профессора Феликса Нева под названием La Tradition Indienne du Deluge dans sa Forme la plus ancienne, Париж, 1851. В древнейших версиях нет четкого упоминания о допотопной расе, и в Индии Ману по общему согласию является Адамом, а также Ноем их легенд.

203-1 Прескотт, Conquest of Peru, i. стр. 88; Codex Vaticanus, № 3776, в Кингсборо.

203-2 А также различные особенности стиля и языка, утраченные при переводе. Два рассказа о Потопе приведены бок о бок в Dictionary of the Bible доктора Смита под словом Pentateuch.

203-3 См. диссертацию проф. Нева, упомянутую выше.

203-4 American State Papers, Indian Affairs, i. стр. 729. Дата легенды, 1801.

204-1 Молина, Hist. of Chili, ii. стр. 82.

205-1 Ричардсон, Arctic Expedition, стр. 239.

205-2 Дюмон, Mems. Hist. sur la Louisiane, i. стр. 163.

205-3 Скулкрафт, Ind. Tribes, v. стр. 686.

206-1 Дежарден, Le Pérou avant la Conq. Espagn., стр. 27.

207-1 Cod. Chimalpopoca, в Брассер, Hist. du Mexique, Pièces Justificatives.

207-2 Эти четыре птицы, чьи имена утратили свое значение, несомненно, представляют четыре ветра или четыре реки, которые, как и во многих легендах, являются активными агентами в сокрушении мира в его великие кризисы.

208-1 Слово, переведенное как «жернов», в оригинале означает те большие выдолбленные камни, на которых женщины привыкли толочь маис. Имитационные звуки, которые я заменил другими в английском языке, на языке киче звучат как holi, holi, huqui, huqui.

209-1 Брассер переводит «quoique nous ne sentissions rien», но Хименес — «nos quemasteis, y sentimos el dolor». Насколько я могу разобрать оригинал, это отрицательное условие, как я привел его в тексте.

209-2 Le Livre Sacré, стр. 27; Хименес, Or. de los Indios, стр. 13.

210-1 Американские народы, среди которых был найден отчетливый и хорошо подтвержденный миф о потопе, следующие: атапаски, алгонкины, ирокезы, чероки, чикасавы, каддо, натчезы, дакота, апачи, навахо, манданы, индейцы пуэбло, ацтеки, миштеки, сапотеки, тласкаланцы, мечоаканы, тольтеки, науа, майя, киче, гаитяне, туземцы Дарьена и Попояна, муиски, кечуа, тупинамба, ачагуа, арауканы и, несомненно, другие. Статья М. де Шаренси в Revue Américaine, Le Deluge, d’après les Traditions Indiennes de l’Amérique du Nord, содержит некоторые ценные выдержки, но испорчена отсутствием критики источников, не делает попыток анализа и не предлагает рационального объяснения их существования.

211-1 Une Fête Brésilienne célébré à Rouen en 1550, par M. Ferdinand Denis, стр. 82 (цитируется в Revue Américaine, ii. стр. 317). Туземные слова в этом отчете гарантируют его подлинность. На языке тупи tata означает огонь; parana — океан; Монан, возможно, от monáne — смешивать, закалять, как гончар глину (Dias, Diccionario da Lingua Tupy: Lipsia, 1858). Ирин монге может быть старой формой от mongat-iron — приводить в порядок, восстанавливать, улучшать (Martius, Beiträge zur Ethnographie und Sprachenkunde Amerika’s, ii. стр. 70).

213-1 Профессор Нев, ubi supra, из Zatapatha Brahmana.

213-2 Авенданьо, Sermones, Лима, 1648, в Риверо и Чуди, Peruv. Antiqs., стр. 114. В 1600 году Оньяте обнаружил на побережье Калифорнии племя, чей идол держал в одной руке раковину, содержащую три яйца, в другой — початок маиса, в то время как перед ним была поставлена чаша с водой. Вискаино, посетивший тот же народ несколько лет спустя, упоминает, что они держали в своих храмах ручных воронов и считали их священными птицами (Торквемада, Mon. Ind., lib. v. cap. 40 в Waitz). Таким образом, во всех частях континента мы находим птицу как символ облаков, связанную с дождями и урожаем.

214-1 Потоп назывался hun yecil, что, согласно Когольюдо, означает наводнение деревьев, ибо все леса были сметены (Hist. de Yucathan, lib. iv. cap. 5). Епископ Ланда добавляет, чтобы обосновать легенду, что все леса полуострова выглядят так, как будто они были посажены в одно время, и что, глядя на них, можно сказать, что их подстригли ножницами (Rel. de las Cosas de Yucatan, 58, 60).

215-1 Vues des Cordillères, стр. 202.

216-1 Ubi sup., стр. 207.

216-2 Скандинавы верили, что вселенная была разрушена девять раз:

Ni Verdener yeg husker,

Og ni Himle,

говорит Voluspa (i. 2, в Klee, Le Deluge, стр. 220). Я замечаю, что некоторые английские писатели предполагали из этих строк, что норманны верили в существование девяти обителей для блаженных. Таков не смысл оригинала.

216-3 По крайней мере, это доктрина одного из шастр. Раса, учит она, была уничтожена четыре раза; сначала водой, во-вторых, ветрами, в-третьих, земля поглотила их, и, наконец, огонь пожрал их (Sepp., Heidenthum und Christenthum, i. стр. 191).

217-1 Эчеваррия и Вейтия, Hist. de la Nueva España, lib. i. cap. 4, в Waitz.

217-2 Брассер, Hist. du Mexique, iii. стр. 495.

218-1 Обратное действительно было выведено из таких выражений автора книги Екклесиаста, как «что было, то и теперь есть, и чему быть, то уже было» (гл. iii. 15) и тому подобных, но они поддаются применению, носящему чисто субъективный характер.

218-2 Voluspa, xiv. 51, в Klee, Le Deluge.

219-1 Natur. Quæstiones, iii. cap. 27.

220-1 Веласко, Hist. du Royaume du Quito, стр. 105; Наваррете, Viages, iii. стр. 444.

220-2 Rel. de la Nouv. France, An 1637, стр. 54; Скулкрафт, Ind. Tribes, i. стр. 319, iv. стр. 420.

220-3 Скулкрафт, ibid., iv. стр. 240.

221-1 Когольюдо, Hist. de Yucathan, lib. iv. cap. 7.

221-2 Испанский текст Лизаны —

“En la ultima edad, segun esta determinado,

Avra fin el culto de dioses vanos;

Y el mundo sera purificado con fuego.

El que esto viere sera llamado dichoso

Si con dolor lloraré sus pecados.”

(Hist. de Nuestra Señora de Itzamal, в Брассер, Hist. du Mexique, ii. стр. 603). Я пытался получить более буквальный перевод с языка майя, но безуспешно.

ГЛАВА VIII.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА.

Обычно человек — «рожденный землей» как в языке, так и в мифах. — Иллюстрации из легенд карибов, апалачей, ирокезов, кечуа, ацтеков и других. — Подземный мир. — Человек — продукт одной из первоначальных творческих сил, Духа или Воды, в мифах атапасков, эскимосов, мохо и других. — Никогда буквально не происходил от низшего вида.

Ни один человек не может избежать назойливого вопроса: откуда я? Первые ответы, сформулированные, чтобы встретить его, обладают интересом для вдумчивого ума, выходящим за рамки простых басен. Они иллюстрируют положение в творении, на которое претендует наша раса, и ранние проявления самосознания. Часто древнейшие термины для обозначения человека являются кратким изложением этих ответов и заслуживают большего, чем мимолетное созерцание.

Семя скрыто в земле. Согретое солнцем, напоенное дождем, оно вскоре прорывает свою темную темницу, разворачивает свои нежные листья, цветет и созревает плод. Работа завершена, земля снова притягивает его к себе, разлагает различные структуры на их первоначальную форму, и бесконечный цикл начинается снова.

Это тот удивительный процесс, который поразил первобытный ум. Из Земли поднимается жизнь, к ней она возвращается. Она та, кто охраняет все зародыши, питает все существа. Ацтеки изображали ее женщиной с бесчисленными грудями, перуанцы называли ее Мама Алльпа, мать Земля. Homo, Адам, chamaigenēs — что означают все эти слова, как не рожденный землей, сын почвы, повторенный в поэтическом языке Аттики в anthropos, тот, кто вырастает, как цветок?

Слово, соответствующее латинскому homo в американских языках, имеет такое поразительное единообразие во многих из них, что мы могли бы поддаться искушению рассматривать его как фрагмент какого-то древнего и общего языка, их родительского корня. У эскимосов это inuk, innuk, мн. ч. innuit; у атапасков это dinni, tenné; у алгонкинов — inini, lenni, inwi; у ирокезов — onwi, eniha; в отоми Мексики — n-aniehe; у майя — inic, winic, winak; все в Северной Америке, и число может быть расширено. Из них только последнее можно правдоподобно возвести к корню (если только ирокезское onwi не происходит от onnha — жизнь, onnhe — жить). Это отец Хименес выводит из win, означающего расти, получать, увеличиваться, в чем аналогия с растительной жизнью недалеко, аналогия, подкрепленная мифом этого рода, который повествует, что первые люди были созданы из муки маиса.

Во многих других случаях религиозная легенда развивает эту идею. Мифический предок карибов создал свое потомство, засеяв почву камнями или плодами пальмы Маврикия, которые проросли в мужчин и женщин, в то время как юрукаре, большая часть мифологии которых, возможно, была заимствована у перуанцев, облекли этот грубый догмат в несколько более поэтическую форму, выдумав, что в начале первые люди были закреплены, подобно Ариэлю, в узловатых недрах огромной дыры, пока бог Тири — второй Просперо — не освободил их, расколов ее надвое.

Как в восточных легендах происхождение человека от земли было скрыто под историей о том, что он был потомством какой-то горы, оплодотворенной объятиями Митры или Юпитера, так и индейцы часто указывали на какую-то высоту или пещеру как на место, откуда первые люди вышли, взрослыми и вооруженными, из чрева Матери-Земли. Древнейшее название Аллеганских гор — Paemotinck или Pemolnick, алгонкинское слово, значение которого, как говорят, «происхождение индейцев».

Уичита, жившие на Ред-Ривер среди гор, названных в их честь, имеют предание, что их прародители вышли из скал вокруг их домов, и многие другие племена — тахкали, навахо, койотеро и гаитяне, например, выдвигают это притязание быть автохтонами. Большинство писателей интерпретировали это просто как то, что они вообще ничего не знали о своем происхождении, или что они придумали эти басни лишь для того, чтобы укрепить право на территорию, которую они населяли, когда видели, что белые жадно отнимают ее под любым предлогом. Несомненно, в этом есть доля правды, но если их тщательно просеять, в этих мифах иногда обнаруживается глубокий исторический смысл, который до сих пор ускользал от внимания исследователей. Пример представляется в нашей собственной стране.

Все те племена — крики, семинолы, чокто, чикасавы и натчезы, которые, согласно преданию, в отдаленные времена были объединены в одну общую конфедерацию под главенством последних, единодушно помещали свое древнейшее происхождение рядом с искусственным возвышением в долине Биг-Блэк-Ривер, в стране натчезов, откуда они якобы вышли. К счастью, у нас есть описание, хотя и краткое, этого интересного памятника из-под пера умного путешественника. Он описан как «возвышение земли около полумили в квадрате и пятнадцати или двадцати футов высотой. От его северо-восточного угла стена равной высоты простирается почти на полмили до возвышенности». Это был Nunne Chaha или Nunne Hamgeh, Высокий Холм или Изогнутый Холм, знаменитый в историях чокто, и который капитан Грегг обнаружил, что они до сих пор не забыли в своем западном доме. Легенда гласила, что в его центре была пещера, дом Хозяина Дыхания. Здесь он создал первых людей из глины вокруг себя, и так как в то время воды покрывали землю, он воздвиг стену, чтобы высушить их на ней. Когда мягкая грязь затвердела в эластичную плоть и крепкие кости, он изгнал воды в их русла и ложа и отдал сушу своим созданиям. Когда в 1826 году Альберт Галлатин получил от некоторых вождей натчезов словарь их языка, они дали ему в качестве слова для «холма» точно то же слово, которое за сто двадцать пять лет до этого французы нашли у них как их высший термин для Бога; перевернув пример древних греков, которые со временем стали говорить об Олимпе, поначалу собственном имени пика в Фессалии, как о синониме неба и Юпитера.

Параллель к этой южной легенде встречается у Шести Наций севера. Они единодушно, если мы можем верить отчету Кьюсика, смотрели на гору рядом с водопадами реки Осуиго в штате Нью-Йорк как на местность, где их предки впервые увидели свет дня, и что у них была какая-то подобная легенда, название Онейда, «люди Камня», по-видимому, свидетельствует.

Пещера Пакари Тампу, «Жилища Рассвета», находилась в пяти лье от Куско, окруженная священной рощей и огороженная храмами великой древности. Из ее освященных недр вышли мифические цивилизаторы Перу, первые люди, и в ней во время потопа остатки расы спаслись от ярости волн. Говорят, что сам Виракоча жил там, хотя едва ли требовалось это доказательство, чтобы сделать уверенным, что эта освященная пещера — лишь локализация общего мифа о рассвете, поднимающемся из глубины. Она отсылает нас за своим прототипом к аллегории аймара об утреннем свете, бросающем свои лучи, словно белоснежная пена, через волны озера Титикака.

Древняя легенда ацтеков выводила их народ из места под названием Чикомосток, «Семь Пещер», расположенного к северу от Мексики. Антиквары предавались всякого рода спекуляциям относительно того, что это означает. Саагун объясняет это как долину с таким названием; Клавихеро предполагает, что это был город; Гамильтон Смит, а вслед за ним Скулкрафт, истолковали пещеры как фигуру речи для лодок, на которых ранние американцы переплыли из Азии(!); аббат Брассер путает его с Ацтланом, и очень многие обнаружили в нем отчетливую отсылку к сказочным «семи городам Сиболы» и Касас-Грандес, руинам больших зданий из необожженного кирпича в долине реки Хила. Из этой истории возникло предполагаемое семикратное деление науа, деление, которое никогда не существовало, кроме как в воображении европейцев. Когда Торквемада добавляет, что семь богов-героев правили в Чикомостоке и были прародителями всех его жителей, когда один из них оказывается Ксельхуа, великаном, который с шестью другими спасся от потопа, взойдя на гору Тлалок в земном раю, а впоследствии построил пирамиду Чолулы, и когда мы помним, что в одном из мифов о потопе говорилось, что семь человек спаслись от вод, все повествование приобретает сказочный аспект, который исключает его из истории и клеймит как один из тех вымыслов о происхождении человека от земли, столь обычных для этой расы. Вымыслы, но истины; ибо пещеры и полые деревья были на самом деле домами и храмами наших первых родителей, и из них они вышли, чтобы покорить и украсить мир; и из неорганических составляющих почвы, на которые воздействовал Свет, к которым прикоснулась Божественная Сила, оживленных Духом, в действительности произошли первые люди.

Эта пещера, которая таким образом смутно сохранялась в памяти народов, время от времени расширялась до подземного мира, воображаемого лежащим под нашим, и все еще населенного существами нашего рода, которым так и не посчастливилось обнаружить выход. Манданы и миннетари на реке Миссури полагали, что этот выход находился рядом с определенным холмом на их территории, и так как он был, так сказать, чревом земли, ему приписывалась та же сила, которая в древние времена наделяла определенные святилища такими чарами; и туда бесплодные жены их народа совершали частые паломничества, когда хотели стать матерями. Манданы добавили несколько пуэрильную басню о том, что средством подъема была виноградная лоза, по которой многие поднимались и спускались, пока однажды чрезмерно толстая старая леди, желавшая взглянуть на верхнюю землю, не оборвала ее своим весом и не предотвратила дальнейшее общение.

Такие рассказы о подземном мире очень часты среди индейцев и являются очень естественным следствием буквальной веры в то, что раса рождена землей.

Человек действительно подобен траве, которая вырастает и вскоре увядает; но он также нечто большее. Квинтэссенция пыли, он сын богов, а также сын почвы. Он прямой продукт великой творческой силы; поэтому все атапаскские племена к западу от Скалистых гор — кенаи, колюши и атнаи — претендуют на происхождение от ворона — от той самой могучей облачной птицы, которая в начале вещей захватила элементы и вывела мир из бездны первобытного океана. Те из того же рода, что расположены восточнее, — догрибы, чепевианы, индейцы-зайцы, а также эскимосы западного побережья и туземцы Алеутских островов — все верят, что произошли от собаки. Последнее животное, как мы уже видели, как в старом, так и в новом свете было постоянным символом богини воды. Поэтому в этих мифах, которые встречаются на столь многих тысячах квадратных лиг, мы не можем ошибиться, усматривая отражение их космогонических преданий, уже обсужденных, в которых из ветров и вод, представленных здесь под их эмблемами птицы и собаки, произошла вся живая жизнь.

Без этой символической окраски племя к югу от них, группа миннетари, имела грубое предание, что их первый прародитель вышел из вод, неся в руке початок маиса, очень похоже на то, как Виракоча и его спутники поднялись из священных волн озера Титикака, или как мохо воображали, что они произошли от озер и рек, на берегах которых были расположены их деревни.

Эти мифы и многие другие намекают на общие концепции жизни и мира, широко распространенные теории древнего происхождения, такие, каких мы не привыкли ожидать среди диких народов, такие, которые могут очень извинительно вызвать сомнение в их туземном происхождении, но сомнение, неизбежно развеиваемое тщательным сравнением лучших авторитетов. Неужели до сих пор, в гордыне интеллектуальной культуры, мы никогда не отдавали должное мыслительной способности тех, кого называем варварами? Или нам принять единственную другую альтернативу, что это неоцененные реликвии, завещанные грубой расе периодом более высокой цивилизации, давно угасшей из-за постоянных войн и непрекращающегося страха? Мы еще не готовы ответить на эти вопросы. С почти единодушного согласия последнее было принято как истинное решение, но скорее из предвзятой теории состояния первобытной цивилизации, от которой человек пал, чем из установленных фактов.

Было бы, пожалуй, слишком далеко заходить в символизме, объясняя как эмблему первобытных вод койота, который, согласно «копателям корней» Калифорнии, привел их предков в мир; или волка, который, как притворялись ленни-ленапе, освободил человечество из темных недр земли, разгребая почву. Их следует скорее интерпретировать через любопытный обычай тукаваев, дикого народа в Техасе, хищного и неуправляемого нрава. Они празднуют свое происхождение грандиозным ежегодным танцем. Один из них, голый, как родился, зарывается в землю. Остальные, одетые в волчьи шкуры, ходят по нему, нюхают вокруг него, воют в волчьем стиле и, наконец, откапывают его своими ногтями. Ведущий волк затем торжественно вкладывает лук и стрелу в его руки и на его вопрос о том, что он должен делать, чтобы прокормиться, отечески советует ему «делать то, что делают волки — грабить, убивать и совершать убийства, бродить с места на место и никогда не возделывать почву». Самый мудрый и отеческий совет! Но что есть нового под солнцем? Три тысячи лет назад гирпины, или Волки, древнее сабинское племя, имели обыкновение собираться на горе Соракте и там совершать определенные обряды в память об оракуле, который предсказал их исчезновение, когда они перестанут добывать себе пропитание как волки, насилием и грабежом. Поэтому они одевались в волчьи шкуры, бегали с лаем и воем по горящим углям и по-волчьи грызли все, что могли схватить.

Хотя поспешные писатели часто говорили, что индейские племена претендуют на буквальное происхождение от различных диких зверей, вероятно, во всех других случаях, как и в этих, это окажется при проверке ошибкой, основанной на неправильном понимании, возникающем из привычки туземцев принимать в качестве своего тотема или родового знака фигуру и имя какого-либо животного, или же из-за незнания живых символов, используемых с таким заметным предпочтением красной расой для выражения абстрактных идей. В некоторых случаях, несомненно, сами туземцы со временем приходили к тому, чтобы путать символ с идеей, посредством того знакомого процесса олицетворения и последующего обесценивания, который проиллюстрирован в истории каждой религии; но я не верю, что можно было бы найти хотя бы один пример, когда индейское племя имело предание, чей реальный смысл состоял в том, что человек произошел естественным процессом происхождения от предка-зверя.

Вдумчивый ум не будет оскорблен противоречиями в этих различных мифах, ибо миф — это, в одном смысле, теория природных явлений, выраженная в форме повествования. Часто несколько объяснений кажутся одинаково удовлетворительными для одного и того же факта, и ум колеблется в выборе и скорее принимает их все, чем отвергает какое-либо. Затем, опять же, выражение, бытующее как метафора, постепенно кристаллизуется в догму и становится ядром нового мифологического роста. Это знакомые процессы для того, кто сведущ в таких исследованиях, и они не содержат логического противоречия, потому что их никогда не требуется примирять.

223-1 Vocabulario Quiche, s. v., под ред. Брассёра, Париж, 1862.

223-2 Эскимосское innuk, человек, означает также владельца или собственника; желток яйца; и гной из абсцесса (Egede, Nachrichten von Grönland, стр. 106). От него происходит innuwok, жить, жизнь. Вероятно, innuk также означает semen masculinum, и не кроется ли в его отождествлении с гноем решение той странной загадки, которая во многих мифах Вест-Индии и Центральной Америки делает первого из людей «гнойным»? (См. выше, стр. 135.)

224-1 Müller, Amer. Urrelig., стр. 109, 229.

224-2 D’Orbigny, Frag. d’une Voy. dans l’Amér. Mérid., стр. 512. До сих пор остается спорным вопрос, откуда Шекспир взял сюжет «Бури». Совпадение, упомянутое в тексте между некоторыми ее частями и южноамериканской мифологией, не является единственным. Калибан, дикий и грубый туземец острова, несомненно, является словом «кариб», часто записываемым как Caribani и Calibani у старых авторов; а его «бог его матери Сетебос» был верховным божеством патагонцев, когда их впервые посетил Магеллан. (Pigafetta, Viaggio intorno al Globo, нем. пер.: Гота, 1801, стр. 247.)

224-3 И Ледерер, и Джон Бартрам приписывают ему это значение. Галлатин приводит в диалекте поухатанов слово для обозначения горы как pomottinke, несомненно, еще одна форма того же слова.

225-1 Marcy, Exploration of the Red River, стр. 69.

226-1 Сравните Romans, Hist. of Florida, стр. 58, 71; Adair, Hist. of the North Am. Indians, стр. 195; и Gregg, Commerce of the Prairies, ii. стр. 235. Описание кургана принадлежит майору Харту, в Trans. of the Am. Philos. Soc., iii. стр. 216. (1-я серия.)

226-2 Французские авторы приводят для Великого Духа coyocopchill; Галлатин для холма — kweya koopsel. Смешение этих двух идей, на первый взгляд столь далеких, легко объясняется, если вспомнить, что на «холме небес» во всех религиях помещается трон могущественнейшего из существ. Слово натчезов можно проанализировать следующим образом: sel, sil или chill — великий; cop — окончание, очень частое в их языке, по-видимому, означающее существование; kweya, coyo — для kue ya, от майя kue, бог; великий живой Бог. Язык тараумара в Соноре предлагает почти параллельный пример. В нем regui — это над, вверху, сверх, reguiki — небо, reguiguiki — холм или гора (Buschmann, Spuren der Aztek. Sprache im nörd. Mexico, стр. 244). В диалектах киче tepeu — это господин, правитель, и часто применяется к Верховному Существу. С некоторой долей вероятности Брассёр выводит его из ацтекского tepetl, гора (Hist. du Mexique, i. стр. 106).

227-1 Balboa, Hist. du Pérou, стр. 4.

229-1 Long’s Expedition to the Rocky Mountains, i. стр. 274; Catlin’s Letters, i. стр. 178.

229-2 Richardson, Arctic Expedition, стр. 239, 247; Klemm, Culturgeschichte der Menschheit, ii. стр. 316.

230-1 Long, Exped. to the Rocky Mountains, i. стр. 326.

231-1 Schoolcraft, Ind. Tribes, v. стр. 683.

231-2 Schwarz, Ursprung der Mythologie, стр. 121.

ГЛАВА IX.

ДУША И ЕЕ СУДЬБА.

Универсальность веры в душу и загробную жизнь, подтверждаемая языками аборигенов, высказанными мнениями и погребальными обрядами. — Загробный мир никогда не является местом наград и наказаний. — Дом Солнца — небеса красного человека. — Земной рай и подземный мир. — Чупай. — Шибальба. — Миктлан. — Метемпсихоз? — Вера в воскресение мертвых почти универсальна.

Миссионер Шарлевуа написал несколько превосходных работ об Америке в начале прошлого века, и его часто цитируют более поздние авторы; но, вероятно, ни одно из его высказываний не удостаивалось такой чести чаще, чем это: «Вера, лучше всего утвердившаяся среди наших американцев, — это вера в бессмертие души». 233-1 Огромная ставка, которую каждый из нас делает на истинность этого догмата, доставляет немалое удовлетворение от убеждения, что ни один человек не желает жить совсем без него. Конечно, исключения очень редки, и большинство тех, которые материалистические философы приложили столько усилий, чтобы собрать, основаны на недопонимании или поверхностном наблюдении.

В Новом Свете я знаю только один хорошо подтвержденный случай, когда всякое представление о загробной жизни, по-видимому, полностью отсутствовало, и это было в довольно маленьком клане, нижних пенд-д’орей, из Орегона. У этого народа не было погребальных церемоний, не было представления о жизни после смерти, не было слова для обозначения души, духовного существования или жизненного принципа. Они думали, что когда они умирали, это был их конец. Католические миссионеры, взявшиеся за неблагодарную задачу обращения их в христианство, поначалу были вынуждены полагаться на несовершенные переводы переводчиков-метисов. Эти «сделали идею души понятной своим слушателям, сказав им, что у них есть кишка, которая никогда не гниет, и что это их жизненный принцип!» Тем не менее, даже они не были лишены религиозных представлений. Ни одно племя не было более склонно к соблюдению амулетов, примет, снов и духов-хранителей, и они верили, что болезни и неудачи в целом являются следствием гнева сказочной старухи. 234-1 Аборигены Калифорнийского полуострова были настолько близки к зверям, насколько люди вообще могут ими стать. Миссионеры сравнивали их со «стадами свиней, которые не поклонялись истинному и единственному Богу и не почитали ложных божеств». Тем не менее, у них должно было быть какое-то смутное представление о загробном мире, ибо писатель, рисующий самую мрачную картину их состояния, отмечает: «Я часто видел, как они надевали обувь на ноги умерших, что, по-видимому, указывает на то, что они придерживаются идеи о путешествии после смерти». 234-2

Доказательство мнения Шарлевуа может быть получено из трех независимых источников. Можно исследовать языки аборигенов на предмет терминов, соответствующих слову «душа», можно процитировать мнения самих индейцев, и можно определить значение погребальных обрядов как показатель веры в жизнь после смерти.

Наиболее удовлетворительным является первый из них. Мы называем душу призраком или духом, а часто тенью. В этих словах дыхание и тень — это чувственные восприятия, перенесенные для представления нематериального объекта нашей мысли. Почему было выбрано первое, я уже объяснил; а что касается второго, то очевидными причинами являются то, что это нематериальный образ человека, его постоянный спутник, и что он по своей природе сродни тьме, земле и ночи.

Эти же тропы повторяются в американских языках в той же связи. Племена Новой Англии называли душу chemung, тень, а в языке киче natub, в эскимосском tarnak выражают обе эти идеи. В языке могавков atonritz, душа, происходит от atonrion, дышать, и другие примеры на ту же тему уже были приведены. 235-1

Конечно, никто не должен требовать, чтобы с этими словами связывалась строгая нематериальность. Такая бесцветная отрицательная абстракция никогда не существовала для них, как не существует и для нас, хотя мы обманываем себя, веря, что это так. Душа была для них невидимым человеком, таким же материальным, как и всегда, но потерянным для восприятия чувств.

И пусть никто не удивляется, если ее единство подвергалось сомнению, и предполагалось, что в одном теле обитает несколько душ. Это не что иное, как несколько грубая форма доктрины, поддерживаемой большинством вероучений и большинством философий. Это кажется самым простым решением определенных психологических загадок и может, насколько нам известно, быть инстинктом истины. Раввины учили о трехчастном делении — nephesh, животная, ruah, человеческая, и neshamah, божественная душа, что соответствует делению Платона на thumos, epithumia и nous. И даже святой Павел, по-видимому, признавал такую внутреннюю множественность, когда в своем Послании к Римлянам различает телесную душу, интеллектуальную душу и духовный дар. Конечно, таких тонкостей, как эти, не следует ожидать среди красных людей; но можно рассматривать как рудименты этих учений или как их постепенное принижение до грубого и материального выражения то, что среди ирокезов и алгонкинов было обнаружено старое и широко распространенное представление о том, что у человека две души: одна вегетативного характера, которая дает телесную жизнь и остается с трупом после смерти, пока ее не призовут войти в другое тело; другая, более эфирной текстуры, которая при жизни может покидать тело во сне или трансе, странствовать по миру, а после смерти отправляется прямо в страну Духов. 236-1

Сиу расширили это число до платоновского, и, как говорят, ожидали, что одна отправится в холодное место, другая — в теплую и комфортную страну, в то время как третья должна была следить за телом. Безусловно, самое беспристрастное распределение наград и наказаний. 237-1 Некоторые другие племена дакота разделяли их взгляды по этому вопросу, но чаще, несомненно, из-за священности числа, воображали четыре души с разными судьбами: одна должна странствовать по миру, вторая — следить за телом, третья — парить вокруг деревни, а высшая — отправиться в страну духов. 237-2 Даже это число умножается некоторыми племенами Орегона, которые воображают по одной душе в каждом члене тела; и карибами Мартиники, которые, где бы они ни обнаруживали пульсацию, помещали духа, все они, однако, подчинены верховному, восседающему в сердце, который один только будет перенесен на небеса после смерти. 237-3 Ибо сердце, которое так постоянно сопереживает нашим эмоциям и действиям, в большинстве языков и у большинства народов считается средоточием жизни; и когда жрецы кровавых религий вырывали сердце жертвы и предлагали его идолу, это было эмблемой жизни, которая таким образом была вырвана с поля этого мира и посвящена правителям следующего.

Различные мотивы побуждают живых с уважением относиться к телу, которое покинула жизнь. Самый низменный из них — суеверный страх перед смертью и мертвыми. Стоицизм индейца, особенно северных племен, перед лицом смерти часто становился темой поэтов и часто интерпретировался как бесстрашие перед этим событием. Это отнюдь не так. Дикари испытывают ужасный страх перед смертью; для них это худшее из зол; и именно по этой причине они считали, что встретить ее без содрогания — высшее доказательство мужества. Всего, что связано с покойным, во многих племенах избегали с суеверным ужасом. Его имя не упоминалось, его имущество оставляли нетронутым, всякого упоминания о нем старательно избегали. Племя тупи обычно спешило доставить тело к ближайшей воде и бросало его туда; арканзасы оставляли его в хижине и сжигали над ним жилище со всем содержимым; а алгонкины выносили его через отверстие, прорубленное напротив двери, и били по стенам палками, чтобы отпугнуть задерживающегося призрака. Мест захоронения всегда избегали и принимали все меры, чтобы предотвратить злонамеренное влияние ушедших духов на тех, кто остался позади.

Эти трусливые страхи лишь обнаруживают естественное отвращение животного к прекращению существования и возникают из инстинкта самосохранения, необходимого для органической жизни. Другие обряды, совершаемые заведомо ради души, доказывают и иллюстрируют простую, но непоколебимую веру в ее продолжение существования после распада тела.

Ни один из них не является более распространенным или более естественным, чем тот, который приписывает освобожденному духу те же потребности, что он испытывал на земле, и с любящей предусмотрительностью обеспечивает их удовлетворение. Одежда, утварь для войны и охоты в древние времена неизменно помещались рядом с телом в убеждении, что они пригодятся покойному в его новом доме. Некоторые немногие племена на дальнем западе до сих пор сохраняют этот обычай, но большинство вскоре были высмеяны до его забвения или были вынуждены отказаться от него из-за осквернения гробниц, практикуемого развращенными белыми в надежде на наживу. К этим безобидным подношениям северные племена часто добавляли собаку, убитую на могиле; и, несомненно, скелеты этих животных во многих гробницах в Мексике и Перу указывают на подобные обычаи там. Это не имело иного глубокого смысла, кроме как дать спутника духу в его долгом и одиноком путешествии в далекую страну теней. Особая уместность собаки возникла не только из-за охраны, которую она осуществляет при жизни, но и из-за символического значения, которое она так часто имела как представитель богини ночи и могилы.

Там, где деспотическая форма правления низводила подданного почти до уровня раба, а правителя возвышала почти до уровня высшего существа, не только животных, но и мужчин, женщин и детей часто приносили в жертву у гробницы касика. Территория, охваченная нашей собственной страной, не была лишена примеров этого ужасного обычая. На нижнем Миссисипи индейцы натчезы принесли его с собой из Центральной Америки во всей его жути. Когда умирал «солнце» или вождь, одна или несколько его жен и его высшие офицеры получали удар по голове и хоронились вместе с ним, и в такие времена варварская привилегия позволяла любому из низшей касты немедленно получить доступ к высшей путем преднамеренного убийства собственных детей на погребальном костре — привилегия, которой, как говорят нам уважаемые авторы, люди были достаточно низки, чтобы воспользоваться. 239-1

Овьедо рассказывает, что в провинции Гуатаро, в Гватемале, среди людей царило настоящее соперничество за то, чтобы быть убитыми при смерти своего касика, ибо их учили, что только те, кто отправится с ним, когда-нибудь найдут путь в рай усопших. 240-1 Их мотив был, следовательно, в некотором роде эгоистичным, и только в некоторых частях Перу, где преобладало многоженство и правилом было жертвоприношение только одной жены, поведение мужей, кажется, было настолько достойным, что их вдовы действительно спорили одна с другой за удовольствие быть похороненными заживо вместе с мертвым телом и составить компанию своему супругу в другом мире. 240-2 Жены, которые нашли мало параллелей со времен знаменитой матроны из Эфеса!

Огонь, разводимый каждую ночь на могиле, должен был освещать духу путь. По совпадению, объясняемому универсальной священностью числа, и алгонкины, и мексиканцы поддерживали его в течение четырех ночей подряд. Первые рассказывали предание о том, что один из их предков вернулся из страны духов и сообщил их народу, что путешествие туда занимает ровно четыре дня, и что сбор топлива каждую ночь добавляет много к труду и усталости, с которыми сталкивается душа, всего чего можно было бы избавить ее, если бы родственники зажигали каждую ночь огонь на могиле. Или, как рассказал об этом Лонгфелло:—

“Four days is the spirit’s journey

To the land of ghosts and shadows,

Four its lonely night encampments.

Therefore when the dead are buried,

Let a fire as night approaches

Four times on the grave be kindled,

That the soul upon its journey

May not grope about in darkness.”

Такое же количество времени, говорят навахо, странствует усопшая душа по мрачному болоту, прежде чем сможет обнаружить лестницу, ведущую в мир внизу, где находятся дома заходящего и восходящего солнца, страна роскошного изобилия, полная дичи и покрытая кукурузой. В ту страну, говорят они, опускаются все потерянные семена и зародыши, которые падают на землю и не прорастают. Там внизу они пускают корни, дают почки и созревают своими плодами. 241-1

Через четыре дня, опять же, в суевериях гренландских эскимосов, душа, в течение этого срока после смерти заключенная в теле, наконец вырывается из своей тюрьмы и либо поднимается в небо, чтобы танцевать в северном сиянии, либо спускается в приятную страну под землей, в зависимости от образа смерти. 241-2

То, что в этой вере и этих церемониях есть логические противоречия, что огонь всегда находится в одном и том же месте, что оружие и утварь не уносятся усопшим, и что пища, оставленная для его пропитания, остается нетронутой, — это очень верно. Но те, кто поэтому стал бы утверждать, что они не предназначались для блага души, и искать в них какой-то более сокровенный смысл как «бессознательные эмблемы борющейся веры или выражения внутренних эмоций», 242-1 сбиваются с пути самой простотой их истинного намерения. Где та вера, где та наука, которая не содержит логических противоречий, столь же грубых, как эти? Они терпимы для нас лишь потому, что мы к ним привыкли. Какую ценность имеют свидетельства чувств где-либо против религиозной веры? Никакой. Хотя это и является камнем преткновения для материалиста, это универсальная истина, и как таковую ее хорошо принять как экспериментальный факт.

Предубеждения, которые видели в метеорологических мифах индейца конфликт между Духом Добра и Духом Зла, с такой же бессознательной ошибкой фальсифицировали его доктрину о будущей жизни и почти без исключения рисовали ее более или менее по подобию христианских небес, ада и чистилища. Очень слабые следы какой-либо подобной веры, за исключением случаев, когда они заимствованы у миссионеров, видны в Новом Свете. Нигде не было четко определенной доктрины о том, что моральная порочность судится и наказывается в загробном мире. Не обнаруживается никакого контраста между местом мучений и царством радости; в худшем случае только негативное наказание ожидало лжеца, труса или скрягу. Типичная вера племен Соединенных Штатов была хорошо выражена в ответе Исау Хаджо, вождя с большой медалью и оратора нации криков в Национальном Совете, на вопрос: верят ли красные люди в загробное состояние наград и наказаний? «У нас есть мнение, что те, кто вел себя хорошо, берутся под опеку Исаугету Эмисси и им помогают; а те, кто вел себя плохо, предоставлены сами себе; и что никакого другого наказания нет». 243-1

Ни радости небес, с одной стороны, ни ужасы ада, с другой, никогда не выставлялись жрецами или мудрецами как стимул к добродетели или предостережение для злых. Разные судьбы, действительно, ожидали усопшие души, но они редко, если вообще когда-либо, решались их поведением во плоти, а способом смерти, пунктуальностью, с которой родственники выполняли определенные погребальные обряды, или другим подобным произвольным обстоятельством, неподвластным контролю индивида. Этот взгляд, который, я хорошо знаю, прямо противоречит взгляду всех предыдущих авторов, может быть показан как естественный для необразованного интеллекта повсюду и как реальная интерпретация вероучений Америки. Были ли эти произвольные обстоятельства истолкованы как означающие решение Божественного Разума о жизни человека — это более глубокий вопрос, для решения которого нет средств под рукой.

Те, кто жаловался на безнадежную путаницу американских религий, лишь доказали недостаточность своих собственных средств для их анализа. Единообразие, которое они демонстрируют во многих пунктах, нигде не проиллюстрировано более полно, чем в единодушии, с которым они все указывают на солнце как на землю счастливых душ, царство блаженных, место радостных охотничьих угодий загробного мира. Его вечная слава, его приятное тепло, его ежедневная аналогия с жизнью человека отмечали его обитель как самое приятное место во вселенной. Неважно, указывали ли восточные алгонкины на юг, другие из их народа, вместе с ирокезами и криками, на запад, или многие племена на восток, как на направление, принимаемое духом; все эти мифы означают лишь то, что его предел — это дом солнца, который, возможно, находится на Востоке, откуда оно выходит, на Западе, где оно устраивает свое ложе, или на Юге, куда оно удаляется в холодную зиму. Там, где живет солнце, информировали они самых ранних иностранных посетителей, находились деревни усопших, и млечный путь, который каждую ночь охватывает свод небес, был, по их мнению, дорогой, которая вела туда, и назывался путем душ (le chemin des ames). 244-1 К hueyu ku, обители солнца, говорили карибы, душа переходит, когда смерть настигает тело. 244-2 Наши знания о доктринах, преподаваемых инками относительно души, скудны, но мы знаем одно: они смотрели на солнце, своего признанного господина и защитника, как на того, кто позаботится о них после смерти и допустит их в свои дворцы. Там — не, конечно, изысканные радости — но жизнь безмятежного спокойствия, лишенная труда, свободная от сильных эмоций, своего рода материальная Нирвана, ожидала их. 244-3 По этим причинам они, вместе с большинством других американских народов, хоронили труп, лежащий с востока на запад, а не, как предположил путешественник Мейен, 244-4 из воспоминаний о каком-то древнем переселении. За Кордильерами, вплоть до побережья Бразилии, бесчисленные орды, которые бродили по мрачным тропическим лесам этой огромной территории, также указывали на запад, на регион за горами, как на землю, где души их предков жили в невозмутимом спокойствии; или, в более блестящем воображении поздних поколений, в состоянии вечного опьянения, в окружении бесконечных бочек рома, и без белого человека, который выдавал бы его им. 245-1 Туземцы крайнего юга, Пампы и Патагонии, полагают, что звезды — это души усопших. Ночью они бродят по небу, но как только солнце встает, они спешат к веселому свету и их больше не видно, пока оно не исчезнет на западе. Так и эскимос далекого севера, в долгие зимние ночи, когда северное сияние соединяет небо своими меняющимися оттенками и стреловидными лучами света, верит, что видит духов своих предков, облаченных в небесные одежды, развлекающихся в отсутствие солнца, и называет это явление танцем мертвых.

Дом солнца был небесами красного человека; но в эту радостную обитель не каждый без различия, не всякая разношерстная толпа могла получить доступ. Условия были столь же разнообразны, как и национальные темпераменты. Как свирепые боги норманнов не допускали на пиры Вальхаллы никого, кроме тех, кто встретил «смерть от копья» в кровавой игре войны, и безжалостно закрывали двери перед всеми теми, кто слабо испустил дух в «соломенной смерти» на ложе болезни, так и воинственная ацтекская раса в Никарагуа считала, что тени тех, кто умер в своих постелях, уходили вниз и в ничто; но те, кто пал в битве за свою страну, отправлялись на восток, «в место, откуда приходит солнце». 246-1 В древней Мексике не только воины, которые были таким образом принесены в жертву на алтарь своей страны, но, с тонким и поэтическим чувством справедливости, которое говорит в пользу утонченности расы, также и те женщины, которые погибли при родах, допускались в дом солнца. Ибо разве они тоже не героини в битве жизни? Разве они тоже не ее жертвы? И разве они не отдают свои жизни за страну и родных? Каждое утро, как воображалось, герои выходили в боевом облачении и с криком, песней и звоном оружия сопровождали солнце к зениту, где каждый полдень души матерей, Cihuapipilti, встречали его танцами, музыкой и цветами и составляли ему компанию до его западного ложа. 246-2 Кроме них, никто — если не считать, возможно, жертв, принесенных богам, и это сомнительно — не считался достойным высших небес.

Мягкое и невоинственное племя Гватемалы, с другой стороны, было убеждено, что умереть любой другой, кроме естественной смерти, означает лишиться всякой надежды на жизнь после смерти, и поэтому оставляло тела убитых зверям и стервятникам.

У мексиканцев было другое место счастья для усопших душ, не обещающее вечной жизни, как дом солнца, но чистое удовольствие на определенный срок лет. Это был Тлалокан, царство бога дождей и вод, земной рай, откуда текли все реки земли и вся пища расы. Болезни, от которых умирали люди, отмечали это место назначения. Те, кто утонул, или был поражен молнией, или поддался гуморальным жалобам, таким как водянка и проказа, по этим признакам были известны как избранные в качестве подданных Тлалока. Таким, говорили туземцы, «смерть — это начало другой жизни, это как пробуждение от сна, и душа больше не человеческая, а божественная (teot)». Поэтому они обращались к своим умирающим словами вроде этих: «Сэр или леди, проснись, проснись; уже появляется рассвет; уже приближается свет; уже птицы желтого оперения начинают свои песни, чтобы поприветствовать тебя; уже ярко окрашенные бабочки порхают вокруг тебя». 247-1

Прежде чем перейти к более мрачной части предмета, к судьбе тех душ, которые не были выбраны для лучшей доли, я должен обратить внимание на любопытное совпадение в религиозных грезах многих народов, которое находит свое объяснение в вере, что дом солнца — это дом блаженных, и доказывает, что это было первоначальной концепцией большинства естественных религий. Это видно в событиях и препятствиях путешествия в счастливую страну. Мы повсюду слышим о воде, которую душа должна пересечь, и противнике, либо собаке, либо злом духе, с которым она должна бороться. Мы все знакомы с собакой Цербером (называемой Гомером просто «собакой»), которая оспаривала проход через реку Стикс, через которую должны переправляться души; и с обычаем викингов быть похороненными в лодке, чтобы они могли пересечь воды Гинунгагапа к манящим берегам Годхейма. Остатки этой веры найдены в Коране, который описывает мост эль-Сират, тонкий, как волос, и острый, как ятаган, протянутый одним пролетом от небес до земли; в персидской легенде, где радужная арка Чиневад переброшена через мрачные глубины между этим миром и домом счастливых; и даже в текущей христианской аллегории, которая представляет воды мифического Иордана, катящиеся между нами и Небесным Градом.

Как странно на первый взгляд кажется, что гуроны и ирокезы должны были рассказывать самым ранним миссионерам, что после смерти душа должна пересечь глубокую и быструю реку по мосту, образованному одним тонким деревом, едва поддерживаемым, где она должна была защищаться от нападений собаки? 248-1 Если бы только они выразили эту веру, это могло бы сойти просто за совпадение. Но атапаски (чипевайяны) также рассказывали о великой воде, которую душа должна пересечь в каменном каноэ; алгонкины и дакота — о потоке, через который перекинута огромная змея или узкая и крутая скала, а арауканы Чили — о море на западе, при пересечении которого душа должна была заплатить пошлину злобной старухе. Будь она по несчастью безденежной, она лишала ее глаза. 248-2 У ацтеков эта вода называлась Чикуноапа, Девять Рек. Ее охраняли собака и зеленый дракон, чтобы задобрить которых, мертвым давали клочки бумаги в качестве пошлины. Гренландские эскимосы думали, что воды ревут через бездонную пропасть, над которой не было другого моста, кроме колеса, скользкого от льда, вечно вращающегося с пугающей быстротой, или пути, узкого как веревка, за который не за что держаться. На другой стороне сидит ужасная старуха, скрежещущая зубами и рвущая на себе волосы от ярости. Когда каждая душа приближается, она сжигает перо у нее под носом; если она падает в обморок, она захватывает ее в пленницы, но если дух-хранитель души может одолеть ее, она проходит в безопасности. 249-1

Сходство с переходом души через Стикс и пошлиной обола Харону в ацтекской легенде еще более поразительно, если вспомнить, что Стикс был девятой главой Океана (опуская Коцит, часто ветвь Стикса). Девять Рек, вероятно, относятся к девяти Владыкам Ночи, древним ацтекским божествам, охраняющим ночные часы и введенным в их календарь. Тупи и карибы, майя и крики придерживались очень похожих ожиданий.

Мы должны искать объяснение этих широко распространенных теорий о путешествии души в столь же распространенном догмате о том, что солнце является ее пунктом назначения, и что это светило имеет свою обитель за океанским потоком, который во всех примитивных географиях катит свои волны вокруг обитаемой земли. Этот океанский поток — это вода, которую все должны попытаться пересечь, и горе тому, кого дух вод, представленный либо как старуха, дракон, или собака Гекаты, захватывает и одолевает. В пышной фантазии Востока дух вод становится духом зла, океанский поток — бездной ада, а те, кто терпит неудачу в переходе — проклятыми, которые обречены на злые дела и бесконечные пытки.

Никакого такого этического значения мифу никогда не придавалось красной расой до того, как их обучили европейцы. Отец Бребёф мог только обнаружить, что души самоубийц и тех, кто погиб на войне, предположительно жили отдельно от других; «но что касается душ негодяев», добавляет он, «так далеко от того, чтобы быть исключенными, они являются желанными гостями, хотя, если уж на то пошло, если бы это было не так, их рай был бы полной пустыней, так как гурон и негодяй (Huron et larron) — одно и то же». 250-1 Когда миннетари рассказывали майору Лонгу, а манникасы Ла-Платы — иезуитам, 250-2 что души плохих людей падали в воды и уносились прочь, это, вне всякого сомнения, объясняется либо ложной интерпретацией, либо христианским наставлением. Никакое такое различие не является вероятным среди дикарей. Бразильские туземцы делили мертвых на классы, полагая, что утонувшие, погибшие от насилия и поддавшиеся болезни жили в отдельных регионах; но никакой этической причины, по-видимому, не было связано с этим. 250-3 Если концепция места морального возмездия была вообще известна расе, она должна была быть легко узнаваемой в Мексике, Юкатане или Перу. Но так называемые «ады» их религий не имеют такого значения, и духи зла, которые были отождествлены ранними писателями с Сатаной, заслуживают этого имени не больше, чем греческий Плутон.

Чупай или Супай, Тень, в Перу, как предполагалось, правил страной теней в центре земли. К нему отправлялись все души, не предназначенные быть спутниками Солнца. Это все, что мы знаем о его атрибутах; и утверждение Гарсиласо де ла Веги, что он был аналогом христианского Дьявола и что его имя никогда не произносилось без плевка и бормотания проклятия на его голову, может быть опровергнуто свидетельством более раннего и лучшего авторитета по религии Перу, который называет его богом дождей и добавляет, что знаменитый Инка, Уайна Капак, был его верховным жрецом. 251-1

«Дьявол», — говорит Когольюдо о майя, — «называется ими Xibilha, что означает тот, кто исчезает или пропадает». 251-2 В легендах киче имя Шибальба дается как имя подземного мира, управляемого мрачными владыками Одной Смертью и Семью Смертями. Происхождение имени — от корня, означающего бояться, от которого происходит термин в диалектах майя для призрака или фантома. 251-3 Под влиянием столетия христианского катехизиса легенды киче изображают это действительно как место мучений, а его правителей — как злобных и могущественных; но, как я уже указывал ранее, они делают это, протестуя, что это не было древним верованием, и они не роняют ни слова, которое показывало бы, что это рассматривалось как место назначения для морально плохих. Первоначальное значение имени, данное Когольюдо, безошибочно указывает на простой факт исчезновения среди людей и соответствует по своей безвредности истинному смыслу тех слов страха, Шеол, Аид, Ад, все означающие скрытое от глаз и наделенное более мрачными ассоциациями лишь воображением поздних поколений. 252-1

Миктлантекутли, Владыка Миктлана, от слова, означающего умирать, был мексиканским Плутоном. Подобно Чупаю, он обитал в подземных регионах, и его дворец назывался Тлалшикко, пуп земли. Тем не менее, он также располагался на крайнем севере, и эта точка компаса и северный ветер были названы в его честь. Те, кто спускался к нему, были угнетены тьмой его обители, но не подвергались никаким другим испытаниям; и их не посылали туда в качестве наказания, а просто из-за того, что они умерли от болезней, делающих их непригодными для Тлалокана. Говорили, что Миктлантекутли — самый могущественный из богов. Ибо кто сильнее Смерти? И кто осмелится бросить вызов Могиле? Как скальд позволяет Одину сказать Браги: «Наша судьба неопределенна; даже на воинства богов взирает серый волк Фенрир». 252-2

Эти различные обители, в которые устремлялся бестелесный человек, не всегда были его вечным домом. Следует помнить, что там, где верили в множественность душ, одна из них вскоре после смерти входила в другое тело, чтобы возобновить жизнь на земле. Действуя под этим убеждением, женщины алгонкинов, желавшие стать матерями, стекались к ложу тех, кто собирался умереть, в надежде, что жизненный принцип, покидая тело, войдет в их и оплодотворит их бесплодные утробы; и когда среди семинолов Флориды мать умирала при родах, младенца держали над ее лицом, чтобы он принял ее уходящий дух и таким образом приобрел силу и знание для своего будущего использования. 253-1 Так среди тахкали жрец привык класть руку на голову ближайшего родственника покойного и вдувать в него душу усопшего, которая, как предполагается, оживает в его следующем ребенке. 253-2 Вероятно, со ссылкой на текущее предание, которое приписывает происхождение человека земле и уподобляет его жизнь жизни растения, мексиканцы привыкли говорить, что одно время все люди были камнями, и что в конце концов они все вернутся к камням; 253-3 и, действуя буквально по этому убеждению, они хоронили вместе с костями мертвых маленький зеленый камень, который назывался принципом жизни.

Принимали ли какие-либо народы доктрину метемпсихоза и думали ли, что «души их бабушек могут, возможно, обитать в куропатке», мы не имеем средств узнать. Ла-Фонтан отрицает это категорически в отношении алгонкинов; но туземцы Попояна отказывались убивать голубей, говорит Кореаль, 254-1 потому что они верят, что они вдохновлены душами усопших. А отец Игнатий Шоме рассказывает, что слышал, как женщина чирикуанов в Буэнос-Айресе сказала о лисе: «Может ли это быть дух моей умершей дочери?» 254-2 Но прежде чем принимать такое свидетельство как решающее, мы должны сначала спросить, верили ли эти племена в множественность душ, имели ли эти животные символическую ценность, и если нет, не предполагалось ли просто, что душа принимает эту форму в своем путешествии в страну загробного мира: вопросы, которые остаются без ответа. Оставляя, таким образом, вопрос открытым, имел ли мудрец с Самоса каких-либо учеников в Новом Свете, другая и более плодотворная тема представлена их хорошо установленными представлениями о воскресении мертвых.

Эта, казалось бы, необычайная доктрина, которую некоторые утверждали, была совершенно неизвестна и невозможна для американских индейцев, 254-3 была на самом деле одним из их самых глубоко укоренившихся и широко распространенных убеждений, особенно среди племен восточных Соединенных Штатов. Она неразрывно связана с их высшими теориями о будущей жизни, их погребальными церемониями и их способами выражения. Моравские братья излагают основания этой веры с большой ясностью: «Что они считают душу бессмертной, и, возможно, думают, что тело воскреснет, они дают понять не неясно, когда говорят: «Мы, индейцы, не умрем навсегда; даже зерна кукурузы, которые мы кладем под землю, вырастают и становятся живыми существами». Они полагают, что когда душа некоторое время побудет с Богом, она может, если захочет, вернуться на землю и родиться снова». 255-1 Это высшее и типичное вероучение аборигенов. Но вместо того, чтобы просто родиться снова в обычном смысле этого слова, они думали, что душа вернется к костям, что они облекутся плотью, и что человек воссоединится со своим племенем. То, что это было реальной, хотя часто, несомненно, смутно понимаемой причиной обычая сохранения костей усопших, может быть показано различными аргументами.

Эта практика была почти универсальной. К востоку от Миссисипи почти каждая нация привыкла в установленные периоды — обычно раз в восемь или десять лет — собирать и очищать костные останки тех из своего числа, кто умер в промежуточное время, и хоронить их в одной общей гробнице, выстланной отборными мехами и отмеченной курганом из дерева, камня и земли. Таково происхождение тех огромных курганов, наполненных бренными останками наций и поколений, на которые антиквар с непочтительным любопытством так часто натыкается во всех частях нашей территории. По всей Центральной Америке тот же обычай соблюдался в различных местностях, как обильно свидетельствуют ранние авторы и существующие памятники. Вместо того чтобы хоронить кости, если они принадлежали какому-то выдающемуся вождю, их помещали в храмы или советы, обычно в небольшие сундуки из тростника или дранки. Таковы были костницы, которые историки экспедиции Де Сото так часто упоминают, и это те «ковчеги», которые Адэйр и другие авторы, пытавшиеся проследить происхождение индейцев от евреев, сравнивали с тем, который древние израильтяне носили с собой во время своих миграций. Вдова среди тахкали была обязана носить кости своего покойного мужа, куда бы она ни шла, в течение четырех лет, сохраняя их в такой шкатулке, красиво украшенной перьями. 256-1 Карибы материка приняли этот обычай для всех без исключения. Примерно через год после смерти кости очищали, отбеливали, красили, заворачивали в ароматные бальзамы, помещали в плетеную корзину и держали подвешенными у двери своих жилищ. 256-2 Когда количество этих реликвий становилось обременительным, их переносили в какую-нибудь недоступную пещеру и укладывали с благоговейной заботой. Такова была пещера Атаруйпе, посещение которой так красноречиво описал Александр фон Гумбольдт в своих «Видах природы».

Настолько велико было сыновнее уважение к этим останкам у индейцев, что на Миссисипи, в Перу и в других местах никакая тирания, никакая жестокость не озлобляли туземцев против белых исследователей так, как святотатственный поиск сокровищ, совершаемый среди гробниц прошлых поколений. Неспособные понять значение такого глубокого чувства, столь чуждого европейцу, который без второй мысли превращает кладбище в общественную площадь или засевает его пшеницей, иезуитские миссионеры в Парагвае обвиняют туземцев в поклонении скелетам своих предков, 257-1 а англичане в Вирджинии повторяли это в отношении поухатанов.

Вопрос обсуждался и получал различные ответы, была ли известна и практиковалась ли в Америке техника мумификации. Не вдаваясь в дискуссию, несомненно, что сохранение трупа путем длительного и тщательного процесса высушивания на медленном огне было чем-то необычным не только в Перу, Попояне, странах карибов и Никарагуа, но и среди многих племен к северу от Мексиканского залива, как я показал в другом месте. 257-2 Цель была по существу той же, что и при сохранении одних только костей; и в случае правителей такое же почтение часто воздавалось их трупам, какое было справедливым долгом их живых тел.

Мнение, лежащее в основе всех этих обычаев, заключалось в том, что часть души, или одна из душ, обитала в костях; что они были семенами, которые, будучи посаженными в землю или сохраненными в целости в безопасных местах, со временем снова облекутся в плоть и прорастут в живых человеческих существ. Язык иллюстрирует эту не самую необычную теорию. Слово ирокезов для кости — esken, для души — atisken, буквально то, что внутри кости. 257-3 В атапаскском диалекте кость — yani, душа — i-yune. 257-4 Еврейские раввины учили, что в кости lutz, копчике, после смерти остается зародыш второй жизни, который в надлежащее время разовьется в очищенное тело, как растение из семени.

Но мифология и суеверия добавляют более решительное свидетельство. Одна из ацтекских легенд о происхождении человека гласила, что после одного из разрушений мира боги совещались между собой, как обновить вид. Было решено, что один из них, Шолотль, должен спуститься в Миктлан, царство мертвых, и принести оттуда кость погибшей расы. Фрагменты ее они окропили кровью, и на четвертый день она выросла в юношу, отца нынешней расы. 258-1 Глубокое мистическое значение этой легенды отражено в той, которую рассказывают киче, в которой боги-герои Хунахпу и Шбаланке поддаются правителям Шибальбы, темным силам смерти. Их тела сжигаются, но их кости перемалываются на мельнице и бросаются в воды, чтобы они не ожили. Даже эта предосторожность недостаточна — «ибо этот пепел не ушел далеко; он опустился на дно потока, где в мгновение ока превратился в красивых юношей, и их самые черты появились вновь. На пятый день они снова проявили себя и были увидены в воде людьми», 258-2 откуда они вышли, чтобы победить и уничтожить силы смерти и ада (Шибальбы).

Наиболее сильные аналогии этим мифам предлагают суеверные обряды отдаленных племен. Некоторые из тупи в Бразилии имели обыкновение после смерти родственника высушивать и растирать в порошок его кости, а затем смешивать их со своей пищей — отвратительный обычай, который они оправдывали утверждением, что душа умершего остается в костях и продолжает жить в живых. Даже низшие животные, как предполагалось, подчиняются тому же закону. Едва ли хоть одно из охотничьих племен, до того как их исконные нравы были испорчены иностранным влиянием, позволяло ломать кости дичи, убитой на охоте, или небрежно оставлять их вокруг стойбища. Их собирали в кучи или бросали в воду. Миссис Истмен отмечает, что даже сейчас дакота считают дурным предзнаменованием на охоте, если собаки грызут кости или женщина случайно перешагнет через них; и переводчик чипеваев Джон Таннер говорит о том же страхе среди этого племени. Юрукаре из Боливии доводили это до такой неудобной крайности, что тщательно откладывали даже мелкие рыбьи кости, говоря, что если этого не делать, рыба и дичь исчезнут из страны. Путешественник по нашим западным прериям часто замечает черепа бизонов, бесчисленное множество которых белеет на этих бескрайних равнинах, разложенные кругами и симметричными кучами заботливыми руками местных охотников. Объяснение, которое они дают этому обычаю, дает ключ ко всей теории и практике сохранения костных останков умерших, как человеческих, так и животных. Они говорят, что «кости содержат духи убитых животных, и когда-нибудь в будущем они восстанут из земли, вновь облекутся плотью и снова наполнят прерии». Это объяснение, которое доходит до нас из неоспоримого источника, проливает истинный свет на веру красной расы в воскресение. Невозможно проследить ее в тех тонкостях, которыми теологи окружили ее как догмат. Сама попытка была бы абсурдной. Они никогда не приходили в голову индейцу. Он думал, что душа, наслаждающаяся сейчас прелестями счастливых охотничьих угодий, когда-нибудь вернется в кости, примет плоть и будет жить снова. Таково в точности то многократно обсуждавшееся утверждение, которое, по словам Гарсиласо де ла Веги, он часто слышал от коренных перуанцев. Он добавляет, что они были настолько осторожны, чтобы не потерять ни одной части тела, что сохраняли даже обрезки ногтей и состриженные волосы. В противоречие с этим цитируется писатель Акоста, который говорит, что перуанцы бальзамировали своих умерших, потому что «не имели знаний о том, что тела должны воскреснуть вместе с душой». Но, если правильно понимать, это подтверждение рассказа де ла Веги. Акоста имеет в виду, что, поскольку христианское учение о воскресении тела из праха было неизвестно перуанцам (что совершенно верно), они сохраняли тело таким, каким оно было, чтобы душа, когда она вернется на землю, как все ожидали, не осталась без дома из плоти.

Представления, сложившиеся таким образом у красной расы о воскресении, свойственны только ей и стоят особняком от представлений любого другого народа. Они не ожидали, что вторая жизнь будет лучше или хуже нынешней; они не рассматривали возвращение в мир живых ни как награду, ни как наказание; также нет удовлетворительных доказательств того, что это когда-либо отчетливо связывалось с моральной или физической теорией судьбы вселенной или даже с их распространенным ожиданием повторяющихся эпох в ходе природы. Правда, писатель, чья личная правдивость вне всяких сомнений, г-н Адам Ходжсон, рассказывает древнее предание чокто о том, что нынешний мир будет поглощен всеобщим пожаром, после чего он будет преобразован в более приятный, чем он есть сейчас, и что тогда духи умерших вернутся в кости в курганах, плоть соединит их расшатанные суставы, и они снова будут населять свою древнюю территорию.

Существовало также подобное поверье среди эскимосов. Они говорили, что с течением времени воды поглотят землю, очистят ее от крови мертвых, растопят айсберги и смоют крутые скалы. Затем ветер разгонит воды, и новая земля будет заселена северными оленями и молодыми тюленями. Тогда Тот, Кто наверху, дунет один раз на кости мужчин и дважды на кости женщин, после чего они сразу же оживут и будут вести с тех пор радостное существование.

Но хотя в этих повествованиях нет ничего чуждого ходу мыслей туземного разума, все же, поскольку дата первого из них недавняя (1820 г.), поскольку они не подкреплены (насколько мне известно) подобными преданиями в других местах и поскольку они могли возникнуть из христианских учений о тысячелетнем царстве, я оставляю их для будущего исследования.

Что больше всего поражает нас в этом анализе мнений, бытующих у красной расы о будущей жизни, так это ясная и твердая надежда на загробный мир, находящаяся в таком резком контрасте со слабыми и смутными представлениями древних израильтян, греков и римлян, и при этом полная инертность этой надежды в плане ведения их к более чистой моральной жизни. Это предлагает еще одно доказательство того, что исполнение долга по своей природе никоим образом не связано с соображениями об окончательных личных последствиях и не проистекает из них. Это еще одно свидетельство того, что религиозное чувство полностью отличается от морального и что происхождение этики не следует искать в связи с идеями божественности и ответственности.

Journal Historique, стр. 351: Париж, 1740.

Rep. of the Commissioner of Ind. Affairs, 1854, стр. 211, 212. Старуха снова является олицетворением воды и луны.

Bægert, Acc. of the Aborig. Tribes of the Californian Peninsula, перевод Ч. Рау, в Ann. Rep. Smithson. Inst., 1866, стр. 387.

О никарагуанцах Овьедо говорит: «Ce n’est pas leur cœur qui va en haut, mais ce qui les faisait vivre; c’est-à-dire, le souffle qui leur sort par la bouche, et que l’on nomme Julio» (Hist. du Nicaragua, стр. 36). Слово должно быть yulia, родственное yoli, жить. (Buschmann, Uber die Aztekischen Ortsnamen, стр. 765.) В ацтекском и родственных языках мы уже видели, что ehecatl означает одновременно ветер, душу и тень (Buschmann, Spuren der Aztek. Spr. in Nördlichen Mexico, стр. 74).

Rel. de la Nouv. France, 1636 г., стр. 104; «Keating’s Narrative», т. I, стр. 232, 410.

French, Hist. Colls. of Louisiana, т. III, стр. 26.

Mrs. Eastman, Legends of the Sioux, стр. 129.

Voy. à la Louisiane fait en 1720, стр. 155: Париж, 1768.

Dupratz, Hist. of Louisiana, т. II, стр. 219; Dumont, Mems. Hist. sur la Louisiane, т. I, гл. 26.

Rel. de la Prov. de Cueba, стр. 140.

Coreal, Voiages aux Indes Occidentales, т. II, стр. 94: Амстердам, 1722.

Senate Rep. on the Ind. Tribes, стр. 358: Вашингтон, 1867.

Egede, Nachrichten von Grönland, стр. 145.

Alger, Hist. of the Doctrine of a Future Life, стр. 76.

Hawkins, Sketch of the Creek Country, стр. 80.

Rel. de la Nouv. France, 1634 г., стр. 17, 18.

Müller, Amer. Urreligionen, стр. 229.

La Vega, Hist. des Incas, кн. II, гл. 7.

Ueber die Ureinwohner von Peru, стр. 41.

Coreal, Voy. aux Indes Occident., т. I, стр. 224; Müller, Amer. Urrelig., стр. 289.

Oviedo, Hist. du Nicaragua, стр. 22.

Torquemada, Monarquia Indiana, кн. VI, гл. 27.

Sahagun, Hist. de la Nueva España, кн. X, гл. 29.

Rel. de la Nouv. France, 1636 г., стр. 105.

Molina, Hist. of Chili, т. II, стр. 81, и другие в Waitz, Anthropologie, т. III, стр. 197.

Nachrichten von Grönland aus dem Tagebuche vom Bischof Paul Egede, стр. 104: Копенгаген, 1790.

Rel. de la Nouv. France, 1636 г., стр. 105.

Long’s Expedition, т. I, стр. 280; Waitz, Anthropologie, т. III, стр. 531.

Müller, Amer. Urreligionen, стр. 287.

Сравните Гарсиласо де ла Вега, Hist. des Incas, кн. II, гл. II, с Lett. sur les Superstitions du Pérou, стр. 104. Çupay, несомненно, является личной формой от Çupan, тень. (См. Holguin, Vocab. de la Lengua Quichua, стр. 80: Куско, 1608.)

«El que desparece ô desvanece», Hist. de Yucathan, кн. IV, гл. 7.

Ximenes, Vocab. Quiché, стр. 224. Попытка аббата Брассера сделать из Шибальбы древнее прославленное королевство со столицей в Паленке настолько совершенно не подкреплена и является дико гипотетической, что оправдывает насмешливые выпады, которые так часто делались в адрес антикваров.

Шеол происходит от еврейского слова, означающего копать, прятать в землю. Аид означает невидимый мир. Ад Якоб Гримм выводит от hilan, скрывать в земле, и он родственно hole (дыра) и hollow (пустой).

Pennock, Religion of the Northmen, стр. 148.

La Hontan, Voy. dans l’Am. Sept., т. I, стр. 232; Narrative of Oceola Nikkanoche, стр. 75.

Morse, Rep. on the Ind. Tribes, прил., стр. 345.

Garcia, Or. de los Indios, кн. IV, гл. 26, стр. 310.

Voiages aux Indes Oc., т. II, стр. 132.

Lettres Edif. et Cur., т. V, стр. 203.

Alger, Hist. of the Doctrine of a Future Life, стр. 72.

Loskiel, Ges. der Miss. der evang. Brüder, стр. 49.

Richardson, Arctic Expedition, стр. 260.

Gumilla, Hist. del Orinoco, т. I, стр. 199, 202, 204.

Ruis, Conquista Espiritual del Paraguay, стр. 48, в Lafitau.

Notes on the Floridian Peninsula, стр. 191 и сл.

Bruyas, Rad. Verborum Iroquæorum.

Buschmann, Athapask. Sprachstamm, стр. 182, 188.

Torquemada, Monarquia Indiana, кн. VI, гл. 41.

Le Livre Sacré des Quichés, стр. 175-177.

Müller, Amer. Urrelig., стр. 290, по Спиксу.

D’Orbigny, Annuaire des Voyages, 1845 г., стр. 77.

Long’s Expedition, т. I, стр. 278.

Hist. des Incas, кн. III, гл. 7.

Hist. of the New World, кн. V, гл. 7.

Travels in North America, стр. 280.

Egede, Nachrichten von Grönland, стр. 156.

ГЛАВА X.

ТУЗЕМНОЕ ЖРЕЧЕСТВО.

Их титулы. — Практикующие целительное искусство сверхъестественными средствами. — Их сила, проистекающая из естественной магии и упражнения ясновидческих и месмерических способностей. — Примеры. — Эпидемическая истерия. — Их социальное положение. — Их обязанности как религиозных функционеров. — Условия вступления в жречество. — Внутренняя организация у различных народов. — Их эзотерические языки и тайные общества.

Таким образом, мучительно копаясь среди руин расы, погибшей столетия назад, таким образом отбрасывая много иностранного мусора и изучая каждый камень, который лежит вокруг, если мы все еще не в состоянии восстановить здание в его первозданной симметрии и красоте, мы все же можем, по крайней мере, различить и проследить план и очертания храма, который они воздвигли Богу. Прежде чем оставить поле более богатым результатам более удачливых работников, будет нелишним добавить очерк служителей этих религий, слуг в этом храме.

Шаманы, заклинатели, колдуны, знахари, волшебники и многие другие суровые названия были даны им, но я буду называть их жрецами, ибо в своей убогой манере, как и любое другое жречество, они претендуют на то, чтобы быть агентами богов и толкователями божественности. Ни одно племя не было настолько лишено религиозного чувства, чтобы обходиться без них. Их власть была ужасной, а использование ее — недобросовестным. Ни люди, ни боги, ни смерть, ни жизнь, ни ветры, ни волны не были вне их контроля. Подобно Старикам Моря, они вцепились в шеи своих народов, подавляя любые попытки прогресса, связывая их оковами суеверий и порочности, увлекая их к нищете и смерти. Христианство и цивилизация встречают в них своих самых решительных, самых непримиримых врагов. Но что это, как не история жречества и нетерпимости повсюду, которую Старая Испания может повторить так же, как и Новая Испания, белая раса так же, как и красная? Слепые вожди слепых, обманщики и обманутые падают в яму.

На своих собственных языках они называются по-разному; у алгонкинов и дакота — «знающие божественные вещи» и «видящие сны о богах» (manitousiou, wakanwacipi); в Мексике — «мастера или хранители божественных вещей» (teopixqui, teotecuhtli); на языке чероки их титул означает «обладающий божественным огнем» (atsilung kelawhi); у ирокезов — «хранители веры» (honundeunt); у кечуа — «ученые» (amauta); у майя — «слушающие» (cocome). Популярный термин на французском и английском языках «знахари» (medicine men) не является таким уж неправильным названием, как можно было бы предположить. Благородная наука медицины связана с божественностью не только у грубейшего дикаря, но и у глубочайшего философа, как уже упоминалось. Когда болезнь рассматривается как следствие гнева бога или как злонамеренное причинение колдуна, естественно искать помощи у тех, кто берется управлять невидимым миром и влиять на указы Всевышнего. Выздоровление от болезни — это самое доброе проявление божественной силы. Поэтому самые ранние каноны медицины в Индии и Египте приписываются не менее выдающимся авторам, чем боги Брахма и Тот; поэтому самые ранние практикующие целительное искусство повсеместно являются служителями религии.

Но, как бы ни было почетно это происхождение медицины, ее партнерство с теологией не принесло ей особой пользы. Эти мистические доктора разделяли презрение, все еще столь распространенное среди нас самих, к лечению, основанному на эксперименте и разуме, и относились к применению рвотных и слабительных средств, ванн и мочегонных средств с презрением, вполне равным презрению последователей Ганемана. Практикующие рациональной школы составляли отдельный класс среди индейцев и не имели ничего общего с амулетами, заклинаниями или духами. Они были другого имени и положения, и хотя их ценили меньше, такие ценные дополнения к фармакопее, как гваяковое дерево, хинное дерево и ипекакуана, были изучены у них. Жречество презирало такие низкие средства. Если их вызывали к пациенту, они заглушали его стоны варварским лязгом инструментов, чтобы отпугнуть демона, который овладел им; они сосали и дули на больной орган, они кропили его водой и, поймав ее снова, бросали на землю, тем самым «затапливая» болезнь; они терли часть тела руками и, показывая кость или щепку, утверждали, что извлекли ее из тела и что она была причиной недуга; они изготавливали маленькое изображение, чтобы представить дух болезни, и злобно разбивали его вдребезги, тем самым косвенно уничтожая его прототип; они пели скорбные и монотонные песнопения во весь голос, искажали свои лица в отвратительные гримасы, скручивали свои тела в неслыханные конвульсии и, по всем рассказам, делали все возможное, чтобы заслужить гонорар, который они требовали за свои услуги. Двойной мотив побуждал их не жалеть сил. Ибо если они терпели неудачу, то не только их репутация была потеряна, но и следующий вызванный эксперт, скорее всего, намекнул бы, с той вежливостью, которая так традиционна в этой профессии, что болезнь на самом деле была вызвана или значительно усилена антагонистической природой ранее применявшихся средств, после чего шансы были таковы, что жизнь доктора оказывалась в большей опасности, чем жизнь его бывшего пациента.

Учитывая вероятный результат этого лечения, мы можем усомниться, принесло ли оно в целом большую честь этому братству. Их сильные стороны следует искать скорее в реальных знаниях, полученных в результате уединенной и созерцательной жизни, в серьезном изучении явлений природы, а также тех намеков и лесных знаков, которые полностью теряются для белого человека и находятся вне обычного понимания туземца. Путешественники часто рассказывают об изменениях погоды, предсказанных ими с поразительной прозорливостью, и о сведениях исключительной точности и объема, собранных из самых скудных материалов. Нет ничего, что могло бы шокировать наше чувство вероятности в этом — многое лишь возвышает наше мнение о туземной проницательности. Они также были мастерами в фокусах ловкости рук и имели немалое знакомство с тем, что называется естественной магией. Они позволяли связывать себя по рукам и ногам бесчисленными узлами, а по знаку стряхивали их, как пучки соломы; они извергали огонь и глотали горячие угли, поднимали раскаленные камни из пламени, ходили голыми через огонь и погружали руки по плечи в котлы с кипящей водой с кажущейся безнаказанностью. И это было не все. С мастерством, не уступающим мастерству жонглеров Индии, они могли вонзать ножи в жизненно важные части тела, извергать кровь или убивать друг друга до полной видимости, и все же через несколько минут быть такими же здоровыми, как всегда; они могли поджигать предметы одежды и даже дома и прикосновением своей магии мгновенно восстанавливать их такими же совершенными, как прежде. Если бы мы не имели возможности видеть большинство этих чудес, исполняемых каждый вечер в одном из наших больших городов хорошо одетым профессионалом, мы бы сразу отрицали их возможность. Как есть, они удивляют нас лишь слишком мало.

Одной из самых своеобразных и характерных демонстраций их силы было вызов духа для ответа на вопросы относительно будущего и отсутствующего. Большое сходство отмечало это действие у всех северных племен, от эскимосов до мексиканцев. Круглый или конический шалаш из крепких шестов, в количестве четырех или восьми, прочно вкопанных в землю, покрывался шкурами или циновками, причем оставлялось лишь небольшое отверстие для входа провидца. Оказавшись внутри, он тщательно закрывал отверстие и начинал свои заклинания. Вскоре шалаш начинал дрожать, крепкие шесты тряслись и гнулись, как от объединенных усилий дюжины человек, и странные, неземные звуки, то высоко в воздухе, то глубоко в земле, вскоре приближаясь все ближе и ближе, достигали ушей зрителей. Наконец жрец объявлял, что дух присутствует и готов отвечать на вопросы. Необходимым предварительным условием для любого запроса было вставить горсть табака, или нитку бус, или какой-нибудь подобный подарок под шкуры, якобы для пользы небесного посетителя, который, по-видимому, не был выше земных нужд и тщеславия. Полученные ответы, хотя иногда удивительно ясные и правильные, обычно имеют тот глубоко двусмысленный смысл, который оставляет встревоженного вопрошающего ненамного мудрее, чем он был до этого. Для всего этого чревовещание, трюкачество и хитрое мошенничество являются достаточными объяснениями. И это существенно не противоречит данному взгляду, что обращенные индейцы, на правдивость которых мы можем безоговорочно полагаться, неоднократно утверждали, что при совершении этого обряда они сами не двигали шалаш знахаря; ибо нет ничего легче, чем в состоянии нервного возбуждения, в котором они тогда находились, быть самообманутыми, как иллюстрирует ныне знакомый феномен верчения столов.

Но время от времени можно заметить нечто большее, чем эти вульгарные искусства. Существуют утверждения, подкрепленные неоспоримыми свидетельствами, которые не следует оставлять без внимания, и все же я не могу не подходить к ним с колебанием. Они настолько отталкивают законы точной науки, настолько чужды, я почти сказал, опыту наших жизней. Но верно ли это, или такой опыт просто игнорируется и откладывается в сторону без серьезного рассмотрения? Разве нет в истории каждого из нас эпизодов, которые поражают нашу ретроспективную мысль трепетом, почти ужасом? Разве нет почти в каждом сообществе людей, которые обладают таинственной силой, относительно происхождения, способа действия и пределов которой мы и они в равной степени находимся в неведении? Я имею в виду такие органические силы, которые популярно суммируются под словами ясновидение, месмеризм, лозоходство, животный магнетизм, физический спиритуализм. Цивилизованные тысячи ставят свою веру и надежду здесь и в будущем на истинность этих проявлений; рациональная медицина признает их существование и, хотя приписывает их болезненным и исключительным влияниям, признается в недостатке более точных знаний и воздерживается от бесплодного теоретизирования. Давайте последуем ее примеру и сочтем достаточным показать, что такие силы, какими бы они ни были, были известны туземному жречеству так же, как современным спиритуалистам и торговцам чудесами Средневековья.

Их высшее развитие — это то, что наши предки называли «вторым зрением». То, что при определенных условиях знание может переходить от одного разума к другому иначе, чем через обычные каналы чувств, привычно демонстрируется примерами лиц en rapport. Предел этому мы не знаем, но вполне вероятно, что ясновидение или второе зрение основано на этом. В своей автобиографии знаменитый вождь саков Черный Ястреб рассказывает, что его прадед «был вдохновлен верой в то, что через четыре года он увидит белого человека, который будет ему отцом». Под руководством этого видения он отправился на восток к определенному месту и там, как был предупрежден, встретил француза, через которого народ был приведен в союз с Францией. Никто, хоть сколько-нибудь сведущий в индейском характере, не усомнится в той безоговорочной вере, с которой эта легенда рассказывалась и слушалась. Но нам можно простить наш скептицизм, видя, что существует так много шансов на ошибку. Не так обстоит дело с анекдотом, рассказанным капитаном Джонатаном Карвером, хладнокровным английским торговцем, чья небольшая книга путешествий является неоспоримым авторитетом. В 1767 году он был среди киллистено в то время, когда они находились в большой нужде в еде и зависели от прибытия торговцев, чтобы спасти их от голодной смерти. Они убедили главного жреца проконсультироваться с божествами о том, когда прибудет помощь. После обычных прелюдий этот магнат объявил, что на следующий день, точно когда солнце достигнет зенита, прибудет каноэ с дальнейшими известиями. В назначенный час вся деревня, вместе с недоверчивым англичанином, была на берегу, и, конечно же, в указанную минуту каноэ вывернуло из-за отдаленного мыса земли и, быстро приближаясь к берегу, привезло ожидаемые новости.

Шарлевуа почти такой же заслуживающий доверия писатель, как Карвер. Тем не менее он намеренно рассказывает столь же необычный случай.

Но эти примеры превосходят один, описанный в Atlantic Monthly за июль 1866 года, автор которого, Джон Мейсон Браун, эсквайр, заверил меня в его точности во всех деталях. Несколько лет назад во главе отряда путешественников он отправился на поиски группы индейцев где-то на бескрайних равнинах вдоль притоков рек Коппермайн и Маккензи. Опасность, разочарование и усталость от дороги побудили одного за другим повернуть назад, пока из первоначальных десяти осталось только трое. Они также были на грани того, чтобы отказаться от, казалось бы, безнадежных поисков, когда их встретили несколько воинов той самой группы, которую они искали. Они были посланы одним из их знахарей, чтобы найти трех белых, чьих лошадей, оружие, одежду и внешний вид он подробно описал, каковое описание было повторено г-ну Брауну воинами до того, как они увидели его двух спутников. Когда впоследствии жреца, откровенного и простодушного человека, попросили объяснить это необычайное происшествие, он не мог предложить иного объяснения, кроме того, что «он видел, как они приближаются, и слышал, как они разговаривали в своем путешествии».

Многие подобные истории были записаны путешественниками, и как бы они ни шокировали наше чувство вероятности, как хорошо подтвержденные проявления силы, которая управляет индейским разумом и которая всегда так неизменно предубеждала его против христианства и цивилизации, их нельзя игнорировать. Являются ли они также лишь образцами утонченного мошенничества, являются ли они наущениями Дьявола или их следует классифицировать вместе с другими фактами как иллюстрирующие определенные темные и любопытные ментальные способности, каждый может решить, как склоняет его склад ума, ибо наука не принимает решения.

Те нервные состояния, связанные с именем Месмера, не были чем-то новым для индейских магов. Растирание и поглаживание больных, а также возложение рук были очень распространенными частями их клинических процедур, и на посвящениях в их общества они часто демонстрировались. Наблюдатели рассказывали, что среди не-персе в Орегоне новичка усыпляли песнями, заклинаниями и «определенными пассами рукой», а у дакота его слегка ударяли по груди в заранее условленный момент, и он мгновенно «падал ничком на лицо, его мышцы были жесткими и дрожали в каждом волокне».

Нет повода предполагать обман в этом. Это находит свою параллель в каждой расе и каждой эпохе и основывается на характерной черте определенных эпох и определенных людей, которая ведет их к поиску божественного не в вдумчивом созерцании законов вселенной и фактов самосознания, а в полном принесении в жертву последнего, погружении своей собственной индивидуальности в индивидуальность духов, чей союз они ищут. Это результат того игнорирования универсальности Закона, которое принадлежит к низшим стадиям просвещения. И поскольку это никогда не делается безнаказанно, а с железной неизбежностью влечет за собой наказание, изучение вызванных таким образом ментальных состояний и результатов, которые следуют за ними, предлагает полезный предмет для размышления как теологу, так и врачу. Ибо эти примеры нервной патологии идентичны по виду и сходны по последствиям, наблюдаются ли они в первобытных лесах Нового Света, среди конвульсионеров Сен-Медара или в возбужденных сценах религиозного возрождения в одной из наших собственных церквей.

Бессонница и воздержанность, доведенные до крайнего предела человеческой выносливости — уединение и упорная фиксация ума на одном предмете — упрямое смакование какой-либо болезненной фантазии, редко не приводили к галлюцинациям со всем облачением реальности. Врачи хорошо знают, что чем чаще ищут эти болезненные состояния ума, тем легче их находят. Затем, опять же, они часто вызывались опьяняющими и наркотическими травами. Табак, магей, кока; в Калифорнии — чукуако; среди мексиканцев — змеиное растение, оллинихи или коахиуитль; а среди южных племен нашей собственной страны — кассина юпон и ирис разноцветный, использовались; и, говорят, даже культивировались для этой цели. Провидец должен был довести себя до пророческого неистовства или лежать безмолвным в кажущейся смерти, прежде чем разум богов открылся бы ему. Транс и экстаз были двумя путями к божественности, которые он знал; пост и уединение — средствами, используемыми для их открытия. Его идеалом был пророк, который жил вдали от людей, без потребности в пище, в постоянном общении с божественностью. Такой, в легендах тупи, обитал на горе, сверкающей золотом и серебром, возле реки Уаупе, его единственным спутником была собака, его единственным занятием — мечты о богах. Когда, однако, приближалось затмение, его собака лаяла; и тогда, принимая форму птицы, он летал над деревнями и узнавал изменения, которые произошли.

Но человек не может безнаказанно попирать законы своей физической жизни, и последствия этих лишений и болезненных возбуждений мозга проявляются в ужасных картинах. Нередко они доходили до степени неистового безумия, напоминая одну из худших форм ярости берсерков скандинавов или вакхического неистовства Греции. Энтузиаст, обезумевший от фантазий расстроенного интеллекта, выходил из своего уединения в приступе демонического бешенства. Тогда горе собаке, ребенку, рабу или женщине, которые пересекали его путь; ибо ничто, кроме крови, не могло удовлетворить его неутолимую жажду, и они становились мгновенными жертвами его безумия. Но если это был сильный мужчина, он обнажал свою руку и позволял обезумевшему отшельнику вонзить зубы в дрожащую плоть. Такова сцена, по сей день не редкая на северо-западном побережье, и немногие из туземцев вокруг Милбанк-Саунд не имеют шрамов, результат этого ужасного обычая.

Это бешенство, достаточно ужасное у отдельных лиц, имело свои самые катастрофические последствия, когда с той особой легкостью заражения, которая отличает истерические болезни, оно проносилось через целые деревни, превращая их в бедламы, наполненные необузданными безумцами. Те, кто изучал странные и ужасные ментальные эпидемии, которые посещали Европу в средние века, такие как тарантульный танец Апулии, chorea Germanorum и великий танец Святого Вита, будут готовы оценить природу сцены в деревне гуронов, описанной отцом Ле Жёном в 1639 году. Фестиваль трех дней и трех ночей был в разгаре, чтобы облегчить состояние женщины, которая, судя по описанию, по-видимому, страдала от какого-то неясного нервного расстройства. Ближе к концу этого бдения, которое повсюду было отмечено всякого рода развратом и излишествами, все участники внезапно показались охваченными десятью тысячами дьяволов. Они бегали с воем и визгом по городу, ломая все разрушимое в хижинах, убивая собак, избивая женщин и детей, разрывая их одежду и разбрасывая огни во всех направлениях голыми руками и ногами. Некоторые из них падали без чувств, оставаясь надолго или навсегда безумными, но другие продолжали, пока не падали от истощения. Отец узнал, что во время этих оргий нередко целые деревни сгорали, и результатом было полное истребление некоторых семей. Неудивительно, что он видел в них дьявольские происки князя зла, но врач скорее склонен классифицировать их с теми случаями эпидемической истерии, обычными продуктами сильных и неправильно направленных ментальных стимулов.

Эти различные соображения доказывают вне всякого сомнения, что власть жречества отнюдь не основывалась исключительно на обмане. Они подтверждают и объясняют утверждения обращенных туземцев, что их сила как пророков была чем-то реальным и совершенно необъяснимым для них самих. И они позволяют легко понять, почему те миссионеры потерпели неудачу, которые пытались убедить их, что вся эта хваленая сила была ложной. Более правильные взгляды, чем эти, должны были быть подсказаны самими фактами, ибо неоспоримо, что эти маги не стеснялись временами испытывать свою силу друг на друге. В этих странных дуэлях à l’outrance один сидел напротив своего антагониста, окруженный таинственными эмблемами своего ремесла, и призывал своих богов одного за другим поразить его врага насмерть. Иногда один, «собирая свою медицину», как это называлось, чувствуя внутри себя ту скрытую силу воли, которая заставляет признать себя даже без слов, вставал во весь свой рост и громким и суровым голосом приказывал своему противнику умереть! Тотчас последний падал замертво или, уступая в трусливом страхе высшей воле, бросал инструменты своего искусства и с ужасным страхом в сердце полз в свой шалаш, отказывался от всякой пищи и вскоре погибал. Еще более ужасной была тирания, которую они оказывали на суеверные умы масс. Пусть индейца однажды охватит идея, что он околдован, и он, вероятно, отвергнет всю пищу и падет под гнетом призраков своей собственной фантазии.

Как глубоко суеверное почитание этих людей пустило свои корни в душу индейца, трудно представить цивилизованным умам. Их власть, как принято считать, не имеет никаких границ, «распространяясь на воскрешение мертвых и контроль над всеми законами природы». Могила не предлагает спасения от их всемогущих рук. Саки и фоксы, алгонкинские племена, думают, что душа не может покинуть труп, пока ее не освободят знахари на их великом ежегодном празднике; а пуэльче из Буэнос-Айреса хранят глубокое молчание, проходя мимо гробницы какого-нибудь грозного некроманта, чтобы не потревожить его покой и не пострадать от его злонамеренного мастерства.

В то время как таким образом исследовалась их реальная и предполагаемая власть над физическим и ментальным миром, их строго жреческие функции, как исполнителей религиозных обрядов, не были затронуты. Среди более грубых племен они, действительно, были самого рудиментарного характера. Жертвоприношения, главным образом в форме пиров, где каждый набивал себя до предела, танцы, часто заканчивающиеся дичайшими сценами распущенности, повторение длинных и монотонных песнопений, добывание нового огня — вот церемонии, которые удовлетворяют религиозные потребности дикарей. Жрец находит дальнейшую сферу для своей деятельности в изготовлении и освящении амулетов для отпугивания неудач, в толковании снов и, особенно, в поднятии завесы будущего. В Перу, например, они были разделены на классы, которые сделали различные средства гадания своими специальностями. Одни заставляли идолов говорить, другие черпали свое предвидение из слов, сказанных мертвыми, третьи предсказывали по листьям табака или зернам и соку какао, в то время как для других классов формы зерен маиса, взятых наугад, вид экскрементов животных, формы, принимаемые дымом, поднимающимся от сжигаемых жертв, внутренности и внутренние органы животных, путь, выбранный определенным видом паука, видения, увиденные в опьянении, полеты птиц и направления, в которых падали фрукты, — все предлагало так много отдельных полей для прогнозирования, профессора которых различались по разным рангам и титулам.

Поскольку интеллектуальная сила народа была главным образом сосредоточена в этом классе, они стали признанными хранителями его священных легенд, наставниками в искусстве сохранения мысли; и из их обязанности регулировать фестивали возникло наблюдение за движениями небесных тел, корректировка календарей и псевдонаука судебной астрологии. Последняя была доведена до такой тонкой степени совершенства в Мексике, как и в старом мире; и большие части древних писателей заняты объяснением метода, принятого туземными астрологами для составления гороскопа и расчета натальной карты новорожденного младенца.

Как была получена эта высшая власть? Каковы были условия вступления в этот привилегированный класс? В более грубых сообществах власть была строго личной. Она открывалась своему обладателю характером видений, которые он воспринимал во время испытания, которое он проходил по достижении половой зрелости; и северными народами говорилось, что это проявление более мощного личного духа, чем обычно. Это была не способность, а вдохновение; не врожденная сила, а духовный дар. Любопытная теория дакота, как записано преподобным г-ном Пондом, заключалась в том, что некромант впервые пробуждается к сознанию как крылатое семя, носимое туда и сюда разумным действием Четырех Ветров. В этой форме он посещает дома различных классов божеств и изучает песнопения, пиры и танцы, которые подобает соблюдать человеческой расе, искусство вездесущности или ясновидения, средства причинения и исцеления болезней и оккультные секреты природы, человека и божественности. Это называется «видением снов о богах». Когда это обучение завершено, семя входит в ту, которая должна стать матерью, принимает человеческую форму и в должное время проявляет свои силы. Четыре таких воплощения ожидают его, каждое возрастающей мощи, а затем дух возвращается в свое первоначальное ничто. Та же необходимость смерти и воскресения разделялась эскимосами. Чтобы стать жрецом высшего порядка, считалось необходимым, говорит епископ Эгеде, чтобы один из низшего порядка был утоплен и съеден морскими чудовищами. Затем, когда его кости, одна за другой, были все выброшены на берег, его дух, который тем временем изучал секреты невидимого мира, возвращался к ним, и, облеченный в плоть, он возвращался в свое племя. В другое время смутная и неописуемая тоска охватывает молодого человека, болезненный аппетит овладевает им, или они становятся жертвой неутолимой и бесцельной беспокойности, или беспричинной меланхолии. Эти знаки старые жрецы распознают как выражение личного духа высшего порядка. Они берут на себя заботу о юноше и обучают его тайнам своего ремесла. Месяцами или годами он обречен на полное уединение, не принимая никаких визитов, кроме как от братьев своего ордена. Наконец он посвящается с церемониями большей или меньшей пышности в братство и с того времени принимает ту серьезность поведения, сентенциозный стиль выражения и общий вид таинственности и важности, повсюду считающийся столь исключительно подобающим для доктора и жреца. Особенностью мохос было то, что они думали, что никто не предназначен для этой должности, кроме тех, кто спасся от когтей южноамериканского тигра, которого, действительно, говорят, они почитали как бога.

Иногда, в очень некультурных племенах, какая-то семья или тотем претендовали на монополию жречества. Так, среди не-персе в Орегоне она передавалась в одной семье от отца к сыну и дочери, но всегда с условием, что дети в надлежащем возрасте сообщали о снах удовлетворительного характера. Пожалуй, единственные из алгонкинских племен, шауни ограничивали ее одним тотемом, но примечательно, что величайший из их пророков, Эльскаватауа, брат Текумсе, не был членом этого клана. С самых отдаленных времен у чероки была одна семья, выделенная для жреческой должности. Это была, когда впервые стала известна белым, семья Никотани, но ее члены, раздутые гордостью и наглостью, злоупотребляли своим первородством так постыдно и проституировали его так вопиюще в своих собственных интересах, что с дикой справедливостью они были вырезаны до последнего человека. Другая была назначена на их место, которая по сей день отправляет все религиозные обряды. У них, однако, есть суеверие, возможно, заимствованное у европейцев, что седьмой сын — это прирожденный пророк, с даром исцеления прикосновением. Адер утверждает, что их бывшие соседи, чокто, позволяли должности верховного жреца, или Великого Любимого Человека, оставаться в одной семье, переходя от отца к старшему сыну, и весьма влиятельные пиаче карибских племен очень часто передавали свой ранг и положение своим детям.

В древнем Анауаке прелатство было таким же систематическим, а его правила такими же хорошо определенными, как в Римской церкви. За исключением тех, кто находился на службе у Уицилопочтли и, возможно, нескольких других богов, никто не получал жреческую должность по праву происхождения, но посвящался ей с раннего детства. Их образование завершалось в Кальмекаке, своего рода церковном колледже, где давалось обучение всей мудрости древних и эзотерическим знаниям их ремесла. Искусство смешивания красок и начертания узоров, идеографическое письмо и фонетические иероглифы, песни и молитвы, используемые в публичном богослужении, национальные традиции и принципы астрологии, скрытый смысл символов и использование музыкальных инструментов — все это составляло части действительно обширного курса обучения, который они там получали. Когда они демонстрировали удовлетворительное знакомство с этой учебной программой, они назначались своими начальниками на такие должности, для которых их природные таланты и использование, которое они сделали из них, квалифицировали их, некоторые — обучать детей, другие — на службу в храмах, а третьи — брать на себя ответственность за то, что мы можем назвать сельскими приходами. Безоговорочное подчинение всех верховному жрецу Уицилопочтли, наследственному pontifex maximus, целомудрие или, по крайней мере, умеренное потакание удовольствиям, серьезность поведения и строгое внимание к долгу были законами, возложенными на всех.

Государственная религия Перу проводилась под надзором верховного жреца из семьи Инков, и ее служители, как и в Мексике, могли быть любого пола и занимать должность либо по наследству, либо по образованию, либо по выбору. По политическим причинам наиболее важные посты обычно занимали родственники правителя, но это был обычай, а не закон. Гарсиласо де ла Вега утверждает, что они служили в храмах по очереди, каждый находясь на службе по четверти лунного месяца за раз. Если бы это было обосновано, это предложило бы единственный пример регулирования общественной жизни неделей из семи дней, который можно найти в Новом Свете.

В каждой стране у этой категории людей заметно стремление окружить себя тайной, а также сосредоточить и приумножить свою власть путем создания тесного союза между собой. Они стремились к необычности в одежде и профессиональному костюму. Бартрам описывает младших жрецов криков как одетых в белые одежды и носящих на голове или руке «большую совиную шкуру, набитую весьма искусно, в качестве знака мудрости и прорицания. Эти холостяки также отличаются от остальных людей своей молчаливостью, серьезным и торжественным видом, величавой походкой и тем, что напевают себе песни или гимны тихим приятным голосом, прогуливаясь по поселениям».

Чтобы придать себе значимости, они делали вид, что говорят на языке, отличном от того, что используется в повседневной жизни, и песнопения, содержащие молитвы и легенды, часто были на этом эзотерическом диалекте. Фрагменты одного или двух таких песнопений дошли до нас от жречества ацтеков. Путешественники Бальбоа и Кореаль упоминают, что храмовые службы в Перу велись на языке, непонятном для масс, а заклинания жрецов Поухатана были не на обычном алгонкинском, а на каком-то неясном жаргоне. Та же особенность наблюдалась у дакота и эскимосов, и в этих народах, к счастью, она попала в поле зрения компетентных лингвистов, которые подвергли ее тщательному изучению. Результаты их трудов доказывают, что, безусловно, в этих двух случаях предполагаемые иностранные языки были не чем иным, как обычными диалектами страны, видоизмененными за счет нарочитой акцентуации, введения нескольких каббалистических терминов и использования описательных перифраз и образных слов вместо обычных выражений — короче говоря, сленгом, который мошенники и педанты неизменно придумывают, когда объединяются.

Все эти уловки были призваны окутать непроницаемой тайной мистерии братства. С той же целью жрецы формировали общества различных степеней посвящения, куда могли вступить только те, кто был готов пройти суровые испытания, чьи секреты не должны были раскрываться под страхом строжайших наказаний. У алгонкинов было три таких степени: уабено, меда и джоссакид, причем последняя была высшей. В нее никогда не допускался ни один белый человек. По-видимому, все племена контролировались этими тайными обществами. Александр фон Гумбольдт упоминает одно из них, называемое обществом Ботуто, или Священной Трубы, среди индейцев Ориноко, члены которого должны были дать обет безбрачия и подвергать себя суровым бичеваниям и постам. Коллауайи из Перу представляли собой гильдию странствующих знахарей и магов, которые никогда не оставались на одном месте надолго.

При этом не было другой категории людей, которые бы так широко и глубоко влияли на культуру и определяли судьбу индейских племен, как их жрецы. При попытке получить верное представление о способностях и истории этой расы нет ни одного элемента их социальной жизни, который требовал бы более пристального внимания, чем власть этих учителей. До сих пор о них говорили с презрением, которое, как я надеюсь, эта глава показывает необоснованным. Как бы мы ни осуждали то, как они использовали свое мастерство, мы должны оценивать его беспристрастно и придавать ему должное значение при измерении влияния религиозного чувства на историю человечества.

265-1 Хазер, Geschichte der Medicin, стр. 4, 7: Йена, 1845.

265-2 Скулкрафт, Ind. Tribes, т. V, стр. 440.

267-1 Карвер, Travels in North America, стр. 73: Бостон, 1802; Narrative of John Tanner, стр. 135.

267-2 Саагун, Hist. de la Nueva España, кн. X, гл. 20; Le Livre Sacré des Quichés, стр. 177; Lett. sur les Superstit. du Pérou, стр. 89, 91.

269-1 Life of Black Hawk, стр. 13.

270-1 Travs. in North America, стр. 74.

270-2 Journal Historique, стр. 362.

271-1 Иногда подобные факты можно объяснить быстротой восприятия, приобретенной в результате постоянного пребывания в опасности. Разум бессознательно фиксирует незначительные инциденты, сумма которых приводит его к убеждению, которое индивид воспринимает почти как озарение. Это объяснение предчувствий. Но это не относится к таким случаям, как случай Сведенборга, который описал пожар, происходивший в Стокгольме, находясь в Гётеборге, в трехстах милях оттуда. Психологи, презирающие любой метод изучения разума, кроме физиологического, оказываются в тупике в таких случаях и прибегают к тому, что отказывают им в доверии. Теологи называют их внушениями дьяволов или ангелов, в зависимости от того, согласуются они или не согласуются в религиозных взглядах с человеком, испытывающим их. Истинная наука сохраняет свое мнение до тех пор, пока дальнейшие наблюдения не прольют на это свет.

272-1 Скулкрафт, Indian Tribes, III, стр. 287; V, стр. 652.

273-1 «Прогресс от глубочайшего невежества к высочайшему просвещению, — отмечает Герберт Спенсер в своих Social Statics, — это прогресс от полного неосознания закона к убеждению, что закон универсален и неизбежен».

273-2 У криков, согласно Хокинсу, было не менее семи священных растений; главными из них были кассина, называемая ботаниками Ilex vomitoria или Ilex cassina, из естественного порядка Aquifoliaceæ; и ирис разноцветный, Iris versicolor, естественного порядка Iridaceæ. Первое является мощным мочегонным и мягким рвотным средством и растет только у моря. Второе — активное рвотно-слабительное средство, в изобилии встречается на болотистых почвах по всем южным штатам. Из него готовили знаменитый «черный напиток», которым они открывали свои советы и который служил им вместо спиртного.

274-1 Марциус, Von dem Rechtzustande unter den Ureinwohnern Brasiliens, стр. 32.

275-1 Мистер Андерсон, в Am. Hist. Mag., VII, стр. 79.

276-1 Подобные зрелища не были редкостью. Они часто упоминаются в «Отношениях иезуитов» и были главными препятствиями для миссионерской деятельности. В разгуле и излишествах, которые вызывали эти временные мании, в безрассудстве по отношению к жизни и собственности, которые они поощряли, и в их катастрофических последствиях для ума и тела, изображается больше, чем в любой другой черте, полная порочность этой расы и ее склонность к гибели. По метким словам одного из католических отцов: «Если верна старая пословица, что в каждом человеке есть крупица безумия, то следует признать, что это народ, где у каждого есть по крайней мере пол-унции» (Де Кен, Rel. de la Nouv. France, 1656, стр. 27). Относительно примера в тексте см. Rel. de la Nouv. France, An 1639, стр. 88-94.

277-1 Скулкрафт, Indian Tribes, V, стр. 423.

277-2 Дж. М. Стэнли, в Smithsonian Miscellaneous Contributions, II, стр. 38.

278-1 Д’Орбиньи, L’Homme Américain, II, стр. 81.

279-1 См. Бальбоа, Hist. du Pérou, стр. 28-30.

281-1 Д’Орбиньи, L’Homme Américain, II, стр. 235.

281-2 Скулкрафт, Ind. Tribes, V, стр. 652.

281-3 Доктор Мак-Гоуэн, в Amer. Hist. Mag., X, стр. 139; Уиппл, Rep. on the Ind. Tribes, стр. 35.

283-1 Hist. des Incas, кн. III, гл. 22.

283-2 Travels in the Carolinas, стр. 504.

284-1 Hist. du Pérou, стр. 128; Voiages aux Indes Occidentales, II, стр. 97.

284-2 Беверли, Hist. de la Virginie, стр. 266. Диалект, который он указывает, — это «celle d’Occaniches», а на стр. 252 он говорит: «Говорят, что универсальный язык индейцев этих краев — это язык окканичей, хотя они были лишь небольшой нацией с тех пор, как англичане узнали эту страну; но я не знаю разницы между этим языком и языком алгонкинов». (Франц. пер., Орлеан, 1707.) Это, несомненно, тот же народ, который немецкий путешественник Иоганнес Ледерер посетил в 1670 году и называет акенатци. Они жили на острове, в притоке реки Чоуэн, Сапона, или Дип-Ривер (Lederer’s Discovery of North America, в Harris, Voyages, стр. 20). Тридцать лет спустя английский землемер Лоусон обнаружил их в том же месте и говорит о них как об аканечо (см. Am. Hist. Mag., I, стр. 163). Их тотемом был змей, и их название не совсем не похоже на название этого животного на языке тускарора — usquauhne. Поскольку змей был широко распространенным священным животным, это придает замечаниям Беверли необычайную значимость. Из этого названия вовсе не следует, что они были ирокезского происхождения. Ледерер путешествовал с переводчиком-тускарора (ирокезом), который дал им название на своем языке. Напротив, крайне вероятно, что они были алгонкинским тотемом, который имел исключительное право на жречество.

285-1 Риггс, Gram. and Dict. of the Dakota, стр. IX; Кейн, Second Grinnell Expedition, II, стр. 127. Пол Эгеде приводит ряд слов и выражений на диалекте колдунов, Nachrichten von Grönland, стр. 122.

ГЛАВА XI.

ВЛИЯНИЕ КОРЕННЫХ РЕЛИГИЙ НА МОРАЛЬНУЮ И СОЦИАЛЬНУЮ ЖИЗНЬ РАСЫ.

Естественные религии до сих пор рассматривались скорее как зло, чем как добро. — Необходимые различия. — Мораль не происходит от религии. — Положительная сторона естественных религий в воплощениях божества. — Примеры. — Молитвы как показатели религиозного прогресса. — Религия и социальный прогресс. — Заключение.

Приближаясь к завершению своего эссе, я осознаю, что обширное поле американской мифологии остается по большей части нетронутым — что я лишь доказал, что это не абсолютная пустыня, лишенная путей, подобно тропическим джунглям, которые сейчас скрывают храмы этой расы; но что, куда бы мы ни пошли, видны определенные ориентиры и указатели, раскрывающие единообразие замысла и цели и опровергающие своим присутствием часто повторяемое обвинение в полной бессвязности и бесцельности. Остается исследовать субъективную силу коренных религий, их влияние на тех, кто их исповедовал, и место, которое они заслуживают в истории расы. Каковы их достоинства, если они есть? Каковы их недостатки? Очищали ли они жизнь и просвещали ли разум, или наоборот? Являются ли они, короче говоря, злом или добром? Проблема сложна — ее решение весьма затруднительно. Автор, который в последние годы наиболее глубоко изучал дикие народы земного шара, выражает обескураживающее убеждение: «Их религии не послужили рычагами для поднятия их до цивилизации; они скорее работали, и притом мощно, чтобы препятствовать каждому шагу вперед, во-первых, приписывая все непонятное в природе духовному воздействию, а затем делая судьбу человека зависимой от таинственных и капризных сил, а не от его собственного мастерства и предусмотрительности». 288-1

Это плохо согласовалось бы с теорией мифологии, которую я все это время отстаивал, если бы этот вердикт был окончательным. Но на самом деле эти ложные доктрины несли в себе свои собственные противоядия, по крайней мере до некоторой степени, и, отдавая должное их злу, давайте также признаем их добро. Заменяя закон прямым божественным вмешательством, знание — верой, факт — догмой, был отнят мощнейший стимул к умственным усилиям. Природа для язычника — не гармоничное целое, управляемое вечными принципами, а хаос беспричинных следствий, бессмысленная игра капризных призраков. Он не исследует, потому что не сомневается. Все события для него — чудеса. Поэтому его вера не знает границ, и те, кто учит, что сомнение греховно, должны созерцать его с восхищением. Девушки Никарагуа, предназначенные для того, чтобы их бросили в кипящие кратеры вулканов, шли навстречу своей судьбе, говорит Паскуаль де Андагоя, «счастливые, как будто они собирались спастись», 288-2 и, несомненно, веря в это. Подданные центральноамериканского вождя, отмечает Овьедо, «считают высшей милостью возможность умереть вместе со своим касиком и таким образом обрести бессмертие». 288-3 Ужасная власть, осуществляемая жрецами, покоилась, как они сами часто видели, во многом на безоговорочном и буквальном принятии их изречений.

В некоторых отношениях контраст, предлагаемый здесь просвещенным нациям, не всегда в пользу последних. Заимствуя острую антитезу поэта, разум часто искушается воскликнуть —

“This is all

The gain we reap from all the wisdom sown

Through ages: Nothing doubted those first sons

Of Time, while we, the schooled of centuries,

Nothing believe.”

Но эта жалоба необоснованна. Вера дорого покупается ценой знания; да и в лучшем смысле она еще не ушла из нашей жизни. Гораздо более возвышенной, чем любая известная варвару, является вера астронома, который проводит ночи, отмечая кажущиеся своенравными движения звезд, или анатома, который с неутомимым рвением изучает мельчайшие волокна организма, каждое из которых поддерживается непоколебимым убеждением, что от малого до великого во всей этой вселенной повсюду царят цель и порядок.

Естественные религии редко предлагают что-то большее, чем это негативное противостояние разуму. Они терпимы до определенной степени. Дикарь, лишенный ясного представления о верховном божестве, не выдвигает никаких претензий на то, что его церковь — единственно истинная. Если он побежден в битве, он воображает, что это происходит из-за неполноценности его собственных богов по сравнению с богами победителя, и поэтому ему редко требуются другие причины, чтобы стать новообращенным. Действуя по этому принципу, инки, когда они покоряли чужую провинцию, отправляли ее наиболее почитаемого идола на время в храм Солнца в Куско, тем самым доказывая его неполноценность по сравнению с их собственным божеством, но не предпринимали более насильственных шагов для распространения своих верований. 290-1 Так, в городе Мехико был храм, отведенный для идолов покоренных народов, в котором их запирали, чтобы доказать их слабость и помешать им причинять вред. Нация, как и индивид, не была склонна покровительствовать божеству, которое проявило свою некомпетентность, позволив своей пастве постепенно истощаться от постоянных бедствий. Насколько сейчас можно судить, в интеллектуальных вопросах религии древней Мексики и Перу были гораздо более либеральными, чем та, что была привнесена испанскими завоевателями, которые, претендуя на монополию на истину, стремились подкрепить свои претензии инквизициями и цензурой.

В этом взгляде на относительную силу божеств заключалось мощное противоядие против доктрины о том, что судьба человека зависит от капризов богов. Ибо никакое убеждение не было более универсальным, чем то, которое приписывало каждому индивиду духа-хранителя. Этот невидимый наставник был постоянной помощью в беде. Он предлагал средства, давал советы и предупреждения во снах, защищал в опасности и был готов расстроить козни врагов, божественных или человеческих. С безграничной верой в этого защитника, приписывая ему уловки, подсказанные его собственным острым умом, и счастливые случайности жизни, дикарь избегал гнетущей мысли о том, что он раб демонических сил, и без тревоги бросал вызов опасностям леса и тропы войны.

Безусловно, самая темная сторона такой религии — это та, которую она представляет морали. Религиозное чувство отнюдь не является голосом совести. Индеец такали, когда болен, приносит полное и свободное покаяние в грехах, но убийство, каким бы неестественным и неспровоцированным оно ни было, он не упоминает, не считая его преступлением. 291-1 Сцены жестокого распутства одобрялись и поддерживались по всему континенту как акты поклонения; девственность во многих частях свободно приносилась в жертву или требовалась жрецами как право; в Центральной Америке близнецов убивали по религиозным мотивам; человеческие жертвоприношения были обычным явлением в тропиках и не были редкостью в более высоких широтах; каннибализм часто предписывался; а в Перу, Флориде и Центральной Америке было нередким явлением, когда родители убивали своих собственных детей по велению жреца. 291-2 Философствующий моралист, созерцая такие зрелища, пытался распознать в них одну утешительную черту. Вся история, было сказано, показывает человека, живущего под гневом Бога и стремящегося умилостивить его жертвоприношением крови; сущность всей религии, было добавлено, заключается в том, символом чего является жертва, а именно в принесении в жертву самого себя, в подчинении нашей воли воле Бога. 291-3 Но жертва, когда она не является знаком благодарности, не может быть объяснена таким образом. Это не подчинение, а подмена нашей воли волей Бога. Божество разгневано пренебрежением к его должным почестям; он отомстит, конечно, ужасно, мы не знаем как и когда. Но поскольку наказание — это все, чего он желает, если мы накажем себя, он будет удовлетворен; и гораздо лучше такие самоистязания, чем страстное ожидание грядущего суда. Трусливый страх, не без некоторого смутного ощущения неумолимости законов природы, лежит в его основе. Глядя только на эту сторону религии, древний философ утверждал, что боги существуют исключительно в воображении своих почитателей, а современные утверждали, что «страх — отец религии, любовь — ее позднорожденная дочь»; 292-1 что «первая форма религиозного убеждения — это не что иное, как ужас перед неизвестным», и что «никакая естественная религия, по-видимому, не смогла развить из зародыша внутри себя ничего, что принесло бы реальную пользу цивилизации». 292-2

Далеко от меня оправдывать злодеяния, совершаемые под прикрытием религии, или игнорировать их катастрофические последствия для человеческого прогресса. И все же этот вопрос справедлив — если естественное религиозное убеждение не содержит в себе зародыша чего-то лучшего, откуда берется явное и неоспоримое улучшение, которое иногда наблюдается — как, например, среди тольтеков, перуанцев и майя? Ответ заключается во влиянии великих людей, которые культивировали в себе более чистую веру, жили ею, успешно проповедовали ее своим собратьям и после своей смерти продолжали жить в памяти своей нации, незабываемые образцы благородных качеств. 293-1 Где в Америке есть хоть какая-то запись о таких людях? В ответ нам указывают на Кетцалькоатля, Виракочу, Замну и их сородичей. Но эти величественные фигуры, как я показал, являются полностью мифическими, созданиями религиозной фантазии, частями и долями самой ранней религии. Вся теория, следовательно, рассыпается в прах, и мы обнаруживаем положительную сторону естественных религий — ту, которая скрывает зародыш бесконечного прогресса, которая оправдывает их высокое происхождение и доказывает, что Он «недалеко от каждого из нас».

Я уже проанализировал эти фигуры в их физическом аспекте. Заметим, в какой антитезе они стоят к большинству других мифологических созданий. Вспомним, что они в первую очередь соответствуют стабильным, регулярным, космическим явлениям, что они всегда мыслятся в человеческом облике, а не как гиганты, феи или странные звери; что, как говорили, одно время они были видимыми лидерами своих наций, что они не претерпели смерти и что, хотя они отсутствуют, они всегда присутствуют, благоприятствуя тем, кто помнит их наставления. Я лишь косвенно затронул их моральные аспекты. Это также контрастировало с большинством низших божеств. Поклонение последним было данью, вырванной страхом. Индеец кладет табак на скалы порога, чтобы дух быстрых вод не проглотил его каноэ; во время шторма он выбрасывает за борт собаку, чтобы умилостивить сирену разгневанных волн. Он имел обыкновение вырывать сердца у своих пленников, чтобы добиться расположения бога войны. Он запасается талисманами, чтобы связать враждебные божества. Он платит колдуну, чтобы тот изгнал демона болезни. Он не любит никого из них, он не уважает никого из них; он только боится их своенравного нрава. Они для него таинственные, невидимые, капризные гоблины. Но в своем высшем божестве он признавал Отца и Хранителя, доброжелательный Разум, который обеспечивал ему комфорт жизни — человек, подобный ему самому, но бог — Бог Всего. «Иди и делай добро», — было напутствием его отца Мичабо в алгонкинской легенде; 294-1 и в их древних и неиспорченных историях такова всегда его цель. «Поклонение Таму», культурному герою гуарани, говорит путешественник Д’Орбиньи, «это поклонение благоговения, а не страха». 294-2 Они были идеалами, суммирующими в себе лучшие черты, наиболее одобряемые добродетели целых наций, и им поклонялись в совершенно ином духе, чем другим божествам.

Никто из них не имеет более гуманных и возвышенных черт, чем Кетцалькоатль. Он был представлен величественного роста и с достойным поведением. В его свите были искусные ремесленники и ученые люди. Он был целомудренным и умеренным в жизни, мудрым в совете, щедрым на подарки, побеждая скорее искусствами мира, чем войны; наслаждаясь музыкой, цветами и яркими красками, и настолько отвращался от человеческих жертвоприношений, что затыкал уши обеими руками, когда о них даже упоминали. 295-1 Таков был идеальный человек и верховный бог народа, о котором даже испанский монах XVI века был вынужден признаться, что они были «добрым народом, привязанным к добродетели, обходительным и простым в общении, избегающим лжи, искусным в искусствах, благочестивым по отношению к своим богам». 295-2 Вероятно ли, возможно ли, что с таким образцом перед глазами они не получили от него никакой пользы? Не был ли это рычаг, и мощный, поднимающий расу к цивилизации и более чистой вере?

Перенесем поле наблюдения на Юкатан, и мы найдем в Замне, в Новой Гранаде и в Немкетебе, в Перу и в Виракоче, или его отражении Манко Капаке, черты Кетцалькоатля — видоизмененные, конечно, различием крови и темперамента, но каждый из них сочетает в себе все качества, наиболее ценимые их народами. Если бы один или все они оказались историческими личностями, все равно остается факт, что примитивное религиозное чувство, наделяя их лучшими атрибутами человечества, останавливаясь на них как на своих моделях, поклоняясь им как богам, содержало зерно истины, способное поощрять моральное совершенство. Но если они были мифическими, то эта истина была спонтанным ростом, саморазвивающимся по мере возрастания отчетливости идеи Бога, живым свидетельством того, что религиозное чувство, как и любая другая способность, имеет внутри себя силу бесконечной эволюции.

Если мы спросим о секрете более счастливого влияния этого элемента в естественном поклонении, то все это содержится в одном слове — его человечность. «Идеал морали», — говорит созерцательный Новалис, — «не имеет более опасного соперника, чем Идеал Величайшей Силы, самой энергичной жизни, Звериный Идеал» (das Thier-Ideal). 296-1 Культура продвигается по мере того, как человек осознает, какие способности присущи ему как человеку, и посвящает себя их воспитанию. Моральная ценность религий может быть очень точно оценена по человеческому или звериному характеру их богов. Поклонение Кетцалькоатлю в городе Мехико было подчинено поклонению более низким концепциям, и, следовательно, более кровавыми и аморальными были обряды, практиковавшиеся там. Алгонкины, которые не знали иного значения для Мичабо, кроме Великого Зайца, потеряли из-за ложной этимологии лучшую часть своей религии.

Ища другие стандарты, с помощью которых можно измерить прогресс познания божественности в Новом Свете, молитва представляется одним из наименее обманчивых. «Молитва», — процитируем снова слова Новалиса, 296-2 — «есть в религии то же, что мысль в философии. Религиозное чувство молится, как разум мыслит». Гизо, развивая анализ дальше, полагает, что она продиктована болезненным убеждением в неспособности нашей воли соответствовать велениям разума. 296-3 Первоначально она была связана с верой в то, что божественный каприз, а не божественный закон, управляет вселенной, и что желательны скорее материальные выгоды, чем духовные дары. Постепенное осознание ее ограничений и надлежащих объектов знаменует религиозный прогресс. Молитва Господня содержит семь прошений, только одно из которых — о временном преимуществе, и то самое малое, о котором можно просить. Какой неизмеримый интервал между ней и молитвой индейца нутка при подготовке к войне! —

«Великий Куахутце, позволь мне жить, не болеть, найти врага, не бояться его, найти его спящим и убить очень многих из них». 297-1

Или, опять же, между ней и прошением гурона к местному богу, услышанным отцом Бребефом: —

«Оки, ты, который живешь в этом месте, я предлагаю тебе табак. Помоги нам, спаси нас от кораблекрушения, защити нас от наших врагов, дай нам хорошую торговлю и верни нас целыми и невредимыми в наши деревни». 297-2

Это справедливый образец молений низшей религии. Другой, столь же аутентичный, приводится отцом Аллуэ. 297-3 В 1670 году он проник в отдаленную алгонкинскую деревню, которую никогда раньше не посещал белый человек. Жители, пораженные его бледным лицом и длинной черной рясой, приняли его за божество. Они пригласили его в советную хижину, круг стариков собрался вокруг него, и один из них, подойдя к нему с двойной горстью табака, обратился к нему, а остальные одобрительно ворчали: —

«Это, действительно, хорошо, Черная ряса, что ты посещаешь нас. Смилуйся над нами. Ты — Маниту. Мы даем тебе покурить.

«Наудоуэсси и ирокезы пожирают нас. Смилуйся над нами.

«Мы часто болеем; наши дети умирают; мы голодны. Смилуйся над нами. Услышь меня, о Маниту, я даю тебе покурить.

«Пусть земля даст нам кукурузу; реки дадут нам рыбу; пусть болезнь не убьет нас; и голод не мучает нас. Услышь нас, о Маниту, мы даем тебе покурить».

В этом грубом, но трогательном прошении, вырванном из сердца жалкого народа, видно только их несчастье. Ни малейшего следа стремления к духовному просвещению не радует глаз филантропа, не обнаруживается ни малейшего представления о том, что через страдание мы очищаемся.

Рядом с этими примерами мы можем поставить молитвы Перу и Мексики, формы, составленные жрецами, записанные, заученные наизусть и повторяемые в определенные сезоны. Они не менее аутентичны, будучи собранными и переведенными в первом поколении после завоевания. Одна из них, к Виракоче Пачакамаку, была следующей: —

«О Пачакамак, ты, который существовал от начала и будешь существовать до конца, могущественный и жалостливый; который создал человека, сказав: пусть будет человек; который защищаешь нас от зла и сохраняешь нашу жизнь и здоровье; находишься ли ты в небе или на земле, в облаках или в глубинах? Услышь голос того, кто умоляет тебя, и даруй ему его прошения. Даруй нам жизнь вечную, сохрани нас и прими эту нашу жертву». 299-1

В объемных образцах ацтекских молитв, сохраненных Саагуном, моральное улучшение, «духовный дар», очень редко, если вообще когда-либо, является желаемым объектом. Здоровье, урожаи, благоприятные дожди, избавление от боли, сохранение от опасностей, болезней и поражений — вот почти неизменные темы. Но здесь и там мы улавливаем проблеск чего-то лучшего, некоторое смутное ощущение божественной красоты страдания, некоторое слабое мерцание великой истины, так благородно выраженной поэтом: —

aus des Busens Tiefe strömt Gedeihn

Der festen Duldung und entschlossner That.

Nicht Schmerz ist Unglück, Glück nicht immer Freude;

Wer sein Geschick erfüllt, dem lächeln beide.

«Возможно ли, — говорит один из них, — что этот бич, это страдание послано нам не для нашего исправления и улучшения, а для нашего разрушения и уничтожения? О Милосердный Господь, пусть это наказание, которым ты посетил нас, свой народ, будет подобно тем, которые отец или мать налагают на своих детей, не из гнева, а для того, чтобы они могли быть свободны от глупостей и пороков». Другая формула, используемая при избрании вождя на какую-либо важную должность, гласит: «О Господь, открой его глаза и дай ему свет, обостри его слух и дай ему понимание, не для того, чтобы он использовал их для своей собственной выгоды, а для блага народа, которым он правит. Веди его к познанию и исполнению твоей воли, пусть он будет как труба, которая звучит твоими словами. Удержи его от совершения несправедливости и угнетения». 300-1

Сначала добро и зло тождественны удовольствию и боли, удаче и неудаче. «Хорошие — это хорошие воины и охотники», — сказал вождь пауни, 300-2 что было бы также мнением волка, если бы он мог его выразить. Постепенно глаза разума открываются, и становится понятно, что «кого Он любит, того наказывает», и физические идеи добра и зла уступают место моральным. Наконец, по мере того как идея Бога более отчетливо встает перед душой, как «Тот, кем, в ком и через кого все вещи», зло видится как отрицание, а не противоположность добра, и само по себе «крыльцо, часто открывающееся на солнце».

Влияние этих религий на искусство, науку и социальную жизнь также должно быть взвешено при оценке их ценности.

Почти все остатки американского пластического искусства, скульптуры и живописи были явно предназначены для религиозных целей. Идолы из камня, дерева или обожженной глины были найдены в каждом индейском племени, без исключения, насколько я могу судить; и лишь в немногих направлениях эти искусства, по-видимому, применялись для светских целей. Самые амбициозные попытки архитектуры, очевидно, были вдохновлены религиозным рвением. Великая пирамида Чолулы, огромные курганы долины Миссисипи, сложные здания на искусственных холмах Юкатана были миниатюрными изображениями гор, освященных традицией, «Холма Небес», пика, на котором их предки спаслись во время потопа, или того, что в земном раю, из которого текут дожди. Их строительство отвлекало людей от войны и охоты, поощряло земледелие, мир и оседлый образ жизни, а также воспитывало любовь к собственности, стране и богам. Жрецы также были внимательными наблюдателями природы и первыми открыли ее более простые законы. Ацтекские мудрецы были такими же преданными звездочетами, как халдеи, и их календарь несет безошибочные следы местного происхождения и своего первоначального назначения — фиксировать ежегодные праздники. Письменность с помощью рисунков и символов культивировалась главным образом для религиозных целей, и слово иероглиф является свидетельством того, что фонетический алфавит был открыт под стимулом религиозного чувства. Большая часть литературы аборигенов была составлена и преподавалась жрецами, и большая ее часть относится к вопросам, связанным с их суевериями. Поскольку дары почитателей и возведение храмов обогащали жреческий орден индивидуально и коллективно, ужасы религии были предоставлены светской власти для обеспечения прав собственности. Музыка, поэтические, сценические и исторические декламации составляли части церемоний более цивилизованных наций, и национальное единство укреплялось общей святыней. Активная торговля амулетами, счастливыми камнями и оберегами существовала по всему континенту в гораздо больших масштабах, чем мы могли бы подумать. Поскольку опыт показывает, что ничто так эффективно не способствует цивилизации, как свободное и мирное общение человека с человеком, я придаю особое значение обычному обычаю совершать паломничества.

Храм на острове Косумель на Юкатане ежегодно посещался такими множествами со всех частей полуострова, что от соседнего берега до главных городов внутренних районов были проложены дороги, вымощенные тесаным камнем. 302-1 Говорят, что каждая деревня муисков имела протоптанную тропу к озеру Гуатавита, так многочисленны были верующие, которые совершали путешествие к расположенной там святыне. 302-2 В Перу храмы Пачакамака, Римака и других знаменитых богов посещались бесчисленными множествами со всех частей королевства и из других провинций в радиусе трехсот лиг вокруг. На всех главных дорогах и возле храмов были устроены дома для развлечений для их размещения; и когда они объявляли цель своего путешествия, им разрешался безопасный проход даже через территорию врага. 302-3

Чем внимательнее мы изучаем историю, тем важнее в наших глазах будет становиться религиозное чувство. Это почти единственная способность, присущая человеку. Она касается его ближе, чем что-либо другое. Это ключ к его происхождению и судьбе. Как таковая, она заслуживает во всех своих проявлениях самого серьезного внимания, внимания, которое, как мы обнаружим, будет хорошо вознаграждено более ясными концепциями, которые мы таким образом получим о силах, контролирующих действия и судьбы индивидов и наций.

288-1 Вайц, Anthropologie der Naturvoelker, I, стр. 459.

288-2 Наваррете, Viages, III, стр. 415.

288-3 Relation de Cueba, стр. 140. Изд. Терно-Компан.

290-1 Ла Вега, Hist. des Incas, кн. V, гл. 12.

291-1 Морс, Rep. on the Ind. Tribes, прил., стр. 345.

291-2 Хименес, Origen de los Indios de Guatemala, стр. 192; Акоста, Hist. of the New World, кн. V, гл. 18.

291-3 Жозеф де Местр, Eclaircissement sur les Sacrifices; Тренч, Hulsean Lectures, стр. 180. Знаменитый аббат Ламенне и профессор Зепп из Мюнхена, наряду с этими двумя авторами, могут считаться главными представителями школы мифологов, все из которых исходят из теорий, впервые изложенных графом де Местром в его Soirées de St. Petersbourg. Для них самое сильное доказательство христианства заключается в традициях и обрядах язычества. Ибо они показывают потребности религиозного чувства, а христианство, утверждают они, очищает и удовлетворяет их все. Обряды, символы и легенды каждой естественной религии, говорят они, истинны, а не ложны; все, что требуется, — это отвести им надлежащие места и их реальное значение. Поэтому странные сходства в языческих мифах с тем, что открыто в Писании, а также этические предвосхищения, которые были найдены в древних философиях, — все это, отнюдь не доказывая, что христианство является естественным продуктом человеческого разума, на самом деле является подтверждением его, бессознательными пророчествами и предчувствиями истины.

292-1 Альфред Мори, La Magie et l’Astrologie dans l’Antiquité et au Moyen Age, стр. 8: Париж, 1860.

292-2 Вайц, Anthropologie, I, стр. 325, 465.

293-1 Так говорит доктор Вайц, там же, стр. 465.

294-1 Скулкрафт, Algic Researches, I, стр. 143.

294-2 L’Homme Américain, II, стр. 319.

295-1 Брассер, Hist. du Mexique, кн. III, гл. 1 и 2.

295-2 Саагун, Hist. de la Nueva España, кн. X, гл. 29.

296-1 Новалис, Schriften, I, стр. 244: Берлин, 1837.

296-2 Там же, стр. 267.

296-3 Hist. de la Civilisation en France, I, стр. 122, 130.

297-1 Narrative of J. R. Jewett among the Savages of Nootka Sound, стр. 121.

297-2 Rel. de la Nouv. France, An 1636, стр. 109.

297-3 Там же, An 1670, стр. 99.

299-1 Херонимо де Оре, Symbolo Catholico Indiano, гл. IX, цитируется Терно-Компаном. Де Оре был уроженцем Перу и занимал должность профессора теологии в Куско во второй половине XVI века. Он был человеком большой эрудиции, и не должно быть никаких колебаний в признании этой необычайной молитвы подлинной. О его жизни и трудах см. Ник. Антонио, Bib. Hisp. Nova, т. II, стр. 43.

300-1 Саагун, Hist. de la Nueva España, кн. VI, гл. 1, 4.

300-2 Морс, Rep. on the Ind. Tribes, прил., стр. 250.

302-1 Когольюдо, Hist. de Yucathan, кн. IV, гл. 9. Сравните Стивенса, Travs. in Yucatan, II, стр. 122, который описывает остатки этих дорог в том виде, в каком они существуют сейчас.

302-2 Риверо и Чуди, Antiqs. of Peru, стр. 162.

302-3 Ла Вега, Hist. des Incas, кн. VI, гл. 30; Херес, Rel de la Conq. du Pérou, стр. 151; Let. sur les Superstit. du Pérou, стр. 98 и другие.

УКАЗАТЕЛЬ.

Abnakis, 174

Acagchemem, a Californian tribe, 105

Возраст человека в Америке, 35-37

Ages of the world, 213 sq.

Akakanet, 61

Akanzas, 238

Akenatzi, 284

Algonkins, location, 26

    name of God, 58 n.

    mythical ancestors, 77

    veneration of birds, 103

        of serpents, 108, 109, 113, 116

    myths and rites, 133, 136, 144, 147, 151, 161, 174, 198, 209, 220, 224, 236, 240, 244, 248, 277, 297

Aluberi, a name of God, 58 n.

Anahuac, 29, 282

Angont, a mythical serpent, 136

Apalachian tribes, 27, 225

Apocatequil, a Peruvian deity, 153

Ararats, of America, 203

Araucanians, 33

    name of God, 48, 61

    myths, 204, 248

Arks, 255

Arowacks, 58 n.

Ataensic, an Iroquois deity, 123, 131, 170

Ataguju, or Atachuchu, 152

Atatarho, mythical Iroquois chief, 118

Athapascan tribes, 24

    myths, 104, 150, 195, 205, 229, 248, 257

Atl, an Aztec deity, 131

Aurora borealis, 245

Aymaras, 31, 34, 177

Aztecs, their books and characters, 10

    divisions, 29

    names of God, 48, 50, 58 n.

    government, 69

    rites, 72, 126, 127, 147

    calendar, 74

    worship of cross, 95

    names of cardinal points, 93

    worship of birds, 102, 106, 107

    of serpents, 111

    myths, 132, 133, 134, 138, 144, 156, 171, 181, 205, 214 sq., 227, 240, 246, 248, 252, 258

    priests, 282

    prayers, 292

Aztlan, 181

Bacab, Maya gods, 80

Baptism, 125 seq.

Bimini, 87

Bird, symbol of, 101 sq., 195 sq., 229, 254

Blue, symbolic meaning of, 47

Bochica, 183

Boiuca, a mythical isle, 87

Bones, preservation of, 255

    soul in the, 257

Botocudos, 123, 201

Brasseur, Abbé, his works, 41

Brazilian tribes, 102, 134, 250

(См. тупи, ботокуды.)

Busk, a Creek festival, 71, 96

Caddoes, 93, 203

Camaxtli, 158

Cardinal points, adoration of, 67 sq.

    names of, 93 sq.

Caribs, 32

    theory of lightning, 104, 114

    myths and rites, 145, 184, 223, 237, 244, 256

    priests, 282

Катекиль. (См. Апокатекиль.)

Centeotl, goddess of maize, 22, 134

 Chac, Maya gods, 80

Chalchihuitlycue, an Aztec god, 123

Chantico, an Aztec god, 138

Cherokees, location, 25

    name of God, 51

    serpent myth, 115

    baptism, 128

    deluge, 205

    priests, 281

Chia, goddess of Muyscas, 134

Chichimec, 139 n., 158

Chicomoztoc, the Seven Caves, 227

Chicunoapa, the Aztec Styx, 249

Chipeways, picture-writing, 10

    records, 17

    magicians, 71

    myths, 163, 168

Choctaws, location, 27

    name of God, 51

    myths, 84 n., 225, 261

    priests, 281

Cholula, 180, 181, 204, 228

Cihuacoatl, the Serpent Woman, 120

Cihuapipilti, 246

Circumcision, 147

Citatli, 131

Clairvoyance, 269

Coatlicue, 118

Colors, symbolism of, 47, 80, 140, 165

Con or Contici, 155, 176

Coxcox, 202

Craniology, American, 35

Creation, myths of, 193 seq.

Creeks, location, 27

    name of God, 50

    rites, 71, 96

    mythical ancestors, 77

    serpent myth, 115

    other myths, 137, 225, 242, 244

    priests, 273, 283

Cross, symbolic meaning of, 95-7, 183, 188

    of Palenque, 118

Cupay, the Quichua Pluto, 61, 251

Cusic, his Iroquois legends, 63, 108 n.

Dakotas, location, 28

    rites, 71

    language, 75

    mythical ancestors, 77

    myths, 62, 103, 133, 150, 237, 259, 279

Dawn, myths of, 166, 167, 175, 227

Delawares, 140 n., 144

(См. ленни-ленапе.)

Потоп, миф, происхождение и т. д., 198-212

Devil, idea of unknown to red race, 59, 251

Divination, 278

Dobayba, 123

Dog, as a symbol, 137, 229, 247-9

Dove, as a a symbol, 107

Dualism, moral, not found in America, 59

    sexual not found, 146

Eagle, as a symbol, 104

East, myths, concerning, 91, 165, 174, 180

(См. Рассвет.)

Eastman, Mrs., her Legends of the Sioux, 103

Eldorado, 87

Enigorio and Enigohahetgea, 63

Epochs of nature, 200 seq.

Esaugetuh Emissee, 50

Eskimos, location, 23

    name of chief god, 50, 76

    term for south, 94

    veneration of birds, 101

    myths, 173 n., 193, 226, 229, 241, 245, 261, 280

Fear in religion, 141, 292

Fire-worship, 140 seq.

Миф о потопе. (См. Потоп.)

Florida, 87

Forty, a sacred number, 94

Fountain of youth, 129

Four, the sacred number of red race, 66 sq., 105, 157, 167, 178, 182, 184, 240

Four brothers, the myth of, 76-83, 152, 167, 178, 182

Garhonia, Iroquois deity, 48

Gizhigooke, the day-maker, 169

Guaranis, 32, 84 n.

Guatavita Lake, 124

Gucumatz, the bird-serpent, 118

Gumongo, god of the Monquis, 93

Haitians, myths of, 78, 85, 135, 188

Hand, symbol of the, 183

Haokah, Dakota thunder god, 151

Хаванеу. (См. Нео.)

Heaven, the, of the red race, 243

Hell, the hidden world, 252

Heno, Iroquois thunder-god, 156

Hiawatha, myth of, 172

 Hobbamock, 60

Huemac, the Strong-hand, 181, 183

Huitzilopochtli, the god of war, 118, 282

Hunting, its effect on the mind, 21, 67, 100

Hurakan or hurricane, meaning of, 51

    a Maya god, 81, 82, 114, 156, 196

Hurons, 25, 48, 114, 136, 169, 248, 250, 275

Hushtoli, Choctaw name of God, 51

Illatici, Quichua name of God, 55, 155

Incas, secret language, 31

    official title, 69

    ancestors, 82, 153

    arms, 120

    sun-worship, 142

    myths, 188, 191, 244

Ioskeha, supreme god of Iroquois, 63, 170-2

Iroquois, location, 25

    name of God, 48, 53

    myths of, 83, 85, 169-72, 196, 227, 236

    veneration of serpents, 108, 116, 118

    of fire, 148

Isolation of the red race, 20, 34

Itzcuinan, the Bitch-Mother, 138

Jarvis, Dr., his Discourse on American Religions, 39

Juripari, 61

Killistenoes, 270

Kittanitowit, 58, 60

Ku, a name of divinity, 46, 47

Kukulcan, god of air, 118

Languages of America, 7

    esoteric of priests, 284

Lenni Lenape, 26, 96, 161, 231

Light, universal symbol of divinity, 173

Lightning, the, 112 seq., 151 seq., 168

Madness, as inspiration, 274 seq.

Magic, natural, 266

Местр, Жозеф де, его теория мифологии, 291, прим.

Maize, distribution of, 22, 37

Man, origin of, 222 sq., 258

    word for, 223

Mandans, 71, 85, 107, 184, 205, 228

Манибожо. (См. Мичабо.)

Mannacicas, 250

Manoa, 87

Manes, 111

Mayas, alphabet, 13

    location, 30

    calendar, 74, 80

    mythical ancestors, 79, 80, 85

    myths and rites, 93, 146, 183, 188, 214, 221

    name of cross, 97

Mbocobi, 201

Meda worship, 162 n.

Medicine, 45

    lodge, 267

    men, 264, 277 seq.

Memory, cultivated by picture-writing, 18

Mesmerism, 272

Messou, 209

(См. Мичабо.)

Metempsychosis, 253

Мексиканцы, (См. ацтеки.)

Meztli, 132, 135

Michabo, supreme Algonkin god, 63, 116, 136, 161-9, 198, 220, 294

Mictlan, god of the dead, 92, 252

Migrations, coarse of, 34

Milky-way, 244

Millennium, 261

Minnetarees, 228, 230, 250

Mixcoatl, or Mixcohuatl, 22, 51, 158

Mixtecas, 90, 196

Monan, 211

Monquis, 93, 106

Montezuma, 187, 190

Moon, worship of, 130 seq.

Moxos, 124, 230

Müller, J. G., his work on American religions, 40, 59, 61

Мумии, 257-60

Muscogees, 195

(См. крики.)

Muyscas, 31

    myths, 84 n., 183-4

Nahuas, 29, 73

    myths, 84 n., 118, 138, 158, 206

(См. ацтеки.)

Nanahuatl, 135

Natchez, 27, 28 n.

  myths, 126, 142, 149, 205, 225, 239

Natural religions, 3

Navajos, 79, 84 n., 103, 127, 205, 241

Neo, Iroquois corruption of Dieu, 53

Nemqueteba, 183

Netelas, 50, 105 n.

Nez Percés 272, 281

Nicaraguans, 145, 158, 201, 245, 288

Nine Rivers, the, 248

Nootka Indians, 297

North, myths concerning, 82

Nottoways, 25, 84

Numbers, sacred, 66, 98

(См. Четыре, Три, Семь.)

Occaniches, 284

Оки, имя Бога, 46-8

Onniont, a mythical serpent, 114

Onondagas, 171

Oonawleh unggi, 51

Otomis, 6, 158

Ottawas, 93, 145, 161

Ottoes, 84 n.

Pacari Tampu, 82, 179, 227

Pachacamac, 56, 176-7, 298

Panos, 13

Paradise, myth of, 86 seq.

Paria, 87

Passions, worship of, 146, 149

Pawnees, 71 n., 84 n.

Pend d’Oreilles, 233

Peru, 69

обряды и мифы, 82, 102, 106, 131, 132, 137, 138, 142, 149, 152 сл., 176-9, 188, 213, 219, 227, 240, 251, 260

    priests, 278, 282, 284

(См. аймара, инки.)

Phallic worship, 146, 149

Picture writing, 9

Pilgrimages, custom of, 301

Pimos, 185

Молитвы, образцы, 296-300

Priesthood, native, 263 sq.

Puelches, 277

Quetzalcoatl, the supreme Aztec god, 106, 118, 157, 180-3, 188, 294-6

Quiateot, a rain god, 131

Quichés, 30

    Sacred Book, 41

    names for God, 51, 58 n.

    evil deities, 64

    myth of first four brothers, 81

    of paradise, 89

    of creation, 196

    of flood, 207

    of hell, 251, 258

Quichuas, 31

    religion, 55

    ancestors, 82, 153

    names of cardinal points, 93 n.

    myths, 155

        (См. Перу, инки.)

Quipus, 14

Rattlesnake, as a symbol, 108 sq.

Raven, as a symbol, 195, 204, 213, 229

Red, symbolic meaning, 80, 88, 140

Sacrifice, its meaning, 291

Sacs, 84, 277

Sanscrit flood-myth, 212

Schwarz, Dr., his views of mythology, 112

Seminoles, 129

Serpent, as a symbol, 107 sq., 136, 158

Seven, a sacred number, 66, 128 n., 202, 204, 273 n., 281, 283

Shawnees, 26, 84 n., 110, 113, 114, 144, 281

Shoshonees, 28, 138

Sillam Innua, 50, 76

Sioux, 28, 151, 236

Soul, notions concerning, 235 sq., 277

Sua, the Muysca God, 184

Sun-worship, 141 sq., 149, 243-9

Suns, Aztec, 215 sq.

Takahlis, 127, 197, 201, 253, 256

Tamu, 184, 294

Taras, 158

Taronhiawagon, 171

Tawiscara, 170

Teczistecatl, 132

Teatihuacan, 46, 69

Three, a sacred number, 66, 98, 156

Thunder-storm, in myths, 150 sq.

Tici, the vase, 130

Timberlake, Lt., his Memoirs, 115

Titicaca, Lake, 124, 178

Tlacatecolotl, supposed Aztec Satan, 106

 Tlaloc, god of rain, 75, 88, 156-7

Tlalocan, 88, 246

Tlapallan, 88, 91, 181

Tloque nahuaque, 58 n.

Tohil, 157

Toltecs, 29, 180

Tonacatepec, 88

Toukaways, 231

Trinity, in American religions, 156

Tulan, 88, 89, 181

Tupa, 32, 84, 152, 185

Tupis, 32

    myths, 83 n., 152, 185, 210, 258, 274

Близнецы, священные для молнии, 153-4

Unktahe, a Dakota god, 133

Vase, symbol of, 130, 155

Viracocha, supreme god in Peru, 124, 155, 177-80

Waitz, Dr., his Anthropology, 40, 288

Wampum, 15

Water, myths of, 122 seq., 194

West, myths of, 92, 93, 166

White, as a symbol, 165, 174-6

Whiteman’s land, 21 n.

Winds, myths of, 49-52, 74 sq., 96, 103, 166, 182

Winnebagoes, 220

Witchitas, 224

Письменность, способы, 9-13

Xelhua, 228

Xibalba, 64, 251

Xochiquetzal, 137

Xolotl, 258

Yakama language, 50

Yamo and Yama, twin deities, 154 n.

Yoalli-ehecatl, 50

Yohualticitl, 132

Yupanqui, Inca, 55

Yurucares, 201, 224, 259

Zac, empire of, 31, 124

Zamna, culture hero of Mayas, 93, 183, 188

Zapotecs, 183

ОПЕЧАТКИ.

Page
31,
note, for “Ureinbewohner” read “Ureinwohner.”

“
101,
line 10 from bottom, for “clouds” read “clods.”

“
145,
note 1, for “Gomara” read “Gumilla.”

Примечание транскрибатора

Следующие ошибки и несоответствия были сохранены.

Слова с ошибками и типографские ошибки:

Page 
Error

57
the Inds. p. should read the Inds., p.

89
Orstnamen should read Ortsnamen

115
o should read of

134
knaws should read gnaws

140
extingish should read extinguish

144 fn. 2
Reconnoissance was spelled this way in the title of original publication, quoted correctly

158 fn. 3
Hist du Mexique should read Hist. du Mexique

162
wizzard should read wizard

218
foreboding shave should read forebodings have

223 fn. 2
yelk should read yolk

226 fn. 2
above should read above

234
after.world should read after world

248
scimetar should read scimitar

251
Xibilha should read Xibalba

258
supersitions should read superstitions

278
drunkeness should read drunkenness

294
fees should read frees or feeds?

300
give should read gives

303 (and elsewhere)
58 n. refers to footnote 57-3, the continued text of this footnote was printed on p. 58 in the original book

304 (and elsewhere)
84 n. refers to footnote 83-3, the continued text of this footnote was printed on p. 84 in the original book

304
Cupay should read Çupay

304
a a symbol should read a symbol

304
Eldorado should read El Dorado

305
28 n. refers to footnote 27-2, the continued text of this footnote was printed on p. 28 in the original book

305
291, n. should read 291 n.

306
Nez Percés should read Nez Percés,

306
152 sq, should read 152 sq.,

306
Teatihuacan should read Teotihuacan

306
See Peru, Incas should read See Peru, Incas

307
Ureinbewohner was not found in the text.

Следующие слова имели непоследовательное написание:

Mannacicas / Mannicicas rôle / role Quiché / Quiche Tamöi / Tamoi

Следующие слова имели непоследовательное написание через дефис:

Aka-kanet / Akakanet Ama-livaca / Amalivaca child-birth / childbirth Teo-tihuacan / Teotihuacan under-world / underworld Ur-religionen / Urreligionen Yoalli-ehecatl / Yoalliehecatl

Другие несоответствия:

Названия работ, на которые ссылаются в сносках, иногда не выделены курсивом. Имена авторов работ, на которые ссылаются в сносках, иногда выделены курсивом.