Примечание транскриптора:

 

Перейти к предисловию редактора или списку содержания

Незначительные исправления отмечены в тексте пунктирным подчеркиванием. Наведите курсор на подчеркнутый текст, и должен появиться характер исправления.

Греческие транслитерации отмечены штриховым подчеркиванием.

В список содержания были добавлены дополнительные HTML-ссылки для удобства навигации.

Сноска 39: Оригинал: «...(См. Ролана по тому же предмету с Сен-Пале)». Автор, вероятно, заменил «--» на скобки — я вынес закрывающую кавычку за пределы скобок.

Сноска 59: Оригинал: «...„Когда трое из нас вместе, Триада среди нас.“» Добавлена закрывающая кавычка.

Сноска 195: Инициалы переводчика стандартизированы до «--Г.»

Непоследовательное использование «law-giver» и «lawgiver» приведено к единообразию «law-giver».

Все прочие несоответствия, варианты написания и большое количество неверно процитированных источников были сохранены.

МОРАЛЬНОЕ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЕ РАЗНООБРАЗИЕ РАС.

 

 

 

МОРАЛЬНОЕ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЕ РАЗНООБРАЗИЕ РАС,

С ОСОБЫМ УПОМИНАНИЕМ ИХ СООТВЕТСТВУЮЩЕГО ВЛИЯНИЯ НА ГРАЖДАНСКУЮ И ПОЛИТИЧЕСКУЮ ИСТОРИЮ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА. С ФРАНЦУЗСКОГО ЯЗЫКА ГРАФА А. ДЕ ГОБИНО: С АНАЛИТИЧЕСКИМ ВВЕДЕНИЕМ И ОБШИРНЫМИ ИСТОРИЧЕСКИМИ ПРИМЕЧАНИЯМИ. Г. ХОТЦА. К ЧЕМУ ДОБАВЛЕНО ПРИЛОЖЕНИЕ, СОДЕРЖАЩЕЕ СВОДКУ ПОСЛЕДНИХ НАУЧНЫХ ФАКТОВ, КАСАЮЩИХСЯ ВОПРОСА О ЕДИНСТВЕ ИЛИ МНОЖЕСТВЕННОСТИ ВИДОВ. ДЖ. К. НОТТА, ДОКТОРА МЕДИЦИНЫ, ИЗ МОБИЛА. ФИЛАДЕЛЬФИЯ: J. B. LIPPINCOTT & CO. 1856.

Зарегистрировано в соответствии с Актом Конгресса в 1855 году компанией J. B. LIPPINCOTT & CO. в канцелярии клерка Окружного суда Соединенных Штатов в Восточном округе Пенсильвании.

ГОСУДАРСТВЕННЫМ ДЕЯТЕЛЯМ АМЕРИКИ,

Этот труд, ПЕРВЫЙ О ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ РАСАХ, РАССМОТРЕННЫХ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ГОСУДАРСТВЕННОГО ДЕЯТЕЛЯ И ИСТОРИКА, А НЕ ЕСТЕСТВОИСПЫТАТЕЛЯ, ПОЧТИТЕЛЬНО ПОСВЯЩАЕТСЯ АМЕРИКАНСКИМ РЕДАКТОРОМ.

ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА.

Справедливо замечено, что хорошая книга редко нуждается в длинном предисловии, а плохая его никогда не заслуживает. Однако, когда иностранная книга навязывается вниманию публики, справедливо будет объяснить причины этого; и в данном случае это тем более необходимо, что название труда может заставить многих поверить, будто он призван вновь поднять вопрос о единстве или множественности человеческого вида — вопрос, который большинство читателей считает удовлетворительно и навсегда решенным словами Священного Писания. Однако такова не цель ни автора, ни редактора. Замысел этого труда состоит в том, чтобы внести вклад в познание ведущих умственных и моральных характеристик различных человеческих рас, существовавших от зари истории до нынешней эпохи, и установить, если возможно, степень их восприимчивости к совершенствованию. Летописи мира вне всякого сомнения доказывают, что различные ветви человеческой семьи, подобно отдельным членам общества, наделены способностями, различающимися не только по степени, но и по роду, и что соразмерно этим дарованиям они вносили и продолжают вносить вклад в тот великий марш прогресса человеческого рода, который мы называем цивилизацией. Изобразить природу этих дарований, оценить влияние каждой расы на судьбы всех остальных и указать на последствия смешения рас в возвышении и падении великих империй — вот задача, на выполнение которой, хотя она и слишком обширна для одного человека, автор посвятил свои способности. Беды и страдания его родной страны, вызванные внезапными политическими потрясениями, побудили его размышлять об их причинах, которые, как он полагает, следует искать в огромном разнообразии несочетаемых этнических элементов, составляющих население Франции. Выводы, к которым он пришел в этой области наблюдений, он подверг проверке всемирной историей; и результат его многолетних исследований, облегченных опытом дипломатической карьеры, теперь представлен американской публике в переводе. Нельзя ожидать, что труд по столь всеобъемлющему предмету будет свободен от ошибок, и автор на это не претендует; но цель его, безусловно, благородна, и стремление к ней не может не быть поучительным для государственного деятеля и историка, а также для широкого круга читателей. В нашей стране это представляет особый интерес и важность, ибо не только наша огромная территория является местом обитания трех наиболее четко определенных разновидностей человеческого вида — белой, негритянской и индейской, — к которым обширная иммиграция китайцев на нашем тихоокеанском побережье быстро добавляет четвертую, но и слияние различных национальностей нигде не происходит более быстро и полно; нигде великая проблема совершенствуемости человека не решается в более грандиозном масштабе или более решительным образом. Поэтому, хотя ничто не может быть дальше от наших намерений или более противно нашим чувствам, чем ведение войны с религией или высмеивание трудов миссионеров и филантропов, мы сочли не бесполезным делом представить нашим соотечественникам мнение европейского мыслителя, который, не натягивая и не подменяя тексты ради своих целей и ни в чем не отступая от чистого духа христианства, размышлял над вопросами, которые для нас имеют огромное значение и постоянно возникают вновь.

Г. Х.

СОДЕРЖАНИЕ.

Philadelphia, Nov. 1, 1855.

Обсуждение морального и интеллектуального разнообразия рас, полностью независимое от вопроса о единстве или множественности происхождения — Ведущие положения этого тома с иллюстрациями и комментариями.

ANALYTICAL INTRODUCTION.
Преходящее состояние всех человеческих обществ — Древние идеи относительно этого феномена — Современные теории 105

CHAPTER I.

POLITICAL CATASTROPHES.

Фанатизм — Империя ацтеков в Мексике. — Роскошь — Современные европейские государства столь же роскошны, как и древние. — Развращение нравов — Стандарт морали колеблется в различные периоды истории нации: пример, Франция — Не выше в молодых сообществах, чем в старых — Мораль Парижа. — Безрелигиозность — Никогда не распространяется на все слои нации — Греция и Рим — Упорство язычества 114

CHAPTER II.

ALLEGED CAUSES OF POLITICAL CATASTROPHES EXAMINED.

Определение плохого управления — Афины, Китай, Испания, Германия, Италия и т. д. — Само по себе не является достаточной причиной для гибели наций. 138

CHAPTER III.

INFLUENCE OF GOVERNMENT UPON THE LONGEVITY OF
NATIONS.

Скелетная история нации — Происхождение каст, дворянства и т. д. — Жизнеспособность наций не обязательно угасает с завоеванием — Китай, Индостан — Постоянство их своеобразных цивилизаций. 146

CHAPTER IV.

DEFINITION OF THE WORD DEGENERACY—ITS CAUSE.

Антипатия рас — Результаты их смешения — Научная аксиома об абсолютном равенстве людей, являющаяся лишь расширением политической — Ее ошибочность — Всеобщая вера в неравное дарование рас — Моральное и интеллектуальное разнообразие рас не объясняется институтами — Местные институты являются выражением народных настроений; когда они иностранные и заимствованные, они никогда не процветают — Иллюстрации: Англия и Франция — Римская империя — Европейские колонии — Сандвичевы острова — Сан-Доминго — Иезуитские миссии в Парагвае 172

CHAPTER V.

THE MORAL AND INTELLECTUAL DIVERSITY OF RACES IS
NOT THE RESULT OF POLITICAL INSTITUTIONS.

Америка — Древние империи — Финикийцы и римляне — Евреи — Греция и Рим — Коммерческие города Европы — Дарьенский перешеек 201

CHAPTER VI.

THIS DIVERSITY IS NOT THE RESULT OF GEOGRAPHICAL
SITUATION.

Термин «христианская цивилизация» рассмотрен — Причины для его отвержения — Интеллектуальное разнообразие не является препятствием для всеобщего распространения христианства — Цивилизующее влияние христианской религии путем возвышения и очищения нравов и т. д.; но оно не устраняет интеллектуальных различий — Различные примеры — Чероки — Разница между имитацией и пониманием цивилизованной жизни 215

CHAPTER VII.

INFLUENCE OF CHRISTIANITY UPON MORAL AND INTELLECTUAL
DIVERSITY OF RACES.

Краткий обзор популяций, охватываемых наименованием «тевтонские» — Их нынешний этнологический ареал и ведущие характеристики — Любовь к морю, проявляемая тевтонскими племенами Северо-Западной Европы и заметная у их потомков 234

INTRODUCTORY NOTE

TO

CHAPTERS VIII. AND IX.
Определения г-на Гизо и г-на В. фон Гумбольдта рассмотрены. Его элементы 246

CHAPTER VIII.

CIVILIZATION.

Определение термина — Специфические различия цивилизаций — Индуистская, китайская, европейская, греческая и римская цивилизации — Универсальность китайской цивилизации — Поверхностность нашей — Картина социального состояния Франции 272

CHAPTER IX.

ELEMENTS OF CIVILIZATION—CONTINUED.

Системы Кампера, Блуменбаха, Мортона, Каруса — Исследования Оуэна, Вролика, Вебера — Плодовитость гибридов, великий научный оплот сторонников единства вида 312

CHAPTER X.

QUESTION OF UNITY OR PLURALITY OF RACES.

Язык Священного Писания в пользу общего происхождения — Постоянство их характеристик разделяет человеческие расы так же эффективно, как если бы они были отдельными творениями — Арабы, евреи — Аргумент Причарда о влиянии климата рассмотрен — Этнологическая история турок и венгров 336

CHAPTER XI.

PERMANENCY OF TYPES.

Первичные разновидности — Тест для их распознавания; не всегда надежен — Эффекты смешения — Вторичные разновидности — Третичные разновидности — Амальгамация рас в больших городах — Относительная шкала красоты в различных ветвях человеческой семьи — Их неравенство в мышечной силе и выносливости 368

CHAPTER XII.

CLASSIFICATION OF RACES.

Положение и обращение с женщиной среди различных человеческих рас как доказательство их морального и интеллектуального разнообразия 384

NOTE TO THE PRECEDING CHAPTER.
Несовершенные представления о способностях диких племен — Параллель между нашей цивилизацией и теми, что предшествовали ей — Наши современные политические теории не являются новшеством — Политические партии Рима — Общества мира — Искусство книгопечатания как средство, результаты которого зависят от его использования — Что составляет «живую» цивилизацию — Границы сферы интеллектуальных приобретений 391

CHAPTER XIII.

PERFECTIBILITY OF MAN.

Необходимые последствия предполагаемого равенства всех рас — Единодушное свидетельство истории об обратном — Следы вымерших цивилизаций среди варварских племен — Законы, управляющие принятием состояния цивилизации завоеванными популяциями — Антагонизм различных способов культуры; эллинский и персидский, европейский и арабский и т. д. 414

CHAPTER XIV.

MUTUAL RELATIONS OF DIFFERENT MODES OF INTELLECTUAL
CULTURE.

Неуместность выведения общих заключений из индивидуальных случаев — Резюмирующий очерк ведущих черт негритянской, желтой и белой рас — Превосходство последней — Заключение первого тома 439

CHAPTER XV.

MORAL AND INTELLECTUAL CHARACTERISTICS OF THE
THREE GREAT VARIETIES.

A — Более поздние таблицы д-ра Мортона 461

APPENDIX.

By J. C. Nott, M. D.

B — Виды; разновидности. Последние эксперименты по законам гибридности 473

C — Библейские связи вопроса о единстве или множественности видов 504

СНОСКИ

АНАЛИТИЧЕСКОЕ ВВЕДЕНИЕ.

Перед тем как отправиться в путешествие в чужую страну, полезно взглянуть на карту, и если мы рассчитываем встретить и изучить много диковин, правильный маршрут может оказаться нелишним спутником. Представляя публике настоящий труд г-на Гобино, охватывающий столь безграничную область исследований и рассматривающий предметы столь огромной важности для всех, мы сочли не совсем бесполезным или неуместным дать краткий очерк тем, представленных на рассмотрение читателя — своего рода план фундамента обширного здания, в которое его приглашают войти, чтобы он мог впоследствии изучить его не спеша и судить о симметрии его частей. Это, будучи полностью осознающим недостаточность своих сил для надлежащего выполнения задачи, попытался сделать настоящий автор, делая по ходу дела такие комментарии и используя такие дополнительные иллюстрации, которых, как казалось, требовала природа предмета.

Рассматриваем ли мы человеческую семью с точки зрения естествоиспытателя или философа, нас поражает заметное несходство различных групп. Очевидные физические характеристики, по которым мы различаем так называемые разные расы, определены не более четко, чем психические различия, наблюдаемые среди них. «Если бы человек», — говорит ученый защитник единства человеческого вида [1], — «после осмотра какой-нибудь блестящей церемонии или придворного празднества в одном из великолепных городов Европы был внезапно перенесен в деревушку в стране негров, в час, когда чернокожие племена развлекаются танцами и музыкой; или если бы он был перенесен на солончаковые равнины, по которым бродят лысые и смуглые монголы, мало отличающиеся по цвету от желтой почвы своих степей, оживленной шафрановыми цветами ириса и тюльпана; если бы он был помещен возле уединенных логовищ бушмена, где тощий и голодный дикарь притаился в тишине, подобно хищному зверю, наблюдая неподвижными глазами за птицами, которые попадают в его яму-ловушку, или жадно пожирая насекомых и рептилий, которые могут случайно попасться ему в руки; если бы он был перенесен посреди австралийского леса, где можно увидеть, как жалкие спутники кенгуру ползают процессией, подражая четвероногим, — вообразил бы зритель таких явлений, что различные группы, которые он осмотрел, являются потомками одной семьи? И если бы он склонился к этому мнению, как бы он попытался объяснить поразительные различия в их облике и образе существования?»

Эти различия, столь графично описанные г-ном Причардом, представляют собой проблему, решение которой занимало самые изобретательные умы, особенно в наше время. Вопрос о единстве или множественности человеческого вида в последнее время вызвал много оживленных дискуссий; великие имена и весомые авторитеты привлечены с обеих сторон, и единодушное решение, по-видимому, не будет скоро достигнуто. Но не в моих целях, как и не в целях автора, чьим сочинениям эти страницы служат введением, вступать в спор, который мне кажется скорее спором о словах, чем о существе дела. Отличительные физические характеристики того, что мы называем расами человека, признаются всеми сторонами, и являются ли эти расы отдельными видами или только постоянными разновидностями [2] одного и того же, не может повлиять на предмет исследования. Каким бы образом ни возникли различия среди различных ветвей человеческой семьи, являются ли они первобытными или были вызваны внешними причинами, их постоянство ныне общепризнано. «Может ли Ефиоплянин переменить кожу свою?» Если существуют или когда-либо существовали внешние факторы, которые могли бы превратить белого человека в негра или наоборот, очевидно, что такие причины либо перестали действовать, либо действуют лишь в течение промежутка времени, столь несоизмеримого, что он не поддается нашему восприятию, ибо расы, которые существуют ныне, можно проследить до зари истории, и ни одного достоверно подтвержденного случая трансформации при каких-либо обстоятельствах не зафиксировано. В человеческих рассуждениях, безусловно, законно судить о будущем по опыту прошлого, и поэтому мы вправе заключить, что если расы сохраняли свою идентичность последние две тысячи лет, они не потеряют ее в следующие две тысячи.

Несколько странно, однако, что, хотя большинство писателей перестали объяснять физические различия рас внешними причинами, такими как климат, пища и т. д., многие все же упорствуют в утверждении абсолютного равенства всех во всех остальных отношениях, относя такие различия в характере, которые неоспоримы, исключительно к обстоятельствам, воспитанию, образу жизни и т. д. Эти писатели рассматривают все расы как находящиеся лишь на разных стадиях развития и претендуют на то, что самый низший дикарь, или, по крайней мере, его потомство, может путем разумного обучения и с течением времени стать равным цивилизованному человеку. Прежде чем упоминать какие-либо факты в противовес этому учению, давайте рассмотрим рассуждения, на которых оно основано.

«Человек — творение обстоятельств» — это поговорка, распространенная с индивидов на расы и повторяемая многими без учета ее смысла. Знаменитый автор «Богатства народов» [3] говорит, «что разница между самыми несхожими характерами, между философом и обычным уличным носильщиком, например, проистекает не столько от природы, сколько от привычки и воспитания». То, что ум, который при надлежащем воспитании мог бы украсить философа, должен при неблагоприятных обстоятельствах навсегда оставаться ограниченным узкой и скромной сферой, действительно не кажется совсем невероятным; но д-р Смит, безусловно, не намерен отрицать существование природных талантов, врожденных особых способностей для достижения определенных целей. Это делают те, кто приписывает умственное неравенство различных ветвей человеческой семьи только внешним обстоятельствам. «Интеллектуальные качества человека», — говорят они, — «развиваются полностью воспитанием. Ум сначала представляет собой чистую доску, приспособленную и готовую принять любого рода впечатления. В этом мы зависим от политических, гражданских и религиозных институтов, при которых живем, лиц, с которыми связаны, и обстоятельств, в которых оказываемся в разные периоды жизни. Будучи полностью созданиями ассоциаций и привычек, характеры людей формируются наставлениями, беседами и примером тех, с кем они смешиваются в обществе, или чьи идеи впитывают в ходе своего чтения и занятий» [4]. И далее: «Поскольку все люди во всех нациях принадлежат к одному виду, наделены одними и теми же чувствами и ощущениями и получают свои восприятия и идеи через схожие органы, разница, будь то физическая или моральная, которая наблюдается при сравнении различных рас или совокупностей людей, может проистекать только из внешних и привходящих обстоятельств» [5]. Последнее положение полностью зависит от первого; если мы признаем первое, касающееся индивидов, другое следует как необходимое следствие. Ибо, если мы предположим, что бесконечные интеллектуальные различия индивидов обязаны исключительно внешним влияниям, само собой разумеется, что те же различия в нациях, которые являются лишь совокупностями индивидов, должны проистекать из тех же причин. Но готовы ли мы признать это первое положение — утверждать, что человек — лишь автомат, чей механизм находится полностью снаружи — простая игрушка случая и обстоятельств? Не является ли это первым шагом к грубому материализму, первым аргументом, выдвинутым той школой, отцом которой клеймят великого Локка, потому что он также утверждает, что человеческий ум сначала является чистой доской. Но Локк, безусловно, не мог иметь в виду, что все эти доски одинаковы и равны по ценности. Восковая доска принимает оттиск, который мраморная не примет; на первой легко стирается то, что вторая сохраняет навсегда. Мы не отрицаем, что обстоятельства имеют большое влияние на формирование как морального, так и интеллектуального характера, но мы настаиваем на том, что существует первичная основа, от которой зависит степень этого влияния и которая является делом Бога, а не человека или случая. Какого земледельца можно заставить поверить, что при одинаковом уходе все растения будут одинаково хорошо процветать на всех почвах? Утверждать, что характер человека, будь он добрым или злым, благородным или подлым, является совокупным результатом влияний, над которыми он не имеет контроля, — значит отрицать, что человек является свободным агентом; это бесконечно хуже, чем вероучение буддиста, который верит, что все одушевленные существа обладают отделенной частью всеобъемлющего разума, который действует согласно природе и способности глиняной машины, которую он на время занимает, и когда машина изношена или разрушена, возвращается, подобно ручью к морю, в бескрайний океан разума, откуда он пришел и в котором снова теряется. Во имя здравого смысла, повседневного наблюдения и, прежде всего, откровения, мы протестуем против учения, которое прокладывает путь к самым абсурдным, а также антирелигиозным выводам. В нем мы узнаем источник, из которого проистекают все разнообразные формы и имена, под которыми маскируется атеизм. Но бесполезно далее вдаваться в опровержение аргумента, который немногие были бы готовы всерьез поддерживать. Это одна из тех правдоподобных спекуляций, которые, будучи однажды допущены, служат основой столь многих блестящих, но воздушных теорий, которые ослепляют и привлекают тех, кто не берет на себя труд проверить их прочность.

Как только мы признаем, что обстоятельства, хотя они могут препятствовать или способствовать развитию способностей, не могут их дать; иными словами, что они могут призвать к действию, но не могут создать моральные и интеллектуальные ресурсы; никакой аргумент не может быть извлечен из единства вида в пользу умственного равенства рас. Если два человека, потомки одних родителей, могут быть один — тупицей, другой — гением, почему разные расы, хотя и происходящие из одного корня, не могут быть также разными в интеллектуальных дарованиях? Мы бы смеялись над человеком или, скорее, жалели бы того, кто пытался бы убедить нас, что нет разницы в цвете и т. д. между скандинавом и африканцем, и все же некоторыми считается чуть ли не ересью утверждать, что существует неравенство в их умах, так же как и в их телах.

Нам говорят — и возражение действительно кажется серьезным, — что если мы признаем психические, а также физические градации в шкале человеческих рас, то низшие должны быть настолько безнадежно ниже высших, их восприятия и интеллектуальные способности настолько тусклы, что даже свет Евангелия не может их озарить. Если бы это было так, мы бы сразу отказались от аргумента как от чего-то выше человеческого понимания, вместо того чтобы предполагать, что милосердие Божье ограничено какой-либо конкретной расой или расами. Но давайте серьезно исследуем этот вопрос. По столь жизненно важному пункту священная летопись не может не быть ясной и явной. К ней давайте обратимся. Человек — даже самый низший из своего вида — имеет душу. Как бы ни был искажен образ Божий, он оживлен Его дыханием. Чтобы спасти эту душу, чтобы освободить ее от оков зла, Христос сошел на землю и дал человечеству не сложную систему философии, которую могли бы понять только ученые и интеллектуалы, а несколько простых уроков и заповедей, понятных самому ограниченному уму. Он не обращался к мудрым мира сего, но велел им быть как дети, если они хотят прийти к Нему. Ученые фарисеи Иудеи насмехались и издевались над Ним, но бедная женщина из Ханаана жадно подбирала драгоценные крохи той благословенной трапезы, которой они пренебрегали. Его апостолы были выбраны из числа смиренных и простых, Его первые последователи принадлежали к этому классу. Он сам сказал [6]: «Славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам». Как же тогда нам судить о степени интеллекта, необходимой, чтобы быть последователем Иисуса? Являются ли самые интеллектуальные, самые информированные люди обычно лучшими христианами? Или слово Божье где-либо наводит нас на мысль, что на великом окончательном суде ученый прелат или изобретательный толкователь веры будет предпочтен смиренному, неграмотному дикарю с какого-нибудь почти неизвестного побережья, который жадно пьет живую воду, из которой всякий пьющий никогда не возжаждет вновь?

Этот предмет встретил внимание, которого заслуживает его важность, со стороны г-на Гобино, и он также показывает ошибочность идеи о том, что христианство устранит умственное неравенство рас. Истинная религия среди всех народов, которые благословлены ею и искренне принимают ее, очистит их нравы и установит дружеские отношения между человеком и его ближним. Но она не сделает интеллектуально низшую расу равной высшей, потому что она не была предназначена для того, чтобы даровать таланты или наделять гениальностью тех, кто лишен ее. Цивилизация является по существу результатом интеллектуальных даров человека и должна варьироваться по своему характеру и степени, подобно им. Об этом мы поговорим снова, рассматривая специфические различия цивилизации, когда термин «христианская цивилизация» также будет рассмотрен.

Одна из главных причин, почему так много людей отказываются признавать умственные, а также физические различия между расами, — это распространенная и любимая вера нашего времени в бесконечную совершенствуемость человека. В различных формах эта теория развития, столь льстящая человечеству, приобрела невероятное число сторонников и защитников. Мы верим, что неуклонно маршируем к какой-то блестящей цели, к которой каждое поколение приближает нас. Мы смотрим с жалостью, почти граничащей с презрением, на тех, кто предшествовал нам, и завидуем потомству, которое, как мы ожидаем, превзойдет нас в соотношении даже большем, чем мы верим, что превосходим наших предков. Это действительно красивая и поэтичная идея, что цивилизация — это огромное и великолепное здание, краеугольный камень которого заложило первое поколение и к которому каждая последующая эпоха добавляет новые материалы и новые украшения. Это наша Вавилонская башня, с помощью которой мы, подобно первым людям после потопа, надеемся достичь небес и избежать жизненных невзгод. Некоторая подобная идея льстила всем эпохам, но в нашей она приняла более определенную форму. Мы с гордостью указываем на наши изобретения, уничтожающие — как мы говорим — время и расстояние; наши машины, экономящие труд, облагораживающие механика и косвенно распространяющие информацию среди всех классов, и уверенно смотрим вперед на новую эру, близкую к нам, грядущее тысячелетие. Давайте на мгновение отбросим самомнение, которое присуще каждой эпохе, а также каждой стране и индивиду; и давайте спросим себя серьезно и откровенно: в чем мы превосходим наших предшественников? У нас есть изобретения, которых у них не было, это правда, и эти изобретения увеличиваются в поразительной пропорции; у нас есть более ясные идеи о законах, которые управляют материальным миром, и лучшие приспособления для применения этих законов и подчинения элементов нашему комфорту. Но действительно ли человеческий ум расширился со времен Пифагора и Платона? Есть ли у мыслителя девятнадцатого века способности и восприятия, которых не было у них? Есть ли у нас на одну добродетель больше или на один порок меньше, чем у прежних поколений? Изменилась ли человеческая природа, или она хотя бы модифицировала свои недостатки? Хотя мы преуспеем в пересечении регионов воздуха так же легко и быстрее, чем мы сейчас пересекаем широкие континенты и бурные моря; хотя мы пересчитаем все миры в необъятности пространства; хотя мы вырвем у природы ее самые сокровенные тайны, будем ли мы кем-то иным, кроме как людьми? Для истинного философа эти завоевания материального мира будут лишь дополнительными доказательствами величия Бога и ничтожности человека. Именно тщеславие и высокомерие глиняного создания заставляют его верить, что своими собственными усилиями он может достичь богоподобного совершенства. Безумные поиски философского камня и эликсира жизни могут быть отнесены к числу многих других тщетных попыток человека вторгнуться в неизменный указ: «До сих пор, и не дальше». Чтобы избежать моральных и интеллектуальных несовершенств своей природы, есть только один путь; создание должно смиренно и благоговейно броситься в вечно открытые объятия Творца и искать знания там, где никто не стучится напрасно. Этим преимуществом он пользовался во все века, и это вопрос, на который я бы колебался ответить, не имело ли развитие физической науки, во многих случаях по крайней мере, скорее эффект сделать его самодостаточным и слишком уверенным в своих собственных силах, чем приблизить его к познанию истинного Бога. Это одна из фатальных ошибок нашего века в частности — путать прогресс физической науки с предполагаемым моральным прогрессом человека. Если бы это было так, Библия была бы откровением науки, а также религии, и то, что это не так, теперь начинает признаваться, хотя отнюдь не так широко, как того требовала бы истинная теология; ибо закон Божий предназначался для каждой эпохи, для каждой страны, для каждого индивида, независимо от состояния науки или особой стадии цивилизации, и не должен был быть изменен никаким изменением, которое человек мог бы внести в свое материальное существование. С должным почтением, таким образом, к тем философам, которые утверждают, что моральная природа человеческого вида претерпела изменение в различные периоды мировой истории; и тем энтузиастам, которые мечтают о приближающемся тысячелетии, мы придерживаемся того, что человеческая природа всегда была такой же и всегда будет такой же, и что никакие изобретения или открытия, как бы они ни способствовали его материальному благополучию, не могут произвести моральное изменение или приблизить его к Божественной сущности, чем он был в начале своего земного существования. Наука и знание могут действительно озарить его земную карьеру, но они не могут пролить свет на путь, по которому он должен идти, чтобы достичь лучшего мира.

Христос сам признал разнообразие интеллектуальных даров в своей притче о талантах, из которой мы заимствуем сам термин для обозначения этих даров; и если в сообществе чистых и верных христиан все еще есть много степеней и видов талантов, разумно ли предполагать, что в том тысячелетии — единственном, которое я могу себе представить, — когда все народы будут призывать Его имя с надеждой и хвалой, все умственные неравенства рас будут стерты? В настоящее время существуют народы, на которых мы смотрим свысока как на уступающих нам в цивилизации, однако они являются такими же хорошими — если, конечно, не лучшими — христианами, чем мы как народ. Прогресс физической науки, облегчая общение между отдаленными частями мира, действительно стремится распространить истинную религию, и таким образом — и только таким образом — способствует моральному благу человечества. Но здесь она является лишь инструментом, а не агентом, как машины, которые архитектор использует для подъема своих строительных материалов, не возводят саму структуру.

Еще одна причина, почему единство человеческого вида нельзя считать доказательством равной интеллектуальной способности рас. Это излюбленный метод естествоиспытателей — проводить аналогию между человеком и животным миром; и, поскольку он принадлежит к животному царству, этот метод, несомненно, правилен и законен. Но в отношении высших атрибутов человека существует непреодолимый барьер между ним и животным, который в пылу спора спорящие стороны не всегда достаточно уважали. Великий Причард сам, кажется, иногда упускал его из виду [7]. Так, он говорит о «психологических» различиях у разновидностей одного и того же несомненного вида животного, хотя очевидно, что животные не могут иметь психологических атрибутов. Но я готов уступить г-ну Причарду все выводы, которые он извлекает из этой аналогии в пользу единства человеческого вида. Все собаки, полагает он, происходят от одной пары; тем не менее, существует ряд разновидностей собак, и эти разновидности различаются не только внешним видом, но и тем, что г-н Причард назвал бы психологическими качествами. Ни один пастух не ожидает обучить обычную дворнягу быть умным стражем стада; ни один охотник — научить своих гончих или их несмешанное потомство выполнять обязанности легавых. Что характеристики каждой разновидности собак постоянны, пока порода остается чистой, знает каждый, и что их отличительный тип остается тем же во всех странах и во все времена, доказывается настенными росписями Египта, которые показывают, что 2000 лет до н. э. они были так же хорошо известны, как в наши дни [8]. Если тогда это постоянство «психологического» (если принять позицию г-на Причарда) разнообразия совместимо с единством происхождения у собаки, почему не в случае с человеком? Я далек от желания ставить под сомнение единство нашего вида, но я утверждаю, что правило должно работать в обе стороны, и если «психологические» различия могут быть постоянными у ветвей одного и того же вида животных, они могут быть постоянными также у ветвей человеческой семьи.

На предыдущих страницах я попытался показать, что единство вида не является доказательством равной интеллектуальной способности рас, что умственные неравенства не конфликтуют с универсальностью евангельской вести и что постоянство этих неравенств согласуется с рассуждениями величайшего толкователя теории единства. Теперь я перейду к изложению фактов, которые доказывают интеллектуальные различия среди человеческих рас. При этом важно остерегаться ошибки, в которую впали столь многие способные писатели, — ошибки сравнения индивидов, а не масс.

То, что мы называем национальным характером, есть совокупность качеств, преобладающих в сообществе. Очевидно, что когда мы говорим об артистическом гении греков, мы не имеем в виду, что каждый уроженец Эллады и Ионии был художником; и когда мы называем нацию невоинственной или доблестной, мы тем самым не клеймим каждого индивида как труса и не превозносим его как героя. То же самое касается и рас. Когда, например, мы утверждаем, что черная раса интеллектуально ниже белой, это не подразумевает, что самый умный негр должен быть все же тупее самого глупого белого человека. Максимальный интеллект и способности одной расы могут значительно превышать минимум другой, не ставя их в положение равенства. Свидетельство истории и результаты филантропического эксперимента — это данные, на которых этнолог должен основывать свои исследования, если он хочет прийти к выводам, поучительным для человечества.

Возьмем для иллюстрации белую и черную расы, которые, как полагают многие, представляют две крайности шкалы градации. Вся история первой показывает непрерывный прогресс; история второй — монотонный застой. Одной человечество обязано самыми ценными открытиями в области мысли и их практическим применением; другой оно не обязано ничем. Веками погруженная в темнейший мрак варварства, нет ни одного луча даже временного или заимствованного улучшения, чтобы подбодрить мрачную картину ее истории или вдохнуть надежду в обескураженного филантропа. На границе ее территории вечно наступающий дух завоевания европейца останавливается бессильным [9]. Никогда в истории мира не проводился более грандиозный или более убедительный эксперимент, чем в случае с негритянской расой. Мы видим их помещенными в непосредственное владение богатейшего острова в богатейшей части земного шара, со всеми преимуществами, которые могут дать климат, почва, географическое положение; удаленными от всякого вредного контакта, но при всякой возможности для постоянного общения с самыми просвещенными нациями земли; наследующими все, что белая раса приобрела трудом столетий в науке, политике и морали; и каков результат? Как будто для того, чтобы дать еще более неопровержимое доказательство умственного неравенства рас, мы находим отдельные части одного и того же острова, населенные: одна — чистой, другая — полукровной расой; и вливание белой крови в последнем случае формирует население, бесспорно и признанно превосходящее. В противовес таким фактам какой-нибудь софист, стремящийся установить предвзятое мнение, обыскивает записи истории, чтобы найти несколько изолированных случаев, где индивид из низшей расы проявил средние способности, и из таких исключительных случаев он выводит заключения, применимые ко всей массе! Он с ликованием указывает на негра, который считает, негра, который является офицером артиллерии в России, нескольких других, которые работают в конторе. И все же он даже не говорит нам, являются ли эти raræ aves чистокровными или нет, как это часто бывает [10]. Более того, эти случаи провозглашаются миру с видом триумфа, как если бы они были взяты наугад из неисчерпаемого арсенала фактов, когда в действительности они — все, что могло обнаружить самое тревожное исследование, и составляют торговый инвентарь каждого декламатора об абсолютном равенстве рас.

Если бы Творцу было угодно наделить все ветви человеческой семьи одинаково, все они тогда следовали бы одним и тем же путем, хотя, возможно, не все с одинаковой быстротой. Некоторые, облагодетельствованные обстоятельствами, могли бы опередить других в гонке; немногие, особенно неудачно расположенные, отстали бы. Тем не менее, прогресс всех был бы в одном направлении, всем пришлось бы пройти одни и те же стадии. Теперь, так ли это? Есть немало тех, кто утверждает это. С самого раннего младенчества нам рассказывают о диком, варварском, полуцивилизованном, цивилизованном и просвещенном состояниях. Их нас учат рассматривать как ступени лестницы, по которой человек взбирается к бесконечному совершенству, причем мы сами находимся почти на вершине, в то время как другие либо немного ниже нас, либо едва ли еще прочно утвердились на первых ступенях. На прекрасном языке Шиллера, последние для нас — зеркало, в котором мы видим наших собственных предков, как взрослый в детях вокруг него вновь видит свое собственное младенчество. Это в некоторой мере верно для наций одной расы, но верно ли это в отношении разных рас? Чуть ли не самонадеянность — отважиться бороться с идеей, возможно, более широко распространенной, чем любая другая нашего времени, но это мы попытаемся сделать. Если бы различия в цивилизации, которые мы наблюдаем у различных наций мира, были различиями только в степени, а не в роде, очевидно, что самый продвинутый индивид в одной степени должен был бы тесно приближаться к границам высшей. Но это не так. Высшая степень культуры, известная индуистской или китайской цивилизации, не приближает обладателя ни на шаг к идеям и взглядам европейца. Китайская цивилизация столь же совершенна, по-своему, как наша, нет, даже более [11]. Это не просто ребенок или даже взрослый, еще не достигший зрелости; это скорее дряхлый старик. Она тоже имеет свои степени; она тоже имела свои периоды младенчества, взрослого возраста, зрелости. И когда мы созерцаем ее плоды, огромные работы, которые были предприняты и завершены под ее эгидой, системы морали и политики, к которым она привела, изобретения, которые ознаменовали ее более энергичные периоды, мы не можем не признать, что она в высокой степени заслуживает нашего почитания и уважения [12]. Более того, она имеет достоинства, которых наша цивилизация пока не имеет; она пронизывает все классы, наша — нет. Во всей Китайской империи, включающей, как она делает, одну треть человеческого рода, мы находим мало индивидов, не умеющих читать и писать; в Китае собственно — ни одного. Сколько европейских стран могут претендовать на это? И все же, потому что китайская цивилизация имеет иную тенденцию, чем наша, потому что ее курс лежит в другом направлении, мы называем ее полуцивилизацией. В какое же время мировой истории тогда мы — цивилизованные нации — прошли через эту стадию полуцивилизации?

Памятники санскритской литературы, великолепные остатки дворцов и храмов, большое количество изобретательных искусств, сложные системы метафизики свидетельствуют о состоянии интеллектуальной культуры, далеко не презренном, среди индусов. Тем не менее, их цивилизацию мы также называем полуцивилизацией, хотя она так же мало похожа на китайскую, как и на что-либо, когда-либо виденное в Европе.

Немногие, кто будет тщательно исследовать и размышлять над этими фактами, усомнятся в том, что термины индуистская, китайская, европейская цивилизация не являются показательными только для степеней, а означают соответствующее развитие сил, существенно различных по своей природе. Мы можем считать нашу цивилизацию лучшей, но и высокомерно, и нефилософски считать ее единственной или стандартом, по которому измерять все остальные. Эта идея, более того, не является специфической ни для нас, ни для нашей эпохи. Китайцы даже сейчас смотрят на нас как на варваров; индусы, вероятно, делают то же самое. Греки считали все внеэллинские народы варварами. Римляне приписывали то же превосходство себе, и пристрастия к этим нациям, которые мы впитываем уже в наши академические годы из наших классических занятий, заставляют нас разделять то же мнение и смотреть с их предрассудками на нации, менее родственные нам, чем они. Персы, например, которых греки самодовольно называли внешними варварами, были в действительности высококультурным народом, как никто не может отрицать, кто исследует факты, которые современные исследования вывели на свет. Их искусства, если не эллинские, все же достигли высокой степени совершенства. Их архитектура, хотя и не греческого стиля, не уступала в великолепии и блеске. Нет, я, со своей стороны, готов подвергнуть себя обвинению в классической ереси, рассматривая чистых персов как народ, в некоторых отношениях по крайней мере, превосходящий греков. Их религиозная система кажется мне гораздо более чистой, благородной, чем непоследовательная, аморальная мифология наших фаворитов. Их идеи о доброй и злой силе в постоянном конфликте и о посреднике, который любит и защищает человеческий род; их полное отвращение ко всякому виду идолопоклонства имеют для меня что-то, что располагает меня в их пользу.

Я теперь изложил в беглом порядке свои основные причины для рассмотрения цивилизаций как специфически различных. Дальнейшее распространение на эту тему, хотя я очень желаю это сделать, завело бы меня слишком далеко; не, конечно, за пределы сферы исследований, предложенных в этом томе, но за пределы ограниченного пространства, отведенного для моего введения. Я добавлю только, что — предполагая интеллектуальное равенство всех ветвей человеческой семьи — мы не можем назначить причины для различий только в степени их развития. Географическое положение не может объяснить их, потому что люди, которые сделали наибольший прогресс, не всегда были наиболее благоприятно расположены. Величайшие географические преимущества были во владении других, которые не делали из них никакого использования и стали важными только при смене владельцев. Чтобы привести один из тысячи подобных примеров. Славная долина Миссисипи, с ее бесчисленными притоками, ее несравненным плодородием и минеральным богатством, кажется специально приспособленной природой для обитания великой сельскохозяйственной и коммерческой нации. Тем не менее, индейцы бродили по ней и управляли своими каноэ на ее реках, даже не подозревая о преимуществах, которыми обладали. Англосакс, напротив, как только заметил их, начал мечтать о завоевании мира. Мы можем поэтому сравнить такие и другие преимущества с драгоценным инструментом, который требует мастерства рабочего для использования. Приписывать различия цивилизаций различиям законов и политических институтов — значит абсолютно предрешать вопрос, ибо такие институты сами по себе являются следствием и неотъемлемой частью цивилизации, и, будучи пересаженными на иностранные почвы, никогда не процветают. Что моральное и физическое благополучие нации будет лучше продвигаться, когда свобода председательствует в ее советах, чем когда суровый деспотизм сидит у руля, никто не может отрицать; но очевидно, что нация должна быть сначала подготовлена к принятию благословений свободы, чтобы они не оказались проклятием.

Здесь место для нескольких замечаний по поводу эпитета «христианский», применяемого к нашей цивилизации. Г-н Гобино справедливо замечает, что он не знает никакого социального или политического порядка вещей, к которому этот термин мог бы справедливо принадлежать. Мы можем справедливо говорить о брахманической, буддийской, языческой, иудейской цивилизации, потому что социальные или политические системы, обозначенные этими наименованиями, были тесно связаны с более или менее исключительной теократической формулой. Религия там предписывала все: социальные и политические законы, правительство, манеры, нет, во многих случаях, одежду и пищу. Но одной из отличительных характеристик христианства является его универсальность. Прямо в начале оно отказалось от всякого вмешательства в светские дела. Его заповеди могут соблюдаться при любой системе правления, на любом пути жизни, любом разнообразии способов существования. Таков, в сущности, взгляд г-на Гобино на предмет. К этому я добавил бы несколько комментариев от себя. Ошибка не является недавней датой. Ее пагубные последствия ощущались почти с первых веков установления Церкви до наших времен. Человеческое законодательство должно, действительно, быть в строгом соответствии с законом Божьим, но рекомендовать одну систему как христианскую, а другую проклинать как нехристианскую — значит открывать дверь бесконечной череде ужасных зол. Это то, что, фактически, делают те, кто хотел бы назвать цивилизацию христианской, ибо цивилизация — это совокупное социальное и политическое развитие нации или расы, и политическое всегда находится в прямой пропорции к социальному прогрессу; оба взаимно влияют друг на друга. Говоря о христианской цивилизации, следовательно, мы утверждаем, что какая-то конкретная политическая, а также социальная система наиболее соответствует духу нашей религии. Отсюда союз церкви и государства и влияние первой в светских делах — влияние, которое немногие просвещенные церковники, по крайней мере нашего века, хотели бы требовать. Не говоря об опасности помещения в руки любого класса людей, как бы превосходны они ни были, власти объявлять, какое законодательство является христианским или нет, и тем самым наделять их высшей политической, а также духовной властью; достаточно указать на катастрофические последствия такой системы для интересов самой церкви. Оппоненты конкретной политической организации становятся также оппонентами религии, которая защищает и отстаивает ее. Индифферентизм Германии, некогда столь ревностной в деле религии, прослеживается до этого источника. Люди недовольны своим политическим механизмом и ненавидят церковь, которая оправдывает его и клеймит как нечестивую всякую попытку изменения. Действительно, стоит только прочитать религиозные журналы Пруссии, чтобы понять теплохладность этого народа. Г-н Брейс в своем «Домашнем быте в Германии» говорит, что многие интеллигентные уроженцы этой страны сказали ему: почему мы должны ходить в церковь, чтобы слушать проповедь, которая превозносит порядок вещей, который мы знаем как порочный и в высшей степени отвратительный? Как может религия быть истинной, которая делает приверженность такому порядку фундаментальной статьей своего вероучения?

Одной из особенностей нашей конституции, которой г-н де Токвиль восхищается больше всего, является полное отделение церкви от государства. В большинстве европейских стран практически господствует лишь религиозная терпимость, но это полное разъединение религиозных и гражданских институтов свойственно Соединенным Штатам и является уроком, который они преподали остальному миру.

Я не хочу сказать, что каждый, кто использует термин «христианская цивилизация», тем самым подразумевает союз церкви и государства, но я желаю указать на принцип, лежащий в основе этого выражения, а именно: что определенный социальный и политический порядок вещей более соответствует духу христианской религии, чем другой; и на последствия, которые должны, или, по крайней мере, могут последовать из практического принятия этого принципа. Придерживаясь моего взгляда на предмет, я думаю, немногие станут спорить с тем, что термин «христианская цивилизация» является неверным. О цивилизующем влиянии христианства я говорил ранее, но это влияние было бы столь же велико в китайской или индуистской цивилизациях, нисколько не стирая их характерных черт.

Немногие термины равной важности определены столь расплывчато, как термин «цивилизация»; немногие определения столь же сложны. В обычном словоупотреблении слово «цивилизация» используется для обозначения того морального, интеллектуального и материального состояния, которого так называемая европейская раса, занимающая как восточный, так и западный континент, достигла в девятнадцатом веке. Но нации, входящие в эту расу, настолько сильно отличаются друг от друга, что возникла необходимость изобрести новый термин: «просвещенность». Так, Великобритания, Франция, Соединенные Штаты, Швейцария, некоторые из государств Германского союза, Швеция и Дания называются просвещенными, в то время как Россия, Испания, Португалия, Италия, Бразилия и южноамериканские республики — лишь цивилизованными. Теперь я спрашиваю: в чем заключается разница?

Должно ли распространение знаний через народное образование быть критерием? Тогда Великобритания и Франция оказались бы далеко позади некоторых стран, ныне занимающих второе или даже третье место. Дания и Китай были бы самыми цивилизованными странами в мире; более того, даже Тибет и остальная часть Центральной Азии имели бы преимущество перед нынешними поборниками цивилизации. Вся Германия и Швейцария шли бы следом, затем восточные и средние районы Соединенных Штатов, затем южные и западные; а после них — Великобритания и Франция. Сохраняя ту же шкалу, Россия фактически оказалась бы выше Италии, колыбели искусств. В самой Великобритании Шотландия значительно превзошла бы Англию в цивилизации.

Является ли совершенство, до которого доведены искусства, критерием цивилизации? Тогда Бавария и Италия — самые цивилизованные страны. Тогда мы далеко позади греков в цивилизации. Или же полезные искусства должны взять приз? Тогда народ, проявляющий величайший механический гений, является самым цивилизованным.

Должны ли политические институты быть критерием? Тогда сначала нужно решить вопрос: «Какое правительство лучшее?». Но философский ответ был бы таков: «То, которое лучше всего приспособлено к гению народа и, следовательно, лучше всего отвечает целям, ради которых учреждается любое правительство». Тех, кто верит в абстрактное превосходство какой-либо правительственной теории, можно сравнить с портным, который хочет сшить идеальный сюртук, не снимая мерок с клиента. Мы могли бы позволить себе посмеяться над такими теоретиками, если бы их схемы так часто не записывались кровью в анналах мира. Кроме того, если признать этот критерий, никто не смог бы прийти к согласию относительно того, что такое цивилизованное сообщество. Панегирист конституционной монархии назвал бы Англию единственной цивилизованной страной; поклонник муниципальной свободы указал бы на ганзейские города Средневековья и их жалкие остатки — нынешние вольные города Германии; сторонник умеренного республиканизма исключил бы из сферы цивилизации всех, кроме Соединенных Штатов и Швейцарии; любитель чистой демократии стал бы утверждать, что человечество деградировало со времен Афин, и сетовал бы на то, что цивилизация теперь ограничена лишь немногими грубыми горными или кочевыми племенами с немногими и простыми потребностями; наконец, защитник отеческой автократии вздыхал бы о днях Траяна или Марка Аврелия и колебался бы, заслуживает ли в наш век короны Австрия или Россия.

Ни превосходство в искусствах и науках, ни в народном просвещении, ни в управлении не могут быть взяты в отдельности как критерий цивилизации. Превосходством во всем не обладает ни одна страна. И все же все это — признаки цивилизации, единственные, по которым мы отличаем и распознаем ее. Как же тогда определить этот термин? Я бы предложил простое и, как мне кажется, достаточно ясное определение: цивилизация — это непрерывное развитие моральных и интеллектуальных сил человека. Поскольку совокупность этих сил различается у разных наций, так различается и характер их цивилизации. В одной цивилизация проявляется в совершенстве искусств, полезных или изящных; в другой — в культивировании наук; в третьей — в заботе о политике или в распространении знаний среди масс. Каждая имеет свои достоинства, каждая — свои недостатки; ни одна не сочетает в себе все совершенства, но та, которая сочетает в себе больше всего при наименьшем количестве недостатков, может считаться лучшей или наиболее совершенной. Именно из-за того, что эта очевидная истина не принимается во внимание, Джон Булль смеется (или имел обыкновение смеяться) самодовольно над месье Крапо, а мы сами иногда смеемся над его политическими ужимками, забывая, что мыслители его нации, по крайней мере в течение последнего столетия, были в авангарде науки и политики — да, даже в политике. По той же причине француз смеется над немцем или голландцем; иностранец не может понять, что существует американская цивилизация наряду с другими, и, привнося с собой мерку своей страны, находит все либо слишком малым, либо слишком великим; или американец, отправляясь на родную почву самых зрелых ученых в мире и видя, как кирпич и раствор вручную поднимают на четвертый этаж строящегося здания, или видя, как пять человек мучительно выполняют работу, которую его младший сын выполнил бы без труда с помощью простейшего, возможно, самодельного приспособления, размышляет про себя, как возможно, что эти люди — притом что школьный учитель повсюду — все еще на столько веков «отстали от времени». Таким образом, каждая нация имеет свой собственный стандарт, по которому она судит своих соседей; но когда нужно судить внеевропейские нации, такие как китайцы или индусы, все объединяются, называя их «внешними варварами».

Здесь, следовательно, мы имеем несомненные доказательства моральных и интеллектуальных различий не только в том, что обычно называют разными расами, но даже в нациях, по-видимому, принадлежащих к одной расе. И я не вижу в этом разнообразии ничего, что могло бы противоречить нашим идеям о всеобщем братстве. Среди индивидов разнообразие талантов не препятствует дружескому общению; напротив, оно способствует ему, ибо соперники редко бывают друзьями. Также и превосходные способности не освобождают нас от обязанностей, которые мы должны выполнять по отношению к ближнему.

Я неоднократно использовал аналогию между обществами и индивидами, которые их составляют. Я не могу более ясно выразить свою идею цивилизации, чем снова вернувшись к ней. Цивилизация, таким образом, есть для наций то же, что развитие физических и интеллектуальных сил для индивида; по сути, это не что иное, как совокупный результат всех этих индивидуальных сил; общий резервуар, в который каждый вносит свою долю, большую или меньшую. Аналогию можно продолжить. Нации могут рассматриваться как сами по себе члены обществ, состоящие в тех же отношениях друг с другом и с целым, что и индивиды. Таким образом, все нации Европы вносят, каждая своим образом и в своей степени, вклад в то, что называют европейской цивилизацией. И точно так же нации Азии образуют отдельные системы цивилизаций. Но все эти системы в конечном итоге стремятся к одной великой цели — общему благу человечества. Поэтому я бы тщательно различал цивилизации отдельных наций, групп наций и всего нашего вида. Заимствуя метафору из механики Вселенной, первые подобны планетам солнечной системы, вращающимся — хотя и по разным орбитам и с разной скоростью — вокруг одного общего центра; но солнечные системы, в свою очередь, со всеми их планетами, вращаются вокруг другой, более удаленной точки.

Возьмем двух индивидов с несомненным интеллектом. Один может быть великим математиком, другой — великим государственным деятелем. Поставьте первого во главе кабинета министров, второго — в обсерваторию, и математик столь же явно потерпит неудачу в правильном наблюдении за изменениями на политическом небосводе, как и другой — в наблюдении за изменениями на небесном. И все же кто решит, у кого интеллект выше? Это разнообразие дарований не является результатом образования. Никакая подготовка, какой бы искусной она ни была, не могла бы превратить Араго в Питта или наоборот. Рафаэль ни при каких обстоятельствах не мог бы стать Генделем, или кто-либо из них — Мильтоном. Более того, люди различаются, следуя одной и той же карьере. Может ли кто-нибудь представить, что Микеланджело мог бы написать картины Ван Дейка, Шекспир — стихи Мильтона, Моцарт — музыку Россини, или Джефферсон — следовать политике Гамильтона? Здесь, следовательно, мы имеем достоинства, возможно, равной степени, но очень разных видов. Природа из своего неисчерпаемого запаса не только неравномерно, но и разнообразно одарила своими милостями, и это бесконечное разнообразие даров, столь же бесконечное, как разнообразие лиц, Бог, несомненно, предназначил для счастья людей и для их более тесного союза, сделав их зависимыми друг от друга. Как каждое творение воспевает хвалу своему Создателю своим собственным голосом и каденцией, воробей — своим чириканьем, соловей — своей трелью, так каждое человеческое существо провозглашает славу Всевышнего правильным использованием своих талантов, великих или малых, для содействия счастью своих ближних; один может вызвать благочестивое волнение в груди мелодичным пением; другой — красотой и яркостью своих образов на холсте или в стихах; третий открывает новые миры — дополнительные свидетельства всемогущества Того, кто их создал, — и своими расчетами демонстрирует даже скептику удивительный механизм Вселенной; другому, опять же, дано направлять советы нации и, с Его помощью, предотвращать опасность или исправлять зло. Горе тем, кто хотел бы возвысить силы человека над силами Бога и приписать разнообразие талантов образованию и случаю, а не Его мудрости и замыслу. Разве мы не можем восхищаться Всевышним как в разнообразии, так и в воображаемом единообразии Его творений? Гармония состоит в союзе различных звуков; гармония Вселенной — в разнообразии ее частей.

То, что верно для общества, состоящего из индивидов, верно и для того обширного политического собрания, состоящего из наций. То, что каждая должна пройти свой путь, выполнить свое предназначение, — мое твердое и непоколебимое убеждение. То, что каждая должна быть наделена особыми качествами для этой цели, — лишь следствие этого положения. Это было мнением всех веков: «Жители Беотии известны своей тупостью, жители Аттики — своим остроумием». Обыденная речь доказывает, что это и сегодня мнение всего человечества, что бы ни говорили теоретики. Многие пытаются высмеять идею «явного предназначения», которой одержимы мы, англо-американцы, но кто в основном сомневается в ней? Кто, бросив лишь один взгляд на карту или оглянувшись на нашу историю хотя бы вчерашнего дня, может серьезно думать об отрицании того, что великие цели были достигнуты, будут достигнуты и что эти цели были задуманы и направляемы чем-то большим, чем слепой случай? Разверните страницу истории — великой цепи человеческих событий, правда, мы воспринимаем лишь немногие звенья; подобно вечности, ее начало окутано тьмой, ее конец — тайна, недоступная человеческому пониманию, — но в огромной драме, представленной нам, в которой нации составляют актерский состав, мы видим, как каждая играет свою роль, а затем исчезает. Некоторые, как говорит г-н Гобино, играют королей и правителей, другие довольствуются низшими ролями.

Поскольку несовместимо с мудростью Творца предполагать, что каждая нация не была специально приспособлена для отведенной ей роли, мы можем судить о том, на что они были способны, по тому, чего они достигли.

История, следовательно, должна быть нашим проводником; и никогда эпоха не была более благоприятной, ибо никогда ее светильник не светил ярче. Изучение этой важной науки, которую Нибур справедливо называет magistra vitae, получило в наши дни импульс, какого у него никогда не было прежде. Бесценные археологические сокровища, которые лингвисты и антиквары Европы спасли из литературы и памятников великих наций прошлых веков, возвращают — как бы — к жизни истлевшие поколения туманного прошлого. Мы больше не довольствуемся хронологическими очерками, просто именами и неважными отчетами о королях и их распрях; мы стремимся проникнуть во внутреннюю жизнь тех множеств, которые играли свою роль на сцене истории, а затем исчезали, чтобы понять способы мышления, чувства, идеи, инстинкты, которые двигали ими и делали их такими, какими они были. Седые пирамиды долины Нила вынуждены раскрыть свой возраст, дату прежней цивилизации; храмы и гробницы — предоставить подробный отчет даже о частной жизни их строителей; клинописные знаки на выкопанных кирпичах мест Вавилона и Ниневии больше не являются секретом для неутомимых востоковедов; классические писатели Индостана и Китая находят своих самых ревностных схолиастов и глубочайших критиков в столицах Западной Европы. Шлак детских басен, который век за веком передавал своему преемнику под именем истории, подвергается мощной печи разума и критики, и чистая руда извлекается такими людьми, как Нибур, Геерен, Ранке, Гиббон, Грот. Восторженный любитель Древнего Рима теперь видит ее раннюю историю в более ясных, истинных красках, чем ее собственные историки.

Но если история необходима для этнологии, то последняя не менее необходима для истинного понимания истории. Две науки взаимно проливают свет на путь друг друга, и хотя одна из них еще находится в зачаточном состоянии, ее удивительный прогресс за столь короткое время и почти беспрецедентное внимание, которое она вызвала со всех сторон, являются яркими предзнаменованиями будущего. Будет очевидно, что под этнологией мы не подразумеваем этнографию, с которой она долгое время была синонимична. Их значение различается таким же образом, они находятся почти в том же отношении друг к другу, как геология и география. В то время как этнография довольствуется простым описанием и классификацией рас человека, этнология, чтобы заимствовать выразительный язык редактора London Ethnological Journal, «исследует ментальные и физические различия человечества и органические законы, от которых они зависят; стремится вывести из этих исследований принципы человеческого руководства во всех важных отношениях социального и национального существования». Важность этого изучения не может быть лучше выражена, чем словами автора в North British Review за август 1849 года: «Никто, кто не работал много в стихии истории, не может осознать огромную важность четкого учета различий расы, которые различимы среди наций, населяющих разные части мира... В умозрительной истории, в вопросах, касающихся прошлого пути и будущих судеб наций, только твердое и эффективное обращение с этой концепцией нашего вида, как разбитого на так много групп или масс, физиологически различных до определенной степени, может привести к какому-либо прогрессу или каким-либо доступным выводам».

Но при попытке разделить человечество на такие группы этнолог сталкивается с серьезной и, по-видимому, непреодолимой трудностью. Градация цвета настолько незаметна от самого светлого белого до самого угольно-черного; и даже анатомические особенности, нормальные для одной ветви, обнаруживаются, хотя и в исключительных случаях, во многих других; так что этнографы едва знают, где остановиться в своей классификации, и в то время как одни признают лишь три великие разновидности, другие настаивают на пяти, одиннадцати или даже на гораздо большем числе. Эта трудность возникает, по моему мнению, главным образом из попытки классифицировать человечество на разные виды, то есть группы, имеющие отдельное происхождение; а также из склонности делать выводы из отдельных примеров, с помощью которых можно поддержать почти любой абсурд или опровергнуть истину. Поскольку мы уже выступили против последней ошибки и поэтому постараемся избежать ее; и поскольку у нас нет желания вступать в поле обсуждения о единстве или множественности видов, мы надеемся в значительной мере устранить трудности, которые преграждают путь столь многим исследователям. Под словом «раса» мы подразумеваем, как здесь, так и в основном тексте работы, такие ветви человеческой семьи, которые в совокупности отличаются определенными четко выраженными физическими или ментальными особенностями, независимо от вопроса о том, имеют ли они идентичное или различное происхождение. Ради простоты эти расы распределены по нескольким основным классам в соответствии с их относительными сходствами и подобиями. Самая популярная система классификации — это система Блуменбаха, который признает пять великих делений, различаемых по названиям, описывающим либо цвет, либо географическое положение, а именно: белый, черкесский или европейский; желтый, алтайский, азиатский или монгольский; красный, американский или индейский; коричневый или малайский; и, наконец, черный, африканский или негроидный. Это деление, хотя и наиболее часто принимаемое, не имеет преимуществ перед любым другим. Мало того, что его обозначения подвержены очень серьезным возражениям, оно само по себе совершенно произвольно. Готтентот отличается от негра так же сильно, как последний от малайца; а полинезиец от малайца больше, чем американец от монгола. По тому же принципу, следовательно, число классов можно было бы бесконечно расширять. Г-н Гобино считал три класса достаточными для любой цели, и их он называет соответственно белым, желтым и черным. Г-н Лэтэм, великий этнограф, принимает систему, почти точно похожую на систему нашего автора, и на основаниях совершенно иных. Хотя, со своей стороны, я предпочел бы большее число первичных делений, я признаю, что это совпадение мнений двух людей, преследующих, независимо друг от друга и не зная друг о друге, разные пути исследования, является сильным доказательством правильности их системы, которая, кроме того, имеет достоинство большой простоты и ясности.

Необходимо иметь в виду, что расы, входящие в эти деления, ни в коем случае не должны считаться равными между собой. Мы должны принять как общую истину, что, в то время как целые группы различаются главным образом по степени интеллектуальных способностей, расы, входящие в каждую из них, различаются между собой скорее по роду. Таким образом, мы утверждаем, опираясь на свидетельства истории, что белые расы превосходят желтые; а эти, в свою очередь, — черные. Но литовец и англосакс оба принадлежат к одной группе рас, и все же история показывает, что они различаются; так же как самоед и китаец, негр Нижней Гвинеи и феллах. Эти различия, наблюдаемые среди наций, классифицированных под одной рубрикой, как, например, разница между русскими и итальянцами (оба белые), мы выражаем в повседневном языке словом «гений». Таким образом, мы постоянно слышим, как люди говорят об артистическом, административном, морском гении греков, римлян и финикийцев соответственно; или такие фразы, которые я заимствую у г-на Гобино: «Наполеон правильно понял гений своей нации, когда восстановил Церковь и поставил верховную власть на прочную основу; Карл I и его советник не поняли, когда попытались склонить шею англичан под ярмо абсолютизма». Но поскольку слово «гений», примененное к способностям или склонностям нации, в общем подразумевает либо слишком много, либо слишком мало, в этой работе было сочтено удобным заменить его другим термином — «инстинкт». При использовании этого слова не предполагалось уподоблять человека животному, выражать что-либо, отличное от интеллекта или способности к рассуждению; но только обозначить особый способ, которым этот интеллект или способность к рассуждению проявляется; другими словами, специальную адаптацию нации к той роли, которая отведена ей в мировой истории; и, поскольку эта роль выполняется непроизвольно и, по большей части, бессознательно, термин был сочтен ни неправильным, ни неуместным. Я, однако, не настаиваю на его правильности, хотя мог бы сослаться на авторитет громких имен для его использования в этом смысле; я настаиваю лишь на его удобстве, ибо мы тем самым получаем простой метод проведения различий по роду в ментальных дарованиях рас в случаях, когда мы колебались бы проводить различия по степени. Фактически, это означает для множеств только то, что мы говорим об индивидууме, говоря о его таланте; с той разницей, однако, что под талантом мы понимаем превосходство определенного порядка, в то время как инстинкт применяется к каждой степени. Два человека равного интеллектуального калибра могут иметь: один — талант к математике, другой — к литературе; то есть один может проявить свой интеллект с выгодой только в расчетах, другой — только в письме. Таким образом, из двух наций, стоящих одинаково высоко на интеллектуальной шкале, одна будет отличаться высоким совершенством, достигнутым в изящных искусствах, другая — таким же совершенством в полезных.

Рискуя утомить читателя своими определениями, я должен все же навязать ему еще одно, которое существенно для правильного понимания следующих страниц. В обычном словоупотреблении термины «нация» и «народ» стали строго синонимичными. Мы говорим безразлично: французский народ или французская нация; английский народ или английская нация. Если мы и делаем какое-либо различие, то, возможно, обозначаем первым выражением массы; вторым — скорее суверенитет. Таким образом, мы говорим: французский народ изменчив, французская нация находится в состоянии войны с Россией. Но даже это различие делается не всегда.

Моя цель — восстановить слово «нация» в его первоначальном значении, в котором оно выражает то же самое, что и слово «раса», включая, кроме того, идею некоторого рода политической организации. Это, по сути, не что иное, как латинский эквивалент этого слова, и оно применялось, подобно «племени», к совокупности индивидов, не только живущих под одним правительством, но и претендующих на более близкое кровное родство друг с другом, чем с соседями. Оно отличается от племени только в этом отношении, что применяется к большим множествам, как, например, к слиянию нескольких тесно связанных племен, что дает начало более сложным политическим формам. Поэтому этнолог мог бы определить его как население, состоящее из гомогенных этнических элементов.

Слово «народ», напротив, при применении к совокупности индивидов, живущих под одним правительством, не подразумевает никаких непосредственных кровнородственных связей между ними. «Нация» не обязательно подразумевает политическое единство; «народ» — всегда. Таким образом, мы говорим о греческой нации, хотя греки были разделены на ряд независимых и очень непохожих суверенитетов; но мы говорим «римский народ», хотя все население империи подчинялось одной верховной главе. Российская империя содержит в своих пределах, помимо собственно русских, почти равное число казаков, калмыков, татар, финнов и ряд других рас, все очень отличающиеся друг от друга и еще более — от русских, не только языком и внешним видом, но и нравами, способами мышления: одним словом, инстинктами. Под выражением «русский народ» я поэтому должен понимать все население этой империи; под «русской нацией» — только доминирующую расу, к которой принадлежит царь. Едва ли возможно преувеличить важность учета этого различия, как я докажу на другом примере. Венгерский народ очень почти поровну разделен (исключая около одного миллиона немцев) на две нации: мадьяр и славян. Мало того, что эти две, хотя веками занимая одну почву, остались несмешанными и различными, но между ними существует самая сильная антипатия, которая требует лишь повода, чтобы проявиться в актах кровопролития и безжалостной жестокости, от которых обитатели ада содрогнулись бы. Таким поводом была недавняя революция, в которой, в то время как мадьяры сражались как львы за свою независимость, славяне, зная, что они не будут участвовать ни в каких преимуществах, которые могли бы получить другие, оказались более грозными противниками, чем австрийцы.

Если я преуспел в своем различении между этими двумя словами, то из этого ясно следует, что член одной нации, строго говоря, не может стать членом другой путем процесса закона, так же как человек, усыновив ребенка, не может сделать его плодом своих чресел. Это правило, хотя и верное в абстракции, не всегда применимо к отдельным случаям; но они, как уже было замечено, не могут быть положены в основу общих дедукций. В заключение этого несколько отступнического определения я замечу, что из-за большого смешения европейских популяций, вызванного их различными и тесными взаимными отношениями, оно не применяется с той же силой к ним, как к другим, и это я считаю причиной, почему значение слова изменилось.

Если мы внимательно изучим историю великих империй, мы сможем почти в каждом случае проследить их начало до деятельности того, что в строжайшем смысле слова можно назвать нацией. Постепенно, по мере того как сфера этой нации расширяется, она включает в себя и со временем сливается с иностранными элементами.

Нимрод, как мы узнаем из священной истории, основал Ассирийскую империю. Поначалу она состояла из немногим более чем города Вавилона и обязательно должна была содержать очень гомогенное население, если не по другой причине, то из-за своих узких географических границ. На заре же светской истории мы находим, что эта империя простирается на безграничные пространства и объединяет под одним правлением племена и нации самых непохожих нравов и языков.

Ассирийская империя пала, и на ее руинах поднялась империя мидян. Мидийская монархия имела скромное начало. Дейок, говорит предание, объединил независимые племена мидян. Позже мы находим их правящими нациями, чей язык они не понимали, чьи нравы презирали.

Персидская империя превосходила по величию своих могучих предшественников. Возникнув в результате восстания нескольких свободолюбивых племен, организованного и успешно осуществленного народным лидером (Киром), два поколения правителей расширили ее границы до берегов Нила. Во времена Александра это был конгломерат бесчисленного множества наций, многие из которых оставались под властью своих наследственных правителей, принося присягу и платя дань великому царю.

Я пропускаю Македонскую империю, как слишком короткую по продолжительности, чтобы быть справедливой иллюстрацией. Зародыш Римской империи состоял из слияния очень тесно связанных племен: отряда искателей приключений Ромула (которые должны были прийти из соседних общин), сабинян, альбанцев и латинян. В период своего падения она правила, по крайней мере номинально, над каждой тогда известной расой.

Во всех этих случаях, число которых можно было бы еще увеличить, мы находим гомогенность населения вначале, этническое смешение и путаницу в конце. «Но что это доказывает? — спросят. — Что слишком большое расширение территории является причиной слабости? Идея стара и устарела в наши времена, когда пар и электричество сближают окраины крупнейшей империи ближе, чем раньше были границы самого скромного суверенитета». Расширение территории само по себе не доказывает причину слабости и краха. Крупнейшая империя в мире — это Китай, и без пара или электричества он поддерживал себя 4000 лет и, по-видимому, несмотря на нынешнюю революцию, просуществует еще долго. Но когда расширение территории сопровождается включением гетерогенных масс, имеющих другие интересы, другие инстинкты, чем у завоевателя, тогда действительно расширение должно быть элементом слабости, а не силы.

Армии, которые Ксеркс вел в Грецию, не были персидскими; но небольшая часть этого пестрого сборища, элита, закваска всей массы, состояла из соотечественников царя. На этот небольшой отряд он возлагал свою главную надежду, и когда в роковой битве при Саламине он увидел резню этого доблестного и благородного отряда, хотя у него в распоряжении были еще сотни тысяч, он разорвал свои одежды и бежал из страны, которую почти завоевал. Вот разница между армиями Кира и армиями Ксеркса и Дария. Сброд, который подчинялся последним, возможно, содержал столько же доблести, сколько ряды восторженных последователей первого, хотя факт их сражения под персидскими знаменами можно было бы считать доказательством их неполноценности. Но какой интерес был у них в успехе великого царя? Чтобы еще крепче выковать свои собственные оковы? Могло ли имя Кира, память о штурме Сард, осаде Вавилона, завоевании Египта зажечь их энтузиазмом? Возможно, в некоторых из этих славных событий их предки стали рабами тиранов, которым они теперь служат, тиранов, чьего языка они даже не понимают.

Последние армии шатающегося Рима набирались из каждой части ее безграничных владений, и из людей, которые были посланы противостоять угрожающим варварам севера, некоторые, возможно, чувствовали кровь униженной Греции в своих жилах; некоторые были оторваны от далекого дома в Египте или Ливии; другие, возможно, вспоминали с гордостью, как их предки сражались с римлянами во времена Югурты или Митридата; третьи, опять же, кипели от негодования при угнетении своих галльских братьев; — могли ли эти люди уважать славные традиции Рима, можно ли было ожидать, что они будут подражать прежним легионам гордого города?

Не обширная территория губит нации; это разнообразие инстинктов, столкновение интересов среди различных частей населения. Когда каждая провинция изолирована в чувствах и интересах от каждой другой, не нужен внешний враг, чтобы завершить крах. Вскоре появятся амбициозные и ловкие люди, которые знают, как играть на этих интересах и использовать их для продвижения своих собственных схем.

Нации на различных этапах своей карьеры часто сравнивались с индивидами. У них, говорят, есть период младенчества, юности, зрелости, старости. Но сходство, как бы поразительно оно ни было, не распространяется дальше, и, в то время как индивиды умирают естественной смертью, предполагается, что нации всегда приходят к насильственному концу. Вероятно, нам не нравится признавать, что все нации, как и все индивиды, должны в конечном итоге умереть естественной смертью, даже если никакая болезнь ее не предвосхищает; потому что мы не любим признавать правило, которое должно применяться и к нам. Каждая нация воображает свою жизненную силу неистребимой. Когда мы молоды, мы редко серьезно думаем о смерти; точно так же общества в период своей юношеской бодрости и энергии не могут представить возможность своего распада. В старости и дряхлости они подобны чахоточному больному, который, пока жестокая болезнь перерезает последнюю нить, связывающую его с землей, все еще строит планы на годы вперед. Падающий Рим мечтал о своей вечности. И все же смертность наций допускает точно такое же доказательство, как и смертность индивидов — всеобщий опыт. Великие империи, которые затмевали мир, где они? Память о некоторых увековечена в сердцах человечества нетленными памятниками; от других не осталось ни малейшего следа, исчезло самое смутное воспоминание. Как великие индивидуальные интеллекты, чье появление знаменует эпоху в истории человеческой мысли, живут в умах потомков, даже если никакое роскошное надгробие не указывает на место упокоения их глиняной оболочки; в то время как мавзолей того, чье величие было лишь временным, чье влияние — лишь преходящим, не несет никакого смысла на своей скульптурной поверхности для будущих веков; точно так же древние цивилизации, которые украшали земной шар, если их памятники не в области мысли, их гигантские остатки служат лишь для того, чтобы возбуждать удивление путешественника и антиквара и озадачивать историка. Их гробницы, как бы грандиозны они ни были, безмолвны.

Много было попыток обнаружить причины, почему нации умирают, чтобы предотвратить эту катастрофу; как врачи Средневековья, которые думали, что смерть всегда является следствием болезни, искали панацею, которая должна была излечить все недуги и тем самым продлить жизнь навсегда. Но нации, как и индивиды, часто переживают самые суровые атаки самой грозной болезни и умирают без болезни. В древние времена те великие катастрофы, которые уничтожали политическое существование миллионов, рассматривались как прямое вмешательство Провидения, посещающего в своем гневе грехи нации и воздвигающего предупреждающий пример для других; точно так же, как замечательное уничтожение известного индивида или возникновение необычного явления приписывалось, и многими приписывается даже сейчас, тому же непосредственному воздействию. Но когда философия обнаружила, что Вселенная управляется предустановленными, неизменными законами, и отказалась верить в чудеса, не санкционированные религией; тогда укрепился догмат, что наказание следует за совершением греха, как следствие за причиной; и национальные бедствия должны были объясняться другими причинами. Тогда говорили: нации умирают от роскоши, аморальности, плохого правительства, безрелигиозности и т. д. Другими словами, успех был сделан критерием превосходства, а неудача — преступления. Если бы в индивидуальной жизни мы приняли как непреложное правило, что тот, кто не совершает излишеств, живет вечно или, по крайней мере, очень долго; а тот, кто совершает, немедленно умрет; что тот, кто честен в своих делах, всегда будет процветать больше, чем тот, кто нет; мы имели бы очень изменчивый стандарт морали, поскольку Богу было угодно иногда испытывать добрых суровыми страданиями, а злым позволять процветать. Мы были бы поэтому часто призваны восхищаться тем, что заслуживает презрения или наказания, и искать вину в невинных. Это то, что мы делаем в отношении наций. Порочные институты назывались хорошими, потому что они сопровождались успехом; хорошие объявлялись плохими, потому что они терпели неудачу.

Более критическое изучение истории продемонстрировало ошибочность этой теории, которая теперь в значительной мере отброшена, а вместо нее принята другая. Утверждается, что в определенный период своего существования нация неизбежно дегенерирует и, таким образом, падает. Но, спрашивает г-н Гобино, что такое дегенерация? Говорят, что нация дегенерировала, когда утрачены добродетели ее предков. Но почему они утрачены? Потому что нация дегенерировала. Разве это не похоже на рассуждение в детской книжке: почему Джек плохой мальчик? Потому что он не слушается родителей. Почему он не слушается родителей? Потому что он плохой мальчик.

Необходимо, следовательно, показать, что такое дегенерация. Этот шаг вперед г-н Гобино пытается сделать. Он показывает, что каждая раса отличается определенными способностями, которые, если ее цивилизующий гений достаточно силен, чтобы позволить ей занять ранг среди наций мира, определяют характер ее социального и политического развития. Подобно финикийцам, она может стать купцом и торговцем мира; или, подобно грекам, учителем будущих поколений; или, подобно римлянам, создателем моделей законов и форм. Ее роль в драме истории может быть скромной или гордой, но она всегда пропорциональна ее силам. Эти силы и инстинкты или стремления, которые проистекают из них, никогда не меняются, пока раса остается чистой. Они прогрессируют и развиваются, но никогда не меняют своей природы. Цели расы всегда одни и те же. Она может достичь большого совершенства в полезных искусствах, но без инфильтрации другого элемента никогда не будет отличаться поэзией, живописью, скульптурой и т. д.; и наоборот. Ее природа может быть воинственной, и она всегда будет находить причины для ссоры; или она может быть мирной, и тогда она будет стараться жить в мире или станет добычей соседа.

Точно так же правительство расы будет соответствовать ее инстинктам, и здесь у меня есть весомый авторитет автора «Демократии в Америке» в мою пользу и автора, которого я иллюстрирую. «Правительство, — говорит де Токвиль, — сохраняет свою власть над большим числом граждан гораздо меньше благодаря добровольному и рациональному согласию множества, чем благодаря тому инстинктивному и, до определенной степени, непроизвольному согласию, которое проистекает из сходства чувств и подобия мнений. Я никогда не признаю, что люди составляют социальное тело просто потому, что они подчиняются одной главе и одним законам. Общество может существовать только тогда, когда большое число людей рассматривает большое число вещей с одной и той же точки зрения; когда они придерживаются одних и тех же мнений по многим предметам и когда одни и те же события внушают одни и те же мысли и впечатления их умам». Законы и правительство нации всегда являются точным отражением ее нравов и способов мышления. «Если поначалу, — говорит г-н Гобино, — могло бы показаться, как если бы в некоторых случаях они были продуктом некоторого превосходного индивидуального интеллекта, подобно великим законодателям древности; пусть факты будут изучены более внимательно, и будет обнаружено, что законодатель — если он мудр и рассудителен — довольствовался тем, что консультировался с гением своей нации и давал голос общему настроению. Если, напротив, он теоретик, подобный Драко, его система остается мертвой буквой, вскоре заменяемой более разумными институтами Солона, который стремится дать своим соотечественникам не лучшие законы из возможных, а лучшие, которые, по его мнению, они способны принять». Это великая и очень распространенная ошибка — предполагать, что мнение нации всегда будет склоняться в пользу того, что мы называем «популярными» институтами, то есть такими, в которых каждый индивид более или менее непосредственно участвует в управлении. Ее гений может стремиться к установлению абсолютной власти, и в этом случае автократ — лишь олицетворение vox populi, которым он должен руководствоваться в своей политике. Если он будет слишком глух или опрометчив, чтобы прислушаться к нему, его собственная гибель будет неизбежным следствием, но нация продолжает следовать тем же курсом.

Значение слова «дегенерация» теперь очевидно. Это неизбежное зло скрыто в самих успехах, которым нация обязана своим блеском. Будь то, подобно персам, римлянам и т. д., она поглощена и абсорбирована множествами, которые ее оружие подчинило, или этническое смешение происходит мирным путем, результат один и тот же. Даже там, где никакие иностранные завоевания не добавляют внезапно сотни тысяч иностранного населения к первоначальной массе, плодородие необработанных полей, богатство великих торговых городов и все преимущества, которые можно найти в лоне растущей нации, осуществляют это, если в менее заметной, то в не менее верной манере. Две молодые нации мира сейчас — это Соединенные Штаты и Россия. Посмотрите на толпы, которые стекаются через границы обеих. Обе уже считают свое иностранное население миллионами. Поскольку первоначальное население — инициативный элемент всей массы — не имеет добавлений к своим числам, кроме своего естественного прироста, из этого следует, что пришлые элементы должны со временем быть равной силы, и приток, продолжаясь, в конечном итоге поглотит его полностью. Иногда нация устанавливает себя на основе гораздо более многочисленного покоренного населения, как в случае с франкскими завоевателями Галлии; тогда амальгамация рангов и классов производит те же результаты, что и иностранная иммиграция. Ясно, что каждый новый этнический элемент приносит с собой свои собственные характеристики или инстинкты, и в соответствии с относительной силой этих элементов будут происходить модификации в правительстве, социальных отношениях и всех тенденциях расы. Модификации могут быть к лучшему, они могут быть к худшему; они могут быть очень постепенными или очень внезапными, в зависимости от достоинства и силы иностранного влияния; но со временем они составят радикальные, позитивные изменения, и тогда первоначальная нация перестанет существовать.

Это естественная смерть человеческих обществ. Иногда они угасают мягко и почти незаметно; чаще — с конвульсией и крахом. Я попытаюсь объяснить свое значение с помощью привычного сравнения. Построен особняк, который во всех отношениях соответствует вкусу и потребностям владельца. Последующие поколения находят его слишком маленьким, слишком темным или иным образом плохо приспособленным к их целям. Уважение к своему прародителю и семейные ассоциации предотвращают поначалу очень обширные изменения, все же каждый делает некоторые; и по мере того как эти ассоциации становятся слабее, изменения становятся более радикальными, пока, наконец, ничего от старого дома не остается. Но если бы он ранее перешел в руки незнакомца, у которого не было этих ассоциаций, чтобы почитать и уважать их, он, вероятно, снес бы его сразу и построил другой.

Империя, следовательно, падает, когда жизненный принцип, давший ей рождение, исчерпан; когда ее части соединены ничем, кроме искусственных связей, а искусственные связи — это все те, которые объединяют расы, обладающие разными инстинктами. Эта идея выражена в прекрасном образе вдохновенного пророка, когда он говорит могущественному царю ту великую истину, в которую так многие отказываются верить, что все земные царства должны погибнуть, пока «Бог Небесный не воздвигнет царство, которое никогда не будет разрушено». «Ты, о царь, видел, и вот великое изображение. Это великое изображение, чей блеск был превосходен, стояло перед тобою, и вид его был страшен. Голова этого изображения была из чистого золота, грудь его и руки его — из серебра, чрево его и бедра его — из меди, голени его — из железа, ноги его — частью из железа, частью из глины. Ты видел, пока камень не был отсечен без рук, который ударил изображение в ноги его, которые были из железа и глины, и разбил их вдребезги. Тогда железо, глина, медь, серебро и золото разбились вдребезги вместе и стали как мякина на летних гумнах; и ветер унес их, так что места не нашлось для них».

Я теперь проиллюстрировал, насколько мог, несколько наиболее важных положений г-на Гобино и попытался поддержать их аргументами и примерами, отличными от тех, что использовал автор. Для более совершенного изложения я должен отослать читателя к основному тексту работы. Моей целью было смиренно расчистить такие препятствия, которые автор оставил на пути, и устранить трудности, которые ускользнули от его внимания. Задача, которую я поставил перед собой, была бы, однако, далека от завершения, если бы я пропустил то, что считаю серьезной ошибкой с его стороны, в молчании и без попытки исправления.

Цивилизация, говорит г-н Гобино, возникает из комбинированного действия и взаимной реакции моральных стремлений человека и давления его материальных потребностей. Это, в общем смысле, очевидно верно. Но давайте посмотрим на практическое применение. Я постараюсь дать краткий реферат его взглядов, а затем указать, где и почему он ошибается.

В некоторых расах, говорит он, духовные стремления преобладают над их физическими желаниями, в других — наоборот. Ни в одной из них ни те, ни другие не отсутствуют полностью. В соответствии с относительной пропорцией и интенсивностью каждого из этих влияний, которые противодействуют и все же помогают друг другу, тенденция цивилизации варьируется. Если одно из них обладает лишь слабой степенью, или если одно из них настолько сильно перевешивает другое, что полностью нейтрализует его эффекты, цивилизации нет и никогда не может быть, пока раса не будет модифицирована смешением с расой более высоких дарований. Но если оба преобладают в достаточной степени, преобладание одного из них определяет характер цивилизации. У китайцев преобладает материальная тенденция, у индусов — другая. Следовательно, мы находим, что в Китае цивилизация направлена главным образом на удовлетворение физических потребностей, совершенство материального благополучия. Другими словами, она носит в высшей степени утилитарный характер, который препятствует любым спекуляциям, не поддающимся немедленному практическому применению.

Это хорошо описывает китайцев и является именно той картиной, которую М. Хюк, который жил среди них много лет и имел лучшие возможности для изучения их гения, чем любой другой писатель, дает о них в своей недавней публикации.

Индуистская культура, напротив, демонстрирует очень противоположную тенденцию. Среди этой нации все спекулятивно, ничего практического. Труды человеческого интеллекта лежат в областях абстрактного, где разум часто теряется в глубинах, недоступных для его зондирования. Материальные потребности немногочисленны и легко удовлетворяются. Если предпринимаются великие работы, то это в честь богов, так что даже их физический труд отдает дань уважения невидимому, а не видимому миру. Это также довольно верная картина.

Поэтому он делит все расы на эти две категории, принимая китайцев за тип одной, а индусов — за тип другой. Согласно ему, желтые расы принадлежат преимущественно к первой, черные — ко второй, в то время как белые отличаются большей интенсивностью и лучшей пропорциональностью качеств обеих. Но это деление, а никакое другое не согласуется с положением автора, поскольку предположение о том, что у черных рас моральное начало преобладает над физическим, вступает в прямое противоречие не только с очевидными данными анатомии, но и со всем, что нам известно из истории этих рас. Я попытаюсь показать, в чем заключается ошибка г-на де Гобино, ошибка, от последствий которой, как я вижу, ему невозможно уйти, и предложу поправку, которая, отнюдь не опровергая его общую позицию, скорее стремится подтвердить и укрепить ее. Поступая так, я руководствуюсь убеждением, что даже если я ошибаюсь, я могу принести пользу, побудив более способных людей к исследованию. Предложения по важным вопросам, если они не служат никакой другой цели, кроме как вызвать дискуссию, никогда не бывают бесполезными. Алхимики Средневековья в своем легкомысленном стремлении к невозможному открыли много бесценных тайн природы и заложили фундамент той науки, которая, объясняя тесное взаимное действие всех природных тел, стала незаменимым слугой почти каждой другой.

Ошибка, как мне кажется, кроется в том же смешении различных понятий, на которое я уже имел случай обратить внимание. В обычном языке мы говорим о физической и моральной природе человека, называя физическим все, что относится к его материальному бытию, а моральным — то, что относится к его нематериальному бытию. Далее, мы говорим о «разуме», и хотя в теории мы рассматриваем его как синоним души, в практическом применении он имеет совершенно иное значение. Человек может развивать свой разум, не принося пользы своей душе, и термин «выдающийся ум» не обязательно подразумевает моральное превосходство. О том, что умственные качества или приобретения никоим образом не связаны со здравой моралью или истинным благочестием, я уже указывал ранее. Если потребуются дополнительные иллюстрации, я мог бы заметить, что величайшие чудовища, которыми запятнаны страницы истории, были, по большей части, людьми с так называемым выдающимся умом, с большими интеллектуальными достижениями. Действительно, зло редко бывает очень опасным, если оно не соединено с интеллектом, как выразился здравый смысл человечества в пословице, что дурак редко бывает негодяем. Мы ежедневно видим, как люди извращают высочайшие умственные дарования ради самых низких целей, факт, который должен быть тщательно взвешен теми, кто считает, что образование состоит только в развитии интеллекта. Поэтому я считаю моральные дарования человека практически отличными от умственных или интеллектуальных, по крайней мере, в их проявлениях, если не в их сущности. Чтобы определить мою мысль более ясно, позвольте мне попытаться объяснить разницу между тем, что я называю моральной и интеллектуальной природой человека. Я осознаю опасный характер почвы, по которой ступаю, но тем не менее сделаю попытку показать, что в соответствии с духом религии следует рассматривать то, что в обычном обиходе называется моральными атрибутами человека и что лучше было бы выразить словом «психические», как делимое на две части: строго моральные и интеллектуальные.

Первое — это то, что побуждает человека смотреть за пределы своего земного существования и дает даже самому грубому дикарю некоторое смутное представление о Божестве. Я не делаю опрометчивого или необоснованного утверждения, когда заявляю, вопреки вескому мнению г-на Локка, что еще не было обнаружено ни одного племени, в котором отсутствовало бы какое-либо понятие такого рода, как бы грубо оно ни было, и я считаю его врожденным — своего рода стремлением души к тем регионам, к которым она принадлежит. Чувство религии заложено в нашей груди; оно не является продуктом интеллекта, и это подтверждает христианская церковь, когда провозглашает, что «верой» мы обязаны благодати Божьей.

Интеллект — это та способность души, посредством которой она познает, классифицирует и сравнивает факты материального мира. Поскольку все восприятия приходят через чувства, из этого следует, что от их тонкости в значительной степени должны зависеть его силы. Бодрость и чувствительность нервов, а также размер и текстура мозга, в котором они все сходятся, образуют то, что мы называем врожденными интеллектуальными дарами. Отсюда, когда тело повреждено, страдает разум; «mens sana in corpore sano» (в здоровом теле здоровый дух); отсюда лихорадка повергает и может навсегда уничтожить самый мощный интеллект; бокал вина может затуманить и исказить его. Вот, значит, великое различие между душой и разумом. Последний человеческое зло может уничтожить; первое человек убить не может. Я хотел бы более полно углубиться в это исследование, не новое, конечно, в умозрительной науке, но новое в применении, которое я намерен сделать, если бы не боялся утомить своего читателя, единственным оправданием перед которым может быть то, что эта дискуссия необходима для надлежащего исследования моральных и интеллектуальных различий рас. Когда я говорю о моральных различиях, я не имею в виду, что моральные дарования человека, строго говоря, неравны. Это утверждение я не готов сделать, потому что — поскольку религия доступна и понятна им всем — можно предположить, что они во всех случаях равны. Но я имею в виду, что проявление этих моральных дарований варьируется из-за причин, которые я сейчас собираюсь рассмотреть. Я сказал, что моральная природа человека побуждает его смотреть за пределы материального мира. Это, когда ему не помогает откровение, он пытается сделать с помощью своего интеллекта. Интеллект — это, так сказать, зрительный орган, с помощью которого душа сканирует бездну между настоящим и будущим существованием. В зависимости от тусклости или яркости этого ментального ока находятся его восприятия. Если интеллектуальная способность слаба, он довольствуется низменным представлением о Божестве; если мощна, он воздвигает сложную конструкцию философских спекуляций. Но, поскольку Всевышний постановил, что человеческий интеллект, даже в своем самом возвышенном полете, не может воспарить к Его присутствию, из этого следует, что самая сложная конструкция философа все еще остается человеческой конструкцией, что самая совершенная человеческая теология все еще остается человеческой, и отсюда — необходимость откровения. Этот божественный свет, который Его милость даровала нам, обходится без слабых мерцаний человеческого интеллекта и затмевает их. Он освещает как душу грубого дикаря, так и ученого теолога; как неграмотного, так и эрудита. Более того, очень часто первый имеет преимущество, ибо эрудированный философ склонен думать, что его собственного светильника вполне достаточно. Если возразят, что высококультурный ум, если он направлен на правильные цели, поможет обрести более благородное представление о Божестве, я не буду противоречить, ибо в изучении Его творений мы учимся еще больше восхищаться Творцом. Но я настаиваю на том, что истинное благочестие может и существует без него, и пусть те, кто так полагается на свои собственные силы, остерегаются, чтобы не опереться на сломанный посох.

Строго моральные атрибуты человека, следовательно, те атрибуты, которые позволяют ему общаться со своим Творцом, являются общими — вероятно, в равной степени — для всех людей и для всех рас людей. Но его общение с внешним миром зависит от его физического строения. Тело является связующим звеном между духом и материальным миром и, благодаря своим тесным отношениям с обоими, специально приспособлено быть средством общения между ними. Мне не кажется чем-то иррациональным или безрелигиозным учение о том, что в зависимости от совершенства этого средства общения должно быть и взаимодействие между ними. Человек с тупыми органами слуха никогда не сможет оценить музыку и, каковы бы ни были его таланты в другом, никогда не сможет стать Мейербером или Моцартом. От быстроты восприятия, силы анализа и комбинации, настойчивости и выносливости зависят наши интеллектуальные способности, как по степени, так и по их виду; и разве они не притупляются или иным образом не изменяются в болезненном состоянии тела? Поэтому я считаю установленным вне всякого спора, что определенное общее физическое строение порождает соответствующие ментальные характеристики. Человеческое существо, которое Бог создал с черепом и общим телосложением негра, никогда не сможет сравниться с человеком с черепным развитием Ньютона или Гумбольдта, хотя душа обоих одинаково драгоценна в глазах Господа и должна быть таковой в глазах всех его последователей. В этой идее нет никакой склонности к материализму; я не сочувствую тем, кто отрицает существование души, потому что они не могут найти ее под скальпелем, и я считаю тело не ментальным агентом, а слугой, инструментом.

Правда, наука не обнаружила и, возможно, никогда не обнаружит, какие физические различия соответствуют различиям в индивидуальных умах. Френология, начавшаяся с блестящих обещаний и принесшая в задачу силы не низкого порядка, потерпела неудачу. Но существует огромная разница между характеристиками, по которым мы различаем индивидов одной расы, и теми, по которым мы различаем сами расы. Первые не являются строго — по крайней мере, не непосредственно — наследственными, ибо ребенок чаще всего отличается от обоих родителей телом и умом, потому что нет двух одинаковых индивидов, как нет двух одинаковых листьев на одном дереве. Но хотя каждый дубовый лист отличается от своего соседа, мы узнаем лист дуба от листа бука или любого другого; и точно так же расы различаются особенностями, которые являются наследственными и постоянными. Таким образом, каждый негр отличается от каждого другого негра, иначе мы не могли бы их различить; однако все они, если чистокровны, имеют общие характеристики, которые отличают их от белых. Я был многословен, но намеренно, в своем различении между индивидуальными отличиями и отличиями расы, потому что последние изучает сравнительная анатомия; первые оставлены френологии, и я хотел устранить любое подозрение, что при исследовании моральных и интеллектуальных различий рас необходимо прибегать к плохо обоснованным спекуляциям сомнительной науки. Но из данных сравнительной анатомии, полученных медленным и осторожным прогрессом, мы делаем вывод, что расы различаются определенными постоянными физическими характеристиками; и если эти физические характеристики соответствуют ментальным, то очевидным выводом является то, что последние также являются постоянными. История подтверждает этот вывод, и здравый смысл человечества практически соглашается с ним.

Вернемся, таким образом, к нашему автору. Я бы добавил к его двум элементам цивилизации третий — интеллект сам по себе; или, вернее, чтобы выразиться более правильно, я бы подразделил один из его элементов на два, из которых один, вероятно, зависит от физического строения. Комбинации тогда будут более сложными, но устранят всякую трудность.

Я заметил, что хотя мы можем считать, что все расы обладают равными моральными дарованиями, мы все же можем говорить о моральных различиях; потому что без света откровения человек не имеет ничего, кроме своего интеллекта, чтобы постичь нематериальный мир, и проявление его моральных способностей должно, следовательно, быть пропорционально ясности его интеллектуальных способностей и их преобладанию над животными тенденциями. Эти три я считаю существующими примерно в следующих относительных пропорциях в трех великих группах, под которыми г-н де Гобино и г-н Лэтэм [28] расположили различные расы — классификация, однако, которую, как я уже заметил, я не могу полностью одобрить.

Но расы, входящие в каждую группу, варьируются между собой, если не в отношении относительной пропорции, в которой они обладают элементами цивилизации, то, по крайней мере, в их интенсивности. Следующие формулы, я думаю, будут применимы к большинству случаев и в то же время представят мою идею в более ясном свете:

 BLACK RACES,

OR

ATLANTIDÆ.[29]
YELLOW RACES,

OR

MONGOLIDÆ.[29]
WHITE RACES,

OR

JAPETIDÆ.[29]

Intellect
Feeble
Mediocre
Vigorous.

Animal Propensities
Very strong
Moderate
Strong.

Moral Manifestations
Partially latent
Comparatively developed
Highly cultivated.

Если животные склонности сильно развиты и не смягчаются интеллектуальными способностями, моральные концепции должны быть чрезвычайно низкими, потому что они неизбежно зависят от ясности, утонченности и всесторонности идей, полученных из материального мира через чувства. Религиозные стремления, следовательно, будут довольствоваться грубым поклонением материальным объектам, а моральное чувство выродится в низменное суеверие. Максимальное возвышение, которого может достичь население, так устроенное, будет бессознательным олицетворением добрых стремлений и злых тенденций их природы в форме доброго и злого духа, последнему из которых воздается нелепое и часто кровавое поклонение. Правительство не может быть иным, кроме права, которое сила дает сильному, и его формы будут рабством среди них самих и покорностью всех тираническому абсолютизму.

Когда те же животные склонности сочетаются с интеллектом более высокого порядка, моральные способности имеют больше простора для действия. Проницательность интеллекта вскоре обнаружит, что удовлетворение физических желаний легче и безопаснее в состоянии порядка и стабильности. Отсюда более сложная система законодательства, как социального, так и политического. Концепции Божества будут более возвышенными и утонченными, хотя идея будущего состояния, вероятно, будет связана с видениями материального наслаждения, как в раю магометан.

Там, где животные склонности слабы, а интеллект слаб, возникает вегетирующая национальная жизнь. Никакой политической организации или самого простого вида. Мало законов, ибо зачем сдерживать страсти, которых не существует. Моральное чувство довольствуется смутным признанием высшего существа, которому воздается мало или вовсе не воздается никаких обрядов.

Но когда животные склонности настолько умеренны, что подчиняются более или менее энергичному интеллекту, моральные стремления будут тяготеть к областям абстрактного. Религия становится системой метафизики и часто теряется в лабиринтах своей собственной тонкости. Политическая организация и гражданское законодательство будут простыми, ибо мало страстей, которые нужно сдерживать; но законы, регулирующие социальное общение, будут многочисленны и разнообразны и, как предполагается, исходят непосредственно от Божества.

Сильные животные страсти, соединенные с не менее сильным интеллектом, дают наибольший простор для морального чувства. Политическая организация, самая сложная и разнообразная, социальные и гражданские законы, самые продуманные, будут внешним характером общества, состоящего из таких элементов. Внутренне мы будем наблюдать величайшие контрасты индивидуальной доброты и порочности. Религия будет символизмом человеческих страстей и природных элементов для многих, искусной конструкцией моральных спекуляций для немногих.

Я здесь бегло набросал серию картин с натуры, которые историк и этнограф не преминут узнать. Обусловлены ли черты, таким образом бегло очерченные, причинами, к которым я их приписываю, я должен оставить на усмотрение читателя. Мое пространство слишком ограничено, чтобы позволить мне вступать в обстоятельную аргументацию. Но я хотел бы заметить, что, приняв такой взгляд на предмет, мы можем понять, почему все человеческие — а значит, ложные — религии так тесно связаны с социальной и политической организацией народов, которые их исповедуют, и почему они так ясно нанесены на карту земного шара как принадлежащие определенным расам, к которым они одни применимы и за пределами области которых они не могут распространяться: в то время как христианство не знает политических или социальных форм, никаких географических или этнологических границ. Первые, будучи продуктами человеческого интеллекта, должны варьироваться с его вариациями и погибать в его упадке, в то время как откровение универсально и неизменно, подобно Разуму, эманацией которого оно является.

Пришло время завершить задачу, выполнение которой вывело меня далеко за пределы границ, которые я сначала наметил для себя. Если я так долго задерживал читателя на пороге здания, то это было для того, чтобы облегчить его дальнейший прогресс и дать ему карту, чтобы он не потерялся в обширном поле, которое оно охватывает. Там он может часто встретить меня снова, и если я иногда буду сочтен назойливым со своими предложенными объяснениями, он по крайней мере отдаст мне должное за добрые намерения, и он может, если захочет, пройти мимо меня, не узнав. Как это введение, так и примечания в основном тексте работы были сочтены необходимыми по нескольким причинам. Во-первых, предмет в некоторой мере новый, и было важно предостеречь от неверного толкования и показать прямо в начале, что пытались доказать и каким образом. Во-вторых, автор писал для европейской публики, и сделано много аллюзий или заняты позиции, основанные на предполагаемом знании фактов, о которых общий читатель по эту сторону океана может иметь лишь слабое и смутное представление. В-третьих, автор во многих случаях довольствовался абстрактными рассуждениями и поэтому иногда может быть обвинен в неясности, по каковой причине были предоставлены знакомые иллюстрации. В-четвертых, том, который сейчас представлен читателю, является одним из серии четырех, остальные из которых, если это встретит одобрение публики, могут со временем появиться в английском облачении. Но было важно сделать этот том, насколько возможно, независимым от других и полным в самом себе. Дискуссия о моральных и интеллектуальных различиях различных групп человеческой семьи, как я уже показал, полностью независима от вопроса о единстве или разнообразии видов; однако, поскольку это увеличивает интерес, привязанный к решению этого вопроса, который был лишь несовершенно обсужден автором, мой уважаемый друг, д-р Дж. К. Нотт, который так часто и так умело рассматривал этот предмет, обещал предоставить в примечаниях и приложении такие дополнительные факты, относящиеся к его области как натуралиста, которые могут помочь читателю прийти к правильному мнению.

Что касается перевода, необходимо заметить, что это не буквальная передача оригинала. Переводчик стремился скорее передать смысл, чем точные слова или фразеологию автора, ни в коем случае, однако, не отступая от первого. Он в некоторых случаях сокращал или опускал то, что казалось неуместным или бесполезным для обсуждения вопроса в этой стране, и в нескольких случаях он переставлял предложение в другую часть абзаца, где оно казалось более уместным и более эффективным. Чтобы объяснить и оправдать эти изменения, мы должны напомнить нашим читателям, что автор писал для публики, существенно отличающейся от публики переводчика; что континентальные писатели по серьезным вопросам в целом более намерены оправдать свои мнения, чем форму, в которой они их выражают, и редко уделяют то внимание стилю, которого ожидают английские или американские читатели; к чему можно добавить, что граф де Гобино писал посреди множества дипломатических дел и не имел времени, даже если бы счел это стоящим, придать своей работе ту литературную отделку, которая удовлетворила бы привередливых. Если бы обстоятельства позволили, этот перевод был бы представлен на его одобрение, но в то время, когда он ушел в печать, он занят на службе своей страны при дворе Персии.

За навязывание настоящей работы вниманию американской публики не потребуется никаких извинений. Предмет имеет огромное значение, и особенно в этой стране, где его редко можно обсуждать без привходящих обстоятельств, предвзято влияющих на исследователей. Для филантропа ведущая идея книги, «что разные расы, как и разные индивиды, специально приспособлены для специальных целей, за выполнение которых они несут ответственность в мере, изложенной в Священном Писании: 'Кому много дано, с того много спросится', и что они равны только тогда, когда они истинно и верно выполняют обязанности своего положения» — для филантропа эта идея должна быть полна многих ценных предложений. Отнюдь не ослабляя узы братства, она связывает их теснее, потому что учит нас не презирать тех, кто наделен иначе, чем мы; и показывает нам, что они тоже могут иметь достоинства, которых нет у нас.

Для государственного деятеля, студента истории и общего читателя, есть надежда, что этот том не будет совсем бесполезным и может помочь лучшему пониманию многих проблем, которые так долго озадачивали философа. Величайшие революции в национальных отношениях были совершены миграциями рас, самые бедственные войны, опустошившие земной шар, были результатом враждебности рас. Даже сейчас облако опускается на горизонте. Друг мира и порядка наблюдает за ним с безмолвной тревогой, как бы не ускорить его приход. Дух озорства ликует при его приближении, но боится выдать свои планы. Таким образом, западная и центральная Европа сейчас представляют зрелище затишья перед бурей. Монархи сидят, дрожа на своих тронах, в то время как нации бормочут проклятия. Не было недостатка и в предвещающих симптомах. Три раза, в течение немногим более полувека, извержения этого вечно горящего политического вулкана — Франции — сотрясали социальную и политическую систему цивилизованного мира и показывали количество горючих материалов, которые все усилия правящего класса не всегда могут защитить от воспламенения. Великая катастрофа может прийти в наши времена. И является ли это результатом какого-либо особого социального состояния, действия какого-либо особого класса в социальной лестнице, распространения каких-либо особых политических принципов? Нет, потому что революционные тенденции различны и даже противоположны; если республиканские в одном месте, монархические в другом; если демократические во Франции, аристократические в Польше. Не является ли это и особым социальным классом, в котором процветает революционный принцип, ибо классы, которые в одной стране желают ниспровержения, в другой твердо привязаны к установленному порядку вещей. Бедные в Германии — пролетарии и революционеры; в Испании, Португалии и Италии — восторженные любители своего короля. Лучшие классы в первой стране в основном консервативны; в последних они являются творцами, или, скорее, попытчиками революций. Не является ли это и каким-либо особым социальным состоянием, ибо ни один класс не является таким деградировавшим, каким он был; никогда бедность не была меньше, а процветание больше в Европе, чем в нынешнем столетии; и везде политические институты более либеральны, чем когда-либо прежде. Откуда же тогда эта собирающаяся буря? Существует ли она только в умах провидцев, или это просто пугало для боязливых? Спросите благоразумного государственного деятеля, путешественника, который пронзает различные слои населения; посмотрите за решетки государственных тюрем; сосчитайте — если это возможно — число жертв военных казней в Германии и Австрии в 1848 и 1849 годах; прочитайте страшные отчеты о взятии Вены, Рима, Анконы, Венеции в течение того же короткого промежутка времени. Везде один и тот же крик: Национальность. Это не временный бред толпы, доведенной до безумия голодом и нищетой. Это вопрос национальности, война рас. Счастливы мы, которые удалены от непосредственной сцены борьбы и можем быть затронуты ею лишь отдаленно. И все же, пока я пишу, кажется, будто ветры Атлантики принесли на наши мирные берега некоторые признаки эпидемии, которая свирепствует в Старом Свете. Пусть она скорее пройдет, и здоровая атмосфера снова возобладает!

Г. Х.

Мобил, 20 августа 1855 г.

РАЗНООБРАЗИЕ РАС.

ГЛАВА I.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ КАТАСТРОФЫ.

Тленное состояние всех человеческих обществ — Древние идеи относительно этого явления — Современные теории.

Крах цивилизаций — самое поразительное и в то же время самое темное из всех явлений истории. Если возвышенное величие этого зрелища внушает трепет, то тайна, в которую оно окутано, представляет безграничное поле для исследования и размышления для мыслящего ума. Изучение рождения и роста наций, действительно, полно многих ценных наблюдений: постепенное развитие человеческих обществ, их успехи, завоевания и триумфы живо поражают воображение и вызывают все возрастающий интерес. Но эти явления, как бы грандиозны и интересны они ни были, кажутся поддающимися легкому объяснению. Мы рассматриваем их как необходимые последствия интеллектуальных и моральных дарований человека. Как только мы признаем существование этих дарований, их результаты больше не будут нас удивлять.

Но мы замечаем, что после периода славы и силы все общества, созданные человеком, начинают шататься и падать; все, сказал я, потому что нет исключения. Разбросанные по поверхности нашего земного шара, мы видим следы предшествующих цивилизаций, многие из которых известны нам только по названию или не оставили после себя даже этого слабого воспоминания и записаны только немыми камнями в глубинах первобытных лесов. [30] Если мы взглянем на наши современные государства, мы вынуждены прийти к выводу, что, хотя их дата — лишь вчерашний день, некоторые из них уже проявляют признаки старости. Ужасная истина пророческого языка о нестабильности всего человеческого в равной степени применима к политическим телам и к индивидам, к нациям и их цивилизациям. Каждое объединение людей для социальных и политических целей, хотя и защищенное самыми искусными социальными и политическими связями и ухищрениями, скрывает среди самих элементов своей жизни зародыш неизбежного разрушения, полученный в тот день, когда оно было сформировано. Этот ужасный факт доказан историей всех веков, а также нашей собственной. Это происходит из-за естественного закона смерти, который, кажется, управляет обществами, так же как и индивидами; но действует ли этот закон одинаково во всех случаях? является ли он единообразным, как результат, который он приносит, и все ли цивилизации погибают от одной и той же заранее существующей причины?

Поверхностный взгляд на страницы истории склонил бы нас ответить отрицательно, ибо видимые причины краха великих империй древности были в каждом случае очень разными. И все же, если мы пронзим поверхность, мы найдем в этой самой необходимости распада, которая так властно тяготеет над всеми обществами без исключения, доказательство существования некоторой общей, хотя и скрытой причины, вызывающей естественную смерть, даже там, где никакие внешние причины не предвосхищают ее насильственным разрушением. Мы также обнаруживаем, что все цивилизации после короткой продолжительности проявляют для острого наблюдателя определенные интимные нарушения, трудные для определения, но существование которых неоспоримо; и что они представляют во всех случаях аналогичный характер. Наконец, если мы отличим гибель цивилизаций от гибели государств (ибо мы иногда видим, что одна и та же культура существует в стране под иностранным господством и переживает разрушение политического тела, которое дало ей жизнь; в то время как, опять же, сравнительно незначительные несчастья заставляют ее трансформироваться или исчезнуть вовсе), мы все больше утверждаемся в идее, что этот принцип смерти во всех обществах является не только необходимым условием их жизни, независимым в значительной степени от внешних причин, но и единообразным во всех. Установить и определить этот принцип и проследить его последствия в жизни тех наций, о которых история оставила нам записи, было моей целью и стремлением в исследованиях, результаты которых я теперь представляю читателю.

Тот факт, что всякое человеческое скопление и специфическая культура, проистекающая из него, обречены на гибель, не был известен древним. Даже в эпохи, непосредственно предшествующие нашей, в это не верили. Религиозный дух азиатской древности смотрел на великие политические катастрофы в том же свете, в каком они смотрели на внезапное разрушение индивида: как на демонстрацию Божественного гнева, посещающего нацию или индивида, чьи грехи отметили их для знамения наказания, которое послужит примером для тех преступников, которых жезл еще пощадил. Евреи, неправильно понимая смысл обещания, верили, что их империя неистребима. Рим, в тот самый момент, когда угрожающие облака опускались на горизонте его величия, не питал сомнений относительно вечности своей. [31] Но наше поколение извлекло пользу из опыта; и, как никто не осмеливается сомневаться, что все люди должны умереть, потому что все, кто приходил до нас, умерли; так мы твердо убеждены, что дни наций, как и индивидов, сколько бы их ни было, сочтены. Мудрость древних, следовательно, окажет нам лишь небольшую помощь в распутывании нашего предмета, если мы исключим одну фундаментальную максиму: что перст Божественного Провидения всегда виден в ведении дел этого мира. С этой твердой основы мы не сойдем, принимая ее в той мере, в какой она признается церковью. Нельзя оспаривать, что никакая цивилизация не погибнет без воли Божьей, и применять к смертному состоянию всех обществ священную аксиому, с помощью которой древние объясняли некоторые замечательные и, по их мнению, изолированные случаи разрушения, — это лишь провозглашение истины первого порядка, из виду которой мы никогда не должны упускать в наших поисках истин второстепенной важности. Если далее добавить, что общества погибают из-за своих грехов, я охотно соглашусь с этим; это лишь проведение параллели между ними и индивидами, которые также находят свою смерть или ускоряют ее непослушанием законам Творца. До сих пор нет ничего противоречащего разуму, даже когда он не подкреплен Божественным светом; но эти две истины, однажды признанные и должным образом взвешенные, мудрость древних, повторяю, не дает дальнейшей помощи. Они не исследовали пути, которыми Божественная воля осуществляла гибель наций; напротив, они были скорее склонны рассматривать эти пути как существенно таинственные и выше понимания. Охваченные благочестивым ужасом при виде обломков, они легко воображали, что Провидение специально вмешалось, чтобы таким образом поразить и полностью уничтожить некогда могущественные государства. Там, где чудо записано Священным Писанием, я охотно подчиняюсь; но там, где это высокое свидетельство отсутствует, как это бывает в большом числе случаев, мы можем справедливо считать древнюю теорию дефектной и недостаточно просвещенной. Мы можем даже заключить, что, поскольку Божественное Правосудие неустанно следит за нациями и его указы были провозглашены еще до того, как было сформировано первое человеческое общество, они также исполняются предопределенным образом и в соответствии с неизменными законами вселенной, которые управляют как одушевленной природой, так и неорганическим миром.

Если у нас есть повод упрекнуть философов более ранних веков за то, что они довольствовались, пытаясь постичь тайну, оправданием неоспоримой теологической истины, которая сама по себе является другой тайной; по крайней мере, они не увеличили трудности вопроса, сделав его темой для лабиринта ошибок. В этом отношении они стоят значительно выше рационалистических школ различных эпох.

Мыслители Афин и Рима установили доктрину, которая сохраняла свои позиции до наших дней, что государства, нации, цивилизации погибали только из-за роскоши, изнеженности, плохого управления, развращения нравов, фанатизма. Все эти причины, либо по отдельности, либо в сочетании, должны были объяснять крах цивилизаций. Необходимым следствием этой доктрины является то, что там, где ни одна из этих причин не действует, никакое разрушительное агентство не работает. Общества, следовательно, обладали бы этим преимуществом перед индивидами, что они могли бы умереть не иначе как насильственной смертью; и, чтобы установить политическое тело, столь же долговечное, как сам земной шар, не потребовалось бы ничего большего, чем избежать опасностей, которые я перечислил выше.

Изобретатели этого тезиса не осознавали его значения. Они рассматривали его как отличное средство для иллюстрации доктрины морали, которая, как известно, была единственной целью их исторических писаний. В своих повествованиях о событиях они были настолько сильно озабочены тем, чтобы показать счастливые награды добродетели и катастрофические результаты преступления и порока, что мало заботились о том, что, казалось, не дает иллюстрации. Эта ошибочная и узколобая система часто действовала вопреки намерению авторов, ибо она применяла, в зависимости от случая, название добродетели и порока весьма произвольным образом; все же, в значительной степени, суровое и похвальное чувство, на котором она основывалась, извиняет ее. Если гений Плутарха или Тацита мог извлечь из истории, изученной таким образом, только романы и сатиры, все же романы были возвышенными, а сатиры — великодушными.

Хотелось бы мне быть столь же снисходительным к писателям восемнадцатого века, которые сделали свое собственное применение той же теории; но между ними и их учителями слишком большая разница. В то время как древние были привязаны к установленному социальному строю, даже до ошибки, наши современники жаждали разрушения и были алчны до неизведанных новинок. Первые прилагали усилия, чтобы извлечь полезные уроки из своей теории; последние извратили ее в страшное оружие против всех рациональных принципов управления, которые они клеймили каждым термином, который человечество держит в ужасе. Чтобы спасти общества от краха, ученики Вольтера разрушили бы религию, закон, промышленность, торговлю; потому что, если верить им, религия — это фанатизм; законы — деспотизм; промышленность и торговля — роскошь и коррупция.

У меня нет ни малейшего намерения вступать на поле полемики; я хотел лишь обратить внимание на широко расходящиеся результаты этого принципа, когда он применяется Фукидидом или аббатом Рейналем. Консервативный у одного, цинично агрессивный у другого, он ошибочен у обоих.

Причины, к которым обычно приписывают крах наций, не являются истинными, и хотя я признаю, что эти пороки могут быть наиболее частыми на последних стадиях распада народа, я отрицаю, что они обладают сами по себе достаточной силой и столь разрушительной энергией, чтобы произвести окончательную, неисправимую катастрофу.

ГЛАВА II.

ПРЕДПОЛАГАЕМЫЕ ПРИЧИНЫ ПОЛИТИЧЕСКИХ КАТАСТРОФ ИССЛЕДОВАНЫ.

Фанатизм — Ацтекская империя Мексики. — Роскошь — Современные европейские государства столь же роскошны, как и древние. — Развращение нравов — Стандарт морали колеблется в различные периоды истории нации: пример, Франция — Не выше в юных сообществах, чем в старых — Мораль Парижа. — Безрелигиозность — Никогда не распространяется на все ранги нации — Греция и Рим — Упорство язычества.

Прежде чем перейти к моим причинам для мнения, выраженного в конце предыдущей главы, необходимо будет объяснить и определить, что я понимаю под термином общество. Я не применяю этот термин к более или менее расширенному кругу, принадлежащему к отдельному суверенитету. Республика Афины не является, в моем смысле слова, обществом; как и королевство Магадха, империя Понта или халифат Египта во времена Фатимидов. Это фрагменты обществ, которые трансформируются, объединяются или подразделяются действием тех первобытных законов, которые я исследую, но чье существование или уничтожение не составляет существования или уничтожения общества. Их формирование является, по большей части, преходящим явлением, которое оказывает лишь ограниченное или даже косвенное влияние на цивилизацию, давшую им жизнь. Под термином общество я понимаю объединение людей, движимых схожими идеями и обладающих одними и теми же общими инстинктами. Это объединение ни в коем случае не должно быть совершенным в политическом смысле, но должно быть полным с социальной точки зрения. Таким образом, Египет, Ассирия, Греция, Индия, Китай были или остаются театрами, на которых отдельные общества прорабатывали свои судьбы, для которых возмущения в их политических отношениях были лишь вторичными. Я буду, следовательно, говорить о фракциях этих обществ только тогда, когда мои рассуждения применимы в равной степени ко всему. Я теперь готов приступить к исследованию вопроса перед нами, и я надеюсь доказать, что фанатизм, роскошь, развращение нравов и безрелигиозность не обязательно вызывают крах наций.

Все эти болезни, либо по отдельности, либо в сочетании, поражали, и иногда с большой вирулентностью, нации, которые, тем не менее, оправились от них и были, возможно, еще более энергичными впоследствии.

Ацтекская империя в Мексике, казалось, процветала для особой славы и возвышения фанатизма. Что может быть более фанатичным, чем социальная и политическая система, основанная на религии, которая требует непрерывного и обильного пролития крови собратьев? [32] Наши далекие предки, варварские народы Северной Европы, действительно практиковали этот нечестивый обряд, но они никогда не выбирали для своих жертвоприношений невинных жертв [33] или, по крайней мере, таких, которых они считали таковыми: потерпевшие кораблекрушение и военнопленные не считались невинными. Но для мексиканцев все жертвы были одинаковы; с той свирепостью, которую современный физиолог [34] признает характеристикой рас Нового Света, они резали своих собственных сограждан без разбора и без раскаяния или жалости. И все же это не помешало им быть могущественной, трудолюбивой и богатой нацией, которая могла бы долго продолжать богохульствовать против Божества своим темным вероучением, если бы не гений Кортеса и храбрость его спутников. В этом случае, значит, фанатизм не был причиной краха. [35]

Не более мощны в своих эффектах роскошь или изнеженность. Эти пороки почти всегда свойственны высшим классам и редко проникают во всю массу населения. Но я сомневаюсь, что среди греков, персов или римлян, крах которых они, как говорят, вызвали, роскошь и изнеженность, хотя и в другой форме, поднялись до более высокого уровня, чем мы видим их сегодня в некоторых наших современных государствах, во Франции, Германии, Англии и России, например. Две последние страны особенно отличаются роскошью, распространенной среди высших классов, и все же эти две страны кажутся наделенными жизненной силой, гораздо более энергичной и многообещающей, чем большинство других европейских государств. В Средние века венецианцы, генуэзцы, пизанцы накапливали в своих магазинах сокровища и роскошь мира; все же великолепное великолепие их дворцов и блестящие украшения их судов, конечно, не уменьшили их силу и не подорвали их господство. [36]

Даже развращение нравов, этот самый ужасный из всех бичей, не является обязательно причиной национального краха. Если бы это было так, процветание нации, ее сила и превосходство были бы в прямой пропорции к чистоте ее нравов; и едва ли нужно говорить, что это не так. Странная мода приписывать всевозможные воображаемые добродетели первым римлянам сейчас довольно устарела. [37] Мало кто осмелился бы сейчас выставлять в качестве моделей морали тех крепких патрициев старой школы, которые обращались со своими женщинами как с рабынями, со своими детьми как со скотом, а со своими кредиторами как с дикими зверями. Если бы нашлись еще те, кто защищал бы столь плохое дело, их рассуждения легко можно было бы опровергнуть и показать их отсутствие солидности. Злоупотребление властью во все эпохи вызывало равное негодование; были более глубокие причины для отмены королевской власти, чем изнасилование Лукреции, для изгнания децемвиров, чем бесчинство Аппия; но эти предлоги для двух важных революций достаточно демонстрируют общественное мнение в отношении морали. Большая ошибка — приписывать энергию молодой нации ее превосходным добродетелям; с начала исторических времен не было сообщества, как бы мало оно ни было, среди которого не были бы видны все предосудительные тенденции человеческой природы, несмотря на что оно росло и процветало. Есть даже примеры, когда великолепие государства было обязано самым отвратительным институтам. Спартанцы обязаны своей известностью и местом в истории законодательству, подходящему только для сообщества бандитов. [38]

Отнюдь не желая признавать за юными сообществами какое-либо превосходство в отношении морали, я не сомневаюсь, что, по мере того как нации продвигаются в возрасте и, следовательно, приближаются к своему периоду распада, они представляют глазам моралиста гораздо более удовлетворительное зрелище. [39] Нравы становятся мягче; люди легче приспосабливаются друг к другу; средства к существованию становятся, если не легче, то по крайней мере более разнообразными; взаимные обязательства лучше определены и поняты; более утонченные теории правильного и неправильного завоевывают почву. Было бы трудно показать, что в то время, когда греческое оружие покорило Дария, или когда греческая свобода сама бежала навсегда с поля битвы при Херонее, или когда готы вошли в Рим как победители; что персидская монархия, Афины или имперский город в те времена их краха содержали меньшую пропорцию честных и добродетельных людей, чем в самые славные эпохи их национального существования.

Но нам не нужно заходить так далеко назад за иллюстрациями. Если бы кого-то потребовали назвать место, где дух нашего века проявил себя в наиболее полном контрасте с добродетельными веками мира (если таковые были), он, безусловно, указал бы на Париж. И все же многие ученые и благочестивые люди уверяли меня, что нигде и ни в какую эпоху нельзя было найти больше практической добродетели, твердого благочестия, большей деликатности совести, чем в пределах этого великого и развращенного города. Идеал доброты столь же возвышен, обязанности христианина столь же хорошо поняты, как и самыми блестящими светилами Церкви в семнадцатом веке. Я мог бы добавить, что эти добродетели лишены горечи и суровости, от которых в те времена они не всегда были свободны; и что они более соединены с чувствами терпимости и универсальной филантропии. [40] Таким образом, мы находим, как будто чтобы уравновесить страшные отклонения нашей собственной эпохи, на главном театре этих отклонений контрасты более многочисленные и более поразительные, чем, вероятно, благословляли взор верующих в предшествующие века.

Я не могу даже заметить, чтобы великие люди отсутствовали в те периоды коррупции и распада; напротив, эти периоды часто сигнализируются появлением людей, замечательных энергией характера и суровой добродетелью. [41] Если мы посмотрим на каталог римских императоров, мы найдем большое число их, столь же возвышенных по заслугам, как и по рангу; мы встречаем имена, подобные именам Траяна, Антонина Пия, Септимия Севера, Александра Севера, Иовиана; и если мы взглянем под трон, мы увидим славное созвездие великих докторов нашей веры, мучеников и апостолов первобытной церкви; не говоря уже о числе добродетельных язычников. Активные, твердые и доблестные умы наполняли лагеря и форумы, так что можно разумно сомневаться, обладал ли Рим во времена Цинцинната столь великим числом выдающихся людей в каждой области человеческой деятельности. Многие другие примеры можно было бы привести, чтобы доказать, что старческие и шатающиеся сообщества, отнюдь не будучи лишенными людей добродетели, таланта и действия, обладают ими, вероятно, в большем числе, чем молодые и растущие государства; и что их общий стандарт морали часто выше.

Общественная мораль, действительно, сильно варьируется в разные периоды истории нации. История французской нации лучше, чем любая другая, иллюстрирует этот факт. Мало кто будет отрицать, что галло-римляне пятого и шестого веков, хотя и были покоренной расой, были значительно выше в плане морали, чем их героические завоеватели. [42] Взятые индивидуально, они часто не уступали последним в мужестве и военной добродетели. [43] Смешение двух рас в течение восьмого, девятого и десятого веков снизило стандарт морали среди всей нации до позорного уровня. В три последующих столетия картина снова проясняется. И все же этот период сравнительного света сменился темными сценами четырнадцатого и пятнадцатого веков, когда тирания и разврат буйствовали по всей земле и заражали все классы общества, не исключая духовенства; когда дворяне грабили своих вассалов, а простонародье продавало свою страну иностранному врагу. Этот период, столь выдающийся полным отсутствием патриотизма и всякого честного чувства, был решительно периодом распада; государство было потрясено до самого своего основания и, казалось, готово похоронить под своими руинами столько стыда и бесчестия. Но кризис прошел; иностранные и внутренние враги были побеждены; механизм управления реконструирован на более твердой основе; состояние общества улучшилось. Несмотря на свои кровавые безумства, шестнадцатый век меньше бесчестит анналы нации, чем его предшественники, и он сформировал переходный период к веку тех чистых и вечно блестящих светил, Фенелона, Боссюэ, Монтозье и других. Этот период, опять же, сменился пороками регентства и ужасами Революции. С того времени мы были свидетелями почти невероятных колебаний общественной морали каждое десятилетие лет.

Я изложил все вкратце и лишь указал на наиболее заметные перемены. Чтобы сделать это должным образом, а тем более углубиться в детали, потребовалось бы гораздо больше места, чем позволяют рамки и замысел этой работы. Но я полагаю, что сказанного мною достаточно, чтобы показать: упадок общественной нравственности, хотя и является всегда большим злом, зачастую представляет собой зло преходящее, недуг, который может быть излечен или который излечивается сам собой, а потому не может быть единственной причиной гибели нации, хотя и способен ускорить катастрофу.

Упадок общественной нравственности тесно связан с другим злом, которое называют одной из причин падения империй. Замечено, что слава Афин и Рима померкла примерно в то же время, когда они отказались от своих национальных верований. Однако это единственные примеры такого совпадения, которые можно привести. Религия Зороастра никогда не процветала в Персидской империи так, как во время ее падения. Тир, Карфаген, Иудея, Мексиканская и Перуанская империи погибли в тот самый момент, когда они с величайшим рвением и преданностью прильнули к своим алтарям. Более того, я не верю, что даже в Афинах и Риме древнее вероучение было оставлено до того дня, когда оно было заменено в каждой совести полным торжеством христианства. Я твердо убежден, что, политически говоря, безрелигиозность никогда не существовала ни у одного народа и что никто никогда не отказывался от веры своих предков, кроме как в обмен на другую. Иными словами, никогда не существовало такого понятия, как религиозное междуцарствие. Галльский Тевтат уступил место Юпитеру римлян; поклонение Юпитеру, в свою очередь, было заменено христианством. Правда, в Афинах, незадолго до времен Перикла, и в Риме, ближе к эпохе Сципионов, в высших классах стало модным сначала рассуждать на религиозные темы, затем сомневаться в них и, наконец, вовсе не верить в них, гордясь своим скептицизмом. Но хотя многие разделяли чувства древнего «вольнодумца», который вызывал авгуров посмотреть друг на друга, не смеясь, этот скептицизм никогда не находил почвы среди народных масс.

Аспазия на своих вечерних приемах и Лелий среди своих приближенных могли высмеивать религиозные догматы своей страны и забавляться за счет тех, кто в них верил. Но в обе эти эпохи, самые блестящие в истории Греции и Рима, было бы крайне опасно выражать подобные чувства публично. Неосторожность его возлюбленной едва не стоила дорого самому Периклу, и слез, которые он пролил перед судом, было недостаточно, чтобы спасти прекрасную скептически настроенную женщину. Поэты того времени, Аристофан, Софокл, а впоследствии Эсхил, считали необходимым, каковы бы ни были их личные взгляды, льстить религиозным представлениям масс. Весь народ считал Сократа нечестивым новатором и предал бы смерти Анаксагора, если бы не настойчивое заступничество Перикла. Философские и скептические теории не проникли в массы и в более поздний период. Никогда и ни в какое время они не выходили за пределы круга элегантных и утонченных людей. Можно возразить, что мнение остальных — ремесленников, торговцев, сельского населения, рабов и т. д. — не имело большого значения, поскольку они не оказывали влияния на политику государства. Если это было так, то почему до последнего вздоха язычества было необходимо сохранять его храмы и оплачивать иерофантов? Почему люди, самые выдающиеся и просвещенные, самые скептические в своих религиозных взглядах, не только облачались в жреческие одежды, но даже опускались до исполнения самых отталкивающих обязанностей народного культа? Ежедневный читатель Лукреция [44] должен был выкраивать часы досуга от всепоглощающей политической игры, чтобы сочинить трактат о гаруспициях. Я имею в виду первого Цезаря [45]. И все его преемники, вплоть до Константина, были вынуждены соединять понтификальное достоинство с императорским. Даже сам Константин, хотя как христианский государь он имел гораздо больше причин для неприязни к такой должности, чем любой из его предшественников, был вынужден пойти на компромисс с все еще могущественной древней религией нации [46]. Это ясное доказательство преобладания народных настроений над мнением высших и более просвещенных классов. Они могли взывать к разуму и здравому смыслу против нелепостей масс, но последние не хотели и не могли отказаться от одной веры, пока не приняли другую, подтверждая старую истину, что в делах этого мира положительное всегда берет верх над отрицательным. Народные настроения были настолько сильны, что в третьем веке они в некоторой степени заразили даже высшие классы и вызвали среди них серьезную религиозную реакцию, которая не утихала до самого окончательного торжества христианства. Революция идей, которая постепенно распространила истинную религию среди всех классов, весьма интересна, и, возможно, будет не совсем неуместно для моей темы указать на основные причины, которые ее вызвали.

На поздних этапах существования Римской империи армии приобрели такой чрезмерный политический вес, что все правительственные чиновники, от императора, который неизбежно ими избирался, до самого мелкого губернатора округа, вышли из их рядов. Они происходили из тех народных масс, о чьей страстной привязанности к своей вере я уже говорил, и, достигнув своих высоких постов, вступали в контакт с прежними правителями страны, старыми знатными фамилиями, муниципальными сановниками городов, фактически с теми классами, которые гордились скептической литературой и находили в ней удовольствие. Поначалу между последними и реальными правителями государства, которых они охотно сочли бы выскочками, если бы осмелились, существовала враждебность. Но поскольку тон задавал двор, а все младшие военачальники были, по большей части, набожными и фанатичными, скептики были вынуждены скрывать свои истинные чувства, а философы принялись изобретать системы, чтобы примирить рационалистические теории с государственной религией. Это возрождение языческого благочестия стало причиной большинства преследований. Сельское население, которое позволяло атеистам оскорблять свою веру до тех пор, пока высшие классы господствовали над ними, теперь, когда имперская демократия свела всех к одному уровню, жаждало мести; но, ошибившись в выборе жертв, они направили свою ярость против христиан. Настоящими скептиками были такие люди, как царь Агриппа, который желает послушать святого Павла [47] из простого любопытства; который слушает его, спорит с ним, считает его глупцом, но даже не думает преследовать его за то, что тот расходится с ним во мнениях; или историк Тацит, который, хотя и полон презрения к верующим в новую религию, винит Нерона за его жестокость по отношению к ним.

Агриппа и Тацит были языческими скептиками. Диоклетиан был политиком, который уступил требованиям разъяренной толпы. Деций и Аврелиан были фанатиками, подобно массам, которыми они правили и из которых вышли.

Даже после того, как христианская религия стала государственной, какие огромные трудности возникали при попытке привлечь массы в ее лоно! Настолько безнадежной в некоторых местах была борьба с местными божествами, что во многих случаях обращение было скорее результатом ловкости, чем эффектом убеждения. Гений святых распространителей нашей религии был сведен к изобретению благочестивых обманов. Божествам рощ, полей и источников по-прежнему поклонялись, но под именами святых, мучеников и Девы Марии. После того как эти почести некоторое время направлялись не по назначению, они в конечном итоге находили верный путь. И все же такова упорство, с которым массы цепляются за однажды принятую веру, что следы этого остаются и по сей день. В сельских приходах Франции до сих пор встречаются языческие суеверия, которые тревожат благочестие и бросают вызов усилиям священника. В католической Бретани еще в последние столетия епископ тщетно пытался отговорить свою паству от поклонения каменному идолу. Грубое изображение было брошено в воду, но спасено его упрямыми почитателями; и потребовалась помощь военных, чтобы разбить его на куски. Такова была и такова есть долговечность язычества. Поэтому я заключаю, что ни один народ, ни в древние, ни в современные времена, никогда не отказывался от своей религии, не приняв должным и искренним образом другую, и что, следовательно, никто никогда не оказывался ни на мгновение в состоянии безрелигиозности, которая могла бы стать причиной его гибели.

Отрицая разрушительные последствия фанатизма, роскоши и безнравственности, а также политическую возможность безрелигиозности, я теперь перейду к последствиям плохого управления. Эта тема вполне заслуживает отдельной главы.

ГЛАВА III.

ВЛИЯНИЕ ПРАВИТЕЛЬСТВА НА ДОЛГОВЕЧНОСТЬ НАЦИЙ.

Определение плохого управления — Афины, Китай, Испания, Германия, Италия и т. д. — Само по себе не является достаточной причиной для гибели наций.

Я осознаю трудность задачи, которую взял на себя, пытаясь утвердить истину, которую многие из моих читателей сочтут простым парадоксом. То, что хорошие законы и хорошее правительство оказывают прямое и мощное влияние на благополучие и процветание нации, является неоспоримым фактом, в чем я полностью убежден; но я думаю, что история доказывает, что они не являются абсолютными условиями существования общества; или, иными словами, что их отсутствие не обязательно ведет к гибели. Нации, как и отдельные люди, часто становятся жертвами страшных болезней, которые не оставляют внешних следов разрушения внутри и которые, хотя и опасны, не всегда смертельны. Действительно, если бы это было так, немногие сообщества пережили бы первые несколько лет своего формирования, ибо именно в этот период правительство является худшим, законы — наиболее несовершенными и наименее соблюдаемыми. Но здесь сравнение между политическим телом и человеческим организмом заканчивается, ибо в то время как последний больше всего боится нападения болезни в младенчестве, первый легко преодолевает ее в этот период. История дает бесчисленные примеры успешной борьбы молодых сообществ с самыми грозными и разрушительными политическими бедами, из которых нет ничего хуже, чем плохо продуманные законы, применяемые репрессивным или небрежным образом [48].

Давайте сначала определим, что мы понимаем под плохим управлением. Разновидности этого зла так же разнообразны, как нации, страны и эпохи. Перечислить их все невозможно. И все же, классифицировав их по четырем основным категориям, мы упустим лишь немногие разновидности.

Правительство является плохим, когда оно навязано иностранным влиянием. Афины испытали это зло при тридцати тиранах. И все же они сбросили ненавистное иго, и патриотизм, вместо того чтобы угаснуть, обрел новую силу благодаря угнетению.

Правительство является плохим, когда оно основано на абсолютном и безусловном завоевании. Почти вся территория Франции в XIV веке стонала под владычеством Англии. Испытание было пройдено, и нация вышла из него более могущественной и блестящей, чем прежде. Китай был захвачен и покорен монгольскими ордами. Они были изгнаны с его территорий, предварительно претерпев своеобразную трансформацию. Затем он попал в руки маньчжурских завоевателей, но хотя они уже исчисляют годы своего правления столетиями, сейчас они находятся накануне той же участи, что и их монгольские предшественники.

Правительство особенно плохо, когда принципы, на которых оно основывалось, игнорируются или забываются. Такова была судьба испанской монархии. Она основывалась на военном духе нации и на ее муниципальной свободе и пришла в упадок вскоре после того, как об этих принципах стали забывать. Невозможно представить себе большую политическую дезорганизацию, чем та, которую представляла эта страна. Нигде власть суверена не была более номинальной и презираемой; нигде духовенство не подвергалось более суровой критике. Сельское хозяйство и промышленность, следуя тому же нисходящему импульсу, также были вовлечены в национальный маразм. И все же Испания, на которую многие отчаялись, в тот момент, когда ее звезда, казалось, заходила навсегда, подала славный пример героического и успешного сопротивления армиям того, кто до сих пор не встречал преград на своем пути завоеваний. С тех пор лучший дух нации был пробужден, и в настоящее время, вероятно, нет европейского государства с более многообещающими перспективами и более сильной жизнеспособностью [49].

Правительство также очень плохо, когда своими институтами оно санкционирует антагонизм либо между верховной властью и нацией, либо между различными классами, из которых она состоит. Так было в Средние века, когда короли Франции и Англии воевали со своими крупными вассалами, а крестьяне находились в постоянной вражде с лордами. В Германии первыми последствиями свободы мысли были гражданские войны гуситов, анабаптистов и других сектантов. Италия в более отдаленный период была настолько раздираема разделением верховной власти, за которую боролись император, папа, дворяне и муниципалитеты, что массы, не зная, кому подчиняться, во многих случаях заканчивали тем, что не подчинялись никому. И все же посреди всех этих бедствий итальянская национальность не погибла. Напротив, ее цивилизация никогда не была более блестящей, ее промышленность никогда не была более продуктивной, ее иностранное влияние никогда не было более значительным.

Если сообщества пережили такие страшные политические бури, нельзя сказать, что гибель нации является необходимой причиной плохого управления. Кроме того, мудрые и счастливые правления редки в истории каждой нации; и эти немногие не всеми считаются таковыми. Историки не единодушны в своих похвалах Елизавете, и не все они считают правление Вильгельма и Марии эпохой процветания для Англии. Поистине, эта наука государственного управления, самая высокая и самая сложная из всех, настолько несоразмерна способностям человека [50], и столь различны мнения о ней, что у наций рано и часто появляются возможности научиться приспосабливаться к плохому управлению, которое в своих худших формах все же предпочтительнее анархии. Это хорошо доказанный факт, который даже поверхностное изучение истории ясно продемонстрирует, что сообщества часто погибают при лучшем правительстве из длинной череды тех, что были до него [51].

ГЛАВА IV.

ОПРЕДЕЛЕНИЕ СЛОВА ДЕГЕНЕРАЦИЯ — ЕЕ ПРИЧИНА.

Скелетная история нации — Происхождение каст, дворянства и т. д. — Жизнеспособность наций не обязательно угасает от завоевания — Китай, Индостан — Постоянство их своеобразных цивилизаций.

Если дух предыдущих страниц был хоть сколько-нибудь понят, то станет ясно, что я далек от того, чтобы считать эти великие национальные недуги — плохое управление, фанатизм, безрелигиозность и безнравственность — простыми пустяковыми случайностями, не имеющими влияния или значения. Напротив, я искренне сочувствую сообществу, пораженному такими бичами, и считаю, что никакие усилия не могут быть направлены неверно, если они стремятся смягчить или устранить их. Но я повторяю, что если только эти дезорганизующие элементы не привиты к другому, более разрушительному принципу, если только они не являются следствием большего, хотя и скрытого зла, мы можем быть уверены, что их разрушения не фатальны и что общество после более или менее продолжительного периода страданий вырвется из их оков, возможно, с обновленной силой и молодостью.

Приведенные мною примеры кажутся мне убедительными; их число при необходимости можно было бы увеличить до бесконечности. Но уже укрепилось убеждение, что это лишь вторичные беды, которым до сих пор придавалось чрезмерное значение, и что закон, управляющий жизнью и смертью обществ, должен быть найден в другом месте и глубже. Признано, что зародыш разрушения присущ самой конституции сообществ; что до тех пор, пока он остается скрытым, внешние опасности мало пугают; но когда он достигает полного роста и зрелости, нация должна умереть, даже если она окружена самыми благоприятными обстоятельствами, точно так же, как загнанный конь падает, каким бы гладким ни был путь.

Дегенерация — вот имя, данное этой причине распада. Этот взгляд на вопрос был большим шагом к истине, но, к сожалению, он не пошел дальше; первая трудность оказалась непреодолимой. Термин был, безусловно, правильным, этимологически и во всех других отношениях, но как быть с определением? Говорят, что народ дегенерировал, когда им плохо управляют, когда он злоупотребляет своими богатствами, когда он фанатичен или безрелигиозен; короче говоря, когда он утратил характерные добродетели своих предков. Это предрешение вопроса. Таким образом, сообщества поддаются бремени социальных и политических бедствий только тогда, когда они дегенерируют, и они дегенерируют только тогда, когда преобладают такие бедствия. Этот круговой аргумент не доказывает ничего, кроме малого прогресса, достигнутого до сих пор в науке национальной биологии. Я охотно признаю, что нации погибают от дегенерации и ни от какой другой причины; именно в этом жалком состоянии иностранные нападения становятся для них фатальными, ибо тогда они больше не обладают силой защитить себя от превратностей судьбы или оправиться от ее ударов. Они умирают, потому что, подвергаясь тем же опасностям, что и их предки, они не обладают теми же силами для их преодоления. Повторяю, термин дегенерация правилен; но необходимо определить его, придать ему реальный и осязаемый смысл. Необходимо сказать, как и почему эта сила, эта способность преодолевать окружающие опасности утрачиваются. До сих пор мы довольствовались простым словом, но сама вещь остается столь же малоизвестной, как и прежде [52]. Шаг вперед я попытаюсь сделать.

На мой взгляд, нация дегенерирует, когда кровь ее основателей больше не течет в ее жилах, а постепенно ухудшается в результате последовательных иностранных примесей; так что нация, сохраняя свое первоначальное имя, больше не состоит из тех же элементов. Ослабление первоначальной крови сопровождается изменением первоначальных инстинктов или способов мышления; новые элементы утверждают свое влияние, и когда они однажды обретают полное и всецелое преобладание, дегенерацию можно считать завершенной. С последним остатком первоначального этнического принципа угасает жизнь общества и его цивилизация. Массы, которые составляли его, с тех пор не имеют отдельного, независимого, социального и политического существования; они притягиваются к различным центрам цивилизации и пополняют ряды новых обществ, имеющих новые инстинкты и новые цели.

Пытаясь утвердить эту теорему, я сталкиваюсь с вопросом, который включает в себя решение гораздо более сложной проблемы, чем любая, к которой я до сих пор подходил. Этот вопрос, столь важный по своим последствиям, заключается в следующем:

Существует ли в действительности серьезное и ощутимое различие в способностях и внутренней ценности различных ветвей человеческого рода?

Ради ясности я выдвину a priori, что это различие существует. Тогда остается показать, как этнический характер нации может претерпеть такое полное изменение, которое я обозначаю термином дегенерация.

Физиологи утверждают, что человеческое тело подвержено постоянному износу, который вскоре разрушил бы всю машину, если бы не новые частицы, которые постоянно принимают форму и место старых. Говорят, что это изменение происходит настолько быстро, что за несколько лет весь каркас обновляется, а материальная идентичность индивида меняется. То же самое, в значительной степени, можно сказать и о нациях, только если индивид всегда сохраняет определенное сходство формы и черт, то черты нации подвержены бесчисленным и постоянно меняющимся изменениям. Давайте возьмем нацию в тот момент, когда она обретает политическое существование и начинает играть роль на великой сцене мирового театра. В ее эмбриональном состоянии мы называем ее племенем.

Самым простым и естественным политическим институтом является институт племен. Это единственная форма правления, известная грубым и диким народам. Цивилизация — это результат великой концентрации мощных физических и интеллектуальных сил [53], что в малых и разрозненных фрагментах невозможно. Первым шагом к ней, следовательно, является, несомненно, объединение нескольких племен путем союза или завоевания. Такое слияние — это то, что мы называем нацией или империей. Я думаю, что это допускает легкую демонстрацию того, что по мере того, как человеческая семья наделена способностью к интеллектуальному прогрессу, она проявляет тенденцию к расширению круга своего влияния и господства. Напротив, там, где эта способность слаба или отсутствует, мы находим население, подразделенное на бесчисленные мелкие фрагменты, которые, хотя и находятся в постоянном столкновении, остаются навсегда обособленными и изолированными. Более сильные могут истреблять более слабых, но постоянное завоевание никогда не предпринимается; грабительские набеги — единственная цель и весь масштаб войны. Это случай с туземцами Полинезии, многих частей Африки и арктических регионов. И их застойное состояние нельзя приписать местным или климатическим причинам. Мы видели такие жалкие орды, обитающие одинаково как в умеренных, так и в жарких или холодных зонах; на плодородных прериях и в бесплодных пустынях; на берегах рек и побережьях, так же как и во внутренних регионах. Следовательно, это должно быть основано на врожденной неспособности к прогрессу. Чем более цивилизуема раса, тем сильнее тенденция к агрегации масс. Сложные политические организации — это не столько следствие, сколько причина цивилизации [54]. Племя с превосходными интеллектуальными и физическими данными вскоре понимает, что для увеличения своей мощи и процветания оно должно заставить своих соседей войти в сферу своего влияния. Там, где мирные средства не помогают, прибегают к войне. Территории завоевываются, устанавливается деление на классы между победоносной и покоренной расой; одним словом, нация появилась на театре истории. Импульс будучи однажды дан, она не остановится на полпути в карьере завоеваний. Если мудрость и умеренность господствуют в ее советах, следы ее армий не будут отмечены бессмысленным разрушением и кровопролитием; памятники, институты и нравы покоренных будут уважаться; высшие творения займут место старых, где изменения необходимы и полезны; — будет сформирована великая империя [55]. Поначалу, и, возможно, долгое время, победители и побежденные будут оставаться разделенными и отличными друг от друга. Но постепенно, по мере того как гордость завоевателя становится менее навязчивой, а горечь поражения забывается побежденными; по мере того как узы общего интереса становятся сильнее, пограничная линия между ними стирается. Политика, страх или естественная справедливость побуждают хозяев к уступкам; происходят межрасовые браки, и с течением времени различные этнические элементы смешиваются, и разные нации, составляющие государство, начинают считать себя единым целым. Это общая история возникновения всех империй, записи о которых дошли до нас [56]. Низшая раса, попадая в руки энергичных хозяев, таким образом призывается разделить судьбу, к которой в одиночку она была бы неспособна. Вспомните саксов после нормандского завоевания [57]. Но если существует решительное неравенство в способностях двух рас, их смешение, хотя и облагораживает низшую, ухудшает высшую; возникает новая раса, низшая по сравнению с одной, хотя и высшая по сравнению с другой, и, возможно, обладающая особыми качествами, неизвестными ни одной из них. Модификация этнического характера нации, однако, на этом не заканчивается.

Каждое новое приобретение территории, путем завоевания или договора, приносит добавление иностранной крови. Богатство и великолепие великой империи привлекают толпы чужеземцев в ее столицу, крупные внутренние города или морские порты. Помимо того факта, что завоевательная раса — та, которая основывает империю, поддерживает и оживляет ее — в большинстве случаев уступает по численности массам, которые она покорила и ассимилировала; заметная роль, которую она играет в делах государства, делает ее более непосредственно подверженной фатальным результатам битв, проскрипций и восстаний [58]. В некоторых случаях также случается, что субстрат коренного населения удивительно плодовит — вспомните кельтов и славян. Рано или поздно, следовательно, завоевательная раса поглощается массами, которые ее энергия и превосходство объединили. Сами материалы, из которых она воздвигла свое великолепие и на которых основала свою силу, в конечном итоге становятся средствами ее слабости и разрушения. Но цивилизация, которую она развила, может просуществовать ограниченный период. Импульс движения вперед, однажды переданный массе, будет еще некоторое время двигать ее, но его сила постоянно убывает. Нравы, законы и институты остаются, но дух, который их оживлял, улетучился; безжизненное тело все еще демонстрирует видимые симптомы жизни и, возможно, даже растет, но реальная сила ушла; здание вскоре начинает шататься, при малейшем столкновении оно рассыплется и похоронит под своими руинами цивилизацию, которую оно развило.

Если это определение дегенерации будет принято, а ее последствия признаны, проблема взлета и падения империй больше не представляет никакой трудности. Нация живет до тех пор, пока она сохраняет этнический принцип, которому обязана своим существованием; с этим принципом она теряет primum mobile своих успехов, своей славы и своей цивилизации: она должна, следовательно, исчезнуть со сцены истории. Кто может сомневаться, что если бы Александру противостояли настоящие персы, люди арийского корня, которых Кир вел к победе, исход битвы при Арбелах был бы совсем иным. Или если бы Рим в своем упадке обладал солдатами и сенаторами, подобными тем, что были во времена Фабия, Сципиона и Катона, стала бы она такой легкой добычей для варваров Севера?

Будет возражено, что даже если бы целостность первоначальной крови осталась нетронутой, пришло бы время, когда они нашли бы своих хозяев. Они поддались бы под серией хорошо скоординированных атак, долго продолжающимся подавляющим давлением или просто из-за случайностей проигранной битвы. Политическое здание могло быть разрушено таким образом, но не цивилизация, не социальная организация. Вторжение и поражение были бы неудачами, печальными, конечно, но не неисправимыми. Нет недостатка в фактах, подтверждающих это утверждение.

В современные времена китайцы пережили два полных завоевания. В каждом случае они навязывали свои нравы и свои институты завоевателям; они дали им много, а получили взамен мало. Первые захватчики, претерпев это изменение, были изгнаны; та же участь сейчас угрожает вторым [59]. В этом случае побежденные были интеллектуально и численно выше своих победителей. Я упомяну другой случай, когда победители, хотя и интеллектуально выше, не обладают достаточной численной силой, чтобы трансформировать интеллектуальный и моральный характер побежденных.

Политическое господство британцев в Индостане совершенно, однако они оказывают мало или вообще не оказывают морального влияния на массы, которыми управляют. Все, чего может добиться предельное напряжение их власти над страхами своих подданных, — это внешнее подчинение. Представления индуса не могут быть заменены европейскими идеями — дух индусской цивилизации не может быть покорен никакой силой, какой бы великой она ни была, закона. Политические формы могут меняться и меняются, не затрагивая существенно основу, на которой они покоятся; Хайдарабад, Лахор и Дели могут перестать быть столицами: индусское общество будет существовать, тем не менее. Должно прийти время, рано или поздно, когда Индия обретет отдельное политическое существование и публично провозгласит те свои собственные законы, которым она сейчас тайно подчиняется или в обладании которыми она молчаливо оставлена.

Простая случайность завоевания не может уничтожить принцип жизнеспособности в народе. В лучшем случае она может на время приостановить внешние проявления этой жизнеспособности и лишить ее внешних почестей. Но до тех пор, пока кровь и, следовательно, культура нации демонстрируют достаточно сильные следы инициаторской расы, эта нация существует; и имеет ли она дело, как китайцы, с завоевателями, которые превосходят только материально; или, как индусы, она ведет борьбу терпения против расы, гораздо более превосходящей во всех отношениях; эта нация может быть уверена в своем будущем — независимость однажды забрезжит для нее. Напротив, когда нация полностью исчерпала инициаторский этнический элемент, поражение — это верная смерть; она исчерпала срок существования, который даровало ей Небо — ее судьба свершилась [60].

Я, следовательно, считаю решенным вопрос, который так часто обсуждался, о том, каков был бы результат, если бы карфагеняне, вместо того чтобы поддаться судьбе Рима, завоевали Италию. Поскольку они принадлежали к финикийской семье, корню, значительно уступающему итальянскому в политических способностях, они были бы поглощены высшей расой после победы, точно так же, как они были после поражения. Окончательный результат, следовательно, был бы тем же самым в любом случае.

Судьба цивилизаций не управляется случайностью; она не зависит от исхода битвы, удара меча, милостей или хмурых взглядов переменчивой фортуны. Самые воинственные, грозные и триумфальные нации, когда они не отличались ничем, кроме храбрости, стратегической науки и военных успехов, никогда не имели более благородной участи, чем та, чтобы учиться у своих подданных, возможно, слишком поздно, искусству жить в мире. Кельты, кочевые орды Центральной Азии — это памятные иллюстрации этой истины.

Вся моя демонстрация теперь покоится на одной гипотезе, доказательство которой я приберег для последующих глав: моральные и интеллектуальные различия различных ветвей человеческого рода.

ГЛАВА V.

МОРАЛЬНОЕ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЕ РАЗНООБРАЗИЕ РАС НЕ ЯВЛЯЕТСЯ РЕЗУЛЬТАТОМ ПОЛИТИЧЕСКИХ ИНСТИТУТОВ.

Антипатия рас — Результаты их смешения — Научная аксиома абсолютного равенства людей, но лишь расширение политической — Ее ошибочность — Всеобщее убеждение в неравной одаренности рас — Моральное и интеллектуальное разнообразие рас не объясняется институтами — Местные институты являются выражением народных настроений; когда они иностранные и заимствованные, они никогда не процветают — Иллюстрации: Англия и Франция — Римская империя — Европейские колонии — Сандвичевы острова — Сан-Доминго — Иезуитские миссии в Парагвае.

Идея врожденного и постоянного различия в моральных и умственных способностях различных групп человеческого вида является одним из самых древних, а также повсеместно принятых мнений. За немногими исключениями, и то в основном в наше время, она составляла основу почти всех политических теорий и была фундаментальной максимой правления каждой нации, большой или малой. Предрассудки страны не имеют другой причины; каждая нация верит в свое превосходство над соседями, и очень часто разные части одной и той же нации относятся друг к другу с презрением. Похоже, существует инстинктивная антипатия между различными расами и даже между подразделениями одной и той же расы, от которой никто не свободен полностью, но которая действует с наибольшей силой у наименее цивилизованных или наименее цивилизуемых. Мы видим это в характерной подозрительности и враждебности дикаря; в изоляции от иностранного влияния и общения китайцев и японцев; в различных различиях, основанных на рождении в более цивилизованных сообществах, таких как касты, сословия дворянства и аристократические привилегии [61]. Даже общая религия не может погасить наследственную неприязнь араба [62] к турку, курда к несторианцу Сирии; или горькую враждебность мадьяра и славянина, которые, не смешиваясь, населяли одну и ту же страну веками. Но по мере того как различные типы теряют свою чистоту и смешиваются, эта враждебность расы ослабевает; максима абсолютного и постоянного неравенства сначала обсуждается, затем ставится под сомнение. Человек смешанной расы или касты не будет склонен признавать неравенство в своем двойном происхождении. Превосходство определенных типов и их последующие претензии на господство находят меньше сторонников. Это господство клеймится как тираническая узурпация власти [63]. Смешение каст порождает политическую аксиому о том, что все люди равны и, следовательно, имеют право на одни и те же права. Действительно, поскольку больше нет никаких четких наследственных классов, никто не может справедливо претендовать на превосходство заслуг и привилегий. Но это утверждение, которое верно только там, где произошло полное слияние, применяется ко всему человеческому роду — ко всем настоящим, прошлым и будущим поколениям. Политическая аксиома равенства, которая, подобно мешку Эола, содержит столько бурь, вскоре сопровождается научной. Говорят — и чем более гетерогенны этнические элементы нации, тем шире распространяется эта теория, — что «все ветви человеческой семьи наделены интеллектуальными способностями одной и той же природы, которые, хотя и находятся на разных стадиях развития, все одинаково восприимчивы к улучшению». Это, возможно, не точная формулировка, но, безусловно, смысл. Таким образом, гурон при надлежащей культуре мог бы стать равным англичанину и французу. Почему же тогда, спросил бы я, он никогда, в течение столетий, не изобрел искусство книгопечатания и не применил силу пара; почему среди воинов его племени никогда не появлялся Цезарь или Карл Великий, среди его бардов и знахарей — Гомер или Гиппократ?

На эти вопросы обычно отвечают, выдвигая влияние климата, местных обстоятельств и т. д. Остров, говорят, никогда не может быть театром великих социальных и политических событий в той же мере, что и континент; туземцы южного климата не проявят энергии тех, кто с севера; морские побережья и крупные судоходные реки будут способствовать цивилизации, которая никогда не могла бы процветать во внутреннем регионе; — и многое другое в том же духе. Но все эти остроумные и правдоподобные гипотезы опровергаются фактами. Одна и та же почва и один и тот же климат посещались попеременно варварством и цивилизацией. Деградировавший феллах опален тем же солнцем, которое когда-то жгло могущественного жреца Мемфиса; ученый профессор Берлина читает лекции под тем же суровым небом, которое было свидетелем страданий дикого финна.

Что наиболее любопытно, так это то, что, хотя вера в равенство может влиять на институты и нравы, нет ни одной нации, ни одного человека, который не отдавал бы дань уважения противоположному чувству. Кто не слышал о характерных чертах француза, немца, испанца, англичанина, русского. Один называется живым и изменчивым, но храбрым; другой — трезвым и задумчивым; третий известен своей серьезностью; четвертый известен своей холодностью и сдержанностью, и своей жаждой наживы; пятый, напротив, печально известен безрассудными тратами. Я не буду высказывать никакого мнения о точности этих различий, я лишь указываю на то, что они делаются ежедневно и принимаются по общему согласию. То же самое делалось во все времена. Римлянин Италии отличал римлянина Греции эпитетом Græculus и приписывал ему как характерные особенности отсутствие мужества и хвастливую болтливость. Он смеялся над колонистом Карфагена, которого претендовал узнавать среди тысяч по его сутяжному духу и недобросовестности. Александрийцы слыли коварными, наглыми и мятежными. И все же доктрина равенства была так же повсеместно принята среди римлян того периода, как и среди нас самих. Если, следовательно, различные нации проявляют столь разные качества; если одни жаждут войны и славы; другие — любители своего покоя и комфорта, то из этого следует, что их судьбы должны быть очень разными. Сильнейшие будут играть в великой трагедии истории роли королей и героев, более слабые будут довольствоваться более скромными ролями.

Я не верю, что изобретательность нашего времени преуспела в примирении повсеместно принятой веры в особый характер каждой нации с не менее общим убеждением, что все они равны. И все же это противоречие весьма вопиюще, тем более что его сторонники не отстают в восхвалении превосходства англосаксов Северной Америки над всеми другими нациями того же континента. Правда, они приписывают это превосходство влиянию политических институтов. Но они вряд ли будут оспаривать характерную способность соотечественников Пенна и Вашингтона устанавливать везде, куда бы они ни пошли, либеральные формы правления и их еще более ценную способность сохранять их, когда они однажды установлены. Не является ли это очень высокой прерогативой, отведенной этой ветви человеческого рода? тем более ценной, что так мало групп, когда-либо населявших земной шар, обладали ею.

Я знаю, что мои оппоненты не позволят мне легко одержать победу. Они будут возражать мне огромной мощью нравов и институтов; они покажут мне, насколько дух правительства, своей присущей и непреодолимой силой, влияет на развитие нации; насколько сильно будет отличаться ее прогресс, когда он поощряется свободой или подавляется деспотизмом. Этот аргумент, однако, никоим образом не опровергает мою позицию.

Политические институты могут иметь только два происхождения: либо они исходят от народа, который должен ими управляться, либо они являются изобретением иностранной нации, которой они навязываются или у которой они копируются.

В первом случае институты обязательно формируются на основе инстинктов и потребностей народа; и если из-за небрежности или невежества они в чем-то несовместимы с ними, такие дефекты вскоре будут устранены или исправлены. В каждом независимом сообществе можно сказать, что закон исходит от народа; ибо хотя они, по-видимому, не имеют власти провозглашать его, он не может быть применим к ним, если он не согласуется с их взглядами и чувствами: он должен быть отражением национального характера [64]. Мудрый законодатель, чьим превосходным гением его соотечественники, кажется, обязаны исключительно, лишь дал голос потребностям и желаниям всех. Простой теоретик, подобный Драконту, находит свой кодекс мертвой буквой, обреченной вскоре уступить место институтам более рассудительного философа, который дал бы своим соотечественникам «не лучшие законы из возможных, а только такие, которые они были способны принять». Когда Карл I, ведомый роковыми советами графа Страффорда, попытался обуздать английскую нацию под игом абсолютизма, король и министр ступали по кровавой трясине теорий. Но когда Фердинанд Католик приказал провести те ужасные, но в тогдашнем состоянии нации политически необходимые преследования испанских мавров, или когда Наполеон восстановил религию и власть во Франции и польстил военному духу нации — оба эти властителя правильно поняли гений своих подданных и строили на твердом и практическом фундаменте.

Ложные институты, часто красивые на бумаге, — это те, которые не соответствуют национальным добродетелям или недостаткам и, следовательно, непригодны для страны, хотя, возможно, вполне применимы и весьма полезны в соседнем государстве. Такие институты, даже если бы они были заимствованы из законодательства ангелов, не принесли бы ничего, кроме раздора и анархии. Другие, напротив, которых теоретик будет избегать, а моралист порицать во многих пунктах, или, возможно, во всем, могут быть наиболее приспособлены к сообществу. Ликург не был теоретиком; его законы были в строгом соответствии с духом и нравами его соотечественников [65]. Дорийцы Спарты были малочисленны, доблестны и алчны; ложные институты сделали бы их лишь мелкими злодеями — Ликург превратил их в героических разбойников [66].

Влияние законов и политических институтов, безусловно, очень велико; они сохраняют и укрепляют гений нации, определяют ее цели и помогают их достичь; но хотя они могут развивать силы, они не могут создать их там, где они еще не существуют. Они сначала получают свой отпечаток от нации, а затем возвращаются и подтверждают его. Иными словами, именно нация формирует законы, прежде чем законы, в свою очередь, могут сформировать нацию. Еще одним доказательством этого факта являются изменения и модификации, которые они претерпевают с течением времени.

Я уже сказал выше, что по мере того, как нации продвигаются в цивилизации и расширяют свою территорию и власть, их этнический характер и вместе с ним их инстинкты претерпевают постепенное изменение. Новые нравы и новые тенденции преобладают и вскоре порождают серию модификаций, тем более частых и радикальных, чем больше приток крови и чем полнее слияние.

Англия, где этнические изменения были медленнее и менее значительны, чем в любой другой европейской стране, сохраняет по сей день основу социальной системы XIV и XV веков. Муниципальная организация времен Плантагенетов и Тюдоров процветает почти во всей своей древней силе. Существует то же участие дворянства в правительстве и тот же способ формирования этого дворянства; то же уважение к древним фамилиям, соединенное с признанием тех, чьи заслуги возвышают их над своим классом. Со времени восшествия на престол Якова I, и еще больше со времени унии в правление королевы Анны, действительно наблюдался приток шотландской и ирландской крови; иностранные нации также, хотя и незаметно, внесли свой вклад в смешение; изменения, следовательно, стали более частыми в последнее время, но пока не затронули первоначальный дух конституции.

Во Франции этнические элементы гораздо более многочисленны, а их смеси более разнообразны; и там неоднократно случалось, что главная власть государства внезапно переходила из рук одной расы в руки другой. Поэтому в социальной и политической системе произошли скорее изменения, чем модификации; и изменения были резкими или радикальными в той мере, в какой эти расы были более или менее несхожими. До тех пор, пока север Франции, где преобладал германский элемент, преобладал в политике страны, ткань феодализма, или, скорее, его бесформенные остатки, удерживали свои позиции. После изгнания англичан в XV веке провинции центра взяли на себя инициативу. Их усилия под руководством Карла VII недавно восстановили национальную независимость, и галло-римская кровь естественно преобладала в лагере и совете. С этого времени берет начало введение вкуса к военной жизни и иностранным завоеваниям, свойственного кельтской расе, и тенденция к концентрации и консолидации суверенной власти, которая характеризовала римлян. Дорога была таким образом подготовлена, следующий шаг к установлению абсолютной власти был сделан в конце XVI века аквитанскими последователями Генриха IV, у которых в жилах было еще больше римской, чем кельтской крови. Централизация власти, ставшая результатом преобладания южных популяций, вскоре дала Парижу чрезмерное преобладание и, наконец, сделала его тем, чем он является сейчас, сувереном государства. Эта великая столица, этот современный Вавилон, чье население является пестрой смесью всех самых разнообразных этнических элементов, больше не имела мотива любить или уважать какую-либо традицию или особую тенденцию, и, совершив полный разрыв с прошлым, бросила Францию в серию политических и социальных экспериментов доктрин, наиболее далеких от древних обычаев и традиционных тенденций королевства и отталкивающих для них.

Эти примеры кажутся мне достаточными, чтобы доказать, что политические институты, когда они не навязаны иностранным влиянием, принимают свою форму от национального характера не только в первую очередь, но и на протяжении всех последующих изменений. Давайте теперь рассмотрим второй случай, когда иностранный кодекс, nolens volens, навязывается нации высшей силой.

Существует мало примеров таких попыток. Действительно, они никогда не предпринимались в большом масштабе никакими по-настоящему проницательными правительствами ни в древние, ни в современные времена. Римляне были слишком политичны, чтобы предаваться таким рискованным экспериментам. Александр до них никогда не решался на это, а его преемники, убежденные либо разумом, либо инстинктом в тщетности таких усилий, довольствовались тем, что правили, подобно завоевателю Дария, над обширной мозаикой наций, каждая из которых сохраняла свои привычки, нравы, законы и административные формы и, по крайней мере до тех пор, пока сохраняла свою этническую идентичность, не походила на своих соподданных ни в чем, кроме подчинения одним и тем же фискальным и военным правилам.

Правда, среди народов, покоренных римлянами, были такие, чьи кодексы содержали обычаи, настолько глубоко противные их господам, что последние никак не могли их терпеть. Таковы были человеческие жертвоприношения друидов, которые, действительно, карались самыми суровыми наказаниями. Но римляне, при всей своей мощи, так и не смогли полностью искоренить этот варварский обряд. В Нарбонской Галлии победа была легкой, поскольку галльское население было почти полностью заменено римскими колонистами; однако более сохранившиеся племена внутренних провинций оказывали упорное сопротивление; а на полуострове Бретань, куда в IV веке британская колония завезла древние инстинкты вместе с древней кровью, население, вопреки римлянам, продолжало, то ли из патриотизма, то ли из почитания своих древних традиций, резать себе подобных на своих алтарях всякий раз, когда им удавалось ускользнуть от бдительности своих господ. Все восстания начинались с восстановления этой страшной черты национального вероучения, и даже христианство не могло полностью изгладить ее следы вплоть до долгих и напряженных усилий. Еще в XVII веке в приморских провинциях, где кимрская кровь сохранилась в чистоте, потерпевших кораблекрушение убивали, а обломки судов грабили. Эти варварские обычаи соответствовали нравам расы, которая, еще не будучи достаточно смешанной, оставалась верной своим неукротимым инстинктам.

Одной из характеристик европейской цивилизации является ее нетерпимость. Сознавая свое превосходство, мы склонны отрицать существование любой другой или, по крайней мере, рассматривать ее как эталон для всех остальных. Мы смотрим с величайшим презрением на все народы, которые находятся вне ее круга, и когда они попадают под наше влияние, мы пытаемся обратить их в наши взгляды и способы мышления. Институты, которые мы считаем хорошими и полезными, но которые убеждением не удается распространить среди народов, для чьих инстинктов они чужды, мы навязываем им силой нашего оружия. Каковы же результаты? С XVI века, когда европейский дух открытий и завоеваний проник на восток, он, по-видимому, не произвел ни малейшего изменения в нравах и образе жизни тех народов, которые он подчинил.

Я уже приводил пример Британской Индии. Все остальные европейские владения представляют собой то же самое зрелище. Аборигены Явы, хотя и полностью покоренные голландцами, еще не сделали первого шага к принятию нравов своих завоевателей. Ява и по сей день сохраняет социальные порядки времен своей независимости. В Южной Америке, где Испания веками правила с неограниченной властью, какой эффект это произвело? Древние империи, правда, больше не существуют; даже их следы почти стерты. Но в то время как туземец не поднялся до уровня своего завоевателя, последний деградировал из-за смешения крови. На Севере применялся другой метод, но с результатами столь же отрицательными; более того, в глазах филантропии — более плачевными; ибо, в то время как испанские индейцы по крайней мере увеличились в численности и даже смешались со своими господами, для краснокожих Севера контакт с англосаксонской расой стал смертью. Жалкие остатки этих несчастных племен быстро исчезают, и исчезают такими же нецивилизованными и неспособными к цивилизации, какими были их предки. В Океании справедливо то же самое наблюдение. Число аборигенов ежедневно уменьшается. Европеец может разоружить их и помешать им причинить ему вред, но изменить их он не может. Везде, где он хозяин, они больше не едят друг друга, но они наполняют себя «огненной водой», и этот новый вид скотства — все, чему они учатся от европейской цивилизации.

Существуют, правда, два правительства, созданные народами другой расы по нашим образцам: правительство Сандвичевых островов и правительство Сан-Доминго. Взгляд на эти две страны завершит доказательство тщетности любых попыток дать нации институты, не продиктованные ее собственным гением.

На Сандвичевых островах представительная система сияет во всем блеске. Мы находим там верхнюю палату, нижнюю палату, министерство, которое правит, и короля, который царствует; ничего не упущено. И все же все это лишь декорация; колесный механизм, приводящий в движение всю машину, та необходимая движущая сила — это корпус миссионеров. Только им принадлежит честь находить идеи, представлять их и проводить в жизнь, либо своим личным влиянием на своих неофитов, либо, если нужно, угрозами. Можно сомневаться, однако, не были бы миссионеры, если бы у них не было иных инструментов, кроме короля и палат, вынуждены после некоторой борьбы против неспособности своих учеников принять более прямое и, следовательно, более явное участие в управлении делами. Эта трудность устраняется созданием министерства, состоящего из европейцев или метисов. Между ними и миссионерами все общественные дела предопределены; остальное — только для вида. Король Камеамеа III, по-видимому, человек способный. Ради себя он отказался от татуировки, и хотя ему еще не удалось отговорить всех своих придворных от этой приятной практики, он наслаждается удовлетворением, видя их лица украшенными сравнительно легкими узорами. Масса нации, сельское дворянство и простой народ упорствуют в этом, как и во всех других пунктах, в древних идеях и обычаях. Тем не менее, ряд причин способствует ежедневному увеличению европейского населения островов. Близость Калифорнии делает их пунктом большого интереса для дальновидной энергии наших наций. Беглые матросы и мятежники — уже не единственные белые колонисты; купцы, спекулянты, авантюристы всех мастей собираются там в значительном количестве, строят дома и становятся постоянными поселенцами. Туземное население постепенно поглощается в смешении с белыми. Весьма вероятно, что вскоре нынешняя представительная форма правления будет заменена администрацией, состоящей из делегатов от одной или всех великих морских держав.

В одном я твердо убежден: эти привнесенные институты пустят в стране прочные корни, но день их окончательного торжества, по необходимому синхронизму, станет днем вымирания туземной расы.

На Сан-Доминго национальная независимость нетронута. Там нет миссионеров, осуществляющих абсолютный, хотя и скрытый контроль, нет иностранного министерства, правящего в европейском духе; все отдано на откуп гению и вдохновению населения. В испанской части острова это население состоит из мулатов. Я не буду говорить о них. Они, кажется, подражают в некотором роде самым простым и легким чертам нашей цивилизации. Как и все полукровки, они имеют тенденцию ассимилироваться с той ветвью своей генеалогии, которая делает им больше чести. Поэтому они способны в некоторой степени практиковать наши обычаи. Абсолютный вопрос о способности рас не может быть изучен среди них. Давайте перейдем через горный хребет, который отделяет республику Доминикана от империи Гаити.

Там мы находим институты не только похожие на наши, но и основанные на самых последних максимах нашей политической мудрости. Все, что за шестьдесят лет провозглашал голос самого утонченного либерализма в совещательных собраниях Европы, все, что писали самые ревностные друзья свободы и достоинства человека, все декларации прав и принципов нашли отклик на берегах Артибонита. Никакого следа Африки не осталось в писаных законах или официальном языке; воспоминания о земле Хама официально изглажены из каждого ума; опять же, институты полностью европейские. Давайте теперь рассмотрим, как они гармонируют с нравами.

Какой контраст! Нравы столь же развращены, столь же скотски, столь же свирепы, как в Дагомее или стране феллахов. Та же варварская любовь к украшениям в сочетании с тем же безразличием к форме; красота заключается в цвете, и если одежда ярко-красная и украшена имитацией золота, вкус мало заботится о бесполезном внимании к материалам или пригодности; а что касается чистоты, то это излишество, о котором никто не заботится. Вы желаете аудиенции у какого-нибудь высокого чиновника: вас вводят в присутствие атлетичного негра, растянувшегося на деревянной скамье, голова которого обмотана грязным, рваным платком и увенчана треугольной шляпой, обильно украшенной золотом. Общий наряд состоит из расшитого мундира (без соответствующих нижних одежд), огромной сабли и туфель. Вы беседуете с этой массой плоти и стремитесь обнаружить, какие идеи могут занимать ум под столь не обещающей внешностью. Вы находите интеллект низшего порядка в сочетании с самой дикой гордостью, которая может сравниться только со столь же глубокой и неизлечимой ленью. Если индивид перед вами открывает рот, он будет пересказывать все избитые банальности, которыми газеты утомляли вас последние полвека. Этот варвар знает их наизусть; у него совсем другие интересы, другие инстинкты; у него нет собственных идей. Он будет говорить как барон Гольбах, рассуждать как Гримм, а в глубине души у него нет серьезных забот, кроме жевания табака, питья спиртного, убийства своих врагов и задабривания своих колдунов. В остальное время он спит.

Государство разделено на две фракции, разделенные не несовместимостью политики, а цветом — негров и мулатов. Последние, несомненно, превосходят в интеллекте, как я уже отмечал в отношении доминиканцев. Европейская кровь изменила природу африканца, и в сообществе белых, с хорошими моделями, постоянно находящимися перед глазами, эти люди могли бы превратиться в полезных членов общества. Но, к сожалению, превосходство в численности в настоящее время принадлежит неграм, и они, хотя и удалены от Африки на несколько поколений, остаются такими же, как в своем родном климате. Их высшее счастье — праздность; их высший довод — убийство. Между двумя частями острова всегда царила самая сильная ненависть. История независимого Гаити — это не что иное, как длинная череда массовых убийств: массовых убийств мулатов неграми, когда последние были сильнее; негров мулатами, когда власть была в их руках. Институты, при всей их хваленой либеральности и филантропии, не приносят никакой пользы. Они спят невозмутимо и бессильно на бумаге, на которой были написаны, а дикие инстинкты населения царят безраздельно. В соответствии с законом природы, который я указал ранее, негр, принадлежащий к расе, проявляющей мало способностей к цивилизации, питает глубочайший ужас ко всем другим расам. Таким образом, мы видим, как гаитянские негры энергично изгоняют белого человека со своей территории и запрещают ему даже входить на нее; они также изгнали бы мулатов и замышляют их окончательное истребление. Враждебность к иностранцу — primum mobile их местной политики. Из-за врожденной лени расы сельское хозяйство заброшено, промышленность не известна даже по названию, торговля влачит жалкое существование; нищета препятствует росту населения, в то время как постоянные войны, восстания и военные казни постоянно его уменьшают. Неизбежным и не очень отдаленным следствием такого положения вещей является превращение в пустыню страны, чье плодородие и природные ресурсы обогащали поколения плантаторов, которая по экспорту и коммерческой активности превосходила даже Кубу.

Эти примеры Сан-Доминго и Сандвичевых островов кажутся мне убедительными. Я не могу, однако, удержаться, прежде чем окончательно оставить эту тему, от упоминания другого аналогичного факта, своеобразный характер которого значительно подтверждает мою позицию. Я имею в виду попытки иезуитских миссионеров цивилизовать туземцев Парагвая.

Эти миссионеры своим возвышенным интеллектом и самоотверженным мужеством вызывали всеобщее восхищение; и самые решительные враги их ордена никогда не отказывали им в щедрой дани похвалы. Если иностранные институты когда-либо имели малейший шанс на успех у нации, то эти, безусловно, имели его, основанные на силе религиозных чувств и поддерживаемые и применяемые с тактом, столь же верным, сколь и утонченным. Отцы придерживались довольно общего мнения, что варварство для наций — то же, что детство для индивида, и что чем более диким и необразованным мы находим народ, тем более юными мы можем заключить их быть. Чтобы воспитать своих неофитов до подросткового возраста, они поэтому обращались с ними как с детьми. Их правительство было столь же твердым в своих взглядах и приказах, сколь мягким и привязчивым в своих формах. Аборигены американского континента в целом имеют склонность к республиканизму; монархия или аристократия редко встречаются среди них, и то в очень ограниченной форме. Гуарани Парагвая не отличались в этом отношении от своих сородичей. Однако по счастливому обстоятельству эти племена проявляли несколько больше интеллекта и меньше свирепости, чем их соседи, и казались способными в некоторой степени постигать новые потребности и принимать новые идеи. Около ста двадцати тысяч душ были собраны в деревнях миссий под руководством отцов. Все, чему опыт, ежедневное изучение и активное милосердие могли научить иезуитов, было использовано на благо их учеников; предпринимались непрестанные усилия, чтобы ускорить успех, не подвергая его опасности из-за опрометчивости. Несмотря на все эти заботы, однако, вскоре стало ясно, что самая абсолютная власть над неофитами едва ли могла заставить их упорствовать на правильном пути, и не было недостатка в случаях, которые выявляли малую реальную прочность здания.

Когда меры графа Аранды лишили Парагвай его благочестивых и искусных цивилизаторов, печальная истина предстала в полном свете. Гуарани, лишенные своих духовных наставников, отказали в доверии светским директорам, присланным им испанской короной. Они не проявили никакой привязанности к своим новым институтам. Их вкус к дикой жизни возродился, и в настоящее время на берегах Параны, Парагвая и Уругвая прозябают лишь тридцать семь маленьких деревень, и они содержат значительное ядро метисного населения. Остальные вернулись в лес и живут там в столь же диком состоянии, как и западные племена того же происхождения, гуарани и сирионо. Я не скажу, что дезертиры полностью приняли свои древние нравы, но осталось мало следов трудов благочестивых миссионеров, и это потому, что ни одной человеческой расе не дано забыть свои инстинкты, ни оставить путь, на который их поставил Творец.

Можно предположить, что если бы иезуиты продолжали руководить своими миссиями в Парагвае, их усилия, подкрепленные временем, увенчались бы большим успехом. Я готов допустить это, но только при одном условии, всегда том же самом: что группа европейцев постепенно поселилась бы в стране под защитой иезуитских директоров. Они изменили бы и, наконец, полностью трансформировали туземную кровь, и было бы сформировано государство, вероятно, носящее аборигенное имя, жители которого могли бы гордиться своим происхождением от автохтонных предков, хотя и принадлежали бы к Европе так же полностью, как и институты, которыми они могли бы управляться.

ГЛАВА VI.

ЭТО РАЗНООБРАЗИЕ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ РЕЗУЛЬТАТОМ ГЕОГРАФИЧЕСКОГО ПОЛОЖЕНИЯ.

Америка — Древние империи — Финикийцы и римляне — Евреи — Греция и Рим — Коммерческие города Европы — Дарьенский перешеек.

Невозможно полностью оставить без внимания влияние, которое климат, природа почвы и топографические обстоятельства оказывают на развитие наций. Это влияние, столь переоцениваемое многими учеными, я исследую более полно, хотя уже бегло коснулся его в другом месте.

Очень распространено мнение, что нация, живущая под умеренным небом, не слишком жарким, чтобы изнежить человека, и не слишком холодным, чтобы сделать почву непроизводительной; на берегах больших рек, предоставляющих обширные и удобные средства сообщения; на равнинах и в долинах, приспособленных к разнообразному земледелию; у подножия гор, беременных полезными и драгоценными рудами — что нация, столь облагодетельствованная природой, вскоре будет побуждена отбросить варварство и быстро прогрессировать в цивилизации. С другой стороны, и по той же логике, легко признать, что племена, опаленные палящим солнцем или онемевшие от непрекращающегося холода и не имеющие никакой территории, кроме бесплодных скал, были бы гораздо более склонны оставаться в состоянии варварства. Согласно этой гипотезе, интеллектуальные способности человека могли бы развиваться только с помощью внешней природы, и вся его ценность и величие заложены не в нем самом, а в объектах вне и вокруг него. Сколь бы правдоподобным ни казалось это мнение на первый взгляд, против него свидетельствуют все многочисленные факты, которые предоставляет наблюдение.

Нигде, конечно, нет большего разнообразия почвы и климата, чем на обширном Западном континенте. Нигде нет более плодородных регионов, более мягкого неба, больших и более многочисленных рек. Побережья изрезаны заливами и бухтами; изобилуют глубокие и великолепные гавани; самые ценные богатства минерального царства выходят на поверхность земли; природа одарила почву своими самыми отборными и разнообразными растительными продуктами, а леса и прерии кишат пищевыми видами животных, представляющими еще более существенные ресурсы. И все же большая часть этих счастливых стран населена, и была населена в течение ряда веков, племенами, которые игнорируют самое посредственное исследование всех этих сокровищ.

Некоторые из них, кажется, были на пути к лучшему. Скудная культура, грубое знание искусства обработки металлов могут наблюдаться не в одном месте. Несколько полезных искусств, практикуемых с некоторой изобретательностью, до сих пор удивляют путешественника. Но все это действительно в очень скромном масштабе и никогда не формировало того, что можно было бы назвать цивилизацией. Конечно, существовала в какой-то очень отдаленный период нация, которая населяла обширный регион, простирающийся от озера Эри до Мексиканского залива. Нет сомнений, что страна, лежащая между Аллеганскими и Скалистыми горами и простирающаяся от озера Эри до Мексиканского залива, была в какую-то очень отдаленную эпоху населена нацией, которая оставила после себя замечательные следы своего существования. Остатки зданий, надписи на скалах, курганы и мумии, которые они заключают, указывают на высокую степень интеллектуальной культуры. Но нет никаких доказательств того, что между этим таинственным народом и племенами, ныне бродящими по его гробницам, есть какая-либо очень близкая близость. Как бы то ни было, если по наследству или рабскому подражанию ныне существующие аборигены получают свое первое знание искусств, которые они теперь грубо практикуют, от бывших хозяев почвы, мы не можем не быть поражены их неспособностью усовершенствовать то, чему их учили; и я вижу в этом новый мотив для приверженности моему мнению, что нация, помещенная в самые благоприятные географические обстоятельства, не поэтому предназначена к достижению цивилизации.

Напротив, существует полная независимость между благоприятностью почвы и климата и установлением цивилизации. Индия была страной, которая требовала удобрения; так же была и Египет. Здесь у нас два очень знаменитых центра человеческой культуры и развития. Китай, хотя и очень продуктивный в некоторых частях, представлял в других трудности очень серьезного характера. Первые события, записанные в его истории, — это борьба с реками, которые прорвали свои границы; его герои — победители над безжалостным потоком; древние императоры отличались тем, что рыли каналы и осушали болота. Страна Тигра и Евфрата, театр ассирийского великолепия и освященная нашими самыми священными традициями, те регионы, где, как говорит Синкелл, пшеница росла спонтанно, обладают почвой, столь мало продуктивной, когда она не поддерживается искусством, что только обширная и трудоемкая система орошения может сделать ее способной давать средства к существованию своим жителям. Теперь, когда каналы засыпаны или заблокированы, стерильность вновь обрела свое прежнее господство. Я, следовательно, склонен думать, что природа не так сильно благоприятствовала этим странам, как обычно полагают. Тем не менее, я не буду обсуждать этот пункт.

Я готов признать, что Китай, Египет, Индия и Месопотамия были регионами, идеально приспособленными во всех отношениях к установлению великих империй и, как следствие, развитию блестящих цивилизаций. Но нельзя отрицать, что эти нации, чтобы воспользоваться этими превосходными преимуществами, должны были предварительно довести свою социальную систему до высокой степени совершенства. Прежде чем великие водные пути стали магистралями торговли, промышленность или, по крайней мере, сельское хозяйство должны были процветать в некоторой степени. Великие преимущества, предоставленные этим странам, предполагают, следовательно, у наций, которые воспользовались ими, особое интеллектуальное призвание и даже определенную предшествующую степень цивилизации. Но от этих особо благоприятных регионов давайте взглянем в другое место.

Когда финикийцы мигрировали с юго-востока, они обосновались на бесплодном, скалистом побережье, окруженном крутыми и неровными горами. Такое географическое положение, казалось бы, должно было исключить для народа любую экспансию и заставить их навсегда оставаться зависимыми от продуктов своего рыболовства для пропитания. Максимум, что можно было ожидать от них, — это увидеть их мелкими пиратами. Они были пиратами, действительно, но в великолепном масштабе; и, что более важно, они были смелыми и успешными купцами и спекулянтами. Они основывали колонии повсюду, в то время как бесплодные скалы материнской страны были покрыты дворцами и храмами богатого и роскошного сообщества. Некоторые скажут, что «сама неблагоприятность внешних обстоятельств заставила основателей Тира и Сидона стать тем, чем они были. Необходимость — мать изобретательности; их нищета подстегивала их к усилиям; если бы они населяли равнины Дамаска, они довольствовались бы мирными продуктами сельского хозяйства и, вероятно, никогда не стали бы прославленной нацией».

А почему нищета не подстегивает другие нации, помещенные в аналогичные обстоятельства? Кабилы Марокко — древняя раса; у них было достаточно времени для размышления и, более того, всякий возможный стимул для простого подражания; однако они никогда не придумывали никакого другого метода для облегчения своей жалкой участи, кроме мелкого пиратства. Беспрецедентные возможности для торговли, предоставляемые Индийским архипелагом и островными группами Тихого океана, никогда не были улучшены туземцами; все мирные и прибыльные отношения оставались в руках иностранных рас — китайцев, малайцев и арабов; там, где торговля попадала в руки полутуземного или метисного населения, она мгновенно начинала чахнуть. Какие выводы мы можем сделать из этих наблюдений, кроме того, что насущных потребностей недостаточно для побуждения нации воспользоваться природными удобствами своих побережий и островов, и что требуется некоторая особая способность для установления коммерческого государства даже в местностях, наиболее приспособленных для этой цели.

Но я не ограничусь доказательством того, что социальные и политические способности рас не зависят от географических ситуаций, будь они благоприятными или неблагоприятными; я, более того, постараюсь показать, что эти способности не имеют никакого отношения к каким-либо внешним обстоятельствам. Армяне в своих почти недоступных горах, где так много других наций прозябали в состоянии варварства из поколения в поколение, и без какого-либо доступа к морю, достигли уже в отдаленный период высокого состояния цивилизации. Евреи оказались в аналогичном положении; они были окружены племенами, которые говорили на родственных диалектах и которые, по большей части, были почти родственны им по крови. Тем не менее, они превосходили все эти группы. Они были воинами, земледельцами и купцами. При правительстве, в котором теократия, монархия, патриархальная власть и народная воля были удивительно сложны и сбалансированы, они прошли через века процветания и славы. Трудности, которые узкие пределы их наследственного домена противопоставляли их экспансии, были преодолены интеллектуальной системой эмиграции. Что был этот знаменитый Ханаан? Современные путешественники свидетельствуют о трудоемких и хорошо направленных усилиях, с помощью которых еврейские земледельцы поддерживали искусственное плодородие своей почвы. С тех пор как избранная раса больше не населяет эти горы и равнины, колодцы, из которых пили стада Иакова, высохли; виноградник Навуфея захвачен пустыней, сады дворца Ахава наполнены чертополохом. В этом жалком уголке мира, кем были евреи? Народ, ловкий во всем, за что брался, свободный, могущественный, интеллектуальный народ, который, прежде чем храбро и против гораздо более сильного врага потерять титул независимой нации, дал миру почти столько же докторов, сколько купцов.

Давайте посмотрим на Грецию. Аркадия была раем пастуха, а Беотия — излюбленной землей Цереры и Триптолема: однако Аркадия и Беотия играют лишь очень второстепенную роль в истории. Богатый Коринф, любимец Плутоса и Венеры, также появляется во втором ранге. Кому принадлежит слава греческой истории? Аттике, чья белесая, песчаная почва давала скудное пропитание хилым оливковым деревьям; Афинам, чья основная торговля состояла из книг и статуй. Затем Спарте, запертой в узкой долине между массами скал, где победа сама шла на ее поиски.

Кто осмелился бы утверждать, что Рим обязан своей всемирной империей своему географическому положению? В бедном районе Лациума, на берегах крошечного ручья, изливающего свои воды на почти неизвестное побережье, где ни греческое, ни финикийское судно никогда не причаливало, кроме как случайно, родилась будущая госпожа мира. Как только народы земли подчинились римскому стандарту, политики сочли метрополию плохо расположенной, и вечный город был заброшен: даже оставлен. Первые императоры, будучи в основном заняты Востоком, почти постоянно проживали в Греции. Тиберий выбрал Капрею, в центре своей империи. Его преемники отправились в Антиохию. Некоторые жили в Требии. Наконец, декрет лишил Рим самого имени столицы и отдал его Милану. Если римляне завоевали мир, то, безусловно, вопреки местности, откуда вышли их первые армии, а не из-за ее преимуществ.

В современной истории доказательства правильности моей позиции настолько обильны, что я едва знаю, как выбирать. Я вижу, как процветание покидает берега Средиземного моря, доказательство того, что оно не зависело от них. Великие коммерческие города Средних веков возникают там, где ни один теоретик предшествующей эпохи не мог бы их предсказать. Новгород процветает в почти арктическом регионе, Бремен на побережье почти столь же холодном. Ганзейские города Германии возникают в стране, где цивилизация едва забрезжила; Венеция появляется во главе длинного, узкого залива. Политическое преобладание принадлежит местам ранее неизвестным. Лион, Тулуза, Нарбонна, Марсель, Бордо теряют значение, присвоенное им римлянами, и Париж становится метрополией — Париж, тогда город третьего класса, слишком далеко от моря для торговли, слишком близко к нему для норманнских барж. В Италии города, ранее безвестные, превосходят столицу пап. Равенна возникает посреди болот; Амальфи долгое время пользуется обширным господством. Необходимо заметить, что во всех этих изменениях случай не играет никакой роли: все они являются результатом присутствия победоносной и преобладающей расы. Не место определяет значение нации, это нация придает месту его политическое и экономическое значение.

Я, однако, не отрицаю важности определенных ситуаций для коммерческих складов или для столиц. Наблюдения, сделанные в отношении Александрии и Константинополя, неоспоримы. На нашем земном шаре есть различные пункты, которые можно назвать ключами мира. Так, очевидно, что город, построенный на предложенном канале, который должен пронзить Дарьенский перешеек, играл бы важную роль в делах мира.

Но такую роль нация может играть хорошо или плохо, или даже вовсе не играть, в зависимости от своих заслуг. Возвеличьте Чагрес и позвольте двум океанам соединиться под ее стенами, судьба города зависела бы полностью от расы, которой он был населен. Если эта раса достойна своей удачи, они вскоре обнаружат, является ли Чагрес пунктом, откуда можно извлечь наибольшие выгоды из соединения двух океанов; и, если это не так, они покинут его и затем, не стесненные, разовьют в другом месте свои блестящие судьбы.

ГЛАВА VII.

ВЛИЯНИЕ ХРИСТИАНСТВА НА МОРАЛЬНОЕ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЕ РАЗНООБРАЗИЕ РАС.

Термин «христианская цивилизация» рассмотрен — Причины для его отвержения — Интеллектуальное разнообразие не является препятствием для всеобщего распространения христианства — Цивилизующее влияние христианской религии путем возвышения и очищения морали и т. д.; но не устраняет интеллектуальных различий — Различные примеры — Чероки — Разница между подражанием и пониманием цивилизованной жизни.

На основании вышеизложенных наблюдений два факта кажутся мне ясно установленными: во-первых, что существуют ветви человеческой семьи, неспособные к спонтанной цивилизации, пока они остаются несмешанными; и, во-вторых, что эта врожденная неспособность не может быть преодолена внешними воздействиями, какими бы мощными они ни были по своей природе. Теперь остается поговорить о цивилизующем влиянии христианства, предмете, который из-за его обширного значения я приберег для последнего в своем рассмотрении инструментов цивилизации.

Первый вопрос, который возникает в думающем уме, — поразительный. Если некоторые расы настолько значительно уступают во всех отношениях, могут ли они постичь истины Евангелия, или они навсегда лишены благословения спасения?

В ответ я без колебаний заявляю о своем твердом убеждении, что круг спасения открыт для них всех и что все наделены равной способностью войти в него. Недостатка в писателях, которые утверждали противоположное мнение, нет. Они осмеливаются противоречить священному обещанию Евангелия и отрицать характерную особенность нашей веры, которая заключается в ее доступности для всех людей. Согласно им, религии ограничены географическими пределами, которые они не могут преступить. Но христианская религия не знает градусов широты или долготы. Едва ли найдется нация или племя, среди которых она не приобрела бы новообращенных. Статистика — несовершенная, конечно, но, насколько она идет, надежная — показывает их в большом количестве в самых отдаленных частях земного шара: кочевые монголы в степях Азии, дикие охотники на плоскогорьях Анд; темнокожие туземцы африканского климата; преследуемые в Китае; пытаемые на Мадагаскаре; погибающие под кнутом в Японии.

Но эту всеобщую способность принимать свет Евангелия не следует путать, как это так часто делается, со способностью совершенно иного характера — социального улучшения. Последняя состоит в способности постигать новые потребности, которые, будучи удовлетворенными, порождают другие и постепенно производят то совершенство социальной и политической системы, которое мы называем цивилизацией. В то время как первая принадлежит в равной степени всем расам, каково бы ни было их различие в других отношениях, последняя носит чисто интеллектуальный характер и является прерогативой определенных привилегированных групп, при частичном или даже полном исключении других.

Что касается христианства, интеллектуальные недостатки не могут быть препятствием для расы. Наша религия обращается к смиренным и простым, даже в предпочтение великим и мудрым мира сего. Интеллект и знание не являются необходимыми для спасения. Самые блестящие светильники нашей церкви не всегда находились среди корпуса ученых. Славные мученики, которых мы почитаем даже выше искусного и эрудированного защитника догмата или красноречивого панегириста веры, были людьми, вышедшими из масс народа; людьми, отличавшимися не мирским знанием или блестящими талантами, а простыми добродетелями своей жизни, своей непоколебимой верой, своей самоотверженностью. Именно в этом заключается одно великое превосходство нашей религии над самыми сложными и искусными системами, разработанными философами, что она понятна как смиреннейшему, так и высочайшему уму. Бедный эскимос Лабрадора может быть таким же хорошим и чистым христианином, как самый ученый прелат в Европе.

Но мы теперь подходим к ошибке, которая в своих различных фазах привела к серьезным последствиям. Утилитарная тенденция нашего века делает нас склонными искать даже в вещах священных характер материальной полезности. Мы приписываем влиянию христианства определенный порядок вещей, который называем христианской цивилизацией.

К какому политическому или социальному состоянию этот термин может быть применен, я признаюсь, не способен постичь. Конечно, существует языческая, брахманская, буддийская, иудейская цивилизация. Были и до сих пор существуют общества, столь тесно связанные с более или менее исключительной теологической формулой, что цивилизации, присущие им, могут быть обозначены только именем их вероучения. В таких обществах религия является единственным источником всех политических форм, всего гражданского и социального законодательства; основой всей цивилизации. Этот союз религиозных и светских институтов мы находим в истории каждой нации древности. Каждая страна имела свое собственное божество, которое оказывало более или менее прямое влияние на правительство и от которого, как говорили, законы и цивилизация были непосредственно получены. Только когда язычество начало угасать, политики Рима вообразили разделение светской и религиозной власти, пытаясь осуществить слияние различных форм поклонения и провозглашая догмат о правовой терпимости. Когда язычество было в своей юности и силе, каждый город имел своего Юпитера, Меркурия или Венеру, и местное божество не признавало ни в этом мире, ни в следующем никого, кроме соотечественников.

Но с христианством иначе. Оно не выбирает никакой конкретный народ, не предписывает никакой формы правления, никакой социальной системы. Оно не вмешивается в светские дела, не имеет ничего общего с материальным миром, «царство его от мира иного». При условии, что оно преуспевает в изменении внутреннего человека, внешние обстоятельства не имеют значения. Если новообращенный горячо принимает веру и во всех своих действиях старается соблюдать ее предписания, оно не спрашивает о постройке его жилища, покрое его одежды или материалах, из которых они состоят, его ежедневных занятиях, правилах его правительства, степени деспотизма или свободы, которая пронизывает его политические институты. Оно оставляет китайца в его халатах, эскимоса в его тюленьих шкурах; первого — его рису, второго — его рыбьему жиру; и кто осмелился бы утверждать, что молитвы обоих не могут дышать такой же чистой верой, как молитвы цивилизованного европейца? Никакой образ жизни не может привлечь его предпочтения, никакой, сколь бы смиренным он ни был, — его презрения. Оно не нападает ни на какую форму правления, ни на какой социальный институт; не предписывает никакой, потому что не приняло никакой. Оно не учит искусству содействия мирским удобствам, оно учит презирать их. Что же тогда мы можем назвать христианской цивилизацией? Если бы Христос или его ученики предписали или даже рекомендовали какие-либо конкретные политические или социальные формы, термин был бы тогда применим. Но его закон может соблюдаться при всех — какой бы природы они ни были — и поэтому превосходит их все. Он справедливо и истинно называется Католическим, или Вселенским.

И имеет ли христианство тогда какое-либо цивилизующее влияние? Меня спросят. Несомненно; и очень большое. Его предписания возвышают и очищают душу и своей чисто духовной природой освобождают ум от мирских вещей и расширяют его силы. С чисто человеческой точки зрения материальные блага, которые оно дарует своим последователям, неоценимы. Оно смягчает нравы и облегчает общение между человеком и его ближним; оно смягчает насилие и отучает его от разъедающих пороков. Оно, следовательно, является мощным поборником его мирских интересов. Но оно расширяет ум только пропорционально восприимчивости ума к расширению. Оно не дает интеллекта или не дарует талантов, хотя может возвысить и то, и другое и сделать их более полезными. Оно не создает новых способностей, хотя поощряет и развивает те, которые находит. Там, где способности индивида или расы таковы, что допускают улучшение образа жизни, оно стремится произвести его; там, где таких способностей нет, оно не дает их. Поскольку оно не принадлежит ни к какой конкретной цивилизации, оно не принуждает нацию изменить свою собственную. В конце концов, поскольку оно не уравнивает всех индивидов до одного интеллектуального стандарта, оно не поднимает все расы до одного ранга в политическом собрании наций земли. Ошибочно, следовательно, рассматривать равную способность всех рас к истинной религии как доказательство их интеллектуального равенства. Хотя, приняв ее, они все равно будут проявлять те же характерные различия и расходящиеся или даже противоположные тенденции. Нескольких примеров будет достаточно, чтобы пролить свет на мою идею.

Большая часть индейских племен Южной Америки веками была принята в лоно церкви, однако европейская цивилизация, с которой они находятся в постоянном контакте, никогда не стала их собственной. Чероки в северной части того же континента были почти все обращены методистскими миссионерами. Этому я не удивлен, но был бы очень удивлен, если бы эти племена, не смешиваясь с белыми, когда-либо сформировали один из штатов и оказали какое-либо влияние в Конгрессе. Моравские и датские лютеранские миссионеры в Лабрадоре и Гренландии открыли глаза эскимосов на свет религии; но их неофиты остались в том же социальном состоянии, в котором прозябали прежде. Еще более убедительная иллюстрация предоставляется лапландцами Швеции, которые не вышли из состояния варварства своих предков, хотя доктрина спасения проповедовалась им и была принята ими столетия назад.

Я искренне верю, что все эти народы могут произвести и, возможно, уже произвели лиц, замечательных своим благочестием и чистой моралью; но я не ожидаю когда-либо увидеть среди них ученых теологов, великих государственных деятелей, способных военных лидеров, глубоких математиков или выдающихся художников; — любого из тех превосходящих умов, чье число и постоянная последовательность являются причиной силы в преобладающей расе; тем более тех редких гениев, чье метеороподобное появление продуктивно для постоянного блага только тогда, когда их соотечественники настолько устроены, что способны понять их и продвигаться под их руководством. Мы не можем, следовательно, назвать христианство поборником цивилизации в узком и чисто материальном смысле некоторых писателей.

Многие из моих читателей, признавая мои наблюдения в основном правильными, возразят, что модифицирующее влияние религии на нравы должно произвести соответствующую модификацию институтов и, наконец, всей социальной системы. Пропагандисты Евангелия, скажут они, почти всегда — хотя и не обязательно — из нации, превосходящей в цивилизации ту, которую они посещают. В своем личном общении, следовательно, со своими неофитами, последние не могут не приобрести новых представлений о материальном благополучии. Даже политическая система может быть сильно затронута отношениями между инструктором и учеником. Миссионер, в то время как он заботится о духовном благополучии своей паствы, не будет также пренебрегать их материальными потребностями. Своим учением и примером дикарь научится, как предохраняться от голода, возделывая почву. Это улучшение в его состоянии, однажды осуществленное, вскоре приведет его к тому, чтобы построить себе лучшее жилище и практиковать некоторые из более простых полезных искусств. Постепенно и путем тщательного обучения он может приобрести достаточный вкус к вещам чисто интеллектуальным, чтобы выучить алфавит или даже, как в случае с чероки, изобрести его самому. Со временем, если труды миссионеров увенчаются успехом, они могут, возможно, настолько прочно внедрить свои нравы и образ жизни среди этого ранее дикого племени, что путешественник найдет среди них хорошо возделанные поля, многочисленные стада и, как у этих же чероки и криков на южных берегах Арканзаса, черных рабов для работы на их плантациях.

Давайте посмотрим, насколько факты соответствуют этому правдоподобному аргументу. Я выберу две нации, которые цитируются как наиболее продвинутые в европейской цивилизации, и их пример, как мне кажется, продемонстрирует вне всякого сомнения, насколько невозможно для любой расы преследовать карьеру, в которую их собственная природа их не поместила.

Чероки и крики, как говорят, являются остатками или потомками аллеганской расы, предполагаемых строителей тех великих памятников, следы которых мы до сих пор находим в долине Миссисипи. Если это так, эти две нации могут претендовать на естественное превосходство над другими племенами Северной Америки.

Лишенные своих наследственных владений американским правительством, они были вынуждены — по договору о переселении — эмигрировать в регионы, выбранные для них последним. Там они были помещены под надзор Военного министра и протестантских миссионеров, которым наконец удалось убедить их принять образ жизни, который они теперь ведут. Г-н Причард, мой авторитет для этих фактов, который сам выводит их из великого труда г-на Галлатина, утверждает, что, в то время как все другие индейские племена постоянно уменьшаются, эти неуклонно увеличиваются в численности. В качестве доказательства этого он утверждает, что когда Адер посетил племена чероки в 1762 году, число их воинов оценивалось в 2300; в настоящее время их общая численность населения составляет 15 000 душ, включая около 1200 негров в их владении. Когда мы рассматриваем, что их школы, так же как и церкви, направляются белыми миссионерами; что большая часть этих миссионеров — будучи протестантами — вероятно, женаты и имеют детей и слуг также белых, кроме, очень вероятно, своего рода свиты клерков и других европейских служащих; — увеличение аборигенного населения становится чрезвычайно сомнительным, в то время как легко представить давление белой расы на своих учеников. Окруженные со всех сторон мощью Соединенных Штатов, несоизмеримой с их воображением; обращенные в религию своих господ, которую они, я думаю, искренне приняли; лечимые любезно и рассудительно своими духовными наставниками; и подверженные чередованию работы или голодания на своей ограниченной территории; — я могу понять, что было возможно сделать их земледельцами.

Было бы недооценкой интеллекта самого смиренного, самого жалкого образца нашего вида выражать удивление такому результату, когда мы видим, что, ловко и терпеливо воздействуя на страсти и потребности животных, мы преуспеваем в обучении их тому, чему их собственные инстинкты никогда бы их не научили. Каждая деревенская ярмарка заполнена животными, которые обучены выполнять самые странные трюки, и стоит ли удивляться тому, что люди, подчиненные строгой системе обучения и лишенные средств к бегству от нее, должны в конце концов быть заставлены выполнять определенные механические функции цивилизованной жизни; функции, которые даже в диком состоянии они способны понимать, хотя у них нет воли практиковать их? Это было бы помещение человеческих существ ниже в шкале творения, чем ученая свинья или играющие в домино собаки г-на Леонарда. Такое ликование со стороны верующих в равенство рас мало льстит тем, кто его возбуждает.

Я осознаю, что это преувеличение интеллектуальной способности определенных рас в значительной мере спровоцировано представлениями некоторых очень ученых и выдающихся людей, которые притворяются, что между низшими расами людей и высшими обезьянами была лишь тень различия. Столь грубое оскорбление достоинства человека я возмущенно отвергаю. Конечно, в моей оценке, различные расы очень неравно наделены как физически, так и умственно; но я не хотел бы думать, что в какой-либо, даже в самой деградировавшей, безошибочная линия демаркации между человеком и животным была стерта. Я не признаю никакой связи градации, которая соединяла бы человека умственно с животным миром.

Но следует ли из того, что низший из человеческих видов все еще остается несомненно человеческим, что все представители этого вида способны к одинаковому развитию? Возьмем бушмена, представителя одного из самых отвратительных и глупых человеческих семейств, и при тщательном обучении вы можете научить его, или, если он уже взрослый, его сына, освоить и практиковать ремесло, даже такое, которое требует определенной степени интеллекта. Но вправе ли мы отсюда заключать, что народ, к которому принадлежит этот индивид, способен воспринять нашу цивилизацию? Существует огромная разница между механическим исполнением ремесел и искусств, являющихся продуктами развитой цивилизации, и самой этой цивилизацией. Предположим, что племена чероки внезапно оказались бы отрезаны от всякой связи с американским правительством; путешественник спустя несколько лет обнаружил бы у них весьма неожиданные и своеобразные институты, возникшие в результате их смешения с белыми, но лишь слабо причастные к характеру европейской цивилизации.

Мы часто слышим о неграх, преуспевающих в музыке, о неграх, которые работают клерками в конторах, умеют читать, писать, говорить как белые. Мы восхищаемся и делаем вывод, что негры способны на все то же, что и белые. Несмотря на это восхищение и эти поспешные выводы, мы выражаем удивление контрастом славянской цивилизации с нашей. Мы утверждаем, что русская, польская, сербская нации цивилизованы лишь поверхностно, что только высшие классы обладают нашими идеями, и это благодаря их смешению с английской, французской и немецкой кровью; что массы, напротив, проявляют безнадежную неспособность к участию в поступательном движении Западной Европы, хотя эти массы являются христианами на протяжении столетий, многие из них — в то время, когда наши предки были язычниками. Неужели негры ближе к нашей расе, чем славянские народы? С одной стороны, мы утверждаем интеллектуальное равенство белой и черной рас; с другой — неравенство среди подразделений нашей собственной расы.

Существует огромная разница между подражанием и пониманием. Подражание цивилизации не обязательно означает искоренение наследственных инстинктов. Можно сказать, что нация приняла цивилизацию только тогда, когда она обладает способностью прогрессировать в ней самостоятельно и без руководства. Вместо того чтобы превозносить интеллект дикарей в обращении с плугом после того, как им показали; в письме и чтении после того, как их обучили, — пусть будет приведен хотя бы один пример племени в любой из многочисленных стран, контактирующих с европейцами, которое вместе с нашей религией сделало идеи, институты и нравы европейской нации настолько своими, что весь социальный и политический механизм движется вперед так же легко и естественно, как в наших государствах. Пусть будет приведен пример внеевропейской нации, среди которой искусство книгопечатания производит эффекты, аналогичные тем, что оно производит у нас; где предпринимаются новые применения наших открытий; где наши философские системы порождают новые системы; где процветают наши искусства и науки.

Но нет; я буду более умерен в своих требованиях. Я не стану просить эту нацию принять вместе с нашей верой все то, из чего состоит наша индивидуальность. Я предположу, что она полностью отвергает ее и выбирает совершенно иную, приспособленную к ее особому гению и обстоятельствам. Когда глаза этой нации открываются истинам Евангелия, она осознает, что ее земной путь так же обременен и жалок, как до сих пор была ее духовная жизнь. Теперь она начинает работу по улучшению, собирает свои идеи, которые до сих пор оставались бесплодными, изучает представления других, трансформирует их и адаптирует к своим особым обстоятельствам; фактически, воздвигает собственными силами социальную и политическую систему, цивилизацию, какой бы скромной она ни была. Где такая нация? Можно тщетно искать во всех летописях истории хотя бы один пример нации, которая вместе с христианством приняла европейскую цивилизацию или которая — благодаря той же великой перемене в своих религиозных идеях — была приведена к формированию собственной цивилизации, если она не обладала таковой ранее.

Напротив, я покажу в каждой части света этнические характеристики, ничуть не стертые принятием христианства. Христианские монгольские и татарские племена ведут тот же кочевой образ жизни, что и их некрещеные собратья, и столь же отличны от русского той же веры, который возделывает землю или занимается своим ремеслом в их среде, как и столетия назад. Более того, сами враждебные отношения между расами переживают принятие общей религии, как мы уже указывали в предыдущей главе. Таким образом, христианская религия не уравнивает интеллектуальные различия рас.

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ ПРИМЕЧАНИЕ К ГЛАВАМ VIII И IX

Краткий обзор популяций, охватываемых наименованием «тевтонские» — Их нынешний этнологический ареал и ведущие характеристики — Склонность к морю, проявляемая тевтонскими племенами Северо-Западной Европы и заметная у их потомков.

Некоторые идеи, высказанные автором в ходе двух следующих глав, показались аннотатору этого тома требующими нескольких замечаний с его стороны, которые невозможно было удобно сжать в ограниченном пространстве подстрочных примечаний. К тому же текст и без того достаточно ими перегружен, и любое увеличение их длины или количества не могло бы не раздражать глаз, отвлекая при этом внимание от главного предмета. Поэтому он взял на себя смелость — возможно, неоправданную — представить свои замечания в такой форме и в этом месте.

Ведущее положение в этом томе заключается в том, что цивилизация, возникшая и развитая расой, является самым ясным показателем ее характера — зеркалом, в котором правдиво отражаются ее основные черты. Иными словами, каждая раса, способная развить цивилизацию, разовьет ту, которая свойственна только ей и невозможна для любой другой. Это автор иллюстрирует на примере современного состояния нашей цивилизации, которую он объявляет порожденной тевтонской расой, но модифицированной пропорционально смешению этой расы с иной кровью. Чтобы ясно понять его идею и оценить ценность его аргументов, читателю необходимо совершить быстрый обзор популяций, охватываемых наименованием «тевтонские», и исследовать нынешнее географическое распространение этой расы. Я постараюсь сделать это, конечно, не пускаясь в пространные этнологические рассуждения — задача, значительно превосходящая мои силы, и надлежащее выполнение которой потребовало бы места гораздо большего, чем весь этот том, — а просто сгруппировав общеизвестные факты таким образом, чтобы представить идею автора в более ясном свете.

Слова «тевтонский» и «германский» обычно используются как синонимы, и мы не будем отступать от этого обычая. Однако строгая точность, вероятно, потребовала бы, чтобы термин «тевтонский» использовался как общее наименование всех тех полчищ северных воинов, которые под различными именами беспокоили и в конечном итоге ниспровергли разросшееся владычество Древнего Рима, в то время как термин «германский» применялся бы только к части из них. Северные варвары, как их презрительно называли римляне, все претендовали на принадлежность к «Thiudu», или нации par excellence, и от этого слова, как предполагается, происходит термин «тевтонский». Многие из их потомков до сих пор сохраняют это название: Teutsch или Deutsch (немецкий). Римляне называли их Germanes, от хвастливого титула «воинственные», или «люди войны», который дали себе первые вторгавшиеся племена. Эти Germanes римлян были снова разделены на два класса: саксонские племена и свевские; термины, выражающие их образ жизни, причем первые имели постоянные жилища и огороженные фермы, а вторые обрабатывали поля по очереди и были склонны менять свои места обитания. Первый класс включал многие другие племена, помимо тех, что фигурируют в истории под именем саксов как захватчики и завоеватели Британии. Но поскольку я желаю избежать всех не вполне обоснованных различий, я буду использовать термины «тевтонский» и «германский» без разбора.

Германцы, по-видимому, во все времена были в высшей степени воинственной и мужественной расой. История впервые говорит о них как о воинах, тревожащих, более того, ужасающих высокомерных римлян, и это не в младенчестве могущества Рима, когда самниты и вольски были грозными противниками, а в самой полноте его силы, в первой бодрости юношеской зрелости, когда Италия, Испания, часть Галлии, северные берега Африки, Греция, Сирия и Малая Азия были покорены республиканским игом. Именно тогда кимвры и тевтоны вторглись в Италию и беспокоили ее, сковывая страхом госпожу мира.

Затем германцы встречаются нам в «Записках» Цезаря. Основное сопротивление, которое будущий узурпатор испытал при покорении Галлии, по-видимому, было оказано не галльским населением, а либо германскими племенами, поселившимися в этой стране, либо германскими армиями с правого берега Рейна, которые жаждали оспорить заманчивый приз у римлян. Великий полководец дважды переходил Рейн, но, вероятно, больше ради блеска такого подвига, чем в надежде на постоянные завоевания. Временные успехи, достигнутые его имперскими преемниками, были с лихвой уравновешены резней цвета римских армий.

К концу первых пяти столетий после Христа от великой Римской империи не осталось ничего, кроме руин. Каждая страна в Северной, Западной и Южной Европе признавала германских господ. Племена крайнего севера вошли в Россию и основали там могущественную республику; племена северо-запада (англы и саксы) завоевали Британию; конфедерация южных племен под именем франков завоевала Галлию; различные готические племена востока, герулы, лангобарды, остготы и т. д. подчинили Италию своему оружию и оспаривали ее владение между собой. Другие готические племена (вестготы, бургунды и вандалы) разделили с франками прекрасные просторы Галлии или перенесли свое победоносное оружие в Испанию и на северные берега Африки. Три самые красивые и плодородные страны Европы по сей день сохраняют имена своих завоевателей — Англия, Франция, Ломбардия.

Сейчас невозможно с точностью определить количество германской крови в популяциях различных государств, основанных тевтонскими племенами. Тем не менее, в этом интересном исследовании легко прийти к определенным общим результатам.

Так, мы знаем, что Германия, несмотря на свое название, отнюдь не содержит чисто германского населения. Свирепые скифские орды, которых Аттила вел на дело опустошения, после смерти своего предводителя слились с различными тевтонскими племенами. Они образуют один из этнических элементов населения Италии, но особенно юга и юго-востока Германии. Поэтому, в то время как население Северной Германии является сравнительно чистым тевтонским, население южной и восточной части представляет собой смесь тевтонских и славянских элементов.

Датчане, шведы и норвежцы, вероятно, являются самыми германскими народами континентальной Европы.

В Испании вестготы в значительной степени были поглощены коренным населением, состоявшим из аборигенов-кельтиберов и многочисленных римских колонистов. В X веке началось слияние с восточной кровью, принесенной арабскими завоевателями.

Италия уже во времена падения Рима содержала чрезвычайно смешанное население, привлеченное туда всепоглощающим водоворотом Вечного города. На севере германский элемент успел в некоторой мере привиться; но юг, перейдя в руки византийских императоров, получил приток уже смешанной греческой крови востока.

Галлия во времена франкского завоевания была чрезвычайно густонаселенной страной. Помимо коренных галлов, население состояло из многочисленных римских колонистов. Средиземноморское побережье Галлии с древнейших времен принимало финикийских, карфагенских и греческих поселенцев, основавших там крупные и процветающие города. Первоначальные различия в населении Галлии заметны и по сей день. Германский элемент преобладает на севере, где уже во времена Цезаря германцам удалось сделать постоянные поселения, и на северо-востоке, где бургунды почти истребили и полностью вытеснили галльских туземцев. Но везде в другом месте германский элемент составляет лишь малую часть населения, и это хорошо иллюстрируется поразительным сходством характера современных французов с характером древних галлов. Но хотя и значительно уступая в численности, потомки германских завоевателей в течение тысячи лет были доминирующей расой во Франции. До XV века вся высшая знать была франкского или бургундского происхождения. Но после того как кельтские и кельто-романские провинции к югу от Луары сплотились вокруг юного короля, чтобы отвоевать свою столицу и лучшие территории у английского врага, франкская кровь правила менее исключительно во всех высших государственных должностях; и это различие было почти полностью утрачено с приходом первой южной династии, династии Бурбонов, к концу XVI века. Соответствующие изменения в национальной политике и внешних проявлениях национального характера г-н Гобино кратко указал в другом месте.

В то время как население Франции представляет собой столь большое смешение различных рас и лишь незначительное вливание немецкой крови, население Англии, напротив, почти чисто тевтонское. Первоначальные обитатели страны были по большей части вытеснены германскими захватчиками в горные твердыни Уэльса, где они сохраняют по сей день свой первоначальный язык. Каждое последующее крупное пополнение населения Англии происходило за счет германской расы. Датчане, а после них норманны, были племенами того же корня, что и саксы, и все они происходили почти из одной и той же части Европы. Очевидно, поэтому, что Англия даже после нормандского завоевания, когда некоторое время высшие и низшие классы говорили на разных языках, содержала более однородное население, чем Франция в ту же или любую последующую эпоху. В Англии от саксонского йомена до самого гордого нормандского лорда все принадлежали к великой германской расе; во Франции — только знать, в то время как крестьяне были галлами. Войны между двумя странами дают поразительное доказательство различия этих двух рас. Битвы при Креси, при Пуатье и при Азенкуре, которые никогда не будут забыты, пока английская поэзия может найти отклик в английской груди, были выиграны англичанами против значительно превосходящих сил. «Победы, действительно, были, — говорит Маколей, — которыми нация может справедливо гордиться; ибо они должны быть приписаны моральному превосходству победителей, превосходству, которое было наиболее поразительным в низших рядах. Рыцари Англии нашли достойных соперников в рыцарях Франции. Чандос встретил равного врага в Дюгеклене. Но у Франции не было пехоты, которая осмелилась бы противостоять английским лукам и алебардам». Кельт, вероятно, ни в какое время не уступал тевтону в доблести; в воинственном энтузиазме он превосходит его. Но в то время, когда физическая сила решала исход боя, разница между крепким саксом и маленьким, щуплым — хотя и активным — галлом должна была быть велика.

В этом беглом и неизбежно несовершенном очерке я попытался показать относительную долю тевтонской крови в населении различных стран Европы. Я попытался обратить внимание читателя на тот факт, что, хотя она и составляет элемент в населении всех их, она существует в совершенной чистоте лишь в немногих, и что Англия представляет собой счастливое слияние некоторых из наиболее выдающихся ветвей германской семьи. Если мы теперь взглянем на Соединенные Штаты, мы найдем там — по крайней мере в первые годы их национального существования — аналог тому, что было сказано об Англии. Элементы населения первоначальных тринадцати штатов были почти исключительно английской, равнинно-шотландской, голландской и шведской крови; то есть решительно германской. Ирландия была еще слабо представлена. Франция внесла лишь незначительный вклад в население. С тех пор как мы заняли место среди великих держав земли, каждая часть обитаемого земного шара прислала нам свой контингент крови, но даже сейчас большая часть нации принадлежит к тевтонской расе.

Много было сказано о последствиях этнического смешения. Многие считают его решительно полезным, другие — решительно вредным. Мне кажется, что оно поддается математическому доказательству: когда очень низшая раса смешивается с расой более высокого порядка, соединение — хотя и превосходящее одну, должно быть ниже другой. В этом случае, следовательно, смешение вредно. Но когда смешиваются различные ветви одной и той же расы или близкородственные расы, как в случае с саксами, англами, датчанами и норманнами, смешение не может не быть полезным. Ибо, хотя ни одно из высших качеств не теряется, соединение представляет собой удачное сочетание некоторых добродетелей, присущих каждой.

Если наша цивилизация получила свой тон и характер от тевтонской расы, как утверждает г-н Гобино, этот характер должен быть наиболее поразительно проявлен там, где эта раса составляет преобладающий элемент населения.

Прежде чем исследовать этот вопрос, мы должны бросить взгляд на нравы и способы мышления, которые характеризовали эту расу в самые ранние времена. К сожалению, осталось мало записей, чтобы помочь нам в формировании суждения. Знаменитый трактат Тацита был, вероятно, скорее воображаемым очерком, который он хотел противопоставить народу, погрязшему в роскоши и пороке, какими были его соотечественники. В наше время североамериканский индеец часто выставлялся как модель неиспорченной простоты, и на эту тему было написано много трогательных романов, ныне довольно избитых и вышедших из моды. Но хотя благородный римлянин, возможно, сильно приукрасил картину, неподкупная любовь к истине, которая так ярко сияет во всех его трудах, заверяет нас в правдивости ее контуров.

В одном мы не можем сомневаться, а именно: история нигде не показывает нам наших германских предков в том же состоянии варварства, в котором мы находим другие расы — многих американских индейцев, островитян Южных морей и других. В самые ранние времена они практиковали сельское хозяйство, они выращивали рожь, ячмень, овес и пшеницу. Многие из племен имели регулярные фермы, которые были огорожены. Они знали, как обрабатывать железо, искусство, которому даже самые цивилизованные из американских индейцев никогда не учились. Они имели обширные и сложные политические отношения, часто формируя себя в огромные конфедерации. Но, прежде всего, они были в высшей степени целомудренным народом; они уважали женщину и отводили ей законное место в социальном кругу. Брак у них был священным институтом.

Величайшим пунктом превосходства нашей цивилизации над всеми предшествующими и современными ей — пунктом, который г-н Гобино упустил упомянуть, — является высокий ранг, который женщина занимает в современной структуре общества. Хваленые цивилизации Греции и Рима, если и превосходили в других отношениях, в этом значительно уступают нам. И этим славным превосходством мы обязаны чистым и целомудренным нравам наших предков.

Представительное правление, суд присяжных и все открытия в политической науке, которыми мы больше всего гордимся, являются необходимым развитием их простых институтов, к которым, действительно, они могут быть отчетливо прослежены.

Я намеренно выбрал эти две характеристики германских рас — уважение к женщине и любовь к свободе, или, что еще важнее, способность к установлению и сохранению либеральных институтов. Вопрос теперь сводится к следующему: занимает ли женщина высший ранг, лучше ли процветают либеральные институты там, где германская раса наиболее чиста? Я не буду отвечать на вопрос, но прошу читателя сравнить более германские страны с теми, которые менее таковы — Англию, Голландию, Данию, Швецию, Норвегию и Северную Германию с Францией, Испанией, Италией, Грецией и Россией; Соединенные Штаты и Канаду с Мексикой и южноамериканскими республиками.

Г-н Гобино говорит об утилитарном характере германских рас, но не приводит доказательств своего утверждения. Поэтому я попытаюсь восполнить этот недостаток.

Те страны, которые, как говорит нам этнология, содержат наиболее германские популяции, а именно: Англия, северные государства Европы, включая Голландию, и Соединенные Штаты, имеют в своих руках всю торговлю и почти все производство всего мира. Они дали человечеству все великие изобретения, которые проливают вечный блеск на нашу эру. Они вместе владеют девятью десятыми всех железных дорог, построенных в мире, и большая часть оставшейся десятой части была построена их предприимчивостью и капиталом. Какое бы совершенство в полезных искусствах ни достигала одна из этих стран, оно охотно принимается всеми; медленно только, а иногда никогда — остальными.

С другой стороны, мы находим, что изящные искусства не встречают в этих странах очень благоприятной почвы. Художники могут стекаться туда и, возможно, пожинать урожай золота; но они редко остаются. Восхищение, которое они получают, чаще всего является лишь диктатом моды. Правда, Англия, Дания, Голландия, Швеция и Соединенные Штаты произвели некоторых выдающихся художников, но масса населения не проявляет того врожденного вкуса, той страстной любви к искусствам, которую мы находим среди всех классов в Италии, Испании и в некоторой степени во Франции и Южной Германии.

Прежде чем я закончу этот беглый очерк, на который я прошу снисхождения читателя, я хочу обратить внимание на поразительный пример постоянства этнических характеристик. Нации, которые наиболее страстно и наиболее успешно бороздят соленые морские просторы, — это англичане, американцы, шведы, датчане, голландцы. Несмотря на малочисленность последних, они успешно конкурировали в морских открытиях с более крупными нациями; и даже сейчас владеют значительными и весьма отдаленными колониальными владениями. Голландцы одно время были величайшей морской державой в мире и по сей день ведут обширную и прибыльную торговлю. История говорит нам, что предки этих наций отличались тем же морским гением.

Настоящие саксы — захватчики Англии — упоминаются уже в середине второго века Птолемеем как искусные моряки. В четвертом и пятом веках они стали внушать ужас своим пиратством. Они и их союзники, англы, первоначально населяли нынешний Гольштейн и острова вблизи побережья Балтийского моря. Их соседи, датчане, были столь же знамениты морскими подвигами. Их знаменитые викинги до сих пор живут в песнях и сказаниях. Их пиратские набеги и поселения в Англии известны каждому школьнику. Насколько норманны были знакомы с водной стихией, обильно доказывается историей. Они поднимались по Рейну и другим рекам на сотни миль, отмечая места своей высадки опустошением.

От англа, сакса, датчанина и норманна нынешний англичанин и его предприимчивый брат из Массачусетса являются прямыми потомками. Лучшие моряки в нашем торговом флоте, после местных моряков, — это датчане и шведы. Нормандия по сей день поставляет лучших для французской службы. — Г.

ГЛАВА VIII.

ЦИВИЛИЗАЦИЯ.

Определения г-на Гизо и г-на В. фон Гумбольдта рассмотрены. Ее элементы.

Читатель здесь простит мне неизбежное отступление. Я почти в каждый момент использую термин, включающий в своем обширном значении совокупность идей, которые важно точно определить: цивилизация. Большая или меньшая степень, в которой этот термин применим к социальному состоянию различных наций, является моим единственным критерием для сравнительного достоинства рас. Я также говорю о европейской цивилизации в отличие от других, имеющих иной характер. Тем более необходимо избегать малейшей расплывчатости, поскольку я нахожусь в неприятной необходимости расходиться во мнениях со знаменитым писателем, который взял на себя специальную задачу определения смысла и всеохватности этого выражения.

Г-н Гизо в своей «Истории цивилизации в современной Европе» использует термин, который, как мне кажется, порождает серьезную путаницу идей и ведет к позитивным ошибкам. Он говорит, что цивилизация — это факт.

Теперь, либо слово «факт» должно здесь пониматься в смысле гораздо менее строгом и точном, чем требует обычное употребление, в смысле настолько нечетком — я почти мог бы сказать эластичном, — какого оно никогда не имело, либо то, что мы понимаем под термином «цивилизация», не может быть выражено словом «факт». Цивилизация — это не факт; это ряд, сцепление фактов, более или менее логически объединенных и вытекающих из идей, часто достаточно разнообразных: идеи и факты постоянно воспроизводят друг друга. Цивилизация — это термин, применяемый к определенному состоянию или условию, в котором существует общество, — условию, которое является его собственным творением, несет его характер и, в свою очередь, воздействует на него. Это условие настолько изменчиво по своей природе, что его нельзя назвать фактом; ибо факт не может быть изменчивым, не переставая быть фактом. Иными словами, существует не одна цивилизация: есть различные виды. Так, цивилизация может процветать при любой форме правления, и она не перестает существовать, когда гражданские потрясения разрушают или изменяют эту форму.

Пусть не будет понято, что я считаю формы правления малозначимыми. Их выбор тесно связан с процветанием общества: если он разумен, то способствует и развивает его; если непрактичен, то угрожает его разрушением. Но я говорю здесь не о временном процветании или несчастье общества. Я говорю о его цивилизации; и это феномен, причины которого должны быть найдены в другом месте и глубже, чем в преходящих политических формах. Ее характер, ее рост, плодовитость или бесплодность зависят от элементарных принципов гораздо большей важности.

Но, по мнению г-на Гизо, цивилизация — это факт, единство; и она носит по существу политический характер. Посмотрим, как он определяет ее. Он выбрал ряд гипотез, описывающих общество в различных состояниях, а затем спрашивает, является ли состояние, описанное таким образом, по общему мнению человечества, состоянием народа, продвигающегося в цивилизации, — отвечает ли оно значению, которое человечество обычно придает этому слову.

«Сначала представьте себе народ, чьи внешние обстоятельства легки и приятны; мало налогов; мало трудностей; правосудие отправляется справедливо; одним словом, физическое существование в целом удовлетворительно и счастливо урегулировано. Но при всем этом моральные и интеллектуальные энергии этого народа старательно удерживаются в состоянии оцепенения и инертности. Это едва ли можно назвать угнетением; его тенденция не такого характера — это скорее сжатие. Мы не лишены примеров такого состояния общества. Существовало большое количество маленьких аристократических республик, в которых народ обращался таким образом, как стадо овец, тщательно опекаемое, физически счастливое, но без малейшей интеллектуальной и моральной активности. Является ли это цивилизацией? Узнаем ли мы здесь народ в состоянии морального и социального прогресса?»

Я не знаю, находится ли такой народ в состоянии прогресса, но он, безусловно, может находиться в очень продвинутом состоянии цивилизации, иначе мы были бы вынуждены причислить к дикарям или варварам все те аристократические республики древних и современных времен, которые отвечают описанию г-на Гизо. Но здравый смысл человечества никогда не ратифицировал бы метод, который исключал из пределов цивилизации не только финикийцев, карфагенян и лакедемонян, но даже Венецию, Геную, Пизу, свободные города Германии — фактически, все могущественные муниципалитеты последних столетий. Но помимо того, что этот способ действий слишком парадоксален и ограничивающ, он, как мне кажется, сталкивается с другой трудностью. Те маленькие аристократические государства, которым из-за их формы правления г-н Гизо отказывает в способности к цивилизации, по большей части никогда не обладали особой культурой, присущей только им. Могущественными, как многие из них были, они ассимилировались в этом отношении с нациями, управляемыми иначе, но имеющими кровное родство; они составляли лишь фрагмент большей и более общей цивилизации. Так, карфагеняне и финикийцы, хотя и находились на большом расстоянии друг от друга, имели схожий способ культуры, тип которого должен быть найден в Ассирии. Итальянские республики участвовали в тех же идеях и мнениях, которые развивались в лоне соседних монархий. Имперские города Тюрингии и Швабии, хотя и были совершенно независимы с политической точки зрения, тем не менее были тесно связаны с общим прогрессивным или регрессивным движением всей германской расы. Г-н Гизо, следовательно, присваивая народам разных стран степени достоинства, пропорциональные степени и форме их свободы, создает неоправданные подразделения в одной и той же расе и делает различия без разницы. Длительная дискуссия здесь неуместна, и поэтому я буду двигаться быстро. Если бы, однако, было необходимо вступить в полемику, не могли бы мы справедливо протестовать против признания какой-либо неполноценности в случае Генуи, Пизы, Венеции и других по сравнению со странами вроде Милана, Неаполя или Рима?

Г-н Гизо сам предвидел эту трудность и устранил возражение. Если он не признает состояния цивилизации среди народа, «мягко управляемого, но находящегося в состоянии сжатия», то он не предоставляет эту прерогативу и другому, «чьи внешние обстоятельства менее благоприятны и приятны, хотя и сносны, но чьи интеллектуальные и моральные потребности не были полностью проигнорированы; среди которых культивировались чистые и возвышенные чувства, а религиозные и моральные представления достигли определенной степени улучшения, но среди которых желание свободы было подавлено; где определенная часть истины выдается каждому, но никому не позволено искать ее самому. Это состояние, в которое погружено большинство популяций Азии, потому что теократические правительства там сдерживают прогресс человечества; таково, например, состояние индусов».

Таким образом, помимо аристократических наций земли, мы должны, более того, исключить из пределов цивилизации индусов, египтян, этрусков, перуанцев, тибетцев, японцев — более того, даже современный Рим и его территории.

Я опускаю последние две гипотезы, потому что, благодаря первым двум, состояние цивилизации уже ограничено границами настолько суженными, что едва ли какой-либо народ на земном шаре оправдан в претензии на нее. Нацию, следовательно, можно назвать цивилизованной только тогда, когда она пользуется институтами, счастливо сочетающими народную свободу и необходимую силу власти для поддержания порядка; когда ее прогресс в материальном благополучии и ее моральное развитие скоординированы определенным образом, и никаким иным; где религия, так же как и правительство, ограничена пределами, точно определенными, которые ни одна из них никогда не преступает; где каждый индивид обладает четко определенными и неотъемлемыми правами. Согласно этой формуле, ни одна нация не может быть цивилизованной, если ее политические институты не являются конституционной и представительной формы, и, следовательно, невозможно спасти многие европейские нации от упрека в варварстве. Затем, измеряя степень цивилизации совершенством этой самой и единственной политической формы, мы вынуждены поставить во второй ряд все те конституционные государства, которые плохо использовали механизм парламента, чтобы зарезервировать корону исключительно для тех, кто умеет хорошо ею пользоваться. Этим рассуждением я вынужден считать по-настоящему цивилизованной, как в прошлом, так и в настоящем, никого, кроме единственной английской нации.

Я искренне уважаю и восхищаюсь этим великим народом, чьи победы, промышленность и всемирная торговля не оставили ни одной части нашего земного шара в неведении о его могуществе и чудесах, которые он совершил. Но все же я не чувствую склонности уважать и восхищаться в мире никем другим: мне казалось бы слишком унизительным и жестоким для человечества признать, что с начала времен оно никогда не преуспевало в создании цивилизации где-либо, кроме как на маленьком острове Западного океана, никогда не открывало законы и формы, которые производят это состояние, до правления Вильгельма и Марии. Такая концепция цивилизации могла бы показаться многим несколько слишком узкой и ограничивающей. Но есть другое возражение. Если мы привязываем идею цивилизации к политической форме, разум, наблюдение и наука скоро потеряют свой голос в решении вопроса, который должен отныне быть оставлен страстям и предрассудкам партий. Будут некоторые, чьи предпочтения заставят их решительно отрицать, что институты Британских островов являются «совершенством человеческого разума»: их энтузиазм, возможно, будет потрачен на восхваление порядка, установленного в Санкт-Петербурге или в Вене. Многие, опять же, и, возможно, большинство всех живущих между Рейном и Пиренеями, будут до последнего утверждать, что, несмотря на несколько изъянов, самой отполированной, самой цивилизованной страной мира является la belle France. В тот момент, когда решение о степени интеллектуальной культуры становится делом предпочтения, вопросом чувства, прийти к пониманию невозможно. Каждый будет считать наиболее продвинутым в цивилизации того, кто совпадет с его взглядами на соответствующие обязанности управляющих и управляемых; в то время как те, кому не повезло иметь иное мнение, будут записаны как люди, отставшие от века, немногим лучше варваров, просто «старые ворчуны», чьи зрительные органы слишком слабы для ослепительных огней эпохи; или же как дерзкие, подстрекательские новаторы, которые хотят разрушить весь установленный порядок и подорвать само основание цивилизации. Я думаю, немногие будут расходиться со мной в том, что определение г-на Гизо является дефектным, а источник, из которого он выводит цивилизацию, — не реальным.

Давайте теперь рассмотрим определение барона В. фон Гумбольдта. «Цивилизация, — говорит этот знаменитый государственный деятель, — это гуманизация наций в их внешних институтах, в их нравах и во внутренних чувствах, от которых они зависят».

Здесь мы встречаем дефект прямо противоположного рода тому, который я взял на себя смелость указать в определении г-на Гизо. Формула слишком расплывчата, граничные линии слишком нечетки. Если цивилизация состоит в смягчении нравов, более чем одно необразованное племя, некоторые из них чрезвычайно низко стоящие в шкале рас, могли бы взять верх над несколькими европейскими нациями, чей характер содержит больше едкости. Есть на островах Южного моря и в других местах очень безобидные популяции, с чрезвычайно мягкими нравами и добрыми, уступчивыми характерами; однако, хотя мы можем хвалить их, никто не подумал бы ставить их в шкале цивилизации выше грубых норвежцев или даже выше свирепых малайцев, которые, одетые в блестящие одежды собственного изготовления и на искусно сконструированных судах собственного производства, бороздят Индийские моря, в то же время ужас и бич морской торговли, и ее самые успешные приверженцы. Это наблюдение не могло ускользнуть от такого великого ума, как ум Вильгельма фон Гумбольдта; и поэтому он воображает, помимо цивилизации, более высокую степень развития, которую он называет культурой, и благодаря которой, как он заявляет, нации приобретают, помимо своих мягких нравов, «науку и искусства». Когда мир придет к этому высшему состоянию, он будет населен привязчивыми и симпатичными существами, весьма эрудированными, поэтичными и артистичными, но по причине этого же воссоединения качеств, игнорирующими более грубые потребности существования: чуждыми необходимости войны, так же как и необходимости грубого механического труда.

Когда мы размышляем об ограниченном досуге, которым может наслаждаться масса даже тех, чья доля выпала в самую счастливую эпоху, чтобы предаться чисто интеллектуальным занятиям, — когда мы рассматриваем, сколь непрестанной и трудной должна быть всегда борьба человека с природой и стихиями, чтобы обеспечить лишь средства к существованию, — скоро будет замечено, что философ из Берлина стремился меньше к изображению реальностей, чем к извлечению из области абстракции определенных сущностей, которые казались ему прекрасными и возвышенными, и которые таковы, действительно, и к тому, чтобы заставить их действовать и двигаться в сфере столь же идеальной, как и они сами. Если какие-либо сомнения все еще остаются в этом отношении, они скоро рассеиваются, когда мы достигаем кульминационной точки системы, состоящей из третьей и последней степени, превосходящей две другие. Эта величайшая точка совершенства — та, на которой стоит законченный человек (der Gebildete); то есть человек, который в своей природе обладает «чем-то более высоким и более внутренним или существенным; ясной и всеобъемлющей способностью видеть все вещи в их истинном свете; признанием и оценкой конечной цели моральных и интеллектуальных стремлений человека, которая распространяется гармонично на все его чувства и его характер».

Мы здесь имеем регулярную градацию от человека в цивилизованном или «гуманизированном» состоянии до человека культуры — философа, поэта, художника; и оттуда еще выше к законченному, совершенному человеку, который достиг величайшего возвышения, возможного для нашего вида; человеку, который, если я правильно улавливаю идею г-на Гумбольдта, имел своего живого двойника в Гете, как этот возвышающийся ум описан нам в своем олимпийском спокойствии. Эта теория не покоится ни на каком ином основании, кроме восприятия г-ном фон Гумбольдтом огромной разницы между цивилизацией нации и сравнительной высотой совершенства, достигнутой великими, изолированными индивидуальностями. Эта разница настолько велика, что цивилизации, отличные от нашей и, возможно, уступающие ей, породили людей, в некоторых отношениях превосходящих тех, кем мы восхищаемся больше всего.

По этому пункту я полностью совпадаю с великим философом, чью теорию я излагаю. Совершенно верно, что наше состояние развития — то, что мы называем европейской цивилизацией, — не производит ни самых глубоких, ни самых возвышенных мыслителей, ни величайших поэтов, ни самых искусных художников. Тем не менее я осмеливаюсь расходиться с прославленным филологом в убеждении, что для придания практического смысла слову «цивилизация» необходимо освободиться, пусть даже на мгновение, от предрассудков или предубеждений, возникающих в результате исследования простых деталей в любой конкретной цивилизации. Мы должны взять совокупный результат целого, а не делать требования слишком немногими, как в случае с человеком первой степени, которого я упорно не признаю цивилизованным только потому, что его нравы мягки; ни слишком многими, как в случае с мудрецом третьей, ибо тогда развитие человеческих способностей было бы ограничено немногими индивидами и производило бы результаты чисто изолированные и типичные.

Система барона фон Гумбольдта, однако, делает честь той изысканной и щедрой чувствительности, той великой возвышенности, которая была доминирующей характеристикой этого великого ума; и в своей чисто абстрактной природе может быть сравнима с хрупкими мирами браминской философии. Рожденные из мозга спящего бога, они поднимаются в воздух, как радужные пузыри, которые ребенок выдувает из мыльной пены, лопаясь и сменяя друг друга, как сны, которые забавляют небесного спящего.

Но характер моих исследований не позволяет мне предаваться простым абстракциям, какими бы блестящими и привлекательными они ни были; я должен прийти к результатам, осязаемым для практического смысла и общего опыта. Я не желаю, подобно г-ну Гизо, исследовать условия, более или менее благоприятные для процветания обществ, ни, подобно г-ну Вильгельму фон Гумбольдту, спекулировать на изолированном возвышении индивидуальных интеллектов; моя цель — охватить, если возможно, совокупную силу, моральную, так же как и материальную, которая развивается в великих массах людей. Не без трепета я вступаю на путь, на котором двое из самых почитаемых людей нашего века потеряли себя; и чтобы избежать ошибок, в которые они впали, я спущусь к первым принципам и определю цивилизацию, сначала исследуя, из каких причин она проистекает. Если читатель, следовательно, будет следовать за мной терпеливо и внимательно через лабиринты, в которые я вынужден войти, я постараюсь пролить столько света, сколько я способен, на этот по своей сути неясный и трудный для понимания предмет.

Нет человеческого существа, настолько деградировавшего, настолько скотского, в котором не проявлялся бы двойной инстинкт, если мне будет позволено так его назвать; инстинкт, который побуждает к удовлетворению материальных потребностей, и тот, который ведет к более высоким стремлениям. Степень интенсивности каждого из этих двух является первой и главной мерой различий между расами. Ни в одной, даже в самых низших племенах, два инстинкта не сбалансированы точно. Среди некоторых преобладают физические потребности или животные склонности; у других они подчинены спекулятивным тенденциям — тяге к абстрактному, сверхъестественному. Так, низшие из желтых рас кажутся мне доминируемыми скорее первым, физическим инстинктом, не будучи, однако, абсолютно лишенными всякой способности к абстракциям. Напротив, среди большинства черных рас соответствующего ранга привычки менее активны, чем задумчивы; воображение там придает большую ценность вещам невидимого мира, чем вещам видимого. Я не вывожу отсюда никакого заключения о превосходной способности к цивилизации со стороны этих последних рас над первыми, ибо история демонстрирует, что обе они одинаково невосприимчивы к ее достижению. Столетия, тысячи лет прошли без того, чтобы кто-либо из них сделал что-либо для улучшения своего состояния, потому что они никогда не были способны ассоциировать достаточное количество идей с тем же количеством фактов, чтобы начать марш прогресса. Я желаю лишь обратить внимание на тот факт, что даже среди низших рас мы находим этот двойной поток по-разному конституированным. Я теперь буду следовать по восходящей шкале.

Выше самоедов, с одной стороны, и фида и пелагических негров, с другой, мы должны поместить те племена, которые не довольствуются простой хижиной из ветвей и социальным состоянием, основанным только на силе, но которые способны понимать и стремиться к лучшему состоянию. Они на одну степень выше самых варварских.

Если они принадлежат к первой категории рас — тем, кто действует больше, чем думает, среди которых материальная тенденция преобладает над тенденцией к абстрактному, — их развитие проявится в большем совершенстве их инструментов труда и войны, в большей заботе и мастерстве в их украшениях и т. д. В правительстве воины будут иметь приоритет над священниками; в их общении с другими они покажут определенную склонность и готовность к торговле. Их войны, хотя все еще характеризующиеся жестокостью, будут проистекать скорее из любви к наживе, чем из простого удовлетворения мстительных страстей. Одним словом, материальное благополучие, физические наслаждения будут главным стремлением каждого индивида. Я нахожу эту картину реализованной среди нескольких монгольских рас, а также, в некоторой степени, среди кечуа и аймара Перу.

С другой стороны, если они принадлежат ко второй категории — к тем, кто имеет преобладающую склонность к спекулятивному, абстрактному, — меньше заботы будет уделяться материальным интересам; влияние священников будет преобладать в правительстве; фактически, мы воспринимаем полную антитезу состоянию, описанному выше. Дагомейцы Западной Африки и кафры юга являются примерами этого состояния.

Оставляя те расы, чья прогрессивная тенденция недостаточно энергична, чтобы позволить им распространить свое влияние на великие множества, мы приходим к тем более высокого порядка, в ком эта тенденция настолько энергична, что они способны инкорпорировать и привести в свою сферу действия всех тех, с кем они вступают в контакт. Они скоро прививают свою собственную социальную и политическую систему огромным множествам и навязывают обширным странам владычество той комбинации фактов и идей — более или менее скоординированных, — которую мы называем цивилизацией. Среди этих рас, опять же, мы находим то же различие, то же разделение, которое я уже указал у тех, кто имеет низшее достоинство, — в некоторых преобладает спекулятивная, в других — более материально активная тенденция. Действительно, только среди этих рас это различие имеет важные последствия и ясно заметно. Когда племя, инкорпорировав в себя великие множества, стало народом, основало обширное владычество, мы находим, что эти два потока или тенденции увеличились в силе в соответствии с характером популяций, которые входят в комбинацию и там становятся смешанными. Какая бы тенденция ни преобладала среди этих популяций, они пропорционально модифицируют характер целого. Будет замечено, более того, что в разные периоды жизни народа и в строгом соответствии со смешением крови и слиянием различных элементов колебание между двумя тенденциями становится более бурным, и может случиться так, что их относительная пропорция меняется полностью; что одна, сначала подчиненная, со временем становится преобладающей. Результаты этой мобильности важны, так как они влияют ощутимым образом на характер цивилизации и ее стабильность.

Ради простоты я буду различать две категории рас по обозначениям, выражающим преобладающую в них склонность, и, соответственно, назову их либо спекулятивными, либо утилитарными. Как я уже отмечал, эти термины не подразумевают ни похвалы, ни порицания. Я использую их исключительно для удобства, чтобы обозначить ведущую характеристику, не выражая тем самым полного отсутствия другой. Таким образом, наиболее утилитарная из спекулятивных рас будет близка к наиболее спекулятивной из утилитарных. Во главе утилитарной категории, как ее тип, я ставлю китайцев; во главе другой, как ее тип, — индусов. Рядом с китайцами я бы поставил большинство населения древней Италии, первых римлян времен республики и германские племена. На противоположной стороне, среди спекулятивных рас, я бы расположил рядом с индусами египтян и народы Ассирийской империи.

Я уже говорил, что колебания двух принципов или склонностей иногда приводят к преобладанию одного из них, который ранее был подчиненным, и таким образом характер цивилизации меняется. Незначительные модификации представляет история почти каждого народа. Так, даже материалистически-утилитарная склонность китайцев была несколько изменена их смешением с племенами другой крови и иной склонности. На юге, особенно в Юньнани, где преобладало это население, жители гораздо менее исключительно утилитарны, чем на севере, где китайский элемент более чист. Если эта примесь крови произвела столь незначительное изменение в гении этой огромной нации, что ее последствия прекратились или проявляются лишь чрезвычайно медленно, то это потому, что ее количество было крайне мало по сравнению с утилитарным населением, которым она была поглощена.

В реальное население Европы германские племена внесли сильную утилитарную склонность, и на севере она постоянно подпитывалась новыми притоками того же этнического элемента; но на юге (за некоторыми исключениями, например, Пьемонтом и севером Испании) германский элемент составляет не столь значительную часть всей массы, и утилитарная склонность там была перевешена противоположным гением коренного населения.

Среди спекулятивных рас мы выделили индусов. Они в высокой степени наделены склонностью к сверхъестественному, абстрактному. Их характер более созерцательный, чем деятельный и практический. Поскольку их древние завоевания включили в себя расы с подобным складом, утилитарный элемент никогда не преобладал в достаточной мере, чтобы дать решительные результаты. Поэтому, хотя их цивилизация достигла высокой степени совершенства в других отношениях, она сильно отстала во всем, что способствует материальному комфорту, во всем, что является строго полезным и практичным.

Рим, поначалу строго утилитарный, постепенно менял свой характер по мере слияния с греческими, азиатскими и африканскими элементами, и когда древнее утилитарное население было поглощено этим этническим наводнением, практический характер Рима был утрачен.

Из рассмотрения этих и подобных фактов я прихожу к выводу, что всякая интеллектуальная или моральная деятельность является результатом комбинированного действия и взаимного влияния этих двух склонностей, и что социальная система может достичь того развития, которое дает ей право называться цивилизацией, только у тех рас, которые обладают в высокой степени одной из двух, не будучи при этом слишком обделенными другой.

Теперь я перехожу к рассмотрению других моментов, также заслуживающих внимания.

ГЛАВА IX.

ЭЛЕМЕНТЫ ЦИВИЛИЗАЦИИ — ПРОДОЛЖЕНИЕ.

Определение термина — Специфические различия цивилизаций — Индусская, китайская, европейская, греческая и римская цивилизации — Универсальность китайской цивилизации — Поверхностность нашей — Картина социального состояния Франции.

Когда племя, движимое более энергичными инстинктами, чем его соседи, преуспевает в объединении доселе разрозненных и изолированных фрагментов в компактное целое, тем самым дается первый импульс прогресса, закладывается краеугольный камень цивилизации. Но для достижения великих и прочных результатов одного лишь политического преобладания недостаточно. Доминирующая раса должна уметь овладеть чувствами масс, которые она объединила, ассимилировать их индивидуальные интересы и сконцентрировать их энергию для одних и тех же целей. Когда различные элементы, составляющие нацию, таким образом сливаются в более или менее однородную массу, определенные принципы и способы мышления становятся общими и формируют стандарт, вокруг которого все сплачиваются. Эти принципы и способы мышления, однако, не могут быть навязаны произвольно и должны вытекать из уже существующих настроений и желаний и в основном соответствовать им. Они будут характеризоваться утилитарной или спекулятивной склонностью в зависимости от того, в какой степени тот или иной инстинкт преобладает в составных элементах нации.

Эта гармония взглядов и интересов является первым условием цивилизации; второе — стабильность, которая является естественным следствием первого. Общие принципы, на которых зиждется политическая и социальная система, будучи основанными на инстинктах, общих для всех, всеми рассматриваются с самым почтительным благоговением и твердо считаются вечными. Чем чище остается раса, тем более консервативной она будет в своих институтах, ибо ее инстинкты никогда не меняются. Но примесь чужеродной крови производит соразмерные модификации в национальных идеях. Пришельцы привносят инстинкты и понятия, которые не были учтены в социальном здании. Поэтому становятся необходимыми изменения, и они часто бывают полезными, особенно в юношеский период общества, когда новые этнические элементы еще не приобрели чрезмерного преобладания. Но по мере того как империя растет и включает в себя все более разнородные элементы, изменения становятся более радикальными и не всегда к лучшему. Наконец, когда инициативный и консервативный элемент исчезает, различные части нации больше не объединены общими инстинктами и интересами; первоначальные институты не приспособлены к их нуждам; внезапные и полные трансформации становятся обычным явлением, и тщетный призрак стабильности преследуется через бесконечные эксперименты. Но, колеблясь между конфликтующими интересами и меняя свою цель каждый час, нация воображает, что движется к некоей воображаемой цели совершенства. Твердо убежденная в собственной вечности, она держится доктрины, которую опровергают ее ежедневные действия, что одной из главных черт цивилизации является божественная неизменность. И хотя каждый день приносит новые недовольства и новые изменения, столь же тщетные, опасения дня успокаиваются ожиданиями завтрашнего.

Я сказал, что условиями, необходимыми для развития цивилизации, являются объединение больших масс и стабильные институты, вытекающие из общих взглядов и интересов. Общительные наклонности человека и менее благородные атрибуты его природы делают остальное. В то время как первые приводят его в тесные и разнообразные связи с ближними, вторые порождают постоянные споры и соперничество. В большом сообществе сильного кулака уже недостаточно, чтобы обеспечить защиту и дать отличие, и ресурсы ума применяются и развиваются. Интеллект постоянно ищет и находит новые поля для приложения, либо в областях абстрактного, либо в материальном мире. По его произведениям в любой из них мы узнаем продвинутое состояние общества. Самый распространенный источник ошибок при суждении о чужих народах заключается в том, что мы склонны смотреть лишь на внешние проявления их цивилизации, и поскольку в этом отношении их цивилизация не похожа на нашу, мы поспешно заключаем, что они варварские или, по крайней мере, значительно уступают нам. Вывод, сделанный из таких предпосылок, должен быть очень поверхностным и поэтому должен восприниматься с осторожностью.

Я считаю себя теперь готовым выразить свою идею цивилизации, определив ее как

Состояние относительной стабильности, в котором большое собрание индивидов стремится мирными средствами удовлетворить свои потребности и усовершенствовать свой интеллект и нравы.

Это определение включает без исключения все народы, которые я упомянул как цивилизованные. Но поскольку эти народы имеют мало точек соприкосновения, возникает вопрос: не стремятся ли тогда все цивилизации к одним и тем же результатам? Я думаю, нет; ибо, поскольку народы, призванные к благородной задаче осуществления цивилизации, наделены утилитарными и спекулятивными склонностями в различных степенях и пропорциях, их пути неизбежно должны лежать в очень расходящихся направлениях.

Каковы материальные потребности индуса? Рис и масло для питания и кусок хлопчатобумажной ткани для одежды. И это воздержание нельзя объяснить климатом, ибо уроженец Тибета, под гораздо более суровым небом, проявляет то же качество. У этих народов воображение значительно преобладает, их интеллектуальные усилия направлены на абстракции, и плоды их цивилизации поэтому редко носят практический или утилитарный характер. Великолепные храмы высекаются из гор твердой скалы ценой труда и времени, которые ужасают воображение; возводятся гигантские сооружения; — все это в честь богов, в то время как для блага человека не делается ничего, если не считать гробниц. Рядом с чудесами, сотворенными резцом скульптора, мы восхищаемся законченными шедеврами литературы, полной силы, столь же изобретательной и тонкой в теологии и метафизике, сколь прекрасной в своем разнообразии: в спекулятивных усилиях человеческая мысль без трепета опускается в неизмеримые глубины; ее лирическая поэзия вызывает восхищение всего человечества.

Но если мы покинем область идеалистических грез и поищем изобретения практической пользы, а также науки, которые являются их теоретической основой, мы обнаружим прискорбную недостаточность. С ослепительной высоты мы внезапно оказываемся опущенными в глубокую и темную бездну. Полезные изобретения редки, носят мелочный характер и, будучи заброшенными, остаются бесплодными. В то время как китайцы много наблюдали и изобретали, индусы изобретали мало, а о том малом не заботились; греки также оставили нам много информации, но мало достойной их гения; а римляне, достигнув кульминационной точки своей истории, уже не могли делать никакого реального прогресса, ибо азиатская примесь, в которой они были поглощены с удивительной быстротой, породила население, неспособное к терпеливому и кропотливому исследованию суровых реалий. Их административный гений, однако, их законодательство и полезные памятники, которыми они обеспечили почву своих территорий, достаточно свидетельствуют о практическом характере, который в свое время столь выдающимся образом характеризовал этот народ; и доказывают, что если бы Юг Европы не был так быстро затоплен колонистами из Азии и Северной Африки, позитивная наука была бы в выигрыше, и меньше осталось бы сделать германским расам, которые впоследствии дали ей новый импульс.

Германские завоеватели пятого века характеризовались инстинктами того же рода, что и у китайцев, но более высокого порядка. Хотя они обладали утилитарной склонностью столь же сильно, если не сильнее, они в то же время имели гораздо большее дарование к спекулятивному. Их склад представлял собой счастливое сочетание этих двух главных пружин деятельности. Везде, где преобладает тевтонская кровь, утилитарная склонность, облагороженная и утонченная спекулятивной, безошибочна. В Англии, Северной Америке и Голландии эта склонность управляет и преобладает над всеми другими национальными инстинктами. Это так, в меньшей степени, в Бельгии и даже на севере Франции, где все, поддающееся практическому применению, понимается с удивительной легкостью. Но по мере того как мы продвигаемся дальше на юг, эта предрасположенность менее заметна и, наконец, исчезает вовсе. Мы не можем приписать это действию солнца, ибо пьемонтцы живут в гораздо более теплом климате, чем провансальцы и жители Лангедока; это эффект крови.

Ряд спекулятивных рас, или тех, которые стали таковыми вследствие смешения, занимает большую часть земного шара, и это наблюдение особенно применимо к Европе. За исключением тевтонской семьи и части славянской, все другие группы нашей части света лишь слабо наделены способностью к полезному и практичному; или, уже сыграв свою роль в мировой истории, не смогут начать ее заново. Все эти расы, от галлов до кельтиберов и далее к пестрым соединениям итальянского населения, представляют собой нисходящую шкалу с утилитарной точки зрения. Не то чтобы они были лишены всех задатков этой склонности, но им недостает некоторых из самых существенных.

Союз германских племен с расами древнего мира, эта прививка энергичного утилитарного принципа к идеям этого пестрого соединения, породила нашу цивилизацию; богатство, разнообразие и плодовитость нашего состояния культуры — естественный результат этого сочетания столь многих различных элементов, каждый из которых внес свою лепту и которые практическая энергия наших германских предков сумела слить в более или менее гармоничное целое.

Везде, куда распространяется наше состояние цивилизации, оно характеризуется двумя чертами; первая — что население содержит большую или меньшую примесь тевтонской крови; другая — что оно христианское. Эта последняя черта, однако, как я уже говорил, хотя и наиболее очевидная и поразительная, отнюдь не является существенной, потому что многие народы являются христианскими, и многие другие могут стать таковыми, не участвуя в нашей цивилизации. Но первая черта позитивна, решительна. Везде, куда не проник германский элемент, наша цивилизация не может процветать.

Это подводит меня к исследованию серьезного и важного вопроса: «Можно ли утверждать, что все европейские нации действительно и полностью цивилизованы?» Укореняются ли идеи и факты, которые всплывают на поверхность нашей цивилизации, в основе нашей социальной и политической структуры и черпают ли они свою жизненную силу из этого источника? Являются ли результаты этих идей и фактов такими, которые соответствуют инстинктам, склонностям масс? Или, другими словами, имеют ли самые низкие слои нашего населения то же направление мысли и действия, что и самые высокие — то направление, которое мы можем назвать духом или гением нашего прогрессивного движения?

Чтобы прийти к истинному и беспристрастному решению этого вопроса, давайте рассмотрим другие цивилизации, отличные от нашей, а затем проведем сравнение.

Сходство взглядов и идей, единство цели, которые характеризовали всю совокупность граждан в греческих государствах в блестящий период их истории, справедливо вызывали восхищение. По каждому существенному пункту мнения каждого индивида, хотя часто и противоречивые, тем не менее происходили из одного источника, исходили из одних и тех же общих взглядов и настроений; индивиды могли различаться в политике, один желая более олигархического, другой — более демократического правительства; или они могли различаться в религии, один поклоняясь, по предпочтению, Элевсинской Церере, другой — Минерве Парфенонской; или в вопросах вкуса, один мог предпочесть Эсхила Софоклу, Алкея Пиндару. В основе своей все спорщики участвовали в одних и тех же взглядах и идеях, идеях, которые вполне можно было назвать национальными. Вопрос был в степени, а не в роде.

Рим до Пунических войн представлял то же зрелище; цивилизация страны была единообразной и охватывала всех, от господина до раба. Не все могли участвовать в ней в равной степени, но все участвовали в ней и ни в какой другой.

Но в Риме после Пунических войн и в Греции вскоре после Перикла, и особенно после Филиппа Македонского, этот характер однородности начал исчезать. Большее смешение народов породило соответствующее смешение цивилизаций, и соединение, таким образом образовавшееся, превосходило по разнообразию, элегантности, утонченности и образованности древний способ культуры. Но оно имело то капитальное неудобство, как в Элладе, так и в Италии, что принадлежало исключительно высшим классам. Его природа, его достоинства, его склонности игнорировались нижними слоями населения. Возьмем цивилизацию Рима после азиатских войн. Это был грандиозный, великолепный памятник человеческого гения. Он имел космополитический характер: риторы Греции внесли в него трансцендентальный дух, юристы и публицисты Сирии и Александрии дали ему кодекс атеистических, уравнительных и монархических законов — каждая часть империи поставляла в общий запас некоторую часть своих идей, своих наук и своего характера. Но кого охватывала эта цивилизация? Людей, занятых в государственном управлении или в крупных денежных предприятиях, людей богатства и досуга. Она была лишь навязана массам, а не принята ими. Население Европы ничего не понимало в этих азиатских и африканских вкладах в цивилизацию; жители Египта, Нумидии или Азии были в равной степени не заинтересованы в том, что приходило из Галлии и Испании, стран, с которыми у них не было ничего общего. Лишь небольшое меньшинство римского народа стояло на вершине и, владея секретом, ценило его. Остальные, те, кто не входил в аристократию богатства и положения, сохраняли цивилизацию, присущую земле их рождения, или, возможно, не имели никакой вовсе. Вот, таким образом, пример великой и высокосовершенной цивилизации, доминирующей над бесчисленными миллионами, но основывающей свое правление не на их желаниях или убеждениях, а на их истощении, их слабости, их апатии.

Совершенно иное зрелище представлено в Китае. Безграничные просторы этой империи включают, действительно, несколько заметно различающихся рас, но я буду говорить в настоящее время только о национальной расе, собственно китайцах. Один дух оживляет все это огромное множество, которое исчисляется сотнями миллионов. Что бы мы ни думали об их цивилизации, восхищаемся ли мы или порицаем принципы, на которых она основана, результаты, которые она породила, и направление, которое она принимает; мы не можем отрицать, что она пронизывает все ранги, что каждый индивид принимает в ней определенное и разумное участие. И это не потому, что страна свободна в нашем понимании этого слова: нет демократического принципа, который обеспечивал бы по закону каждому положение, которого могут достичь его усилия, и тем самым подстегивал бы его к деятельности. Нет; я отбрасываю все утопические картины. Крестьянин и человек среднего класса в Поднебесной империи не более уверены в том, что поднимутся только благодаря собственным заслугам, чем где-либо еще. Правда, теоретически государственные почести являются исключительно наградой за заслуги, и каждому позволено предложить себя в качестве кандидата; но хорошо известно, что в действительности семьи великих чиновников монополизируют все доходные должности и что ученые дипломы часто стоят больше денег, чем усилия по учебе. Но разочарованные или безнадежные амбиции никогда не приводят обладателя к мысли о другой системе; цель реформатора — исправить злоупотребления установленной организации, а не заменить ее другой. Массы могут стонать под гнетом бед и злоупотреблений, но вина возлагается не на социальную и политическую систему, которая для них является объектом безоговорочного восхищения, а на лиц, на попечение которых возложено выполнение ее обязанностей. Глава правительства или его чиновники могут стать непопулярными, но сама форма, правительство — никогда. Очень примечательной чертой китайцев является то, что среди них начальное образование столь универсально; оно достигает классов, о которых мы едва ли можем представить, что они имеют в нем какую-либо нужду. Дешевизна книг, огромное количество и низкая цена школ позволяют даже беднейшим приобрести элементы знаний, чтение и письмо. Законы, их дух и склонность хорошо известны и понятны всем классам, и правительство гордится тем, что облегчает изучение этой полезной науки. Инстинкт масс решительно враждебен всем политическим потрясениям. Г-н Дэвис, который был комиссаром Его Британского Величества в Китае и который изучал его дела с прилежанием человека, заинтересованного в том, чтобы хорошо их понимать, говорит, что характер народа нельзя выразить лучше, чем назвав их «нацией стойких консерваторов».

Вот, таким образом, самый поразительный контраст с цивилизацией Рима в ее последние дни, когда правительственные изменения происходили с пугающе быстрой последовательностью, вплоть до прибытия народов севера. В каждой части этой обширной империи были целые группы населения, которые не были заинтересованы в сохранении установленного порядка и всегда были готовы поддержать самые безумные планы, пуститься в любое предприятие, которое, казалось, обещало выгоду или было представлено в соблазнительных красках каким-нибудь амбициозным демагогом. В течение того долгого периода в несколько столетий не было испробовано ни одного плана: собственность, религия, святость семейных отношений — все ставилось под сомнение, и новаторы в каждой части империи находили множество людей, всегда готовых претворить свои теории в жизнь силой. Ничто в греко-римском мире не покоилось на твердой основе, даже имперское единство, столь необходимое, казалось бы, для простого самосохранения такого состояния общества. Не только армии с их роем импровизированных цезарей брались за задачу расшатывания этого палладиума национальной безопасности; сами императоры, начиная с Диоклетиана, имели так мало веры в монархию, что охотно проводили эксперимент дуализма в правительстве и, наконец, сочли, что четырех одновременно недостаточно для управления империей. Повторяю, ни один институт, ни один принцип не был стабилен в том жалком состоянии общества, которое продолжало сохранять некоторую внешнюю форму лишь в силу физической невозможности принять какие-либо другие, пока люди севера не пришли помочь в его разрушении.

Между этими двумя великими обществами, Римской империей и Китаем, мы видим самый полный контраст. Рядом с цивилизацией Восточной Азии я могу упомянуть цивилизацию Индии, Тибета и других частей Центральной Азии, которая столь же универсальна и распространена среди всех рангов и классов. Как в Китае существует определенный уровень информации, которого достигают все, так и в Индостане каждый одушевлен тем же духом; каждый индивид точно знает, что его каста требует от него знать, думать, во что верить. Среди буддистов Тибета и плоскогорий Азии нет ничего более редкого, чем найти крестьянина, который не умеет читать, и там у всех одинаковые убеждения по важным вопросам.

Находим ли мы эту однородность в европейских нациях? Едва ли стоит задавать этот вопрос. Даже греко-римская империя не представляет таких странных несоответствий или таких поразительных контрастов, какие можно найти среди нас; не только среди различных национальностей Европы, но и в лоне одного и того же суверенитета. Я не буду говорить о России и государствах, образующих Австрийскую империю; доказательство моей позиции там было бы слишком легким. Давайте обратимся к Германии; к Италии, в частности к Южной Италии; к Испании, которая, хотя и в меньшей степени, представляет похожую картину; или к Франции.

Я выбираю Францию. Разница в нравах в различных частях этой страны поразила даже самого поверхностного наблюдателя, и уже давно было замечено, что Париж отделен от остальной Франции линией демаркации, столь решительной и точно определенной, что у самых ворот столицы обнаруживается нация, совершенно отличная от той, что внутри стен. Ничто не может быть более верным: те, кто связывает с нашим политическим единством идею сходства мыслей, характера — словом, национальности, — пребывают в великом заблуждении. Нет ни одного принципа, который управлял бы обществом и был связан с нашей цивилизацией, который понимался бы одинаковым образом во всех наших департаментах. Я говорю здесь не просто об особенностях, которые характеризуют уроженца Нормандии, Бретани, Анжу, Лимузена, Гаскони, Прованса. Каждый знает, насколько мало похожи эти различные группы населения и как они различаются в своих склонностях и способах мышления. Я хочу обратить внимание на тот факт, что в то время как в Китае, Тибете, Индии самые существенные идеи, на которых основана цивилизация, являются общими для всех классов, разделяются всеми, у нас это отнюдь не так. Сами основы наших знаний, самая элементарная и наиболее общедоступная их часть, остаются непроницаемой тайной для нашего сельского населения, среди которого лишь немногие индивиды знакомы с чтением и письмом. Это не из-за отсутствия возможностей — это потому, что этим приобретениям не придается никакой ценности, потому что их полезность не осознается. Я говорю по собственному наблюдению и наблюдению лиц, которые имели широкие возможности и привнесли обширную информацию и большое суждение в задачу исследования. Правительство предприняло самые похвальные усилия, чтобы исправить зло, поднять крестьянство из пучины невежества, в которой они прозябают. Но мудрейшие законы и самые тщательно рассчитанные институты оказались бесплодными. Самая маленькая деревня предоставляет широкие возможности для общего образования; даже взрослый, когда призыв заставляет его идти в армию, находит в полковых школах все условия для приобретения самых необходимых отраслей знаний. Прибегают к принуждению — каждый, кто жил в провинциях, знает, с каким успехом. Родители отправляют своих детей в школу с нескрываемым отвращением, ибо сожалеют о времени, потраченном таким образом как о потерянном, и поэтому жадно хватаются за самый пустяковый предлог, чтобы забрать их, и никогда не позволяют им превысить законный срок посещения. Как только молодой человек покидает школу или солдат отслужил свой срок, они спешат забыть то, чему их заставляли учиться, и чего они искренне стыдятся. Они возвращаются навсегда после этого к местному наречию своего места рождения и притворяются, что забыли французский язык, что, действительно, слишком часто является правдой. Это болезненный вывод, но тот, к которому меня принудили многие и тщательные наблюдения, что все великодушные частные и общественные усилия обучить наше сельское население абсолютно тщетны и могут привести лишь к принуждению к внешнему соблюдению. Их не заботят знания, которые мы хотим им дать — они не хотят их, и это не из-за простой небрежности или апатии, а из чувства позитивной враждебности к нашей цивилизации. Это поразительное утверждение, но я еще не привел всех доказательств в его поддержку.

В тех частях страны, где рабочие классы заняты преимущественно в мануфактурах, и в больших городах рабочих легко побудить научиться читать и писать. Обстоятельства, которыми они окружены, не оставляют у них сомнений относительно практических преимуществ, проистекающих для них из этих приобретений. Но как только эти люди достаточно овладели первыми элементами знаний, к какому использованию они, по большей части, их применяют? Чтобы впитать или дать выход идеям и настроениям, наиболее подрывным для всего социального порядка. Инстинктивная, но пассивная враждебность к нашей цивилизации сменяется горькой и активной враждой, часто порождающей самые страшные бедствия. Именно среди этих классов проектировщики самых диких, самых подстрекательских планов легко вербуют своих сторонников; что защитники социализма, общности имущества и жен, все, по сути, кто под предлогом устранения бед и злоупотреблений, поражающих социальную систему, предлагают разрушить ее, находят готовых слушателей и ревностных верующих.

Есть, однако, части страны, к которым эта картина не относится; и эти исключения предоставляют мне еще одно доказательство в пользу моего положения. Среди сельскохозяйственного и мануфактурного населения севера и северо-востока информация является общей; она легко принимается и, будучи принятой, сохраняется и приносит добрые плоды. Эти люди умны, хорошо информированы и упорядочены, как их соседи в Бельгии и во всех Нидерландах. И это также население, наиболее близкое к тевтонской расе, расе, которая, как я сказал в другом месте, дала инициативу нашей цивилизации.

Отвращение к нашей цивилизации, о котором я говорил, не является единственной странной чертой в характере нашего сельского населения. Если мы проникнем в тайну их мыслей и верований, мы сделаем открытия, столь же поразительные и ошеломляющие. Епископы и приходское духовенство по сей день, как и один, пять или пятнадцать веков назад, должны бороться с таинственными суевериями или наследственными склонностями, некоторые из которых тем более грозны, что редко открыто признаются и, следовательно, не могут быть ни атакованы, ни побеждены. Нет просвещенного священника, который принимает близко к сердцу заботу о своей пастве, который не знал бы по опыту, с какой глубокой хитростью крестьянин, как бы благочестив он ни был, умеет скрывать в своей собственной груди некую нежно лелеемую традиционную идею или веру, которая обнаруживает себя только через долгие промежутки времени и без его ведома. Если с ним говорят об этом, он отрицает или уклоняется от обсуждения, но остается непоколебимым в своих убеждениях. Он питает безграничное доверие к своему пастырю, безграничное, за исключением этого одного предмета, который можно было бы не без основания назвать его тайной религией. Отсюда та молчаливость и сдержанность, которая во всех наших провинциях является самой заметной характеристикой крестьянина и которую он ни на мгновение не откладывает в сторону по отношению к классу, который он называет буржуа; тот непреодолимый барьер между ним и даже самым популярным и благонамеренным землевладельцем его округа.

Не следует полагать, что это происходит лишь из-за грубости и невежества. Если бы это было так, мы могли бы утешиться надеждой, что они постепенно улучшатся и ассимилируются с более просвещенными классами. Но эти люди в точности похожи на некоторых дикарей; при поверхностном взгляде они кажутся бездумными и скотоподобными, потому что их внешность смиренна, а их характер требует изучения. Но как только мы проникаем, пусть даже немного, в их собственный круг идей, чувства, которые управляют их частной жизнью, мы обнаруживаем, что в своей упорной изоляции от нашей цивилизации они движимы не чувством деградации. Их привязанности и антипатии возникают не из простых случайных обстоятельств, а, напротив, находятся в соответствии с логическим рассуждением, основанным на четко определенных и ясно сформулированных идеях. Говоря об их религиозных понятиях некоторое время назад, я должен был бы заметить, какая огромная дистанция существует между нашими доктринами морали и доктринами крестьянства, как широко различаются их идеи от тех, которые мы вкладываем в то же слово. С каким упорным упрямством они продолжают смотреть на каждого, кто не является крестьянином, подобным им самим, как люди глубокой древности смотрели на иностранца. Правда, они не убивают его, благодаря странному и таинственному ужасу, который внушают им законы, в создании которых они не принимают участия; но они ненавидят его сердечно, не доверяют ему, и если могут сделать это без слишком большого риска, обирают его без угрызений совести и с огромным удовлетворением. И все же они не злые и не дурно настроенные. Среди себя они добросердечны, милосердны и услужливы. Но при этом они считают себя отдельной расой — расой, говорят они вам, — которая слаба, угнетена и которая должна прибегать к хитрости и стратегии, чтобы получить свое, но которая, тем не менее, сохраняет свою гордость и презрение ко всем остальным. Во многих наших провинциях рабочий считает себя гораздо лучшего происхождения, чем его бывший господин или нынешний работодатель. Семейная гордость многих наших крестьян, по меньшей мере, так же велика, как гордость дворянства в Средние века.

Нельзя сомневаться, что нижние слои населения Франции имеют мало общих черт с высшими. Наша цивилизация проникает лишь немного ниже поверхности. Большая масса безразлична — более того, позитивно враждебна к ней. Самые трагические события окрасили страну потоками крови, беспрецедентные потрясения разрушили каждое древнее сооружение, как социальное, так и политическое. Тем не менее сельскохозяйственное население никогда не было выведено из своего апатичного безразличия, никогда не принимало никакого другого участия, кроме того, к которому его принуждали. Когда их собственные личные и непосредственные интересы не были поставлены на карту, они позволяли бурям проноситься без беспокойства, без даже пассивного сочувствия с той или иной стороны. Многие люди, напуганные и скандализированные этим зрелищем, объявили крестьянство неисправимо порочным. Это в то же время несправедливость и очень ложная оценка их характера. Крестьяне рассматривают нас почти как своих врагов. Они ничего не понимают в нашей цивилизации, не вносят в нее ничего по своей воле, и они считают себя вправе извлекать выгоду из ее бедствий, когда только могут. Помимо этого антагонизма, который иногда проявляется в активной, но чаще в пассивной манере, нельзя сомневаться, что они обладают моральными качествами высокого порядка, хотя часто и странно применяемыми.

Таково состояние цивилизации во Франции. Можно утверждать, что из населения в тридцать шесть миллионов десять участвуют в идеях и способе мышления, на которых основана наша цивилизация, в то время как остальные двадцать шесть полностью игнорируют их, безразличны и даже враждебны к ним, и этот расчет был бы, я думаю, даже более лестным, чем реальная правда. И Франция не является исключением в этом отношении. Картина, которую я дал, применима к большей части Европы. Наша цивилизация подвешена, так сказать, над бездонной пропастью, на дне которой дремлют элементы, которые могут однажды пробудиться и оказаться пугающе, неотвратимо разрушительными. Это ужасная, зловещая правда. О ее конечных последствиях больно размышлять. Мудрость может, возможно, предвидеть бурю, но мало что может сделать, чтобы предотвратить ее.

Но игнорируемая, презираемая или ненавидимая большинством тех, над кем она распространяет свое господство, наша цивилизация, тем не менее, является одним из самых грандиозных, самых славных памятников человеческого разума. В изобретательном, инициативном качестве она не превосходит или даже не равняется некоторым из своих предшественников, но по всеохватности она превосходит всех. Из этой всеохватности проистекают ее способности к присвоению, к завоеванию; ибо понять — значит схватить, обладать. Она присвоила все их приобретения и переделала, реконструировала их. Она не создала точные науки, но она придала им их точность и избавила их от блужданий, от которых, по странному парадоксу, они в древности были менее свободны, чем любая другая отрасль знания. Благодаря ее открытиям материальный мир известен лучше, чем в любую другую эпоху. Законы, которыми управляется природа, она в значительной мере преуспела в раскрытии, и она применила их так, чтобы произвести результаты поистине чудесные. Постепенно, и благодаря ясности и правильности своей индукции, она реконструировала огромные фрагменты истории, о которых древние не имели представления; и по мере того как она удаляется от первобытных веков мира, она проникает дальше в туман, который их скрывает. Это великие пункты превосходства, которые нельзя оспорить.

Но при допущении этого, уполномочены ли мы заключать — как это так общепринято как нечто само собой разумеющееся, — что характеристики нашей цивилизации таковы, что дают ей право на превосходство среди всех остальных? Давайте рассмотрим, каковы ее особые достоинства. Благодаря поразительному количеству различных элементов, которые способствовали ее формированию, она имеет эклектичный характер, которым не обладает никто из ее предшественников или современников. Она объединяет и сочетает так много различных качеств и способностей, что ее прогресс одинаково легок во всех направлениях; и она обладает способностями к анализу и обобщению столь великими, что может охватить и присвоить все вещи, и, что более того, применить их к практическим целям. Другими словами, она движется сразу в ряде различных направлений и делает ценные завоевания во всех, но нельзя сказать, что она движется в то же время дальше всех во всех. Разнообразие, возможно, скорее, чем большая интенсивность, является ее характеристикой. Если мы сравним ее прогресс в каком-либо одном направлении с тем, что было сделано другими в том же самом, мы обнаружим, что в немногих, действительно, наша цивилизация может претендовать на превосходство. Я выберу три из самых поразительных черт каждой цивилизации: искусство управления, состояние изящных искусств и утонченность нравов.

В искусстве управления цивилизация Европы не пришла ни к какому позитивному результату. В этом отношении она не смогла принять определенного характера. Она не установила никаких принципов. В каждой стране, над которой распространяется ее господство, она подчинена требованиям различных рас, которые она объединила, но не соединила. В Англии, Голландии, Неаполе и России политические формы все еще находятся в состоянии относительной стабильности, потому что либо все население, либо доминирующая его часть состоит из одних и тех же или однородных элементов. Но везде в другом месте, особенно во Франции, Центральной Италии и Германии, где этническое разнообразие безгранично, правительственные теории никогда не поднимались до достоинства признанной истины; политическая наука состояла из бесконечной серии экспериментов. Наша цивилизация, следовательно, будучи неспособной принять определенную политическую черту, лишена в этом отношении той стабильности, которую я включил как существенную черту в мое определение цивилизации. Эта импотенция не встречается во многих других цивилизациях, которые мы считаем низшими. В Поднебесной империи, в буддийских и брахманических обществах политическая черта цивилизации четко провозглашена и четко понятна каждому отдельному члену. В вопросах политики все думают одинаково; при мудром управлении, когда светские институты приносят благотворные плоды, все радуются; когда в неумелых или злонамеренных руках они ставят под угрозу общественное благополучие, это несчастье, о котором следует сожалеть, как мы сожалеем о наших собственных ошибках; но никакое обстоятельство не может умалить уважение и восхищение, с которыми они рассматриваются. Может быть желательно исправить злоупотребления, которые вкрались в них, но никогда не заменять их другими. Нельзя отрицать, что эти цивилизации, следовательно, что бы мы ни думали о них в других отношениях, пользуются гарантией долговечности, которой нашей печально недостает.

Что касается искусств, наша цивилизация решительно уступает другим. Стремимся ли мы к грандиозному или прекрасному, мы не можем соперничать ни с внушительным величием цивилизации Египта, Индии или даже древних американских империй, ни с элегантной красотой цивилизации Греции. Спустя столетия — когда отведенный нам промежуток времени будет исчерпан, когда наша цивилизация, как и все, что ей предшествовало, погрузится в тусклые тени прошлого и станет предметом исследования только для историка — какой-нибудь будущий путешественник может бродить среди лесов и болот на берегах Темзы, Сены или Рейна, но он не найдет славных памятников нашего величия; никаких роскошных или гигантских руин, подобных руинам Филе, Ниневии, Афин, Сальсетты или Теночтитлана. Отдаленное потомство может чтить нашу память как своих наставников в точных науках. Они могут восхищаться нашей изобретательностью, нашим терпением, совершенством, до которого мы довели индуктивное рассуждение — но не нашими завоеваниями в областях абстрактного. В поэзии мы не можем завещать им ничего. Безграничное восхищение, которое мы питаем к произведениям иностранных цивилизаций, как прошлых, так и настоящих, является позитивным доказательством нашей собственной неполноценности в этом отношении.

Возможно, самой поразительной чертой цивилизации, хотя и не истинным стандартом ее достоинства, является степень утонченности, которой она достигла. Под утонченностью я подразумеваю все роскошества и удобства жизни, правила социального общения, деликатность привычек и вкусов. Нельзя отрицать, что во всем этом мы не превосходим и даже не равняемся многим прежним, а также современным цивилизациям. Мы не можем соперничать с великолепием последних дней Рима или Византийской империи; мы можем лишь вообразить роскошную роскошь восточных цивилизаций; и в нашей собственной прошлой истории мы находим периоды, когда способы жизни были более роскошными, утонченное общение регулировалось более высоким и более требовательным стандартом, когда вкус был более культивирован, а привычки более утонченными. Правда, мы с лихвой компенсируемся большим и более общим распространением удобств жизни; но в своих внешних проявлениях наша цивилизация выглядит невыгодно по сравнению со многими другими и почти могла бы быть названа убогой.

Прежде чем завершить это отступление о цивилизации, которое, возможно, уже затянулось слишком далеко, может быть не лишним повторить основные идеи, которые я хотел представить вниманию читателя. Я попытался показать, что каждая цивилизация черпает свой особый характер от расы, которая дала инициативный импульс. Изменение этого инициативного принципа производит соответствующие модификации и даже полные изменения в характере цивилизации. Таким образом, наша цивилизация обязана своим происхождением тевтонской расе, чьей ведущей характеристикой был возвышенный утилитаризм. Но поскольку эти расы прививали свой способ культуры к основам, существенно отличающимся, характер цивилизации был по-разному модифицирован в соответствии с элементами, которые она объединяла и амальгамировала. Цивилизация нации, следовательно, демонстрирует вид и степень их способностей. Это зеркало, в котором они отражают свою индивидуальность.

Теперь я вернусь к естественному порядку моих дедукций, ряд которых еще далеко не полон. Я начал с провозглашения истины, что существование и уничтожение человеческих обществ зависят от неизменных и единообразных законов. Я доказал недостаточность случайных обстоятельств для порождения этих явлений и проследил их причины до различных способностей различных человеческих групп; другими словами, до морального и интеллектуального разнообразия рас. Логика, следовательно, требует, чтобы я определил значение и смысл слова раса, и это будет объектом следующей главы.

ГЛАВА X.

ВОПРОС О ЕДИНСТВЕ ИЛИ МНОЖЕСТВЕННОСТИ ВИДОВ.

Системы Кампера, Блуменбаха, Мортона, Каруса — Исследования Оуэна, Вролика, Вебера — Плодовитость гибридов, великая научная опора сторонников единства видов.

Необходимо будет сначала определить физиологический смысл слова раса.

По мнению многих научных наблюдателей, которые судят по первому впечатлению и берут крайности за основу своих рассуждений, группы человеческой семьи различаются различиями столь радикальными и существенными, что невозможно поверить, что все они происходят из одного источника. Они, следовательно, предполагают несколько других генеалогий, помимо Адама и Евы. Согласно этой доктрине, вместо одного вида в роде homo, было бы три, четыре или даже больше, совершенно различных, смешение которых породило бы то, что натуралисты называют гибридами.

Общее убеждение легко достигается в пользу этой теории, если поместить перед глазами наблюдателя примеры очевидных и поразительных различий между различными группами. Критик, перед которым находится человеческий субъект с кожей оливково-желтого цвета; черными, прямыми и тонкими волосами; редкой, если вообще имеющейся, бородой, бровями и ресницами; широким и уплощенным лицом с не очень отчетливыми чертами; пространством между глазами широким и плоским; глазницами большими и открытыми; носом уплощенным; щеками высокими и выступающими; разрезом век узким, линейным и косым, внутренний угол которого самый низкий; ушами и губами большими; лбом низким и скошенным, позволяющим видеть значительную часть лица при взгляде сверху; головой несколько пирамидальной формы; конечностями неуклюжими; ростом низким; все сложение выдает заметную склонность к ожирению: критик, который исследует этот образец человечества, сразу узнает хорошо охарактеризованный и четко определенный тип, основные черты которого легко запечатлеются в его памяти.

Предположим теперь, что он исследует другого индивида: негра с западного побережья Африки. Этот образец большого размера и энергичного вида. Цвет — угольно-черный, волосы курчавые, обычно называемые шерстистыми; глаза выступающие, а глазницы большие; нос толстый, плоский и сливающийся с выступающими щеками; губы очень толстые и вывернутые; челюсти выступающие, а подбородок скошенный; череп принимает форму, называемую прогнатической. Низкий лоб и мордообразное удлинение челюстей придают всему существу почти животный вид, который усиливается большой и мощной нижней челюстью, достаточным пространством для мышечных прикреплений, большим размером полостей, предназначенных для приема органов обоняния и зрения, длиной предплечья по сравнению с плечом, узкими и сужающимися пальцами и т. д. «У негра кости ноги изогнуты наружу; большеберцовая и малоберцовая кости более выпуклы спереди, чем у европейца; икры ног очень высокие, так что заходят на подколенные впадины; ступни и кисти, но особенно первые, плоские; пяточная кость, вместо того чтобы быть сводчатой, продолжается почти по прямой линии с другими костями ступни, которая удивительно широка».

При созерцании человеческого существа, сформированного подобным образом, мы невольно вспоминаем строение обезьяны и почти склонны допустить, что племена Западной Африки происходят от предков, имеющих лишь отдаленное и общее сходство с монгольской семьей.

Но существуют группы, чей облик еще менее льстит самолюбию человечества, чем облик жителей Конго. Особая отличительная черта Океании — поставлять едва ли не самых деградировавших и отталкивающих из тех жалких существ, которые, по-видимому, занимают некое промежуточное положение между человеком и простым животным. Многие группы этого мира, открытого последним, из-за чрезмерной худобы и болезненного развития конечностей, непропорционально больших голов, чрезмерной, безнадежной тупости, запечатленной на их лицах, представляют собой зрелище столь отвратительное и омерзительное, что по сравнению с ними даже негр Западной Африки выигрывает в нашей оценке и, кажется, претендует на менее низкое происхождение, чем они.

Мы еще более склонны принять выводы сторонников множественности видов, когда, изучив типы, взятые со всех концов земного шара, возвращаемся к жителям Европы, а также Южной и Западной Азии. Какое огромное превосходство они демонстрируют в красоте, правильности пропорций и регулярности черт! Именно они удостоились чести стать живыми моделями для непревзойденных шедевров античной скульптуры. Но даже среди этих рас с древнейших времен существовала градация красоты, во главе которой справедливо можно поставить европейца как по симметрии конечностей, так и по энергичному развитию мускулатуры. Ничто, таким образом, не кажется более разумным, чем объявить различные типы человечества столь же чуждыми друг другу, как животные разных видов.

Таков, действительно, был вывод, к которому пришли те, кто впервые систематизировал свои наблюдения и попытался установить классификацию; и поскольку эта классификация опиралась на общие факты, она казалась неоспоримой.

Кампер взял на себя инициативу. Он не ограничился суждением о чисто внешних проявлениях, а пожелал обосновать свои доказательства на математической основе, определив анатомически отличительные характеристики различных типов. Если бы ему это удалось, он тем самым установил бы строгий и логический метод рассмотрения предмета, исключил бы всякие сомнения и придал бы своим мнениям ту строгую точность, без которой нет истинной науки. Я заимствую у г-на Причарда собственное описание метода Кампера. «Основание, на котором строится различие наций, — говорит он, — может быть показано двумя прямыми линиями; одна из них должна быть проведена через meatus auditorius (внешнее слуховое отверстие) к основанию носа; а другая — касаться выступающего центра лба и падать оттуда на самую выступающую часть верхней челюстной кости, при рассмотрении головы в профиль. В угле, образуемом этими двумя линиями, можно сказать, заключаются не только различия между черепами различных видов животных, но и те, что обнаруживаются между различными нациями; и можно было бы заключить, что природа воспользовалась этим углом, чтобы обозначить разнообразие животного мира и в то же время установить шкалу от низших племен до самых прекрасных форм, встречающихся в человеческом роде. Таким образом, обнаружится, что головы птиц имеют наименьший угол, и что он всегда становится больше по мере того, как животное приближается к человеческой фигуре. Так, существует один вид обезьян, у которого голова имеет лицевой угол в сорок два градуса; у другого животного того же семейства, которое является одной из тех обезьян, что наиболее близки по фигуре к человеку, лицевой угол составляет ровно пятьдесят градусов. Следующей за ней является голова африканского негра, которая, как и голова калмыка, образует угол в семьдесят градусов; в то время как угол, обнаруженный в головах европейцев, составляет восемьдесят градусов. От этой разницы в десять градусов в лицевом угле зависит превосходная красота европейца; в то время как тот высокий характер возвышенной красоты, который столь поразителен в некоторых произведениях античной скульптуры, как, например, в голове Аполлона и в Медузе Сисокла, достигается углом, который доходит до ста градусов».

Этот метод был соблазнителен своей чрезвычайной простотой. К сожалению, факты были против него, как это случается со многими теориями. Любопытные и интересные открытия профессора Оуэна вне всякого сомнения доказали, что Кампер, как и другие анатомы после него, основывали все свои наблюдения на орангутанах незрелого возраста, и что, хотя челюсти увеличиваются и удлиняются с ростом челюстного аппарата, а скуловая дуга расширяется, соответствующего увеличения мозга не происходит. Важность этой разницы в возрасте в отношении лицевого угла очень велика у обезьян. Таким образом, хотя Кампер, измеряя череп молодых обезьян, находил лицевой угол даже до шестидесяти четырех градусов, в действительности у самого благоприятного экземпляра он никогда не превышает тридцати — тридцати пяти градусов. Между этой цифрой и семьюдесятью градусами у негра и калмыка слишком большой разрыв, чтобы допустить возможность восходящего ряда Кампера.

Сторонники френологической науки с готовностью поддержали теорию голландского ученого. Они вообразили, что могут обнаружить развитие инстинктов, соответствующее рангу, который животное занимает в его шкале. Но даже здесь факты были против них. Возражали, что слон — не говоря уже о многочисленных других примерах, — чей интеллект неоспоримо выше интеллекта орангутана, имеет гораздо более острый лицевой угол, чем последний. Даже среди племен обезьян самые умные, наиболее восприимчивые к обучению, отнюдь не являются высшими по шкале Кампера.

Помимо этих больших недостатков, теория имела еще одно очень слабое место. Она не применялась ко всем разновидностям человеческого вида. Расы с пирамидальными черепами не находили в ней места. А ведь это достаточно поразительная характеристика.

После опровержения теории Кампера Блуменбах предложил другую систему. Он назвал свое изобретение norma verticalis, вертикальный метод. По его словам, сравнение ширины головы, особенно темени, указывает на основные и наиболее сильно выраженные различия в общем строении черепа. Он добавляет, что весь череп подвержен столь многим вариациям в своей форме, а части, которые в большей или меньшей степени способствуют определению национального характера, демонстрируют столь разные пропорции и направления, что невозможно подчинить все эти разнообразия измерению какими-либо линиями и углами. При сравнении и расположении черепов в соответствии с различиями в их форме предпочтительнее рассматривать их тем методом, который представляет в одном обзоре наибольшее количество характерных особенностей. «Лучший способ достижения этой цели — расположить серию черепов со скуловыми костями на одной горизонтальной линии, опираясь на нижние челюсти, а затем, рассматривая их сзади и фиксируя взгляд на темени каждого, отметить все вариации в форме частей, которые в наибольшей степени способствуют национальному характеру, состоят ли они в направлении челюстных и скуловых костей, в ширине или узкости овальной фигуры, представленной теменем, или в уплощенной или сводчатой форме лобной кости».

Результаты, которые Блуменбах вывел из этого метода, заключались в разделении человечества на пять великих категорий, каждая из которых, в свою очередь, подразделялась на множество семейств и типов.

Эта классификация также подвержена многим возражениям. Подобно классификации Кампера, она упускала несколько важных характеристик. Оуэн предположил, что эти возражения можно устранить, измеряя основание черепа, а не его вершину. «Относительные пропорции и протяженность, — говорит Причард, — и особенности формирования различных частей черепа полнее обнаруживаются этим способом сравнения, чем любым другим». Одним из важнейших результатов этого метода стало открытие линии разграничения между человеком и человекообразными обезьянами, столь отчетливой и четко очерченной, что с тех пор стало невозможным найти между двумя родами связующее звено, которое, как предполагал Кампер, существует. Действительно, достаточно бросить один взгляд на основания двух черепов, одного человеческого, а другого — орангутана, чтобы заметить существенные и решающие различия. Передне-задний диаметр основания черепа у орангутана гораздо длиннее, чем у человека. Скуловая кость расположена в средней области черепа, вместо того чтобы быть включенной, как у всех рас людей и даже у человеческих идиотов, в переднюю половину основания черепа; и она занимает в основании ровно одну треть всей длины его диаметра. Более того, положение большого затылочного отверстия очень различно в двух черепах; и эта особенность очень важна из-за ее связи с общим характером строения и ее влияния на привычки всего существа. Это отверстие в человеческой голове находится очень близко к середине основания черепа, или, вернее, оно расположено непосредственно позади среднего поперечного диаметра; в то время как у взрослого шимпанзе оно помещено в середине задней трети основания черепа.

Оуэн, безусловно, заслуживает большой похвалы за свои наблюдения, но я предпочел бы самую недавнюю, а также остроумную из краниоскопических систем — систему ученого американца, доктора Мортона, которая была принята г-ном Карусом.

Суть этой теории заключается в том, что индивидуумы превосходят в интеллекте пропорционально тому, насколько больше их черепа. Принимая это за общее правило, доктор Мортон и г-н Карус приступают к демонстрации различия рас. Вопрос, который предстоит решить, заключается в том, имеют ли все типы человеческого рода одинаковое краниологическое развитие.

Чтобы прояснить этот факт, доктор Мортон взял определенное количество черепов, принадлежащих четырем основным человеческим семьям — белым, монголам, неграм и североамериканским индейцам — и, тщательно закрыв все отверстия, кроме большого затылочного отверстия, измерил их объем, наполнив их хорошо высушенными зернами перца. Результаты этого измерения представлены в нижеприведенной таблице.

Результаты, приведенные в первых двух столбцах, безусловно, очень любопытны, но тем, что в последних двух, я придаю мало значения. Эти два столбца, дающие максимальный и минимальный объемы, настолько сильно отличаются от второго, который показывает среднее значение, что они могли бы иметь вес только в том случае, если бы г-н Мортон экспериментировал на гораздо большем количестве черепов и если бы он указал социальное положение индивидуумов, которым они принадлежали. Так, для своих образцов белой и меднокожей рас он мог выбрать черепа, принадлежавшие индивидуумам, стоявшим несколько выше обычной массы. Но черные и монголы не были представлены черепами своих великих вождей и мандаринов. Это объясняет, почему доктор Мортон мог приписать цифру 100 аборигену Америки, в то время как самый умный монгол, которого он исследовал, не превышал 93 и даже превосходится негром, который достигает 94. Такие результаты совершенно неполны, случайны и не имеют никакой научной ценности. В вопросах такого рода нельзя проявлять слишком много осторожности, чтобы не отвергнуть выводы, основанные на изучении индивидуальностей. Поэтому я не могу принять вторую половину расчетов доктора Мортона.

Number

of skulls

measured.
Average

capacity.
Maximum.
Minimum.

White races
52
87
109
75

Yellow races
{
Mongolians
10
83
93
69

Malays
18
81
89
64

Copper-colored races
147
82
100
60

Negroes
29
78
94
65

Я также склонен сомневаться в одной из деталей другой половины. Цифры 100, 83 и 78, соответственно указывающие средний объем черепа белого, монгола и негра, следуют ясной и очевидной градации. Но цифры 83, 81 и 82, данные для монгола, малайца и краснокожего, противоречивы; тем более, что г-н Карус без колебаний объединяет монголов и малайцев в одну и ту же расу и, таким образом, соединяет цифры 83 и 81, благодаря чему он получает в качестве среднего объема желтой расы 82, или столько же, сколько у краснокожих. Зачем же тогда брать цифру 82 как характеристику отдельной расы и таким образом создавать, совершенно произвольно, четвертое великое подразделение нашего вида?

Эта аномалия поддерживает слабую сторону системы г-на Каруса. Ученый саксонец забавляется тем, что предполагает, будто подобно тому, как мы видим, что наша планета проходит через четыре стадии: день, ночь, утренние сумерки и вечерние сумерки, так должны существовать четыре подразделения человеческого вида, соответствующие этим вариациям света. Он усматривает в этом символ, что всегда является опасным искушением для ума с утонченной восприимчивостью. Белые расы для него — народы дня; черные — ночи; желтые — утра; красные — вечера. Можно заметить, сколько остроумных аналогий можно привести в поддержку этого причудливого изобретения. Так, европейские народы, благодаря блеску своих научных открытий и своей превосходной цивилизации, находятся в просвещенном состоянии, в то время как черные погружены в мрачную тьму невежества. Восточные народы живут в своего рода сумерках, которые обеспечивают им неполное, хотя и мощное социальное существование. А что касается индейцев Западного мира, которые быстро исчезают, то какой более прекрасный образ их судьбы можно найти, чем заходящее солнце?

К сожалению, притчи — это не аргументы, и г-н Карус несколько повредил своей прекрасной теории, чрезмерно предавшись этому поэтическому течению. Более того, то, что я сказал в отношении всех других этнологических теорий — Кампера, Блуменбаха и Оуэна, — справедливо и для этой: г-ну Карусу не удается систематизировать должным образом все физиологические различия, наблюдаемые в расах.

Сторонники единства видов не преминули воспользоваться этой неспособностью своих оппонентов найти систему, которая включила бы многие разновидности человеческой семьи; и они делают вид, что, поскольку наблюдения за строением черепа не могут быть сведены к системе, которая доказывает изначальное разделение типов, различные разновидности должны рассматриваться как простые расхождения, вызванные случайными и вторичными причинами, которые не доказывают различие происхождения.

Это значит праздновать победу слишком рано. Трудность нахождения метода не всегда доказывает, что его невозможно найти. Но верующие в единство видов не допускали этой оговорки. Чтобы подчеркнуть свою теорию, они указывают на тот факт, что некоторые племена, принадлежащие к одной и той же расе, вместо того чтобы представлять один и тот же физический тип, отклоняются от него весьма значительно. Они ссылаются на различные группы смешанной малайско-полинезийской семьи; и, не обращая внимания на пропорцию элементов, составляющих смеси, они говорят, что если группы одного происхождения могут принимать столь совершенно различные краниологические и лицевые формы, то величайшие разнообразия такого рода не доказывают первичную множественность происхождений. Как бы странно это ни было для европейских глаз, различные типы негра и монгола тогда не являются доказательством различия видов; и различия среди человеческой семьи должны быть приписаны просто определенным местным причинам, действующим в течение большего или меньшего промежутка времени.

Сторонники множественности рас, столкнувшись со столь многими возражениями, как хорошими, так и плохими, попытались расширить круг своих аргументов и, перестав делать череп своим единственным объектом изучения, перешли к исследованию индивидуума в целом. Они справедливо показали, что различия существуют не только во внешнем виде лица и строении черепа, но, что не менее важно, они существуют также в форме таза, относительной пропорции конечностей и характере волосяного покрова.

Кампер и другие натуралисты уже давно заметили, что таз негра представляет определенные особенности. Доктор Вролик расширил свои исследования и заметил, что в европейской расе различия между мужским и женским тазом гораздо менее отчетливо выражены, в то время как таз негра, любого пола, в очень поразительной степени причастен к животному характеру. Амстердамский ученый, исходя из идеи, что строение таза обязательно влияет на строение плода, заключает, что должно быть различие происхождения.

Г-н Вебер атаковал эту теорию с небольшим успехом. Он был вынужден признать, что определенные формы таза встречаются чаще в одной расе, чем в другой; и все, что он мог сделать, — это показать, что правило не без исключений и что некоторые индивидуумы американской, африканской или монгольской расы представляли формы, общие среди европейцев. Это доказывает не так уж много, особенно потому, что г-ну Веберу, по-видимому, никогда не приходило в голову, что эти исключения могут быть обусловлены смешением крови.

Противники доктрины единства утверждают, что европеец лучше сложен. Им отвечают, что чрезмерная худоба конечностей у тех народов, которые питаются преимущественно растительной пищей или чье питание несовершенно, совсем не удивительна; и этот ответ, безусловно, обоснован. Но гораздо менее убедительный ответ дается на аргумент, основанный на чрезмерном развитии грудной клетки у горцев Перу (кечуа), теми, кто не желает признавать это специфической характеристикой; ибо делать вид, как они, что это можно объяснить высотой Анд, — значит не выдвигать очень серьезную причину. В мире много горных популяций, которые сложены совсем иначе, чем кечуа.

Цвет кожи — еще один аргумент в пользу разнообразия происхождения. Но противоположная сторона отказывается принять это как специфическую характеристику по двум причинам: во-первых, потому что, говорят они, эта окраска зависит от климатических обстоятельств и не является постоянной — что, мягко говоря, очень смелое утверждение; во-вторых, потому что цвет подвержен бесконечным градациям, посредством которых белый незаметно переходит в желтый, желтый в черный, так что невозможно найти линию разграничения, достаточно решительную. Этот факт просто доказывает существование бесчисленных гибридов; наблюдение, на которое сторонники единства постоянно не обращают внимания.

Что касается специфических различий в строении волос, г-н Флуранс приводит свой большой авторитет в пользу изначального единства расы.

Я сейчас бегло рассмотрел более или менее непоследовательные аргументы сторонников единства; но их самый сильный аргумент все еще остается. Он обладает большой силой, и поэтому я приберег его напоследок — легкость, с которой различные ветви человеческой семьи производят гибридов, и плодовитость самих этих гибридов.

Наблюдения натуралистов, по-видимому, хорошо установили тот факт, что полукровки могут происходить только от близкородственных видов и что даже в этом случае они обречены на стерильность. Было далее замечено, что даже среди близкородственных видов, где оплодотворение возможно, совокупление вызывает отвращение и достигается, как правило, либо силой, либо хитростью, что заставило бы нас предположить, что в естественном состоянии число гибридов еще более ограничено, чем то, которое получено при вмешательстве человека. Поэтому было сделано заключение, что среди числа специфических характеристик мы должны поместить способность производить плодовитое потомство.

Поскольку ничто не дает нам оснований полагать, что человеческая раса свободна от этого закона, так ничто до сих пор не могло поколебать силу этого возражения, которое, более всех остальных, сдерживает сторонников множественности. Действительно, утверждается, что в некоторых частях Океании коренные женщины, после того как произвели на свет полукровку-европейца, больше не могут быть оплодотворены соотечественниками. Если это утверждение будет признано верным, оно могло бы послужить отправной точкой для дальнейших исследований; но в настоящее время оно не могло бы быть использовано для опровержения признанных принципов науки о порождении гибридов — против дедукций, сделанных из них, оно ничего не доказывает.

ГЛАВА XI.

ПОСТОЯНСТВО ТИПОВ.

Язык Священного Писания в пользу общего происхождения — Постоянство их характеристик разделяет расы людей так же эффективно, как если бы они были отдельными творениями — Арабы, евреи — Рассмотрен аргумент Причарда о влиянии климата — Этнологическая история турок и венгров.

Верующие в единство расы утверждают, что типы различны только по внешнему виду; что, по сути, различия, существующие между ними, обусловлены местными обстоятельствами, все еще действующими, или случайной особенностью строения у прародителя ветви, и что, хотя все они в большей или меньшей степени отклоняются от первоначального прототипа, все они способны снова вернуться к нему. Согласно этому, значит, негр, североамериканский дикарь, тунгус Северной Сибири могли бы при благоприятных обстоятельствах приобрести все физические и умственные атрибуты, которые сейчас отличают европейца. Такая теория недопустима.

Мы показали выше, что единственным прочным научным оплотом верующих в единство видов является плодовитость человеческих гибридов. Этот факт, который кажется в настоящее время столь трудным для опровержения, может не всегда представлять те же трудности и сам по себе не был бы достаточен, чтобы остановить мои выводы, если бы он не был подкреплен другим аргументом, который, признаюсь, кажется мне более важным: говорят, что Писание высказывается против различия происхождения.

Если текст ясен, категоричен и неоспорим, мы должны подчиниться; самые серьезные сомнения должны исчезнуть; человеческий разум в своем несовершенстве должен склониться перед верой. Лучше позволить завесе неясности покрыть пункт эрудиции, чем ставить под сомнение столь высокий и неоспоримый авторитет. Если Библия провозглашает, что человечество происходит от одного общего предка, все, что идет на доказательство обратного, есть лишь видимость, недостойная рассмотрения. Но действительно ли Библия эксплицитна в этом пункте? Священные писания имеют гораздо более высокую цель, чем прояснение этнологических проблем; и если допустить, что они могли быть неправильно поняты в этой частности и что, не натягивая текст, его можно интерпретировать иначе, я возвращаюсь к своему первому впечатлению.

Библия, очевидно, говорит об Адаме как о прародителе белой расы, потому что от него произошли поколения, которые — в этом нельзя сомневаться — были белыми. Но ничто не доказывает, что при первой редакции адамитских генеалогий цветные расы считались частью вида. Нет ни слова о желтых народах, и я надеюсь доказать в своем втором томе, что мнимый черный цвет патриарха Хама не имеет под собой никакого другого основания, кроме произвольной интерпретации. В более поздний период, несомненно, переводчики и комментаторы, которые утверждали, что Адам был отцом всех существ, называемых людьми, были вынуждены включить в качестве потомков сыновей Ноя все различные разновидности, с которыми они были знакомы. Таким образом, Иафет считался прародителем европейских народов, в то время как жители большей части Азии рассматривались как потомки Сима; а жители Африки — Хама. Это устройство прекрасно подходит для одной части земного шара. Но что становится с населением остальной части мира, которые не включены в эту классификацию?

Я не буду в настоящее время особенно настаивать на этой идее. Мне не нравится само появление оспаривания даже простых интерпретаций, если они имеют санкцию церкви, и я хочу лишь намекнуть, что их авторитет, возможно, мог бы быть поставлен под сомнение, не переступая пределов, установленных церковью. Если это не так, и мы должны принять, в основном, мнения верующих в единство, я все еще не отчаиваюсь, что факты могут быть объяснены способом, отличным от их, и что основные физические и моральные различия между ветвями человеческой семьи могут существовать, со всеми их необходимыми последствиями, независимо от единства или множественности происхождения.

Специфическая идентичность всех псовых признана, но кто взял бы на себя трудную задачу доказать, что все эти животные, к какой бы разновидности они ни принадлежали, обладали одними и теми же формами, инстинктами, привычками, качествами? То же самое происходит со многими другими видами: лошадиными, бычьими, медвежьими и т. д. Здесь мы находим идеальную идентичность происхождения, и все же разнообразие во всех других отношениях, и разнообразие столь радикальное, что даже смешение не может произвести реальной идентичности характера в различных типах. Напротив, до тех пор, пока каждый тип остается чистым, их отличительные черты постоянны и воспроизводятся без какого-либо заметного отклонения в каждом последующем поколении.

Этот неоспоримый факт привел к вопросу, можно ли в тех видах, которые вследствие одомашнивания утратили свои первоначальные привычки и приобрели другие, все еще различить формы и инстинкты первобытного предка. Я считаю это крайне маловероятным и едва ли могу поверить, что мы когда-нибудь сможем определить форму и характеристики прототипа каждого вида и то, насколько или насколько мало к нему приближаются отклонения, которые сейчас перед нашими глазами. Очень большое количество овощей представляет ту же проблему, и что касается человека, чье происхождение нам наиболее интересно и важно знать, исследование, по-видимому, сопряжено с величайшими и непреодолимыми трудностями.

Каждая раса убеждена, что ее прародитель имел именно те характеристики, которые сейчас отличают ее. Это единственный пункт, в котором их традиции полностью согласуются. Белые расы представляют себе Адама и Еву, которых Блуменбах сразу же назвал бы кавказцами; магометанские негры, напротив, верят, что первая пара была черной; поскольку они были созданы по образу Божьему, из этого следует, что Верховное Существо, а также ангелы, того же цвета, и сам пророк, безусловно, был слишком сильно облагодетельствован своим Посылающим, чтобы демонстрировать бледную кожу своим ученикам.

К сожалению, современная наука до сих пор не нашла ключа к этому лабиринту мнений. Не было выдвинуто никакой допустимой теории, которая пролила бы хоть какой-то свет на этот предмет, и, по всей вероятности, различные типы отличаются от своего общего прародителя — если они имеют такового — так же сильно, как они отличаются между собой. Причины этих отклонений чрезвычайно трудно установить. Верующие в единство происхождения пытаются найти их, как я отмечал ранее, в различных местных обстоятельствах, таких как климат, привычки и т. д. Невозможно согласиться с таким мнением, ибо, хотя эти обстоятельства существовали всегда, они не произвели в исторические времена таких изменений в расах, которые были подвержены их влиянию, чтобы сделать даже вероятным, что они были причинами столь огромного и радикального различия, которое мы видим сейчас перед собой. Предположим, два племени, еще не отошедшие от первобытного типа, населяют: одно — альпийский регион во внутренних частях континента, другое — какой-нибудь изолированный остров в бескрайнем океане. Их атмосферные и алиментарные условия, конечно, были бы совершенно разными. Если мы далее предположим, что одно из этих племен обильно обеспечено пищей, а другое обладает лишь ненадежными средствами к существованию; одно обитает в холодной широте, а другое подвержено действию тропического солнца; мне кажется, что мы накопили самые существенные местные контрасты. Позволив этим физическим причинам действовать достаточное время, две группы, несомненно, в конечном итоге приняли бы определенные своеобразные характеристики, по которым их можно было бы отличить друг от друга. Но никакая мыслимая продолжительность времени не могла бы вызвать какое-либо существенное органическое изменение строения; и в доказательство этого утверждения я указал бы на популяции противоположных частей земного шара, живущие в физических условиях, наиболее широко различающихся, которые, тем не менее, представляют идеальное сходство типа.

Готтентоты настолько сильно напоминают жителей Поднебесной империи, что даже предполагалось, хотя и без веских причин, что они были первоначально китайской колонией. Большое сходство существует между древними этрусками, чьи портреты дошли до нас, и арауканами Южной Америки. Черты и очертания чероки кажутся совершенно идентичными с чертами нескольких итальянских популяций, например, калабрийцев. Жители Оверни, особенно женская часть, гораздо больше напоминают по физиономии несколько индейских племен Северной Америки, чем любую европейскую нацию. Таким образом, мы видим, что в очень разных климатах и в условиях жизни столь весьма несхожих природа может воспроизводить одни и те же формы. Своеобразные характеристики, которые сейчас отличают различные типы, не могут, следовательно, быть следствием местных обстоятельств, таких как существуют сейчас.

Хотя невозможно установить, какие физические изменения могли претерпеть различные ветви человеческой семьи до исторической эпохи, тем не менее у нас есть лучшие доказательства того, что с тех пор ни одна раса не изменила своих своеобразных характеристик. Историческая эпоха составляет около половины времени, в течение которого, как предполагается, была населена наша земля, и есть несколько наций, которые мы можем проследить до грани доисторических времен; тем не менее мы находим, что расы, известные тогда, остались прежними до наших дней, даже если они перестали населять те же местности и, следовательно, больше не подвергались влиянию тех же внешних условий.

Свидетели — арабы. Какими они представлены на памятниках Египта, такими мы находим их в настоящее время, не только в засушливых пустынях их родной земли, но и в плодородных регионах и влажном климате Малабара, Коромандела и островов Индийского океана. Мы находим их снова, хотя и более смешанными, на северных побережьях Африки, и, хотя прошло много веков с момента их вторжения, следы арабской крови все еще различимы в некоторых частях Руссильона, Лангедока и Испании.

После арабов я привел бы в пример евреев. Они эмигрировали в страны, во всех отношениях наиболее несхожие с Палестиной, и даже не сохранили своих древних привычек жизни. Тем не менее их тип всегда оставался своеобразным и одним и тем же в любой широте и при любом физическом условии. Воинственные рехабиты в пустынях Аравии представляют нам те же черты, что и наши собственные мирные евреи. У меня была возможность недавно осмотреть польского еврея. Разрез его лица и особенно его глаза совершенно выдавали его происхождение. Этот житель северной зоны, чьи прямые предки на протяжении нескольких поколений жили среди снегов и льда негостеприимного климата, казалось, был загорелым еще вчера под жгучими лучами сирийского солнца. То же семитское лицо, которое египетский художник изобразил около четырех тысяч или более лет назад, мы узнаем ежедневно вокруг нас; и его основные и действительно характерные черты одинаково поразительно сохраняются в самых разнообразных климатических условиях. Но сходство не ограничивается только лицом, оно распространяется на строение конечностей и характер темперамента. Немецкие евреи, как правило, меньше и стройнее по росту, чем европейские нации, среди которых они жили веками; и возраст половой зрелости наступает у них раньше, чем у их соотечественников другой расы.

Это, я знаю, утверждение, диаметрально противоположное мнениям г-на Причарда. Этот знаменитый физиолог, в своем рвении доказать единство видов, пытается доказать, что возраст половой зрелости у обоих полов одинаков везде и среди всех рас. Его аргументы основаны на предписаниях Ветхого Завета и Корана, которыми брачный возраст женщин установлен в пятнадцать и даже восемнадцать лет, согласно Абу-Ханифе.

Я едва ли думаю, что библейское свидетельство допустимо в делах такого рода, потому что Писание часто повествует о фактах, которые не могут быть объяснены обычными законами природы. Так, беременность Сарры в преклонном возрасте, и когда сам Авраам был столетним, — это событие, на котором нельзя было бы основывать обычный ход рассуждений. Что касается предписаний магометанского закона, я заметил бы, что они были предназначены для обеспечения не только физической способности к браку, но и той степени умственной зрелости и образования, которые подобают женщине, собирающейся вступить в обязанности столь серьезного положения. Пророк делает специальное предписание, чтобы религиозное образование молодых женщин продолжалось до времени их замужества. Принимая этот взгляд, законодатель естественно склонялся бы к тому, чтобы отложить период замужества как можно дольше, чтобы дать время для развития рассудочных способностей, и он поэтому был бы менее поспешен в своих разрешениях, чем природа в своих. Но есть некоторые другие доказательства, которые я привел бы против серьезных аргументов г-на Причарда, которые, хотя и менее весомого характера, не менее убедительны и, я думаю, решат вопрос в мою пользу.

Поэты в своих рассказах о любви в основном озабочены тем, чтобы показать своих героинь в первом расцвете красоты, не заботясь особо об их моральном и умственном развитии. Соответственно, мы находим, что восточные поэты всегда делали своих возлюбленных гораздо моложе возраста, предписанного Кораном. Зелика и Лейла, конечно, не четырнадцати лет. В Индии эта разница еще более поразительна. Сакунтала в Европе была бы совсем маленькой девочкой, просто ребенком. Весеннее время жизни для индусской женщины — от девяти до двенадцати лет. В китайском романе «Ю-Цяо-Ли» героине шестнадцать; и ее отец в большом горе и жалобно сетует, что в столь преклонном возрасте она все еще не замужем. Римские писатели, следуя по стопам своих греческих наставников, брали пятнадцать лет как период расцвета жизни женщины; наши собственные авторы долгое время придерживались этих моделей, но с тех пор, как идеи Севера начали оказывать свое влияние на нашу литературу, героини наших романов — это взрослые барышни восемнадцати лет, а очень часто и больше.

Но аргументы более серьезного характера отнюдь не отсутствуют. Помимо того, что я сказал о скороспелости евреев в Германии, я могу указать на обратное как на особенность населения многих частей Швейцарии. Среди них физическое развитие настолько медленное, что возраст половой зрелости не всегда достигается к двадцати годам. Зингари, или цыгане, демонстрируют ту же физическую скороспелость, что и их индусские предки, и под суровым небом России и Молдавии они сохраняют, вместе со своими древними понятиями и привычками, общий вид лица и формы парий.

Я, однако, не хочу атаковать г-на Причарда по всем пунктам. Есть один из его выводов, который я охотно принимаю, а именно: «что разница климата вызывает очень мало, если вообще вызывает, важных различий в отношении периодов жизни и физических изменений, которым подвержена человеческая конституция». Этот вывод очень хорошо обоснован, и я не буду пытаться опровергнуть его; но мне кажется, что он немного противоречит принципам, столь умело отстаиваемым ученым физиологом и антикваром.

Читатель должен был заметить, что дискуссия вращается исключительно вокруг постоянства типа. Если можно доказать, что различные ветви человеческой семьи обладают каждая определенной индивидуальностью, которая не зависит от климата и течения веков и может быть стерта только смешением, вопрос о происхождении сводится к малой важности; ибо в этом случае различные типы не менее полно и безвозвратно разделены, чем если бы их специфические различия проистекали из разнообразия происхождения.

Что это так, мы уже доказали свидетельством египетских скульптур в отношении арабов и нашими наблюдениями над евреями и цыганами. Если потребуются какие-либо дальнейшие доказательства, мы упомянули бы, что росписи в храмах и подземных сооружениях долины Нила так же несомненно свидетельствуют о постоянстве негритянского типа. Там мы видим те же курчавые волосы, прогнатический череп и толстые губы. Недавнее открытие барельефов Хорсабада вне всякого сомнения устранило выводы, ранее сделанные из фигурных памятников Персеполя, а именно: что нынешние ассирийские народы физиологически идентичны тем, кто ранее населял те же регионы.

Если бы подобные исследования могли быть проведены на большем количестве существующих рас, результаты были бы теми же. Мы установили факт постоянства типов во всех случаях, где исследование возможно, и бремя доказательства, следовательно, ложится на несогласную сторону.

Их аргументы, действительно, находятся в прямом противоречии с самыми очевидными фактами. Так, они утверждают, хотя самое обычное наблюдение показывает обратное, что климат произвел изменения в еврейском типе, поскольку в Германии встречается много светловолосых, голубоглазых евреев. Чтобы этот аргумент имел какой-либо вес в их позиции, сторонники единства расы должны признать климат единственной, или, по крайней мере, главной причиной этого явления. Но приверженцы этой доктрины в других местах утверждают, что цвет глаз, волос и кожи никоим образом не зависит от географического положения или действия жары и холода. В качестве доказательства этого они справедливо ссылаются на сингалов, у которых голубые глаза и светлые волосы; они даже наблюдают среди них очень значительную разницу в цвете лица, варьирующуюся от светло-коричневого до черного. Опять же, они признают, что самоеды и тунгусы, хотя и живут на границах Ледовитого океана, имеют чрезвычайно смуглый цвет лица. Если, следовательно, климат не оказывает влияния на цвет лица и цвет волос и глаз, эти признаки должны рассматриваться как не имеющие значения или как относящиеся к расе. Мы знаем, что рыжие волосы совсем не редкость на Востоке, и в любое время не были таковыми; поэтому не может вызвать большого удивления, если мы иногда находим их среди евреев Германии. Этот факт не может быть приведен в качестве доказательства ни в пользу, ни против постоянства типов.

Сторонники единства не менее неудачливы в своих исторических аргументах. Они предоставляют только два: турки и мадьяры. Азиатское происхождение первых считается установленным вне всякого сомнения, так же как и их тесная связь с финскими ветвями лапландцев и остяков. Из этого следует, что они первоначально должны были демонстрировать желтую кожу, выступающие скулы и низкий рост монгольских рас. Этот пункт будучи решенным, нам говорят посмотреть на турок наших дней, которые демонстрируют все характеристики европейского типа. Типы, значит, не постоянны, победно заключается, потому что турки претерпели такую трансформацию. «Правда, — говорят приверженцы школы единства, — что некоторые утверждают, что было смешение греческой, грузинской и черкесской крови. Но это смешение могло произойти только в очень ограниченной степени; не все турки достаточно богаты, чтобы покупать своих жен на Кавказе или иметь серали, наполненные белыми рабынями; с другой стороны, ненависть, которую греки питают к своим завоевателям, и религиозные антипатии обеих наций не были благоприятны для союзов между ними, и, следовательно, мы видим их — хотя и населяющих одну страну — столь же отличными по сей день, как во время завоевания».

Эти аргументы более показные, чем солидные. Во-первых, я очень склонен сомневаться в финском происхождении турецкой расы, потому что единственное доказательство, которое до сих пор было представлено в пользу этого предположения, — это родство языка, и я впоследствии приведу свои причины верить, что этот аргумент — когда не подкреплен никаким другим — крайне ненадежен и открыт для сомнения. Но даже если мы предположим, что предки турецкой нации принадлежат к желтой расе, легко показать, почему их потомки так широко отошли от этого типа.

Столетия прошли со времени первого появления туранских орд до дня, который увидел их хозяевами города Константина, и в течение этого периода происходили многообразные события; судьба западных турок была переменчивой. Попеременно завоеватели или завоеванные, хозяева или рабы, они стали включенными в различные национальности. Согласно летописцам, их предки-оргузы, которые спустились с Алтайских гор, населяли во времена Авраама огромные степи Верхней Азии, которые простираются от Катая до Аральского моря, от Сибири до Тибета, и которые — как недавно было доказано — были тогда обителью многочисленных германских племен. Это примечательное обстоятельство, что первое упоминание восточными писателями племен Туркестана заключается в прославлении их за красоту лица и формы. Самые экстравагантные гиперболы расточаются им без оговорок, и поскольку эти писатели имели перед глазами самые красивые типы старого мира, с которыми могли сравнить их, не вероятно, чтобы они тратили свой энтузиазм на существ столь уродливых и отталкивающих, как обычно расы чистой монгольской крови. Таким образом, несмотря на диктаты филологии, я думаю, что серьезные сомнения могли бы быть подняты по этому пункту.

Но я готов допустить, что туркоманские племена были, действительно, как предполагается, финского происхождения. Давайте перейдем к более позднему периоду — магометанской эре. Мы находим тогда эти племена под различными наименованиями и в столь же различных ситуациях, рассеянными по Персии и Малой Азии. Османов еще не существовало в то время, и их предшественники, сельджуки, были уже сильно смешаны с расами, которые приняли исламизм. Мы видим из примера Гайаседдин-Кейхосрова, который жил в 1237 году, что сельджукские принцы имели обыкновение часто вступать в брак с арабскими женщинами. Они должны были зайти еще дальше, ибо мы находим, что Азеддин, мать одной из сельджукских династий, была христианкой. Разумно предположить, что если вожди нации, которые везде наиболее озабочены сохранением чистоты своей генеалогии, показали себя столь лишенными предрассудков, их подданные были еще менее щепетильны в этом пункте. Их постоянные набеги, в которых они рыскали по обширным округам, давали им широкие возможности для захвата рабов, и есть все основания полагать, что уже в XIII веке древняя ветвь оргузов была сильно окрашена семитской кровью.

К этой ветви принадлежал Осман, сын Ортогрула и отец Османов. Но лишь немногие семьи были собраны вокруг его шатра. Его армия была, поначалу, немногим лучше, чем банда авантюристов, и та же уловка, которая увеличила ряды первых строителей Рима, увеличила число приверженцев этого нового Ромула Степей. Каждый отчаянный авантюрист или беглец, любой нации, был желанным среди них и обеспечен защитой. Я предположу, что падение сельджукской империи привело к их знаменам большое количество их собственной расы. Но мы уже сказали, что эта раса была очень сильно смешана; и кроме того, это добавление было недостаточным, как доказывается тем фактом, что с того времени турки начали захватывать рабов с открытой целью восстановления, этим средством, убыли, которую постоянная война производила в их собственных рядах. В начале XIV века султан Орхан, следуя совету своего визиря Халила Тжендерели, прозванного Черным, учредил знаменитый военный корпус, называемый янычарами. Они состояли полностью из христианских детей, захваченных в Польше, Германии, Италии или Византийской империи, которые воспитывались в магометанской религии и практике оружия. При Магомете IV их число увеличилось до 140 000 человек. Здесь, значит, мы находим приток по крайней мере полумиллиона мужских особей европейской крови в течение четырех столетий.

Но вливание европейской крови не ограничивалось этим. Пиратство, которое велось в столь крупном масштабе во всем бассейне Средиземного моря, имело одной из своих главных целей пополнение гаремов. Каждая одержанная победа увеличивала число верующих в Пророка. Большое количество военнопленных отрекались от христианства и отныне считались среди истинно верующих. Местности, прилегающие к полю битвы, поставляли столько женщин, сколько мародерствующие победители могли захватить. В некоторых случаях этот вид добычи был столь обильным, что становилось неудобно распоряжаться им. Хаммер рассказывает, что однажды самая красивая пленница была выменена за один сапог. Когда мы рассматриваем, что турецкое население всей Османской империи никогда не превышало двенадцати миллионов, становится очевидным, что история столь амальгамированной нации не дает аргументов ни за, ни против постоянства типа. Мы теперь перейдем ко второму историческому аргументу, выдвинутому верующими в единство.

«Мадьяры, — говорят они, — имеют финское происхождение и находятся в близком родстве с лапландцами, самоедами и эскимосами; все эти народы низкорослы, с крупными лицами, выступающими скулами и желтоватым или грязно-коричневым цветом кожи. Однако мадьяры высоки, хорошо сложены и обладают красивыми чертами лица. Финны всегда были слабыми, неумными и угнетенными; мадьяры же, напротив, занимают выдающееся место среди завоевателей земли и известны своей любовью к свободе и независимости. Поскольку они настолько значительно превосходят все боковые ветви финского племени как физически, так и морально, из этого следует, что они претерпели колоссальную трансформацию».

Если бы подобная трансформация когда-либо произошла, это было бы, несомненно, удивительно и необъяснимо даже для тех, кто приписывает типам наименьшую устойчивость, ибо она должна была произойти в течение последних 800 лет, в ходе которых, как мы знаем, соотечественники святого Стефана лишь незначительно смешивались с окружающими народами. Но весь ход рассуждений основан на ложных предпосылках, ибо венгры, безусловно, не имеют финского происхождения. Г-н А. де Жерандо внес полную ясность в этот вопрос. Он доказал, опираясь на авторитет греческих и арабских историков, а также венгерских летописцев, и с помощью неоспоримых филологических аргументов, что мадьяры являются осколком того великого нашествия народов, которое пронеслось по Европе под названием гуннов. Возразят, что это лишь приписывает венграм другое происхождение, которое, однако, связывает их не менее тесно с желтой расой. Это не так. Обозначение «гунны» применяется не только к одному народу, но является также собирательным названием весьма неоднородной массы. Среди племен, сплотившихся вокруг знамен Аттилы и его предков, были такие, которые во все времена отличались от остальных под названием «белые гунны». Среди них преобладала германская кровь. Правда, тесный контакт с желтой расой несколько испортил породу; но именно этот факт своеобразно проявляется в несколько угловатом и костистом строении лица венгров. Я заключаю, следовательно, что мадьяры были белыми гуннами и имели германское происхождение, хотя и были слегка смешаны с монгольским племенем.

Филологическая трудность, связанная с тем, что они говорят на негерманском диалекте, не является непреодолимой. Я уже упоминал о монгольских скифах, которые тем не менее говорили на арийском языке; я мог бы, кроме того, сослаться на норманнских поселенцев во Франции, которые спустя не так много лет после своего завоевания в значительной мере заменили свой скандинавский диалект кельто-латинским языком своих подданных, откуда возникло то своеобразное соединение, называемое нормандско-французским, которое последователи Вильгельма Завоевателя привезли в Англию и которое ныне составляет элемент английского языка.

Поэтому нет никаких оснований предполагать, что воздействие климата и изменение привычек превратили лапландца, остяка, тунгуса или пермяка в святого Стефана или Кошута.

Опровергнув, как мне кажется, два единственных исторических примера, которые приводят сторонники единства видов в пользу мнимого изменения типа под влиянием местных условий и смены привычек, и приведя, кроме того, несколько случаев, когда эти причины не могли вызвать никаких изменений, факт постоянства типа представляется мне неоспоримо установленным. Таким образом, какую бы сторону мы ни приняли, верим ли мы в первоначальное единство или в первоначальное разнообразие, это не имеет значения; различные группы человеческого вида в настоящее время настолько совершенно отделены друг от друга, что никакое внешнее влияние не может стереть их отличительные особенности. Постоянство этих различий, до тех пор пока нет смешения, дает точно такие же физические и моральные результаты, как если бы эти группы были множеством отдельных и обособленных творений.

В заключение я повторю то, что сказал выше: у меня есть весьма серьезные сомнения относительно единства происхождения. Эти сомнения, однако, я вынужден подавлять, поскольку они противоречат научному факту, который я не могу опровергнуть — плодовитости полукровок; и, во-вторых, что для меня имеет гораздо больший вес, они оспаривают религиозную интерпретацию, санкционированную церковью.

ГЛАВА XII.

КЛАССИФИКАЦИЯ РАС.

Первичные разновидности — Критерий для их распознавания; не всегда надежен — Последствия смешения — Вторичные разновидности — Третичные разновидности — Амальгамация рас в больших городах — Относительная шкала красоты в различных ветвях человеческого рода — Их неравенство в мышечной силе и выносливости.

[При подготовке этого труда к публикации я счел уместным опустить в данном месте часть перевода, поскольку она содержит идеи и предположения, которые — хотя и могли быть новыми для французской публики — часто представлялись на суд английских читателей и столь же часто доказывали свою несостоятельность. Это опущение, однако, не затрагивает никакой существенной особенности книги, никакого звена в цепи аргументации. Оно не выходит за рамки дигрессивной попытки автора объяснить разнообразие, наблюдаемое в различных ветвях человеческого рода, путем допущения существования космогонических причин, давно исчерпавших себя, но действовавших некоторое время вскоре после сотворения человека, когда земной шар был еще в зарождающемся и хаотическом состоянии. Должно быть очевидно, что все подобные спекуляции никогда не смогут перекинуть мост через широкую пропасть, отделяющую гипотезы от фактов. Они предоставляют безграничное поле для игры плодотворному воображению, но никогда не выдержат проверки критикой. Даже если бы мы предположили, что такие причины вызвали разнообразие в человеческом роде в первобытные времена, типы, возникшие таким образом, должны были погибнуть во время потопа, за исключением того, к которому принадлежали Ной и его семья. Если бы эти авторы, однако, были склонны отрицать универсальность потопа, они явно нанесли бы больший ущерб языку Священного Писания, чем если бы сразу предположили множественность начал человечества.

Законной областью человеческой науки является исследование законов, управляющих материальным миром в настоящее время. Дальше этого она идти не может. Все, что признается не входящим в сферу действия этих законов, не принадлежит к ее ведению. Мы доказали, и, я думаю, это общепризнано, что фактические разновидности человеческого рода являются постоянными; что не существует причин, действующих в настоящее время, которые могли бы их трансформировать. Исследование этих причин, следовательно, не может должным образом считаться принадлежащим к области человеческой науки. Что касается их различных систем классификации, естествоиспытателям может быть позволено спорить о единстве или множественности видов, поскольку использование слова «вид» более или менее произвольно; это средство для обеспечения удобной классификации. Но никто, я надеюсь, не осмелится когда-либо претендовать на то, чтобы постичь тайны Творческой Силы — бросить вызов воле Всевышнего и исследовать Его средства. — Г. Х.]

При исследовании моральных и интеллектуальных различий рас нет трудности более значительной, чем точная классификация. Я склонен полагать, что разделение на три большие группы достаточно для всех практических целей. Эти группы я буду называть первичными разновидностями, не в смысле отдельных творений, а как предлагающие очевидные и четко определенные отличительные характеристики. Я обозначил бы их соответственно терминами «белая», «желтая» и «черная». Я осознаю неточность этих наименований, поскольку цвет кожи не всегда является отличительной чертой этих групп: необходимо принимать во внимание другие и более важные физиологические признаки. Но поскольку у меня нет права изобретать новые названия и я, следовательно, вынужден выбирать среди уже используемых, я выбрал эти, потому что, хотя они отнюдь не корректны, они показались мне предпочтительнее других, заимствованных из географии или истории, и не столь склонных, как последние, увеличивать путаницу, которая и без того достаточно сбивает с толку исследователя этого предмета. Чтобы предотвратить любое недопонимание сейчас и в будущем, я хочу, чтобы было четко понято: под «белыми» расами я подразумеваю те, которые обычно охватываются названиями кавказская, семитская, иафетическая; под «черными» — хамитские, африканские и т. д.; под «желтыми» — алтайские, монгольские, финские и татарские. Я считаю, что это три категории, по которым могут быть распределены все расы человеческого рода. В дальнейшем я объясню свои причины, по которым не признаю американских индейцев отдельной разновидностью и отношу их к желтым расам.

Очевидно, что каждая из этих групп включает расы, весьма несхожие между собой, каждая из которых, помимо общих характеристик, присущих всей группе, обладает другими, свойственными только ей. Так, в группе черных рас мы находим заметные различия: племена с прогнатическим черепом и курчавыми волосами, низкокастовые индусы Камауна и Декана, пелагические негры Полинезии и т. д. В желтой группе — тунгусы, монголы, китайцы и т. д. Есть все основания полагать, что эти подразновидности являются современниками; то есть те же причины, которые породили одну, породили в то же время и все остальные.

Более того, чрезвычайно трудно определить типичный характер каждой разновидности. В белой, а также в желтой группе смешение подразновидностей настолько велико, что невозможно установить тип. В черной группе тип, возможно, различим; по крайней мере, он сохраняется в своей наибольшей чистоте.

Для установления относительной чистоты или смешанности расы многими был принят критерий, который они считают непогрешимым: это сходство лица, формы, телосложения и т. д. Предполагается, что чем чище сохранилась раса, тем больше должно быть внешнее сходство всех составляющих ее индивидов. Напротив, значительные и разнообразные смешения должны были бы породить бесконечное разнообразие внешнего вида среди индивидов. Этот факт неоспорим и имеет большое значение в этнологической науке, но я не думаю, что он настолько надежен, как некоторые полагают.

Смешение рас действительно порождает поначалу индивидуальные различия, ибо немногие индивиды принадлежат в точно одинаковой степени к той или иной из рас, составляющих смесь. Но предположим, что со временем слияние стало полным — что каждый отдельный член смешанной расы имел в точности ту же пропорцию смешанной крови, что и любой другой, — тогда он не мог бы сильно отличаться от своего соседа. Вся масса в этом случае должна была бы представлять ту же общую гомогенность, что и чистая раса. Совершенная амальгамация двух рас одной группы, следовательно, породила бы новый тип, представляющий фиктивный вид чистоты и воспроизводящий себя в последующих поколениях.

Я полагаю, следовательно, возможным, что «вторичный» тип может со временем принять все характеристики «первичного», а именно: сходство составляющих его индивидов. Промежуток времени для достижения этого полного слияния был бы неизбежно соразмерен первоначальному разнообразию составляющих элементов. Там, где сочетаются две расы, принадлежащие к разным группам, такое полное слияние, вероятно, никогда не было бы возможным. Я могу проиллюстрировать это на примере индивидов. Родители из весьма разных народов обычно имеют детей, мало похожих друг на друга — некоторые, по-видимому, больше наследуют тип отца, некоторые — матери. Но если родители принадлежат к одному и тому же или, по крайней мере, к гомогенным племенам, их потомство обнаруживает мало или вовсе не обнаруживает разнообразия; и хотя дети могут не походить ни на одного из родителей, они склонны походить друг на друга.

Чтобы отличить разновидности, возникшие в результате слияния близких рас, от тех, которые являются следствием смешения между расами, принадлежащими к разным группам, я буду называть последние третичными разновидностями. Таким образом, курчавоголовый негр и пелагиец — оба являются «первичными» разновидностями, принадлежащими к одной группе; их потомство я назвал бы «вторичной» разновидностью; но союз любого из них с расой, принадлежащей к белой или желтой группам, породил бы «третичную» разновидность. К этой последней, следовательно, относятся мулат, или помесь белого и черного, и полинезиец, который является помесью черного и желтого. Полукровки такого рода проявляют в различных пропорциях и степенях особые характеристики обеих предковых рас. Но полное слияние, как в случае с ветвями одной группы, вероятно, никогда не является результатом союза двух весьма несхожих рас, или, по крайней мере, потребовало бы несоизмеримого промежутка времени.

Если третичный тип снова модифицируется путем смешения с другим, как это происходит при скрещивании мулата и монгола или полинезийца и европейца, этническая смесь слишком велика, чтобы позволить нам в нынешнем состоянии науки прийти к каким-либо общим выводам. По-видимому, каждое дополнительное смешение увеличивает трудность полного слияния. В популяции, состоящей из большого числа несхожих этнических элементов, потребовались бы бесчисленные века для полной амальгамации; то есть такого полного смешения, при котором каждый индивид имел бы в точности тот же вид и относительную пропорцию смешанной крови, что и любой другой. Из этого следует, следовательно, что в популяции, так составленной, существует бесконечное разнообразие форм и черт среди индивидов, некоторые из которых больше относятся к одному типу, чем к другому. Иными словами, поскольку нет равновесия между различными типами, они проявляются то здесь, то там без какой-либо видимой причины.

Мы находим это зрелище среди великих цивилизованных народов Европы, особенно в их столицах и морских портах. В этих великих водоворотах человечества была поглощена каждая возможная разновидность нашего вида. Негр, китаец, татарин, готтентот, индеец, малайец и все второстепенные разновидности, порожденные их смешением, внесли свою лепту в население наших больших городов. Со времен римского владычества эта амальгамация постоянно увеличивалась и продолжает увеличиваться по мере того, как наши изобретения сближают различные части земного шара. Она затрагивает все классы в некоторой степени, но особенно низшие. Среди них вы можете увидеть каждый тип человеческого рода, более или менее представленный. В Лондоне, Париже, Кадисе, Константинополе, в любом из великих торговых центров и путей мира, низшие слои местного населения демонстрируют все возможное разнообразие, от прогнатического черепа до пирамидального: вы найдете одного человека с волосами, такими же курчавыми, как у негра; другого — с глазами древнего германца или раскосыми глазами китайца; третьего — с чисто семитским лицом; и все же все трое могут быть близкими родственниками и были бы крайне удивлены, если бы им сказали, что в их жилах течет не только чистейшая белая кровь. В этих огромных местах скопления человечества, если бы вы могли взять первого встречного — уроженца этого места — и подняться по его генеалогическому древу на любую высоту, вы, вероятно, были бы поражены странными предками на вершине.

Теперь можно спросить, существует ли для всех различных рас, о которых я говорил, только один стандарт красоты или каждая имеет свой собственный. Гельвеций в своем «Об уме» утверждает, что идея красоты чисто условна и изменчива. Это утверждение нашло много сторонников в свое время, но в настоящее время оно вытеснено более философской теорией о том, что концепция прекрасного является абсолютной и неизменной идеей и никогда не может иметь чисто факультативного применения. Полагая последнюю точку зрения правильной, я без колебаний сравниваю различные расы людей с точки зрения красоты и устанавливаю регулярную шкалу градации. Таким образом, если мы сравним различные расы, от неуклюжего облика пелагийца или печерая до благородных пропорций Карла Великого, выразительной правильности черт Наполеона или величественного облика Людовика XIV, мы найдем у низших на шкале своего рода рудиментарное развитие красоты, которая привлекает нас в высших; и по мере совершенства этого развития расы поднимаются по шкале красоты. Принимая белую расу за стандарт красоты, мы замечаем, что все остальные более или менее удаляются от этой модели. Существует, таким образом, неравенство с точки зрения красоты среди различных рас людей, и это неравенство является постоянным и неизгладимым.

Следующий вопрос, который необходимо решить, заключается в том, существует ли также неравенство с точки зрения физической силы. Нельзя отрицать, что американские индейцы и индусы значительно уступают нам в этом отношении. Об австралийцах можно с уверенностью утверждать то же самое. Даже негры обладают меньшей мышечной энергией. Необходимо, однако, различать чисто мышечную силу — ту, которая проявляется внезапно в данный момент, — и силу сопротивления или способность к выносливости. Степень первой измеряется ее интенсивностью, другой — ее продолжительностью. Из двух последняя является типичной — стандартом, по которому следует судить о способностях рас. Большая мышечная сила встречается среди рас, общеизвестно слабых. Среди низших негритянских племен, например, было бы несложно найти индивидов, которые могли бы сравниться с опытным европейским борцом или английским боксером. Это в равной степени верно для ласкаров и малайцев. Но мы должны брать массы и судить в соответствии с количеством долгого, упорного труда и усталости, на которые они способны. В этом отношении белые расы, несомненно, имеют право на превосходство.

Но существуют различия, опять же, среди белых рас, как в красоте, так и в силе, которые даже обширное этническое смешение, которое представляют европейские народы, не стерло полностью. Итальянцы красивее французов и испанцев и еще более — швейцарцев и немцев. Англичане также представляют высокую степень телесной красоты; славянские народы — сравнительно скромную.

В мышечной силе англичане стоят далеко выше всех других европейских народов; но французы и испанцы значительно превосходят их в способности к выносливости: они меньше страдают от усталости, от лишений, от суровости и перемен климата. Этот вопрос был решен вне всякого спора роковой кампанией в России. В то время как немцы и другие войска с Севера, которые все же были привычны к сильному холоду, были почти полностью уничтожены, французские полки, хотя и заплатив ужасно дорого за свое отступление, тем не менее сохранили наибольшее число людей. Некоторые пытались объяснить это предполагаемым превосходством французов в военном воспитании и боевом духе. Но немецкие офицеры, безусловно, имели столь же высокое представление о солдатском долге, столь же возвышенное чувство чести, как и наши солдаты; однако они погибли в невероятно больших количествах. Я думаю, вряд ли можно оспаривать, что массы населения Франции обладают превосходством в определенных физических качествах, которые позволяют им с большей безнаказанностью, чем большинству других народов, бросать вызов ледяным снегам России и палящим пескам Египта.

ПРИМЕЧАНИЕ К ПРЕДЫДУЩЕЙ ГЛАВЕ.

Положение и обращение с женщиной среди различных рас людей — доказательство их морального и интеллектуального разнообразия.

Читатель простит меня, если к шкале градации г-на Гобино с точки зрения красоты и физической силы я добавлю другую, столь же точную, как мне кажется, если не более, и, безусловно, столь же интересную. Я имею в виду то, как слабый пол рассматривается и как с ним обращаются среди различных рас людей.

По словам Ван Амринга, «от жестокого новозеландца, который обеспечивает себе жену, сбивая ее с ног дубиной и волоча добычу в свою пещеру, до утонченного европейца, который со страхом, но уважительно и усердно проводит испытательный срок в месяцы или годы ради своей второй половины, восхождение может быть прослежено с неизменной точностью и аккуратностью». Тот же автор справедливо утверждает, что если бы какой-либо принцип можно было вывести по аналогии с животными, это, безусловно, было бы единообразное обращение с женским полом среди всех рас людей; ибо животные удивительно единообразны в отношениях самца и самки в одном и том же виде. Однако среди некоторых рас людей полигамия всегда преобладала, среди других — никогда. Разве не счел бы любой натуралист отдельными видами любых животных одного рода, столь различающихся? Этот предмет еще не встретил должного внимания со стороны этнологов. «Когда мы слышим о расе людей, — говорит тот же автор, — подвергающейся тирании другой расы, либо через личное рабство, либо через более легкое условие дани, наши симпатии склоняются в их пользу, и наши постоянные добрые пожелания, если не наши усилия, сопровождают их. Но когда мы слышим о сотнях миллионов самых верных и самых нежных из человеческих существ, попираемых и топчущихся во всем, что дорого человеческому сердцу, наши симпатии, которые так свободно расточаются по более легким поводам или воображаемым бедам, едва ли пробуждаются к их сокрушительным страданиям».

Вместе с автором, из которого я уже сделал обильные выдержки, я полагаю, что моральное и интеллектуальное разнообразие рас людей не может быть тщательно и точно исследовано без принятия во внимание отношений, которые наиболее влияют на индивидуальный, а также национальный прогресс и развитие и которые являются результатом положения, занимаемого женщиной по отношению к мужчине. Эта истина не ускользнула от прежних исследователей — было бы странно, если бы это было так, — но они довольствовались утверждением, что состояние женского пола является показателем степени цивилизации. Если бы они сказали — внутреннего достоинства различных рас, я бы с радостью согласился. Но возвышение или деградация женщины на социальной лестнице обычно рассматривается как результат, а не причина. Говорят, что все варвары обращаются со своими женщинами как с рабынями; но по мере того, как они прогрессируют в цивилизации, женщина постепенно поднимается до своего законного ранга.

Ради аргументации я предположу, что все ныне цивилизованные народы поначалу обращались со своими женщинами так, как настоящие варвары обращаются со своими. Что это не так, я надеюсь внести полную ясность; но, предполагая, что это так, нельзя ли привести тот факт, что некоторые отказались от такого обращения, в то время как другие — нет, как доказательство неравенства рас? «Закон отношений между полами, — говорит Ван Амринг, — глубже запечатлен в человеческой природе, чем любой другой; ибо, какие бы теории ни принимались относительно происхождения общества, языков и т. д., не может быть сомнений в том, что влияние женщины должно было предшествовать любым улучшениям первоначального состояния человека. Следовательно, оно было предшествующим и превосходящим образование и правительство. Что эти отношения были мощным инструментом в истоках развития, придавая ему направление и характер в соответствии с природами, которые действуют и на которые воздействуют, не может сомневаться никто, кто уделил хоть малейшее внимание домашним влияниям, из которых и под которыми начались образование, обычаи и правительство».

Но я полностью отрицаю, что все расы в своем первом состоянии развития обращались со своими женщинами одинаково. Нет не только никаких исторических свидетельств, доказывающих, что какая-либо из белых рас когда-либо находилась в таком состоянии варварства и в таком моральном упадке, в каком большинство темных рас находятся по сей день и всегда находились, но есть положительные доказательства, показывающие, что наши варварские предки отводили женщине то же положение, которое мы отводим ей сейчас: она была спутницей, а не рабыней мужчины. Я уже упоминал об этом в предыдущем примечании о тевтонских расах; я не могу, однако, не вернуться к этому снова.

Поскольку у меня нет места для пространной дискуссии, я упомяну лишь один факт, который считаю решающим и который опирается на неопровержимые исторические свидетельства. «Для германского ума, — говорит Тацит (пер. Мерфи, том VII, 8), — идея женщины, уведенной в плен, невыносима. Вследствие этого преобладающего чувства государства, которые выдают в качестве заложников дочерей знатных семейств, связаны самыми эффективными обязательствами». Если бы это утверждение опиралось только на авторитет Тацита, его, возможно, можно было бы поставить под сомнение. Можно было бы сказать, что прославленный римлянин нарисовал идеальную картину и т. д. Но Цезарь имел дело с реальностями, а не с идеализациями; он был проницательным, практичным государственным деятелем и способным полководцем; однако Цезарь действительно брал женщин в качестве заложников у германских племен, предпочитая их мужчинам. Предположим, Цезарь вел бы войну против короля Ашанти и увел бы некоторых из его трех тысяч трехсот тридцати трех жен, мистическое число было бы таким образом насильственно нарушено, что могло бы встревожить народ, чье благополучие, как предполагается, зависит от него; но несчастье вскоре было бы исправлено.

Но можно продемонстрировать не только то, что не все расы обращались со своими женщинами одинаково на первой стадии развития, но также и то, что ни одна раса, которая отводила женщине в начале низшее положение, никогда не поднимала ее с него на любой последующей стадии развития. Я выбираю китайцев для иллюстрации, потому что они предоставляют нам пример долгого и регулярного интеллектуального прогресса, который, однако, никогда не приводил к изменению положения женщины в социальной структуре. Декадентские китайцы наших дней смотрят на женскую половину своей нации так же, как это делали быстро прогрессирующие китайцы седьмого и восьмого веков; а последние — точно так же, как их варварские предки, подданные императора Фу, более чем за двадцать веков до этого.

Я повторяю: отношения между полами у различных рас в равной степени несхожи на каждой стадии развития. Состояние общества может измениться, тенденция расы — никогда. Способности могут быть развиты, но никогда не потеряны.

Как матери и жены наших тевтонских предков были рядом с полем битвы, чтобы подавать освежающие напитки утомленным бойцам, перевязывать их раны и вселять новую отвагу в отчаявшихся, так и в современные времена матроны и девы высшего ранга — достойные дочери героических предков — тысячами оказывались готовыми пожертвовать комфортом и покоем дома ради ужасов госпиталя. Как грубый воин прежней эпохи завоевывал свою возлюбленную подвигами доблести, так и для его цивилизованного потомка рука его дамы является призом и наградой за усилия. Жены и матери древних германцев и кельтов были советчицами своих сыновей и мужей в самых важных делах; наши жены и матери — наши советчицы в наших более мирных занятиях.

Но араб, когда он достиг кульминационной точки своей цивилизации и когда он стал учителем наших предков Средневековья в науках и искусствах, смотрел на своих многочисленных жен в том же свете, как его кочующий брат в пустыне делал это раньше и делает сейчас. Я не требую от всех этих рас, чтобы они отводили своим женщинам тот же ранг, что и мы. Если бы интеллектуальный прогресс и социальное развитие среди них проявляли малейшую тенденцию к тому, чтобы в конечном итоге произвести изменение в положении женщины по отношению к ее господину, я мог бы удовлетвориться тем, чтобы подчиниться мнению тех, кто рассматривает это положение как следствие такого прогресса и такого развития. Но я не могу в истории этих рас усмотреть малейшего указания на такой результат, и все мои наблюдения приводят меня к выводу, что отношения между полами — это причина, а не следствие.

Характер женщин разных рас различается в существенных пунктах. Какая огромная разница, например, между женщинами грубых крестоносцев, овладевших Константинополем, и более цивилизованными византийскими греками, которых они так легко завоевали; между героической матроной варварской Германии и высокоцивилизованной китайской леди! Эти различия не могут быть полностью следствием образования, иначе мы вынуждены считать женский пол простыми автоматами. Они должны быть результатом разнообразия характера. И почему бы при исследовании морального и интеллектуального разнообразия рас и естественной истории человека не принять во внимание особенности, характеризующие женскую часть каждой расы, часть — я вынужден сделать это банальное наблюдение, потому что так много исследователей, кажется, забывают его, — которая составляет по меньшей мере половину индивидов, подлежащих описанию? — Г. Х.

ГЛАВА XIII.

СОВЕРШЕНСТВУЕМОСТЬ ЧЕЛОВЕКА.

Несовершенные представления о способностях диких племен — Параллель между нашей цивилизацией и теми, что предшествовали ей — Наши современные политические теории не новинка — Политические партии Рима — Общества мира — Искусство книгопечатания как средство, результаты которого зависят от его использования — Что составляет «живую» цивилизацию — Пределы сферы интеллектуальных приобретений.

Чтобы полностью понять различия, существующие между расами в отношении их интеллектуальных способностей, необходимо установить низшую степень глупости, на которую способно человечество. Низшие ветви человеческого рода до сих пор изображались большинством научных наблюдателей как значительно более приниженные, чем они есть на самом деле. Первые сообщения о племени дикарей почти всегда изображают их в преувеличенных красках самого темного оттенка и приписывают им такую полную интеллектуальную и мыслительную неспособность, что они, кажется, опускаются до уровня обезьяны и ниже уровня слона. Существуют, конечно, некоторые контрасты. Пусть мореплаватель будет хорошо принят на каком-нибудь острове — пусть ему удастся убедить нескольких туземцев работать, пусть даже немного, вместе с матросами, и похвалы расточаются счастливому племени: они объявляются восприимчивыми к любому улучшению; и, возможно, панегирист зайдет так далеко, что заявит, будто нашел среди них умы очень высокого порядка.

К обоим этим суждениям мы должны возразить — одно слишком благоприятное, другое слишком суровое. Потому что некоторые туземцы Таити помогали в ремонте китобойного судна или какой-нибудь житель Тонгатабу проявил добрые чувства к белым незнакомцам, высадившимся на его острове, из этого не следует, что и те и другие способны принять нашу цивилизацию или быть поднятыми до уровня с нами. Также мы не имеем оснований классифицировать как животных бедных туземцев недавно открытого побережья, которые встречают своих первых посетителей градом камней и стрел или которые найдены за изысканной трапезой из сырых ящериц и комьев глины. Такая трапеза, конечно, не указывает на очень высокий интеллект или очень утонченные манеры. Но даже в самом отталкивающем каннибале скрыта искра божественного пламени, и разум может быть пробужден до определенной степени. Нет племен настолько деградировавших, чтобы они не рассуждали в некоторой степени, правильно или иначе, о вещах, которые их окружают. Этот луч человеческого интеллекта, как бы слаб он ни был, — это то, что отличает самого деградировавшего дикаря от самого умного животного и делает его способным к восприятию учений религии.

Но восприимчивы ли эти ментальные способности, которыми обладает каждый индивид нашего вида, к бесконечному развитию? Обладают ли все люди одинаковой способностью к интеллектуальному прогрессу? Иными словами, может ли культура поднять все различные расы до одного интеллектуального стандарта? и не наложены ли пределы на совершенствуемость нашего вида? Мой ответ на эти вопросы заключается в том, что все расы способны к улучшению, но все не могут достичь одной и той же степени совершенства, и даже самые благоприятствованные не могут превысить определенный предел.

Идея бесконечного совершенства приобрела много сторонников в наше время, потому что мы, как и все, кто был до нас, гордимся тем, что обладаем преимуществами и точками превосходства, неизвестными нашим предшественникам. Я уже говорил об отличительных чертах нашей цивилизации, но охотно возвращаюсь к этой теме снова.

Можно сказать, что во всех областях науки мы обладаем более ясными и правильными понятиями; что в целом наши манеры более утонченны, а наш кодекс морали предпочтительнее, чем у древних. Далее утверждается, как главное доказательство нашего превосходства, что мы имеем более определенные, более справедливые и более толерантные идеи в отношении политической свободы. Нет недостатка в оптимистичных теоретиках, которые претендуют на то, что наши открытия в политической науке и наши просвещенные взгляды на права человека в конечном итоге приведут нас к тому всеобщему счастью и гармонии, которые древние тщетно искали в баснословном саду Гесперид.

Эти высокие притязания едва ли выдержат проверку строгой исторической критикой.

Если мы превосходим предыдущие поколения в научных знаниях, то это потому, что мы добавили свою долю к открытиям, которые они нам завещали. Мы их наследники, их ученики, их продолжатели, точно так же, как будущие поколения будут нашими. Мы достигаем великих результатов применением силы пара; мы решили много великих проблем в механике и заставили элементы служить нам как покорных рабов. Но приближают ли нас эти успехи хоть немного к всеведению? В лучшем случае они могут позволить нам в конечном итоге постичь все тайны материального мира. И когда мы совершим это великое завоевание, для которого еще так много требуется сделать, что еще не начато и даже не предвидится, продвинулись ли мы хоть на шаг дальше простого изложения законов, которые управляют материальным миром? Мы могли научиться направлять наш путь по воздуху, приближаться к пределам пригодной для дыхания атмосферы; мы можем открывать и разъяснять несколько интересных астрономических проблем; мы можем иметь большие силы для контроля над природой и принуждения ее служить нашим нуждам, но может ли все это знание сделать нас лучшими, более счастливыми существами? Предположим, мы сосчитали все планетные системы и измерили необъятные области пространства, знали бы мы больше о великой тайне существования, чем те, кто пришел до нас? Добавило бы это хоть одну новую способность к человеческому уму или облагородило бы человеческую природу искоренением одной дурной страсти?

Допуская, что мы более просвещены по некоторым предметам, во скольких других отношениях мы уступаем нашим более отдаленным предкам? Можно ли сомневаться, например, что во времена Авраама было известно гораздо больше о первобытных традициях, чем те сомнительные лучи, которые дошли до нас? Сколько открытий, которыми мы обязаны простому случаю или которые являются плодами мучительных усилий, были утраченными владениями отдаленных эпох? Сколько еще не восстановлено? Что есть в самых великолепных из наших работ, что может сравниться с теми чудесами, которыми Египет, Индия, Греция и Америка до сих пор свидетельствуют о величии и великолепии столь многих зданий, которые вес столетий, гораздо больше, чем бессильные разрушения человека, заставил исчезнуть? Что наши произведения искусства рядом с таковыми Афин; наши мыслители рядом с таковыми Александрии или Индии; наши поэты рядом с Вальмики, Калидасой, Гомером, Пиндаром?

Правда в том, что мы преследуем иное направление, чем человеческие общества, чья цивилизация предшествовала нашей. Мы применяем наш ум к иным целям и иным исследованиям; но пока мы расчищаем и возделываем новые земли, мы вынуждены пренебрегать и оставлять на произвол бесплодия те, которым они уделяли внимание. Что мы выигрываем в одном направлении, мы теряем в другом. Мы не можем называть себя превосходящими древних, если бы мы не сохранили по крайней мере основные приобретения предыдущих эпох во всей их целостности и не преуспели в установлении рядом с ними великих результатов, к которым они, как и мы, стремились. Наши науки и искусства, добавленные к их, не позволили нам продвинуться ни на шаг ближе к решению великих проблем существования, тайн жизни и смерти. «Я ищу, но не нахожу» — было и всегда будет унизительным признанием науки, когда она пытается проникнуть в секреты, скрытые завесой, которую не дано поднять смертному. В критике мы, несомненно, значительно опережаем наших предшественников; но критика подразумевает классификацию, а не приобретение.

Не можем мы справедливо гордиться и каким-либо превосходством в отношении политических идей. Политические и социальные теории были столь же распространены в Афинах после эпохи Перикла, как и в наши дни. Чтобы убедиться в этом, необходимо лишь изучить Аристофана, чьи комедии Платон рекомендует к прочтению каждому, кто желает познакомиться с общественной моралью города Минервы. Претендовали на то, что наша нынешняя структура общества и таковая древних не допускают сравнения из-за института рабства, который составлял элемент последней. Но единственная реальная разница заключается в том, что демагогия имела тогда еще более плодородную почву, в которой могла пустить корни. Рабы тех дней находят свое точное соответствие в наших рабочих классах и пролетариях. Афинский народ, задабривающий свой рабский класс после битвы при Аргинусских островах, мог бы сойти за картину девятнадцатого века.

Посмотрите на Рим. Откройте письма Цицерона. Какой образец умеренного тори был этот великий римский оратор; какое сходство между его республикой и нашими конституционными политическими телами в отношении языка партий и парламентских дебатов! Там тоже фон картины был занят деградировавшими массами рабского и прикрепленного к земле населения, всегда жаждущего перемен и готового подняться в настоящее восстание.

Оставим эти отбросы населения, чье гражданское существование закон игнорировал и которые в политике считались лишь грозным инструментом проектирующих лиц свободного рождения. Но разве свободное население Рима не представляет собой идеальный аналог современного политического тела? Там есть чернь, кричащая о хлебе, жадная до зрелищ, лести, бесплатных раздач и увеселений; средние классы (буржуазия), монополизирующие и делящие между собой государственные должности; наследственная аристократия, постоянно атакуемая со всех сторон, постоянно теряющая позиции, пока не вынуждена в простой самообороне отречься от всех высших притязаний и договориться о равных правах для всех. Разве это не идеальные сходства?

Среди безграничного разнообразия мнений, которые дают о себе знать в наши дни, нет ни одного, которое не имело бы сторонников в Риме. Я упоминал некоторое время назад письма, написанные с виллы в Тускулуме; они выражают чувства римской консервативной партии прогрессистов. Рядом с Суллой Помпей и Цицерон были радикалами. Их понятия были недостаточно радикальны для Цезаря; слишком радикальны для Катона. В более поздний период мы находим в Плинии Младшем мягкого роялиста, друга спокойствия, даже ценой некоторых жертв. Опасаясь слишком большой свободы, но ревнивый к власти слишком абсолютной; очень практичный в своих взглядах, мало заботящийся о поэтическом великолепии эпохи Фабиев, он предпочитал более прозаическое управление Траяна. Были и другие, не разделявшие его мнения, добрые люди, которые боялись восстания во главе с каким-нибудь новым Спартаком и которые поэтому думали, что Император не может держать вожжи слишком туго. Затем были другие, из провинций, которые шумно требовали и получали то, что сейчас назвали бы «конституционными гарантиями». Опять же, были социалисты, и их взгляды нашли не менее красноречивого толкователя, чем галльский Цезарь, К. Юний Постум, который восклицает: «Dives et pauper, inimici», богатый и бедный — враги по рождению.

Каждый человек, имевший какие-либо претензии на участие в просвещении дня, разглагольствовал об абсолютном равенстве всех людей, их «неотъемлемых правах», явной необходимости и конечной универсальности греко-латинской цивилизации, ее превосходстве, ее мягкости, ее будущем прогрессе, гораздо большем, чем фактически достигнутый, и, прежде всего, ее вечности. И эти идеи были не просто гордостью и утешением язычников; они были твердыми надеждами и ожиданиями самых ранних и самых прославленных Отцов Церкви, чьи чувства нашли столь красноречивого интерпретатора в Тертуллиане.

И в качестве последнего штриха, чтобы завершить картину, не забудем тех людей, которые тогда, как и сейчас, составляли самую многочисленную из всех партий: тех, кто не принадлежал ни к одной — людей, которые слишком слабоумны, или безразличны, или опасливы, или испытывают отвращение, чтобы ухватиться за истину среди противоречивых теорий, которые плавают вокруг них, — людей, которые довольствуются порядком, когда он существует, пассивно подчиняются во времена беспорядка и путаницы; которые восхищаются увеличением удобств и комфорта жизни, неизвестных их предкам, и которые, не задумываясь дальше, сосредотачивают свою надежду в будущем и гордость в настоящем в размышлении: «Какими чудесными удобствами мы пользуемся в наши дни».

Было бы некоторое основание верить в улучшение политической науки, если бы мы изобрели какой-то правительственный механизм, который до сих пор был неизвестен или, по крайней мере, никогда не применялся на практике. Эту славу мы не можем приписать себе. Ограниченные монархии были известны в каждую эпоху. Есть даже некоторые очень любопытные примеры этой формы правления, найденные среди определенных индейских племен, которые, тем не менее, остались дикарями. Демократические и аристократические республики всех форм, сбалансированные самым разнообразным образом, процветали в новом мире так же, как и в старом. Тласкала — столь же полная модель этого рода, как Афины, Спарта или Мекка до времен Магомета. И даже предполагая, что мы применили к правительственной науке какой-то вторичный принцип нашего собственного изобретения, оправдывает ли это нас в нашей преувеличенной претензии на безграничную совершенствуемость? Будем лучше скромны и скажем вместе с мудрейшим из царей: «Nil novi sub sole».

Говорят, что наши манеры мягче, чем у других великих человеческих обществ; это утверждение также очень открыто для критики. Есть некоторые филантропы, которые побуждали бы народы больше не прибегать к армиям при урегулировании своих споров. Идея заимствована у Сенеки. Некоторые из восточных мудрецов исповедовали те же принципы в этом отношении, что и Моравские братья. Но предполагая, что члены Конгресса мира преуспеют в том, чтобы внушить Европе отвращение к суматохе и страданиям войны, им все равно осталась бы трудная задача навсегда трансформировать человеческие страсти. Ни Сенека, ни восточные мудрецы не смогли этого достичь, и можно обоснованно сомневаться, предназначено ли это великое достижение нашему поколению. Мы обладаем чистыми и возвышенными принципами, я признаю, но осуществляются ли они на практике? Посмотрите на наши поля, улицы наших городов — кровавые следы сражений, столь же свирепых, как любые, записанные в истории, едва ли еще стерты. Никогда с начала нашей цивилизации не было интервала мира в пятьдесят лет, и мы в этом отношении далеко позади древней Италии, которая при римлянах однажды наслаждалась двумя столетиями полного спокойствия. Но даже столь долгий покой не дал бы нам оснований заключать, что храм Януса отныне должен быть навсегда закрыт.

Состояние нашей цивилизации, следовательно, не доказывает безграничную совершенствуемость человека. Если он узнал много вещей, он забыл другие. Он не добавил ни одного к своим чувствам; его душа не обогащена ни одной новой способностью. Я не могу слишком настаивать на великой, хотя и печальной истине, что все, что мы выигрываем в одном направлении, уравновешивается некоторой потерей в другом; что, ограниченные, как наш интеллектуальный домен, мы обречены никогда не обладать всем его объемом сразу. Если бы не этот роковой закон, мы могли бы вообразить, что в какой-то период, как бы далек он ни был, человек, обнаружив себя в обладании опытом последовательных эпох и приобретя все, что в его силах приобрести, наконец научился бы применять свои приобретения к своему благополучию — жить, не сражаясь против своего рода и против нищеты; наслаждаться состоянием, если не безоблачного счастья, то по крайней мере изобилия и мира.

Но даже столь ограниченное счастье не обещано нам здесь, внизу, ибо по мере того, как человек учится, он разучивается; все, что он приобретает, — ценой некоторого предыдущего приобретения; все, чем он обладает, он всегда находится в опасности потерять.

Мы льстим себе верой, что наша цивилизация неразрушима, потому что мы обладаем искусством книгопечатания, порохом, паровым двигателем и т. д. Это ценные средства для достижения великих результатов, но достижение зависит от их использования.

Искусство книгопечатания известно многим другим народам, кроме нас, и используется ими так же широко, как и нами. Посмотрим на его плоды. В Тонкине, Анаме, Японии книги в изобилии, гораздо дешевле, чем у нас — настолько дешевы, что они доступны даже беднейшим — и даже беднейшие читают их. Как же так, что эти люди настолько изнежены, настолько деградировали, настолько погрязли в лени и пороке — так близки к той стадии, в которой даже цивилизованный человек, растратив свои физические и ментальные силы, может опуститься бесконечно ниже грубого варвара, который при первой удобной возможности становится его хозяином? Откуда этот результат? Именно потому, что искусство книгопечатания — это средство, а не агент. Пока оно используется для распространения здравых, надежных идей, для предоставления здоровой и освежающей пищи энергичным умам, цивилизация никогда не приходит в упадок. Но когда оно становится подлым поставщиком для извращенного вкуса, когда оно служит только для умножения болезненных произведений изнеженных или испорченных умов, бессмысленных придирок сектантской теологии вместо религии, ядовитой грубости пасквилянтов вместо политики, грязных непристойностей распутных рифмоплетов вместо поэзии — как и почему искусство книгопечатания должно спасти цивилизацию от краха?

Высказывается возражение, что искусство книгопечатания способствует сохранению цивилизации благодаря легкости, с которой оно размножает и распространяет шедевры человеческого разума, так что даже в периоды интеллектуального бесплодия, когда они уже не могут быть превзойдены, они все же служат эталоном вкуса и своим ясным и ровным светом предотвращают возможность полной тьмы. Но следует помнить, что для того, чтобы погрузиться в накопленные сокровища мысли и присвоить их для целей умственного совершенствования, необходимо обладать величайшим из земных благ — просвещенным умом. А в эпохи интеллектуальной дегенерации мало кто заботится о тех памятниках утраченных добродетелей и сил; они остаются нетронутыми на пыльных полках библиотек, чья тишина лишь изредка нарушается шагами тревожного, прилежного студента.

Долговечность, которую изобретение Гутенберга обеспечивает произведениям гения, сильно преувеличена. Существует лишь несколько работ, удостоившихся чести быть переизданными; за этим исключением, книги сегодня умирают точно так же, как когда-то рукописи. Научные труды, в особенности, исчезают с поразительной быстротой из литературного обихода. Сначала печатается несколько сотен экземпляров, о которых вскоре забывают, а через некоторое время о них больше никто не слышит. С немалым трудом их можно найти в каком-нибудь крупном собрании. Посмотрите, что стало с тысячами превосходных работ, появившихся с тех пор, как первая печатная страница вышла из-под пресса. Большая часть забыта. Многие из тех, о которых еще говорят, никогда не читаются; названия даже других, которые пятьдесят лет назад тщательно разыскивались, постепенно стираются из всякой памяти.

Пока цивилизация энергична и процветает, это исчезновение старых книг — лишь незначительное несчастье. Они вытесняются; их ценные части воплощаются в новых; семя больше не существует, но плод развивается. Во времена интеллектуальной дегенерации все иначе. Ослабленные силы не могут справиться с солидной мыслью более энергичных эпох; она расщепляется на более удобные фрагменты — становится, так сказать, более портативной; крепкий напиток, который когда-то был пищей для столь же сильных умов, должен быть разбавлен, чтобы соответствовать нынешнему вкусу; и бесчисленные разбавления, каждое слабее предыдущего, немедленно требуют общественного признания; задача обучения должна быть облегчена пропорционально снижающейся способности к усвоению; все становится поверхностным; то, что требует наименьших усилий, пользуется наибольшим уважением; игра слов считается остроумием; поверхностность — ученостью; внешнее предпочитается глубине. Так было всегда в периоды упадка; так будет и с нами, когда мы однажды достигнем той точки, откуда любое движение ведет к регрессу. Кто знает, не близки ли мы к ней уже? — и искусство книгопечатания нас от этого не спасет.

Чтобы подчеркнуть преимущества, которые мы получаем от этого искусства, количество и распространенность рукописей были сильно недооценены. Правда, в эпоху, непосредственно предшествовавшую книгопечатанию, они были редки; но в поздние периоды Римской империи их было гораздо больше и они были гораздо шире распространены, чем принято думать. В те времена доступ к средствам обучения отнюдь не был затруднен; книги, действительно, были весьма обычным явлением. Мы можем судить об этом по необычайному количеству потертых грамматиков, которыми кишели даже самые маленькие деревни; это своего рода люди, очень похожие на мелких романистов, юристов и редакторов современности, чьи распущенные нравы, неряшливость и страстная любовь к наслаждениям описаны в «Сатириконе» Петрония. Даже когда упадок был полным, те, кто желал иметь книги, могли легко их достать. Вергилия читали повсюду; до такой степени, что неграмотные крестьяне, много слышавшие о нем, воображали его каким-то опасным и могущественным колдуном. Монахи переписывали его; они переписывали Плиния, Диоскорида, Платона и Аристотеля; они переписывали Катулла и Марциала. Значит, эти книги не могли быть очень редкими. Опять же, когда мы учитываем, какое огромное количество дошло до нас, несмотря на столетия войн и опустошений — несмотря на столько пожаров монастырей, замков, библиотек и т. д. — мы не можем не признать, что, несмотря на трудоемкий процесс переписывания, литературные произведения должны были размножаться в очень больших масштабах. Поэтому возможно сильно преувеличить обязательства, которыми наука, поэзия, мораль и истинная цивилизация обязаны типографскому искусству; и я повторяю, что это искусство — чудесный инструмент, но если рука, которая им владеет, и голова, которая направляет руку, не таковы, то инструмент не может принести большой пользы.

Некоторые люди полагают, что обладание порохом избавляет современные общества от многих опасностей, которые оказались фатальными для древних. Они утверждают, что он уменьшает ужасы войны и снижает ее частоту, обещая, таким образом, со временем установить состояние всеобщего мира. Если таковы благотворные результаты, сопутствующие этому случайному изобретению, то они еще не проявились.

О различных применениях пара и других промышленных изобретениях я бы сказал то же, что и об искусстве книгопечатания: это великие средства, но их результаты зависят от действующего лица. Такие искусства могут практиковаться механически долгое время после того, как интеллектуальная активность, породившая их, прекратилась. Существует бесчисленное множество примеров процессов, которые продолжают использоваться, хотя теоретический секрет утрачен. Поэтому не будет неразумным предположить, что практика наших изобретений может пережить нашу цивилизацию; то есть она может продолжаться, когда эти изобретения станут уже невозможны, когда не стоит ожидать дальнейших улучшений. Материальное благополучие — лишь внешнее дополнение цивилизации; интеллектуальная активность и вытекающий из нее прогресс — ее жизнь. Состояние интеллектуального оцепенения, следовательно, не может быть состоянием цивилизации, даже если люди, пребывающие в таком застое, имеют средства быстро перемещаться с места на место или украшать себя и свои жилища. Это лишь доказывало бы, что они являются наследниками прежней цивилизации, но не то, что они действительно обладают ею. Я уже говорил в другом месте, что цивилизация может таким образом сохранять некоторое время всякий вид жизни: следствие может продолжаться после того, как причина исчезла. Но поскольку непрерывное изменение, по-видимому, является порядком природы во всех вещах материальных и нематериальных, тенденция к упадку вскоре становится очевидной. Я уже сравнивал цивилизацию с человеческим телом. Пока оно живо, оно подвергается постоянной модификации: каждый час совершает перемену; когда оно мертво, оно сохраняет некоторое время вид жизни, возможно, даже свою красоту; но постепенно симптомы разложения становятся явными, и каждая стадия распада более стремительна, чем предыдущая, подобно камню, брошенному вверх, который замирает там на ничтожную долю времени, а затем падает с постоянно возрастающей скоростью, все быстрее и быстрее по мере приближения к земле.

Каждая цивилизация порождала в тех, кто пользовался ее плодами, твердую уверенность в ее стабильности, ее вечности.

Когда паланкины инков быстро передвигались по гладким, великолепным дорогам, которые до сих пор соединяют Куско и Кито, на расстояние в тысячу пятьсот миль, с какими чувствами ликования должны были они созерцать завоевания настоящего, какие великолепные перспективы будущего должны были открываться их воображению! Суровое время одним ударом своих гигантских крыльев низвергло их империю в глубочайшие бездны забвения. Эти гордые владыки Перу — у них тоже были свои науки, свои механические изобретения, свои мощные машины: работы, которые они совершили, мы созерцаем с изумлением и тщетной попыткой разгадать примененные средства. Как эти каменные блоки, тридцать пять футов в длину и восемнадцать в толщину, были подняты один на другой? Как их перевозили на огромное расстояние от каменоломен, где они были вырублены? С помощью какого приспособления инженеры этого народа поднимали эти огромные массы на головокружительную высоту? Это действительно проблема — проблема, которую мы никогда не решим. И руины Тиуанако не являются чем-то уникальным по сравнению с остатками европейских цивилизаций доисторических времен. Циклопические стены, которыми изобилует Южная Европа и которые противостояли всеразрушающему зубу времени на протяжении тысяч и тысяч лет — кто их построил? Кто нагромоздил эти чудовищные массы, которые современное искусство едва ли смогло бы сдвинуть с места?

Не будем путать результаты цивилизации с ее причинами. Причины исчезают, результаты существуют некоторое время, а затем теряются. Если они снова приносят плоды, то это потому, что новый дух присвоил их и обратил к целям, часто весьма отличным от тех, что были у них вначале. Человеческий разум конечен, и он никогда не может царствовать одновременно во всей своей области: он может использовать одну ее часть, только оставляя другую обнаженной; он превозносит то, чем обладает, и невысоко ценит то, что утратил. Таким образом, каждое поколение одновременно превосходит своих предшественников и уступает им. Человек, следовательно, не может превзойти самого себя: совершенствуемость человека не бесконечна.

ГЛАВА XIV.

ВЗАИМНЫЕ ОТНОШЕНИЯ РАЗЛИЧНЫХ ВИДОВ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЫ.

Необходимые следствия предполагаемого равенства всех рас — Единодушное свидетельство истории об обратном — Следы вымерших цивилизаций среди варварских племен — Законы, управляющие принятием состояния цивилизации завоеванными народами — Антагонизм различных видов культуры; эллинской и персидской, европейской и арабской и т. д.

Если бы волей Творца было наделить все ветви человеческой семьи равными интеллектуальными способностями, какое славное зрелище развернула бы перед нами история. Все, будучи одинаково разумными, одинаково осознающими свои истинные интересы, одинаково способными преодолевать препятствия, — множество одновременных и процветающих цивилизаций радовало бы каждую часть обитаемого земного шара. В то время как древнейшие санскритские народы покрывали Северную Индию урожаями, городами, дворцами и храмами, а равнины Тигра и Евфрата содрогались под топотом кавалерии и колесниц Нимрода, прогнатические племена Африки сформировали бы и развили социальную систему, искусно построенную и приносящую блестящие результаты.

Некоторые злополучные племена, чью судьбу фортуна забросила в негостеприимные климатические условия, палящие пески или ледниковые регионы, горные ущелья или безрадостные степи, продуваемые пронзительными северными ветрами, были бы вынуждены вести более долгую и суровую борьбу с такими неблагоприятными обстоятельствами, чем более удачливые народы. Но, не будучи ниже их по интеллекту и проницательности, они не замедлили бы открыть средства для улучшения своего положения. Подобно исландцам, датчанам и норвежцам, они заставили бы неохотную почву давать им пропитание; если бы они были жителями горных районов, они, подобно швейцарцам, наслаждались бы преимуществами пастушеской жизни или, подобно кашмирцам, прибегли бы к промышленному производству. Но если бы их географическое положение было настолько неблагоприятным, что не допускало бы никаких ресурсов, они бы задумались о том, что мир велик, содержит много приятных долин и плодородных равнин, где они могли бы искать плоды разумной деятельности, в которых им отказывала их мачеха-родина.

Таким образом, все народы земли были бы одинаково просвещенными, одинаково процветающими; одни — благодаря торговле морских городов, другие — благодаря продуктивному сельскому хозяйству во внутренних регионах или успешной промышленности в бесплодных и альпийских районах. Хотя они, возможно, и не смогли бы избавить себя от несчастий, порождаемых несовершенством человеческой природы — преходящих разногласий, гражданских войн, мятежей и т. д., — их индивидуальные интересы вскоре привели бы их к изобретению какой-нибудь системы относительного равновесия. Поскольку различия в их цивилизациях были результатом лишь случайных обстоятельств, а не врожденного неравенства, взаимный обмен вскоре ассимилировал бы их во всех существенных пунктах. Ничто тогда не могло бы предотвратить всеобщую конфедерацию, эту мечту стольких столетий; и жители самых отдаленных частей земного шара были бы как члены одного великого космополитического народа.

Давайте противопоставим эту фантастическую картину реальности. Первые народы, достойные этого имени, обязаны своим формированием инстинкту объединения, который варварские племена рядом с ними не только не чувствовали тогда, но и никогда не чувствовали впоследствии. Эти народы распространились за пределы своих первоначальных границ и заставили других подчиниться своей власти. Но завоеванные не приняли и не поняли принципов навязанной им цивилизации. И сила примера не помогла тем, у кого отсутствовала врожденная способность. Коренные народы Пиренейского полуострова, а также Трансальпийской и Лигурийской Галлии видели, как финикийцы, греки и карфагеняне последовательно основывали процветающие города на их побережьях, не чувствуя ни малейшего побуждения подражать нравам или формам правления этих преуспевающих купцов.

Какое славное зрелище наблюдают индейцы Северной Америки в этот момент. Перед их глазами великий и процветающий народ, выдающийся успешным практическим применением современных теорий и наук в политических и социальных формах, а также в промышленном искусстве. Превосходство этой чужеземной расы, которая так прочно обосновалась на его бывшей вотчине, очевидно для краснокожего. Он видит их великолепные города, их тысячи судов на некогда безмолвных реках, их успешное сельское хозяйство; он знает, что даже его собственные грубые потребности — одеяло, которым он укрывается, оружие, которым он убивает свою дичь, крепкие спиртные напитки, которые он научился так любить, — могут быть удовлетворены только чужеземцем. Последняя слабая надежда увидеть свою родную землю избавленной от присутствия расы завоевателей давно исчезла из его груди; он чувствует, что земля его отцов не принадлежит ему. И все же он упрямо отказывается войти в лоно этой цивилизации, которая приглашает его, просит его, пытается соблазнить его превосходными преимуществами и комфортом. Он предпочитает отступать из пустыни в пустыню, все глубже и глубже в первобытный лес. Он обречен погибнуть, и он знает это; но таинственная сила удерживает его под игом его непобедимых отвращений, и, хотя он восхищается силой и превосходством белых, его совесть, вся его природа восстает против идеи ассимиляции с ними. Он не может забыть или подавить инстинкты своей расы.

Предполагается, что аборигены Испанской Америки проявляют менее непреодолимое отвращение. Это потому, что испанское метропольное правительство никогда не пыталось их цивилизовать. При условии, что они были христианами, по крайней мере по названию, их оставляли при их собственных обычаях и привычках, и во многих случаях — под управлением их касиков. Испанцы колонизировали мало, и когда завоевание было завершено и их кровожадные аппетиты удовлетворены теми беспримерными зверствами, которые клеймят их неизгладимым позором, они предавались ленивой терпимости и направляли свою тиранию скорее против отдельных лиц, чем против образа мышления и жизни. Индейцы в значительной степени смешались со своими завоевателями и будут продолжать жить, в то время как их братья вблизи англосаксонской расы неизбежно обречены на гибель.

Но не только дикари, даже народы более высокого ранга на интеллектуальной шкале неспособны принять чужую цивилизацию. Мы уже упоминали о неудаче англичан в Индии и голландцев на Яве при попытке привнести свои собственные идеи в свои зарубежные владения. Французская филантропия в данный момент получает тот же опыт в новом французском владении Алжире. Не может быть более сильного или более убедительного доказательства различных дарований разных рас.

Если бы у нас не было другого аргумента в доказательство врожденного неравенства рас, кроме фактического состояния некоторых варварских племен и предположения, что они всегда были в таком состоянии и, следовательно, всегда будут, мы подвергли бы себя серьезным возражениям. Ибо многие варварские народы сохраняют следы былой культуры и утонченности. Есть некоторые племена, весьма деградировавшие во всех других отношениях, которые все же обладают традиционными правилами относительно бракосочетания, форм правосудия и раздела наследства, которые явно являются остатками более высокого состояния общества, хотя обряды давно утратили всякий смысл. Многие индейские племена, кочующие по землям, некогда занятым аллеганской расой, могут быть приведены в качестве примеров такого рода. Туземцы Марианских островов и многие другие дикари механически практикуют определенные производственные процессы, изобретение которых предполагает степень изобретательности и знаний, совершенно несовместимую с их нынешней глупостью и невежеством. Чтобы избежать поспешных и ошибочных выводов относительно этой кажущейся дегенерации, необходимо принять во внимание несколько обстоятельств.

Предположим, что дикое население попадает в сферу деятельности близкой, но превосходящей расы. В этом случае они могут постепенно научиться внешне соответствовать цивилизации своих хозяев и усвоить технические приемы их искусств и изобретений. Если доминирующая раса исчезнет либо путем изгнания, либо путем поглощения, цивилизация угаснет, но некоторые из ее внешних форм могут быть сохранены и увековечены. Определенная степень механического мастерства может пережить научные принципы, на которых она основывалась. Другими словами, практика может продолжаться долгое время после того, как теория была утрачена. История предоставляет нам ряд примеров в поддержку этого утверждения.

Таковым, например, было отношение ассирийцев к цивилизации халдеев; иберов, кельтов и иллирийцев — к цивилизации римлян. Если тогда чероки, катавбы, мускоги, семинолы, натчезы и другие племена все еще сохраняют слабый отпечаток аллеганской цивилизации, я бы не стал отсюда заключать, что они являются чистыми и прямыми потомками инициаторного элемента этого народа, что подразумевало бы, что раса могла когда-то быть цивилизованной, а теперь уже нет. Я бы сказал, напротив, что чероки, если они вообще этнически связаны с древним доминирующим типом, то лишь коллатеральной связью кровного родства, иначе они никогда не могли бы вернуться в состояние варварства. Другие племена, которые почти или совсем не проявляют следов прежней цивилизации, вероятно, являются потомками другого завоеванного населения, которое не составляло конститутивного элемента общества, а служило скорее субстратом, на котором было воздвигнуто здание. Неудивительно, если это так, что они сохраняют — не понимая их и с своего рода суеверным почтением — обычаи, законы и обряды, изобретенные другими, гораздо более разумными, чем они сами.

То же самое можно сказать и о механических искусствах. Аборигены Каролинских островов — одни из самых интересных среди жителей островов Южного моря. Их ткацкие станки, скульптурные каноэ, их вкус к навигации и торговле показывают, что они значительно превосходят пелагических негров, своих соседей. Легко объяснить это превосходство хорошо подтвержденной примесью малайской крови. Но поскольку этот элемент сильно ослаблен, изобретения, которые он привнес, не принесли местных плодов, а, напротив, постепенно, но верно исчезают.

Предыдущие наблюдения, я думаю, будут достаточны, чтобы показать, что следы цивилизации среди варварского племени не являются необходимым доказательством того, что это племя само когда-либо было действительно цивилизованным. Оно могло либо жить под господством превосходящей, но кровнородственной расы, либо, живя в ее окрестностях, в скромной и слабой степени воспользоваться ее уроками. Этот результат, однако, возможен только тогда, когда между превосходящей и низшей расой существует определенное этническое родство; то есть когда первая является либо благородной ветвью того же ствола, либо облагорожена путем смешения с другой. Когда разрыв между расами слишком велик и слишком решителен, и нет промежуточного звена, чтобы соединить их, контакт всегда фатален для низшей расы, что в изобилии доказано исчезновением аборигенов Северной Америки и Полинезии.

Теперь я буду говорить об отношениях, возникающих из контакта различных цивилизаций.

Персидская цивилизация вступила в контакт с греческой; египетская — с греческой и римской; римская — с греческой; и, наконец, современная цивилизация Европы — со всеми теми, что существуют в настоящее время на земном шаре, и особенно с арабской.

Контакт греческого интеллекта с культурой персов был столь же частым, сколь и принудительным. Большая часть эллинского населения, причем самая богатая, хотя и не самая независимая, была сосредоточена в городах сирийского побережья, греческих колониях Малой Азии и на берегах Эвксинского Понта, все из которых составляли часть персидских владений. Хотя эти колонии сохраняли свои собственные местные законы и политику, они находились под властью сатрапов великого царя. Кроме того, между европейской Грецией и Азией поддерживались тесные отношения. То, что персы обладали тогда высокой степенью цивилизации, доказывается их политической организацией и финансовым управлением, великолепными руинами, которые до сих пор свидетельствуют о блеске и величии их городов. Но принципы управления и религии, образы и привычки жизни, гений искусств понимались двумя народами очень по-разному; и поэтому, несмотря на их постоянное общение, ни один из них не сделал ни малейшего шага к ассимиляции с другим. Греки называли своих могущественных соседей варварами, а последние, без сомнения, с лихвой возвращали этот комплимент.

В Экбатанах невозможно было представить иную форму правления, кроме неделимой наследственной власти, ограниченной лишь определенными религиозными предписаниями и придворным церемониалом. Гений греков стремился к бесконечному разнообразию форм правления; подразделяясь на множество мелких суверенитетов. Греческое общество представляло собой причудливую мозаику политических структур; олигархических в Спарте, демократических в Афинах, тиранических в Сикионе, монархических в Македонии, формы правления едва ли были одинаковыми в двух городах или округах. Государственная религия персов проявляла ту же тенденцию к единству, что и их политика, и носила скорее метафизический и моральный, чем материальный характер. Греки, напротив, имели символическую систему религии, состоящую в поклонении природным объектам и влияниям, которая постепенно превратилась в совершенную прозопопею, представляющую богов как чувствующих существ, подверженных тем же страстям и занятых теми же делами и занятиями, что и жители земли. Поклонение состояло главным образом в исполнении обрядов и проявлении уважения к божествам; совесть была оставлена на усмотрение гражданских законов. Кроме того, обряды, как и божества и герои, в честь которых они практиковались, были разными в каждом месте.

Что касается манер и привычек жизни, нет необходимости указывать, насколько они сильно отличались от персидских. Общественное презрение наказывало молодого, богатого, любящего удовольствия космополита, который пытался жить в персидском стиле. Таким образом, до времени Александра, когда власть Греции достигла своей кульминационной точки, Персия, при всем своем превосходстве, не могла обратить Элладу к своей цивилизации.

Во времена Александра эта несовместимость различных видов культуры была своеобразно продемонстрирована. Когда империя Дария пала перед македонскими фалангами, некоторое время ожидалось, что эллинская цивилизация распространится по Азии. Казалось, было тем больше оснований для этого убеждения, когда завоеватель в момент помрачения отнесся к памятникам страны с таким агрессивным насилием, что, казалось, проявил равную ненависть и презрение. Но беспричинный поджигатель Персеполя вскоре изменил свое мнение, и настолько полно, что его замысел стал очевиден: просто заменить себя вместо династии Ахеменидов и править Персией как персидский царь, с добавлением Греции к своим владениям. Как ни велика была власть Александра, ее было недостаточно для осуществления такого проекта. Его генералы и солдаты не могли смириться с тем, чтобы видеть, как их командир надевает длинные развевающиеся одежды восточных царей, окружает себя евнухами и отрекается от привычек и манер своей родной страны. Хотя после его смерти некоторые из его преемников упорствовали в той же системе, они были вынуждены значительно смягчить ее. Там, где население состояло из пестрой смеси греков, сирийцев и арабов, как в Египте и на побережье Малой Азии, своего рода компромисс между двумя цивилизациями стал с тех пор нормальным состоянием страны; но там, где расы оставались несмешанными, национальные манеры сохранялись.

В поздние периоды Римской империи обе цивилизации полностью смешались на всем Востоке, включая континентальную Грецию; но это было окрашено скорее азиатскими, чем греческими тенденциями, потому что массы принадлежали гораздо больше к первому элементу, чем ко второму. Эллинские формы, правда, все еще существовали, но нетрудно обнаружить в идеях тех периодов и стран восточный ствол, на который были привиты отпрыски александрийской школы. Соответствующее влияние различных элементов было в строгой пропорции к количеству крови; интеллектуальное превосходство принадлежало тому, который внес наибольшую долю.

Тот же антагонизм, который я указал между интеллектуальной культурой греков и персов, окажется результатом контакта всех других широко различающихся цивилизаций. Я упомяну лишь один пример: отношения между арабской цивилизацией и нашей собственной.

Было время, когда искусства и науки, музы и их свита, казалось, покинули свои прежние обители, чтобы сплотиться вокруг знамени Мухаммеда. То, что наши предки не были слепы к достоинствам арабской цивилизации, доказывается тем, что они посылали своих сыновей в школы Кордовы. Но ни следа духа этой цивилизации не осталось в Европе, за исключением тех стран, которые до сих пор сохраняют часть исмаилитской крови. И арабская цивилизация не нашла более благоприятной почвы в Индии, над которой также распространилось ее владычество. Подобно тем частям Европы, которые были подчинены мусульманским господам, эта страна сохранила свои собственные способы мышления в неприкосновенности.

Но если давление арабской цивилизации во время ее величайшего расцвета и нашего величайшего невежества не могло повлиять на способы мышления народов Западной Европы, то и мы в настоящее время, когда позиции поменялись местами, не можем ни в малейшей степени повлиять на слабые остатки этой некогда столь процветающей цивилизации. Наше воздействие на эти остатки непрерывно — давление нашей интеллектуальной активности на них огромно; мы преуспеваем только в разрушении, а не в преобразовании или переделке.

И все же эта цивилизация даже не была оригинальной и, следовательно, можно было бы предположить, что она обладает менее упорной жизнеспособностью. Арабская нация, как известно, основывала свою империю и свою интеллектуальную культуру на фрагментах рас, которые она объединила тяжестью меча. Пестрое соединение, подобное исламитским народам, не могло не развить цивилизацию столь же пестрого характера, в которую каждый этнический элемент внес свою долю. Эти элементы нетрудно определить и указать.

Ядром, вокруг которого сплотились эти бесчисленные множества, был небольшой отряд доблестных воинов, которые развернули в своих родных пустынях знамя новой веры. Они не были до времени Мухаммеда новым или неизвестным народом. Они часто вступали в контакт с евреями и финикийцами и имели в своих жилах кровь обоих этих народов. Используя свое благоприятное положение для торговли, они выполняли посредническую торговлю Красного моря, восточного побережья Африки и Индии для самых знаменитых народов древних времен, евреев и финикийцев, а позже — для римлян и персов. У них были те же традиции, общие с семитическими и хамитскими семьями, из которых они произошли. Они даже принимали активное участие в политической жизни соседних народов. При Аршакидах и сыновьях Сасана некоторые из их племен оказывали большое влияние на политику Персидской империи. Один из их авантюристов стал императором Рима; один из их принцев защищал величие Рима против завоевателя, перед которым трепетал весь восток, и делил императорский пурпур с римским государем; один из их городов стал при Зенобии центром и столицей обширной империи, которая соперничала с Римом и даже угрожала ему.

Очевидно, следовательно, что арабская нация никогда не переставала с глубочайшей древности поддерживать тесные отношения с самыми могущественными и знаменитыми древними обществами. Она принимала участие в их политической и интеллектуальной деятельности; и ее можно было бы не без основания сравнить с телом, наполовину погруженным в воду и наполовину выставленным на солнце, так как она участвовала одновременно в продвинутом состоянии цивилизации и в полном варварстве.

Мухаммед изобрел религию, наиболее соответствующую идеям народа, среди которого идолопоклонство все еще имело много ревностных приверженцев, но где христианство, хотя и приобрело многочисленных новообращенных, теряло расположение из-за бесконечных расколов и раздоров своих последователей. Религиозный догмат пророка из племени курайшитов был искусным компромиссом между различными спорящими мнениями. Он примирял иудейское вероучение с Новым Законом лучше, чем могла это сделать Церковь в то время, и таким образом решал проблему, которая тревожила совесть многих ранних христиан и которая, особенно на востоке, породила множество еретических сект. Это само по себе было очень заманчивой приманкой, и, кроме того, любая теологическая новинка имела определенные шансы на успех среди сирийцев и египтян. Более того, новая религия появилась с мечом в руке, что в те времена раскольнической пропаганды казалось гарантией успеха, на которую массы, к которым она обращалась, полагались больше, чем на мирное убеждение.

Так облаченный, исламизм вышел из своих родных пустынь. Высокомерный и обладающий лишь в очень слабой степени изобретательной способностью, он не развил никакой цивилизации, присущей только ему, но принял, насколько был способен это сделать, уже существующую ублюдочную греко-азиатскую цивилизацию. По мере того как его триумфальные знамена продвигались на восток и юг Средиземноморья, он включал в себя массы, проникнутые теми же тенденциями и духом. У каждого из них он что-то заимствовал. Как его религиозные догматы были лоскутным одеялом из положений Церкви, Синагоги и обезображенных традиций Хиджаза и Йемена, так и его свод законов был соединением персидского и римского, его наука — греко-сирийской и египетской, его администрация с самого начала была терпимой, как и у любого политического организма, который охватывает множество гетерогенных элементов.

Вызывало много бесполезного удивления то, что мусульманское общество сделало такие быстрые шаги к утонченности манер. Но масса людей, над которыми распространилось его владычество, просто сменила название своего вероисповедания; они были старыми и хорошо известными актерами на сцене истории и были просто приняты за новый народ, когда взялись играть роль апостолов перед миром. Эти люди внесли в общий запас свою прежнюю утонченность и роскошь; каждое новое дополнение к знамени ислама вносило некоторую часть своих приобретений. Витализирующим принципом общества, движущей силой этой громоздкой массы было небольшое ядро арабских племен, вышедших из сердца полуострова. Они поставляли не художников и ученых, а фанатиков, солдат, победителей и господ.

Арабская цивилизация, таким образом, есть не что иное, как греко-сирийская цивилизация, омоложенная и оживленная на время новым и энергичным, но недолговечным гением. Она была, кроме того, немного обновлена и немного модифицирована легким налетом персидской цивилизации.

И все же, пестрыми и несообразными ни были элементы, из которых она состоит, и способными растягиваться и приспосабливаться, как должно быть такому соединению, она не может адаптироваться к какой-либо социальной структуре, воздвигнутой другими элементами, кроме своих собственных. Другими словами, как бы много ни было рас, которые внесли свой вклад в ее формирование, она не подходит ни одной, которая не внесла в нее свой вклад.

Это то, чему учит нас весь ход истории. Каждая раса имеет свои собственные способы мышления; каждая раса, способная развивать цивилизацию, развивает ту, которая присуща только ей, и которую она не может привить никакой другой, кроме как путем амальгамации крови, и то лишь в модифицированной степени. Европеец не может склонить азиата к своим способам мышления; он не может цивилизовать австралийца или негра; он может передать лишь часть своего интеллекта своему полукровному потомству от низшей расы; потомство этого полукровки и более благородной ветви его предков лишь на одну степень ближе, но не равно этой ветви по способностям: пропорции крови строго сохраняются. Я привел иллюстрации этой истины из истории различных ветвей человеческой семьи, как самых низших, так и более высоких на шкале интеллектуального прогресса. Не уполномочены ли мы тогда заключить, что наблюдаемое среди них разнообразие является конституциональным, врожденным, а не результатом случайности или обстоятельств — что существует абсолютное неравенство в их интеллектуальных дарованиях?

ГЛАВА XV.

МОРАЛЬНЫЕ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ ТРЕХ ВЕЛИКИХ РАЗНОВИДНОСТЕЙ.

Неуместность делать общие выводы из отдельных случаев — Рекапитулятивный очерк ведущих черт негритянской, желтой и белой рас — Превосходство последней — Заключение первого тома.

На предыдущих страницах я попытался показать, что, хотя существуют как научные, так и религиозные причины не верить во множественность происхождения нашего вида, различные ветви человеческой семьи различаются постоянными и неискоренимыми различиями, как умственными, так и физическими. Они неравны по интеллектуальным способностям, личной красоте и физической силе. Опять же повторяю, что, придя к этому выводу, я полностью избегал метода, к которому, к сожалению для дела науки, слишком часто прибегают этнологи и который, мягко говоря, просто смешон. Дискуссия не основывалась на моральной и интеллектуальной ценности отдельных личностей.

Что касается моральной ценности, я доказал, что все люди, к какой бы расе они ни принадлежали, способны принять свет истинной религии и в достаточной мере оценить это благо, чтобы работать над своим собственным спасением. Что касается интеллектуальных способностей, я решительно протестую против того способа аргументации, который состоит в том, чтобы говорить: «каждый негр — тупица»; потому что, следуя той же логике, я был бы вынужден признать, что «каждый белый человек — разумен»; и я позабочусь о том, чтобы не совершить такой абсурд.

Я даже не буду ждать, пока защитники абсолютного равенства всех рас приведут мне тот или иной отрывок из журнала какого-нибудь миссионера или мореплавателя, из которого следует, что какой-нибудь волоф стал искусным плотником, что какой-нибудь готтентот стал отличным слугой, что какой-нибудь кафр хорошо играет на скрипке или что какой-нибудь бамбара сделал весьма респектабельные успехи в арифметике.

Я готов признать — и признать без доказательств — все, что угодно, сколь бы замечательным это ни было, что может быть рассказано о самых деградировавших дикарях. Я уже отрицал чрезмерную глупость, неизлечимый идиотизм даже самых низших на шкале человечества. Более того, я иду дальше своих оппонентов и нисколько не склонен сомневаться в том, что среди вождей грубых негров Африки можно было бы найти значительное число активных и энергичных умов, значительно превосходящих по плодовитости идей и умственным ресурсам средний уровень нашего крестьянства и даже некоторых из наших средних классов. Но несправедливость выводов, основанных на сравнении самых умных черных и наименее умных белых, должна быть очевидна для каждого непредвзятого ума.

Раз и навсегда, такие аргументы кажутся мне недостойными настоящей науки, и я не хочу ставить себя на столь узкую и небезопасную почву. Если Мунго Парк или братья Ландер дали какому-нибудь негру сертификат превосходного интеллекта, кто поручится нам, что другой путешественник, встретив того же индивида, не пришел бы к диаметрально противоположному заключению о нем? Оставим такие ребячества и сравним не индивидов, а массы. Когда мы четко установим, на что способны последние, какими тенденциями они характеризуются и какими пределами ограничена их интеллектуальная активность и развитие, действовали ли они с начала исторической эпохи на другие группы или сами подвергались их воздействию — когда мы четко установим эти пункты, мы сможем тогда перейти к деталям и, возможно, однажды сможем решить, почему величайшие умы одной группы уступают самым блестящим гениям другой, в чем вульгарные стада всех типов ассимилируются, а в чем они различаются и почему. Но эта трудная и деликатная задача не может быть выполнена до тех пор, пока относительное положение всей массы каждой расы не будет точно и, так сказать, математически определено. Я не знаю, можем ли мы надеяться когда-либо прийти к результатам такой неоспоримой ясности и точности, чтобы иметь возможность больше не полагаться исключительно на общие факты, а охватить различные оттенки интеллекта в каждой группе, определить и классифицировать низшие слои каждого населения и их влияние на активность целого. Если бы было возможно таким образом разделить каждую группу на определенные слои и сравнить их с соответствующими слоями каждой другой: самых одаренных из доминирующих с самыми одаренными из доминируемых рас и так далее вниз, превосходство одних в способностях, энергии и активности было бы самоочевидным.

После того, как я упомянул факты, доказывающие неравенство различных ветвей человеческой семьи, и изложил метод, с помощью которого это доказательство должно быть установлено, я пришел к выводу, что весь наш вид делится на три великие группы, которые я называю первичными разновидностями, чтобы отличить их от других, образованных путем смешения. Теперь мне остается присвоить каждой из этих групп основные характеристики, которыми она отличается от других.

Темные расы — самые низкие на шкале. Форма таза имеет характер анимализма, который запечатлен на индивидах этой расы еще до их рождения и, кажется, предвещает их судьбу. Круг интеллектуального развития этой группы более сужен, чем у любой из двух других.

Если узкий и скошенный лоб негра, кажется, отмечает его как низшего по способности к рассуждению, другие части его черепа так же решительно указывают на способности более скромного, но не менее мощного характера. Он обладает энергией не из презренного порядка, которая иногда проявляется с интенсивностью поистине грозной. Он способен на бурные страсти и страстные привязанности. Некоторые из его чувств обладают остротой, неизвестной другим расам: чувство вкуса и чувство обоняния, например.

Но именно это развитие животных способностей ставит на негре клеймо низшего по сравнению с другими расами. Я сказал, что его чувство вкуса острое; оно отнюдь не привередливое. Любой вид пищи приветствуется его нёбом; ничто не вызывает у него отвращения; нет ни плоти, ни птицы, слишком гнусных, чтобы найти место в его желудке. Так же обстоит дело и с запахом. Его чувство обоняния можно было бы скорее назвать жадным, чем острым. Он легко приспосабливается к самому отталкивающему.

К этим чертам он присоединяет детскую нестабильность настроения. Его чувства интенсивны, но не долговечны. Его горе столь же преходяще, сколь и остро, и он быстро переходит от него к крайней веселости. Он редко бывает мстительным — его гнев бурен, но вскоре утихает. Можно было бы почти сказать, что эта изменчивость чувств уничтожает для него существование как добродетели, так и порока. Сама пылкость, с которой возбуждаются его чувства, подразумевает быстрое угасание; интенсивность его желания — быстрое удовлетворение, легко забываемое. Он не цепляется за жизнь с упорством белых. Будучи умеренно осторожным в отношении собственной, он легко жертвует жизнью других и убивает, хотя и не будучи абсолютно кровожадным, без особого повода или последующего раскаяния. Под интенсивным страданием он проявляет моральную трусость, которая легко ищет убежища в смерти или в своего рода чудовищной бесстрастности.

Что касается его моральных способностей, можно сказать, что он восприимчив в высшей степени к религиозным эмоциям; но если ему не помогает свет Евангелия, его религиозные чувства носят решительно чувственный характер.

Продемонстрировав малый интеллектуальный и сильно чувственный характер черной разновидности, типом которой я взял негра Западной Африки, я теперь перейду к рассмотрению моральных и интеллектуальных характеристик второй на шкале — желтой.

Это, кажется, образует полную антитезу предыдущей. У них череп, вместо того чтобы быть отброшенным назад, выступает вперед. Лоб большой, часто выдающийся и приличной высоты. Лицевая конфигурация несколько треугольная, но ни подбородок, ни нос не имеют грубого, животного развития, которое характеризует негра. Склонность к ожирению не является в точности специфической чертой, но она чаще встречается среди желтых рас, чем среди любых других. В мышечной силе, в интенсивности чувств и желаний они значительно уступают черным. Они гибкие и ловкие, но не сильные. У них есть определенный вкус к чувственным удовольствиям, но их чувственность менее бурная и, если я могу так выразиться, более порочная, чем у негра, и не так быстро утихает. Они придают несколько большее значение человеческой жизни, чем негр, но они более жестоки ради самой жестокости. Они так же прожорливы, как негр, но более привередливы в выборе яств, что доказывается чрезмерным вниманием, уделяемым кулинарному искусству среди более цивилизованных из этих рас. Другими словами, желтые расы менее импульсивны, чем черные. Их воля характеризуется упрямством, а не энергичным насилием; их гнев скорее мстителен, чем шумлив; их жестокость более обдуманна, чем страстна; их чувственность более утонченно порочна, чем поглощающая. Они, следовательно, редко склонны к крайностям. В морали, как и в интеллекте, они проявляют посредственность: они склонны скорее к низменным порокам, чем к темным преступлениям; когда они добродетельны, они чаще таковы из чувства практической пользы, чем из возвышенных чувств. Что касается интеллектуальных способностей, они легко понимают все, что не очень глубоко и не очень возвышенно; у них острое понимание полезного и практичного, большая любовь к покою и порядку и даже определенная концепция небольшого минимума личной или муниципальной свободы. Желтые расы — практичные люди в самом узком смысле этого слова. У них мало простора для воображения, и поэтому они мало изобретают: ибо великие изобретения, даже самые исключительно утилитарные, требуют высокой степени способности воображения. Но они легко понимают и принимают все, что имеет практическую пользу. Summum bonum их желаний и стремлений — гладко и спокойно пройти через жизнь.

Из этого очерка очевидно, что они превосходят черных по способностям и интеллектуальному потенциалу. Теоретик, который хотел бы создать какое-то модельное общество, мог бы пожелать, чтобы такое население сформировало субстрат, на котором можно было бы воздвигнуть его структуру; но общество, состоящее целиком из таких элементов, не проявило бы ни большой выносливости, ни способности к чему-либо великому и возвышенному.

Мы теперь подошли к третьей и последней из «первичных» разновидностей — белой. Среди них мы находим большую физическую силу и способность к выносливости; интенсивность воли и желания, но которая сбалансирована и управляется интеллектуальными способностями. Великие вещи предпринимаются, но не вслепую, не без полного понимания препятствий, которые должны быть преодолены, и с систематическим усилием преодолеть их. Утилитарная тенденция сильна, но она соединена с мощной способностью воображения, которая возвышает, облагораживает, идеализирует ее. Отсюда сила изобретения; в то время как негр может лишь подражать, китайцы лишь используют, до определенной степени, практические результаты, достигнутые белым, последний постоянно добавляет новые к уже полученным. Его способность к комбинации идей ведет его постоянно к конструированию новых фактов из фрагментов старых; увлекает его через серию непрекращающихся модификаций и изменений. У него такое же острое чувство порядка, как у человека желтой расы, но не, как у него, из любви к покою и инерции, а из желания защитить и сохранить свои приобретения. В то же время он обладает пламенной любовью к свободе, которая часто доводится до крайности; инстинктивным отвращением к оковам той жестко формалистической организации, под которой китаец прозябает с роскошной легкостью; и он с негодованием отвергает высокомерный деспотизм, который один оказывается достаточным ограничением для черных рас.

Белого человека также отличает исключительная любовь к жизни. Возможно, именно потому, что он лучше других рас умеет ею пользоваться, он придает ей большую ценность и бережет ее — как в себе, так и в других. Даже в крайних проявлениях своей жестокости он осознает свои излишества; чувство, наличие которого у чернокожих рас весьма сомнительно. И все же, хотя он любит жизнь больше, чем другие расы, он нашел множество причин жертвовать ею или расставаться с ней без ропота. Его доблесть, его храбрость — это не животные, бездумные страсти, не результат черствости или бесстрастия: они проистекают из возвышенных, хотя зачастую и ошибочных чувств, главное из которых выражается словом «честь». Это чувство, под разными названиями и в разных применениях, служило главной движущей силой большинства белых рас с начала исторических времен. Оно приспосабливается к любому образу существования, к любому жизненному пути. Оно столь же могущественно на церковной кафедре и на костре мученика, как и на поле битвы; в самых мирных и скромных занятиях, как и в самых высоких и волнующих. Невозможно определить все идеи, которые охватывает это слово; их лучше чувствовать, чем выражать. Но это чувство — мы могли бы назвать его инстинктивным — неведомо желтой и черной расам: в то время как у белых оно оживляет каждое благородное чувство — чувство справедливости, свободы, патриотизма, любви, религии — оно не имеет названия в языке и места в сердцах других рас. Я считаю это главной причиной превосходства нашей ветви человеческого рода над всеми остальными; ибо даже в самых низших, самых опустившихся представителях нашей расы мы обычно находим искру этой искупительной черты, и как бы часто она ни применялась не по назначению, а это, безусловно, так, она не дает нам, даже в наших глубочайших заблуждениях, пасть так страшно низко, как другим. Степень морального падения, в которой мы находим так много представителей желтой и черной рас, абсолютно невозможна даже для самых отбросов нашего общества. Последние могут сравниться, нет, превзойти их в преступлениях; но даже они содрогнулись бы перед той отвратительной бездной разъедающих пороков, которая открывается перед другом человечества при более близком изучении этих рас.

Прежде чем завершить эту картину, я хотел бы добавить, что огромное превосходство белых рас во всем, что касается интеллектуальных способностей, сочетается с не менее заметной неполноценностью в интенсивности ощущений. Хотя все его строение более энергично, белый человек менее одарен в плане совершенства чувств, чем черный или желтый, и поэтому менее подвержен искушениям и менее поглощен животными удовольствиями.

Теперь я перехожу к исторической части своего предмета. Там я представлю истины, изложенные в этом томе, в более ясном свете и предоставлю неопровержимые доказательства факта, составляющего основу моей теории: народы вырождаются только вследствие и пропорционально их смешению с низшей расой; общество получает смертельный удар, когда из-за множества различных этнических элементов, которые оно включает, множество различных образов мышления и интересов борются за преобладание; когда эти образы мышления и эти интересы возникают в таком многообразии, что всякая попытка гармонизировать их, подчинить какой-то великой цели, оказывается тщетной; когда, следовательно, единственные естественные узы, которые могут связывать большие массы людей, — однородность мыслей и чувств — разорваны, а единственное прочное основание социальной структуры подточено и сгнило.

Чтобы предоставить необходимые детали для этого утверждения, чтобы устранить возможность даже малейшего сомнения, я буду рассматривать отдельно каждую великую и независимую цивилизацию, которую видел мир. Я прослежу ее первые зачатки, последующие стадии развития, ее упадок и окончательное разрушение. Вот, значит, надлежащая проверка моей теории; здесь мы можем увидеть законы, управляющие этническими отношениями, в полном действии в грандиозном масштабе; мы можем убедиться в их неумолимо единообразном и строгом применении. Предмет необъятен, панорама, развернутая перед нами, — самая величественная и внушительная из тех, что может созерцать философ, ибо ее картины охватывают сцену действия каждого случая, когда человек действительно выполнял свою миссию «владычествовать над землей».

Задача велика — возможно, слишком велика для чьего-либо предприятия. И все же при более тщательном исследовании многие из кажущихся непреодолимыми трудностей, которые обескураживали исследователя, исчезнут; в великолепной череде сцен, предстающих его взору, он заметит единообразие, тесную связь и взаимозависимость, которые, подобно нити Ариадны, позволят бесстрашному и настойчивому студенту найти свой путь через лабиринты: мы обнаружим, что каждая цивилизация обязана своим происхождением, своим развитием, своим великолепием деятельности белых рас. В Китае и в Индии, на обширном континенте Запада, за столетия до того, как его нашел Колумб, — именно одна из групп белых рас дала толчок и, пока он длился, поддерживала его. Как бы поразительно ни казалось это утверждение большому числу читателей, я надеюсь доказать его правильность неопровержимыми историческими свидетельствами. Везде белые расы брали на себя инициативу, везде они приносили цивилизацию другим — везде они сеяли семена: сила и красота растения зависели от того, была ли почва, которую оно нашло, благоприятной или нет.

Миграции белой расы, таким образом, дают нам одновременно руководство для наших исторических исследований и ключ к разгадке многих кажущихся необъяснимыми тайн: мы научимся понимать, почему в обширной стране развитие цивилизации остановилось и было вытеснено регрессивным движением; почему в другой почти все, кроме слабых следов высокого состояния культуры, исчезло без видимой причины; почему люди, стоящие на низшей ступени интеллекта, все же обладают искусствами и механическими процессами, которые сделали бы честь высокоинтеллектуальной расе.

Среди группы белых рас самой благородной, наиболее высокоодаренной в интеллектуальном отношении и физической красоте, наиболее активной в деле цивилизации является арийская раса. Ее история тесно связана почти с каждой попыткой человека развить свои моральные и интеллектуальные способности.

Теперь мне остается наметить поле исследования, в которое я предлагаю войти в последующих томах. Список великих, независимых цивилизаций невелик. Среди всех бесчисленных народов, которые «красовались свой краткий час на сцене» мира, только десять достигли состояния полных обществ, породив особые виды интеллектуальной культуры. Все остальные были подражателями или зависимыми; подобно планетам, они вращались вокруг солнц систем, к которым принадлежали, и черпали от них свет. Во главе своего списка я бы поставил:

1. Индийская цивилизация. Она распространилась среди островов Индийского океана, на север, за Гималайские горы, и на восток, за Брахмапутру. Она была создана белой расой арийского происхождения.

2. Египетская цивилизация идет следующей. В качестве ее сателлитов можно упомянуть менее совершенные цивилизации эфиопов, нубийцев и нескольких других малых народов к западу от оазиса Аммона. Арийская колония из Индии, поселившаяся в верхней части долины Нила, основала это общество.

3. Ассирийцы, вокруг которых сплотились евреи, финикийцы, лидийцы, карфагеняне и химьяриты, были обязаны своей социальной интеллигентностью неоднократным вторжениям белых популяций. Зороастрийские иранцы, процветавшие в Дальней Азии под именами мидян, персов и бактрийцев, были ветвями арийской семьи.

4. Греки принадлежали к тому же роду, но были видоизменены семитскими элементами, которые с течением времени полностью трансформировали их характер.

5. Китай представляет собой точный аналог Египта. Свет цивилизации был принесен туда арийскими колониями. Субстрат социальной структуры состоял из элементов желтой расы, но белые цивилизаторы в разное время получали подкрепление своей крови.

6. Древняя цивилизация Итальянского полуострова (этрусская цивилизация) была развита мозаикой популяций кельтского, иберийского и семитского происхождения, но скреплена арийскими элементами. Из нее вышла цивилизация Рима.

7. Наша цивилизация обязана своим тоном и характером германским завоевателям пятого века. Они были ветвью арийской семьи.

8, 9, 10. Под этими заголовками я классифицирую три цивилизации западного континента: аллеганскую, мексиканскую и перуанскую.

Это поле, которое я наметил для своих исследований, результаты которых будут представлены читателю в последующих томах. Первая часть моей работы здесь заканчивается — вестибюль структуры, которую я хочу воздвигнуть, завершен.

ПРИЛОЖЕНИЕ.

Дж. К. НОТТ, доктор медицины, МОБИЛ, АЛАБАМА.

ПРИЛОЖЕНИЕ.

Я редко читал работу, которая доставила бы мне столько удовольствия и дала столько знаний, как работа графа Гобино «О неравенстве человеческих рас», и считаю большинство его выводов неопровержимыми. Однако есть несколько моментов в его аргументации, которые не следует оставлять без комментария, и другие, недостаточно проработанные. Моим первоначальным намерением было сказать многое, но, к счастью для меня, мой коллега, г-н Хотц, в своем введении и примечаниях настолько полно и умело опередил меня, что мне почти нечего добавить существенного.

Эссе графа Гобино в своем замысле является в высшей степени практичным и полезным. Он рассматривает различные расы людей скорее как историк, чем как натуралист, и, хотя он оставляет открытым давно обсуждаемый вопрос о единстве происхождения, он настолько полно устанавливает постоянство фактических моральных, интеллектуальных и физических различий рас, что не оставляет почвы для оппонентов. Какие бы отдаленные причины ни назывались, нет возможности оспорить вывод о том, что белая, черная, монгольская и другие расы были полностью развиты в нации примерно за 3000 лет до Христа и что никакие физические причины в течение этого долгого периода времени не действовали, чтобы изменить один тип человека в другой. Граф Гобино, следовательно, принимает существующее разнообразие рас как, по крайней мере, свершившийся факт и извлекает уроки мудрости из ясных уроков истории. Человек у него перестает быть абстракцией; каждая раса, каждая нация становится отдельным предметом изучения, и перед нашим взором открывается плодородное, но неисследованное поле.

Наш автор сильно склоняется к вере в первоначальное разнообразие рас, но, очевидно, был сильно смущен при достижении выводов религиозными сомнениями и недостатком точных знаний в той части естественной истории, которая касается обозначения видов и законов гибридности; его учили верить, что два различных вида не могут производить совершенно плодовитое потомство, и поэтому он заключает, что все расы людей должны быть одного происхождения, потому что они плодовиты inter se. Мое приложение поэтому будет посвящено главным образом этому вопросу о видах.

A.

Наш автор использовал факты д-ра Мортона из вторых рук и, кроме того, не имел перед собой более поздних таблиц и более зрелых выводов д-ра Мортона; поэтому я дам краткое изложение его результатов, опубликованных им самим в 1849 году, с некоторыми собственными комментариями. Цифры представляют внутренний объем черепа в кубических дюймах и были получены путем заполнения полости дробью и последующего пересыпания ее в точно градуированную мерку.

Следует признать, что коллекция Мортона недостаточно полна во всех своих отделах, чтобы позволить нам прийти к абсолютному объему черепов у разных рас; но она достаточно полна, чтобы установить вне всяких споров тот факт, что черепа белых намного больше, чем у темных рас. Его таблица очень неполна в отношении монголов, малайцев и некоторых других; но для белых рас Европы, черных рас и американцев результаты по существу верны. У меня самого были широкие возможности для изучения голов живых негров и индейцев Америки, а также значительного числа черепов, и я могу полностью подтвердить результаты д-ра Мортона. Будет видно, что его черепа американских аборигенов составляют 338.

Ум д-ра Мортона, как видно из этой таблицы, еще не освободился от бремени искусственных и неестественных классификаций. Подобно Тидеману и другим, он сгруппировал вместе расы, которые не имеют ни малейшего сходства в физических, моральных или лингвистических характеристиках. В кавказскую группу, например, помещены тевтонская, индостанская, семитская и нилотская семьи, каждая из которых, как можно показать, существовала совершенно отдельно в течение 5000 лет, не говоря уже о многих подразделениях.

Table, showing the Size of the Brain in Cubic Inches,
as obtained by the Measurement of 623 Crania of
various Races and Families of Man.

RACES AND FAMILIES.
No. of
 skulls.
Largest

internal
 capacity.
Smallest

internal

capacity.
Mean.
Mean.

MODERN CAUCASIAN GROUP.

Teutonic Family—
Germans
18
114
70
90

}

92

English
5
105
91
96

Anglo-Americans
7
97
82
90

Pelasgic Family—
Persians

}
10
94
75
84

Armenians

Circassians

Celtic Family—
Native Irish
6
97
78
87

Indostanic Family—
Bengalees, &c.
32
91
67
80

Shemitic Family—
Arabs
3
98
84
89

Nilotic Family—
Fellahs
17
96
66
80

ANCIENT CAUCASIAN GROUP.

Pelasgic Family—
Greco-Egyptians

(from Catacombs)
18
97
74
88

Nilotic Family—
Egyptians

(from Catacombs)
55
96
68
80

MONGOLIAN GROUP.

Chinese Family
6
91
70
82

MALAY GROUP.

Malayan Family
20
97
68
86

}
85

Polynesian Family
8
84
82
83

AMERICAN GROUP.

Toltecan Family—
Peruvians
155
101
58
75

}
79

Mexicans
22
92
67
79

Barbarous Tribes—
Iroquois

}
161
104
70
84

Lenapè

Cherokee

Shoshonè, &c.

NEGRO GROUP.

Native African Family
62
99
65
83

}
83

American-born Negroes
12
89
73
82

Hottentot Family
3
83
68
75

Alforean Family—
Australians
8
83
63
75

Таблица д-ра Мортона дает некоторые любопытные результаты. Его древние пеласгические головы и головы современных белых рас дают одинаковый размер мозга, а именно: 88 кубических дюймов; а его древние египтяне и их современные представители, феллахи, дают тот же средний показатель — 80 кубических дюймов; разница между двумя группами составляет 8 кубических дюймов. Эти факты имеют сильное отношение к вопросу о постоянстве типов. Малоголовые индусы имеют тот же объем черепа, что и египтяне, и хотя эти расы каждая были хранилищем ранней цивилизации, вопрос в том, была ли какая-либо из них создателем цивилизации. Египетская раса с самой ранней монументальной зари демонстрирует семитское смешение; и Лэтэм доказывает, что санскритский язык не был коренным для Индии, а был принесен туда из Северной Европы в ранние века завоевателями.

Опять же, в негритянской группе, хотя абсолютно показано, что некоторые африканские расы, рожденные ли в Африке или в десятом поколении в Америке, дают объем черепа почти идентичный, 83 кубических дюйма; мы видим, напротив, готтентотов и австралийцев, дающих средний показатель всего 75 дюймов, тем самым показывая такую же разницу в восемь кубических дюймов.

В американской группе также сохраняется та же параллель. Тольтекская семья, наиболее цивилизованная раса, демонстрирует средний показатель всего 77 дюймов, в то время как варварские племена дают 84, то есть разницу в 7 дюймов в пользу дикаря. Однако, хотя у тольтеков головы меньше, они, согласно Комбу, гораздо более развиты в передних или интеллектуальных долях, что может служить объяснением этого кажущегося парадокса.

Когда мы сравниваем высшие и низшие расы друг с другом, контраст становится еще более поразительным, а именно: тевтонская с готтентотской и австралийской. Первая семья дает средний объем 92 дюйма, в то время как последние две дают всего 75, или разницу в 17 кубических дюймов между черепами этих типов!

Теперь, как далеко назад ни уводят нас история и памятники, а также черепа и другие свидетельства, эти различные типы были постоянными; и большинство из них мы можем проследить на несколько тысяч лет назад. Если такое постоянство типа на протяжении тысяч лет и вопреки всем климатическим влияниям не устанавливает специфических характеристик, то натуралист находится в море без компаса, чтобы направлять его.

Эти факты ясно определяют произвольный характер всех классификаций, принятых до сих пор; тевтон, еврей, индус, египтянин и т. д. — все были включены под термин «кавказский»; и все же они, насколько нам известно, во все времена были столь же отличны в физических и моральных характеристиках друг от друга, как и от негритянских рас Африки и Океании. Такое же разнообразие типов встречается среди всех других групп или произвольных делений человеческой семьи.

Богатая и редкая, как коллекция д-ра Мортона, она очень дефектна во многих своих отделах, и мне пришло в голову, что этот недостаток может в некоторой степени быть восполнен шляпными мастерами разных наций; несмотря на то, что информация, полученная из этого источника, могла дать только одно измерение, а именно: горизонтальную периферию. И все же одно это измерение, в расширенном масштабе, во многом способствовало бы определению общего размера мозга. Я соответственно обратился к трем торговцам шляпами в Мобиле и крупному производителю в Нью-Джерси за данными об относительном количестве шляп каждого размера, проданных взрослым мужчинам; их таблицы согласуются настолько идеально, что не оставляют сомнений относительно окружности голов белого населения Соединенных Штатов. Три дома вместе продают около 15 000 шляп ежегодно.

Следующая таблица была любезно прислана мне господами Вейл и Йейтс из Ньюарка; они сопроводили ее замечанием, что их шляпы отправлялись в основном в наши западные штаты, где большая доля немецкого населения; также что размеры этих шляп были немного больше (примерно на одну четверть дюйма), чем те, что продавались в южных штатах. Это замечание было подтверждено тремя дилерами в Мобиле. Наша таблица дает: 1-е. Номер или размер шляпы. 2-е. Соответствующую окружность головы. 3-е. Окружность шляпы; и, наконец, относительную пропорцию каждого проданного номера из 12 шляп.

Все шляпы больше этих называются «экстра-размерами».

Size—inches.
Circum. of head.
Circum. of hat.
Relative prop. in 12.

6⅞
21⅝
22⅜
1

7
22
22¾
2

7⅛
22⅜
23⅛
3

7¼
22¾
23½
3

7⅜
23⅛
23⅞
2

7½
23½
24¼
1

Средний размер черепов белых рас в Соединенных Штатах составляет около 22½ дюймов в окружности, включая волосы и скальп, из которых следует вычесть около 1½ дюймов, оставляя среднюю горизонтальную периферию для взрослых мужчин в 21 дюйм. Измерения чистейших тевтонских рас в Германии и других странах дали бы больший средний показатель; и у меня есть основания полагать, что население Франции, которое в основном кельтское, дало бы меньший средний показатель. Надеюсь, что другие расширят эти наблюдения.

Измерения д-ра Мортона аборигенных американских рас дают средний показатель всего 19½ дюймов; и это утверждение значительно усиливается тем фактом, что мексиканцы и другие индейские расы носят гораздо меньшие шляпы, чем наши белые расы. (См. «Типы человечества», стр. 289 и 453.)

Проф. Тидеман из Гейдельберга утверждает, что голова негра так же велика, как у белого человека, но мы показали, что это ошибка. («Типы человечества», стр. 453.)

Тидеман принял вульгарную ошибку, сгруппировав под термином «кавказский» все индогерманские, семитские и нилотские расы; а также все черные и темные расы Африки под термином «негр». Теперь я показал, что индусская и египетская расы обладают примерно на 12 кубических дюймов меньшим мозгом, чем тевтонская; а готтентоты примерно на 8 дюймов меньше, чем негр в собственном смысле. Я утверждаю, что не было приведено ни одной веской причины, почему тевтон и индус, или готтентот и негр, должны быть классифицированы вместе в своих измерениях черепа. Я не могу обнаружить никаких фактов, которые могли бы приписать больший возраст одной из этих рас, чем другой; и если профессор Тидеман не может преодолеть эти трудности, он не имеет права предполагать идентичность для различных рас, которые ему угодно группировать под каждым из своих произвольных делений. Мумии из катакомб и портреты на памятниках показывают, что головы рас по обе стороны Красного моря оставались неизменными 4000 лет.

Поскольку д-р Мортон составил таблицы своих черепов на той же произвольной основе, я отказываюсь от его расположения и представляю его факты так, как они стоят в природе, позволяя читателю сравнивать и судить самому. Следующая таблица дает внутренний объем в кубических дюймах, и будет видно, что измерения располагаются в скользящей шкале в 17 кубических дюймов от тевтона вниз до готтентота и австралийца.

Таковым было на протяжении нескольких тысяч лет непрерывное смешение рас, что мы готовы признать, что абсолютная точность в измерениях черепов теперь не может быть достигнута. И все же результаты при сопоставлении групп настолько постоянны, что никакой непредвзятый ум не может отрицать, что существует широкое и хорошо выраженное различие в развитии черепов у рас.

Internal Capacity of Brain in Cubic Inches.

RACES.
Internal capacity.

Mean.
Internal capacity.

Mean.

Modern White Races—

Teutonic group
92

92

Pelasgic group
84
}
88

Celtic group
87

Shemitic group
89

Ancient Pelasgic
88

Malays
85
}
83½

Chinese
82

Negroes (African)
83

83

Indostanese
80
}
80

Fellahs (modern Egyptians)
80

Egyptians (ancient)
80

American Group—

Toltecan family
77
}
79

Barbarous tribes
84

Hottentots
75
}
75

Australians
75

B.

В том виде, в каком дискуссия ведется в наши дни, мы можем предположить, что научный мир довольно поровну разделен по вопросу о единстве человеческой семьи, и этот вопрос должен решаться фактами, а не именами. Естественная история — это сравнительно новая и все еще быстро прогрессирующая наука, и изучение человека было одним из последних отделов, привлекших серьезное внимание. Блуменбах и Причард, которых можно считать одними из ранних исследователей в этой обширной области, лишь недавно были причислены к умершим; и мы можем с уверенностью утверждать, что последние десять лет принесли материалы, которые пролили совершенно новый свет на этот предмет.

Г-н Агассис, д-р Мортон, проф. Лейди и многие другие натуралисты Соединенных Штатов выступают за первоначальное разнообразие рас людей, и мы перейдем к приведению некоторых причин, почему мы приняли подобные взгляды. Двумя из последних авторов, заслуживающих внимания на противоположной стороне, являются преподобный д-р Бахман из Чарльстона и М. Флуранс из Парижа; и поскольку эти джентльмены очень полно прошли через аргументацию, противоположную нашей, мы возьмем на себя смелость в ходе наших замечаний предложить некоторые возражения против их взглядов.

Большая трудность в этой дискуссии заключается в том, чтобы четко определить, какое значение следует придавать термину «вид»; и главным образом иллюстрации этого момента будут ограничены наши труды. Роды по большей части хорошо определены анатомическими характеристиками, и по их поводу существует мало споров; но еще не было предпринято успешной попытки обозначить виды таким образом, и только по их постоянству типа, установленному из письменных или монументальных записей, наше решение может быть направлено.

ВИД.

Следующие определения вида были выбраны д-ром Бахманом и могут быть приняты как столь же безупречные, как и любые другие; но мы покажем, что они далеки от истинных трудностей этого случая.

«Мы вынуждены признать существование определенных форм, которые увековечивали себя с начала мира, не выходя за пределы предписанных границ: все индивидуумы, принадлежащие к одной из этих форм, составляют вид». — Кювье.

«Мы объединяем под обозначением вида всех тех индивидуумов, которые взаимно имеют друг к другу столь близкое сходство, что позволяют нам предполагать, что они могли произойти первоначально от одного существа или одной пары». — Де Кандоль.

«Название вид применяется к совокупности индивидуумов, которые имеют сильное сходство друг с другом и которые увековечиваются с теми же существенными качествами. Таким образом, человек, собака, лошадь составляют для зоолога столько же различных видов». — Мильн-Эдвардс и Ашиль Компт.

Мы не имеем возражений против этого определения, но приведенные примеры являются спорными моментами и не принимаются многими ведущими натуралистами того времени.

«Виды — это фиксированные и постоянные формы бытия, демонстрирующие, правда, определенные способы изменчивости, к которым они могут быть более или менее восприимчивы, но сохраняющие на протяжении всех этих модификаций тождественность структурных основ, передаваемую из поколения в поколение и никогда не теряемую под влиянием причин, которые в противном случае производят очевидные эффекты. Разновидности являются либо случайными, либо результатом заботы и культуры человека». — Мартин.

Д-р Бахман дает другое, по существу такое же, от Агассиса; а также одно свое собственное, к которому он добавляет, в качестве дополнительного критерия вида, производство «плодовитого потомства при ассоциации». В этом определении доктор предполагает один из главных спорных моментов.

«Разновидности», — говорит д-р Бахман, — «это те, которые производятся в пределах определенных видов и не существовали с момента их возникновения. Они иногда возникают у диких видов, особенно тех, которые имеют широкий географический ареал и, таким образом, подвержены изменению климата и температуры» и т. д. * * * «Постоянные разновидности — это такие, которые, однажды возникнув, распространяются в вечности и не меняют своих характеристик, если только они не скрещиваются с другими разновидностями».

Мы можем заметить, что существование таких постоянных разновидностей, как здесь описано, также является предметом спора.

Тот же автор продолжает:

«При сравнении этих определений, данных различными натуралистами, каждый на своем языке, будет видно, что нет существенной разницы в различных взглядах, выраженных в отношении характеристик, которыми обозначается вид. Все они рассматривают его как «низший термин, к которому мы спускаемся, за исключением разновидностей, таких как те, что наблюдаются у домашних животных». Они должны изучить внешнюю и внутреннюю организацию животного или растения — они должны сравнить его с родственными видами, и если в результате этого исследования обнаружится, что они обладают постоянными характеристиками, отличающимися от характеристик других видов, это доказывает, что он является отдельным видом. Когда этот факт удовлетворительно установлен, и образец не оказывается домашним видом, в котором всегда встречаются разновидности, предоставляется презумптивное доказательство его первобытного существования. Мы делаем этот вывод из того факта, что ни один вид не является продуктом слепого случая, и что в пределах знания истории не появилось в мире ни одного истинного вида, а только разновидности, происхождение которых можно четко проследить до существующих и хорошо известных видов. Это, следовательно, единственное средство в пределах знания человека, с помощью которого можно показать, что любой вид растения или животного является первобытным. Специфическая форма и характеристики обозначали вид, и его происхождение было необходимым выводом, полученным из характеристик, наложенных на него рукой Творца».

Со всеми позициями, занятыми до сих пор д-ром Бахманом, мы с радостью соглашаемся; они строго научны, и только такими критериями мы желаем проверить единство человеческой семьи; но мы должны заявить решительный протест против утверждения, которое следует, а именно: что «согласно общепринятому определению вида, все индивидуумы человеческого рода доказаны как принадлежащие к одному виду». Когда будет показано, что все расы людей, собак, лошадей, крупного рогатого скота, волков, лисиц и т. д. являются «только разновидностями, происхождение которых можно четко проследить до существующих и хорошо известных видов», мы, возможно, тогда уступим этот пункт; но мы должны позволить себе сказать, что д-р Бахман — единственный натуралист, насколько нам известно, который взял на себя смелость знать эти первоначальные типы.

Теперь, если читатель вернется назад и внимательно пересмотрит все процитированные определения вида, он заметит, что они основаны не на анатомических характеристиках, а просто на постоянстве определенных органических форм, и что это постоянство формы определяется только ее историей.

Профессор Оуэн из Лондона бросил вес своего великого имени на чашу весов и говорит нам, что «человек — единственный вид своего рода, единственный представитель своего отряда». Но доказательство того, что человек не обезьяна, как это сделал профессор в упомянутой лекции, не доказывает, что все люди принадлежат к одному виду, согласно любому принятому до сих пор определению: он сделал утверждение, но не привел никаких научных причин для его обоснования. Никто не был бы более рад, чем мы, увидеть, как великий талант и знания профессора Оуэна полностью направлены на этот пункт; но, как и большинство натуралистов, он упустил из виду один из самых важных моментов в этой дискуссии — монументальную историю человека.

Скажут ли нам профессор Оуэн или д-р Бахман, в чем лев и тигр — собака, волк, лисица и шакал — ископаемая лошадь и живой вид — сибирский мамонт и индийский слон отличаются друг от друга больше, чем белый человек и негр? Разве все они не рассматриваются натуралистами как отдельные виды, и все же кто претендует на то, чтобы уметь отличить скелет одного от другого по специфическим характеристикам?

Примеры живых видов, только что приведенные, были определены просто исходя из их постоянства типа, как это выведено из их истории; и мы говорим, что посредством того же процесса рассуждения расы людей, изображенные на памятниках Египта пять тысяч лет назад и которые сохраняли свои типы во все времена и во всех климатах с тех пор, являются отдельными видами.

Д-р Мортон определяет вид как «первобытную органическую форму» и определяет эти формы по их постоянству на протяжении всех человеческих записей; и г-н Агассис, который принимает это определение, добавляет: «Виды — это, таким образом, отдельные формы органической жизни, происхождение которых теряется в первоначальном установлении состояния вещей, существующих ныне; а разновидности — это такие модификации вида, которые могут вернуться к типичной форме под временными влияниями».

Д-р Бахман очень сильно возражает против этого определения и объявляет его «хитрым устройством и, во всех отношениях, законом ex post facto», внезапно придуманным во время спора, чтобы избежать трудностей этого случая; но у нас есть серьезные сомнения, способны ли эти джентльмены на такую уловку в вопросах науки, и признаемся, что мы не видим никакой существенной разницы между их определением и теми, что даны д-ром Бахманом. Мортон и Агассис определяют форму как «первобытную» по ее постоянству, как доказано историей, и другие определения не назначают никакого другого теста.

Профессор Лейди, который изучал не только «низшие отделы зоологии», как г-н Агассис, но и «высшие формы животной жизни», говорит, что «слишком много значения придавалось термину вид», и дает следующее определение: «Вид растения или животного может быть определен как неизменная органическая форма, чьи характерные различия всегда могут быть распознаны путем изучения ее истории».

М. Журден под заголовком «Espèce» в «Dictionnaire des Termes des Sciences Naturelles», после цитирования длинного списка определений ведущих авторов, заключает следующими замечаниями, которые, в том виде, в каком вопрос теперь стоит перед миром, помещают термин вид именно туда, где он должен быть:

«Очевидно, что мы можем среди организованных тел рассматривать как вид только такую совокупность существ, которые более похожи друг на друга, чем на других, и которые, по согласию более или менее единодушному, принято обозначать общим именем; ибо вид — это лишь простая абстракция ума, а не группа, точно определенная самой природой, столь же древняя, как она сама, и границы которой она безвозвратно начертала. Именно в определении вида мы признаем, насколько сильно влияние идей, принятых без проверки в юности, затуманивает самые простые идеи общей физики».

Хотя это не было написано с расчетом на публикацию, я возьму на себя смелость опубликовать следующее частное письмо, только что полученное от проф. Лейди. Он вообще не выступал в этой дискуссии перед публикой, и мы можем с уверенностью сказать, что никто не может быть более квалифицированным, чем он, чтобы выразить мнение по этому вопросу о виде.

«При всех спорах о вопросе, что составляет вид, кажется, почти нет трудностей, сравнительно, в его практическом распознавании. Виды растений и животных определяются ежедневно, и характеристики, которые даются для их различения, рассматриваются большой массой натуралистов как достаточные. Все определения, однако, которые были даны для вида, являются спорными. Мортон говорит: «Вид — это первобытная органическая форма». Но как мы должны отличить последнюю? Как можно доказать, что какие-либо существующие формы первоначально были отдельными? В моем попыточном определении, я думаю, я терплю неудачу, ибо я только указываю, как виды обнаруживаются».

«Согласно практическому определению вида натуралистами, в недавнем номере «Proceedings» нашей Академии (том vii, стр. 201), я замечаю: «Вид — это просто удобное слово, которым натуралисты эмпирически обозначают группы организованных существ, обладающих характеристиками сравнительного постоянства, насколько исторический опыт направлял их в придании должного веса такому постоянству».

«Согласно этому определению, расы людей, очевидно, являются отдельными видами. Но можно сказать, что определение дано, чтобы соответствовать обстоятельствам. Так оно и есть, и так оно должно быть; или, если нет, то все охарактеризованные виды должны соответствовать произвольному определению. Виды gypætus, haliætus, tanagra и многих других родов птиц не более различимы, чем виды людей; и, повторяю, анатомия одного вида haliætus или любого другого рода подойдет для анатомии всех других видов того же рода. То же самое касается млекопитающих. Один вид felis, ursus или equus даст точную анатомию всех других видов в каждом роде, точно так же, как вы можете изучать анатомию белого человека на черном человеке. В то время как проф. Ричард Оуэн будет сравнивать орангутана с человеком и поэтому выводить, что все расы последнего принадлежат к одному виду, он делит род cervus на несколько других родов, и все же нет никакой разницы в их внутренней анатомии; в то время как он считает лошадь и осла двумя отдельными родами и говорит, что определенный ископаемый зуб лошади, тщательно сравненный с соответствующим зубом современной лошади, не показал никаких различий, за исключением того, что он был немного более изогнутым, он считает его отдельным видом под названием equus curvidens; и все же, при различиях большей ценности в челюстях негра и белого человека, он считает их одним и тем же».

«В ограниченных родах позвоночных современных натуралистов специфические характеристики основаны на внешних придатках, по большей части — различиях в чешуе, рогах, оленьих рогах, перьях, волосах или клювах. Точно так же, как вы отделяете черного и белого человека по разнице в цвете кожи и характере волос, так же мы отделяем виды медведей, кошек и т. д.»

Мы могли бы таким образом продолжать и умножать, вплоть до объема октаво, доказательства того, насколько расплывчатым и неустоявшимся является термин вид среди натуралистов, и что, когда мы отказываемся от исторических записей, у нас не остается надежного руководства. Более того, если бы мы смогли установить совершенно надежные ориентиры между видами, у нас все равно нет средств определить, были ли они первоначально созданы в одной паре или во многих парах. Последнее, безусловно, является наиболее рациональным предположением: есть все основания полагать, что земля и море породили «в изобилии» каждый вид.

"Philadelphia, April 18, 1855."

Читателю должно быть ясно из приведенных выше доказательств, что д-р Бахман претендует на гораздо большее, когда он утверждает, что —

«Можно найти натуралистов в Европе и Америке, которые без всякого тщеславного хвастовства могут отличить каждый вид птиц и четвероногих на их отдельных континентах; и характеристики, которые отличают и разделяют несколько видов, столь же отчетливы и непогрешимы, как и те, которые образуют роды».

И, опять же, когда он говорит: —

«Из возможностей, которыми мы пользовались при изучении разновидностей и видов одомашненных четвероногих и птиц, мы никогда не находили никаких трудностей в решении того, к какому виду принадлежат эти разновидности».

Те из нас, кто все еще блуждает в темноте, безусловно, имеют право спросить, кто эти авторитеты, на которых ссылаются, и что это за «характеристики, которые отличают и разделяют виды» так же отчетливо и непогрешимо, как «роды»? Они, безусловно, не напечатаны.

Доктор должен простить нас за напоминание ему, что есть печатные доказательства того, что его собственный ум не всегда свободен от сомнений. Во введении к «Четвероногим Америки» Одубона и Бахмана, стр. vii, сказано: —

«Хотя роды могут быть легко установлены по формам и зубным расположениям, свойственным каждому, многие виды настолько близки друг к другу по размеру, в то время как они настолько изменчивы по цвету, что чрезвычайно трудно отделить их с положительной уверенностью».

Опять же, говоря о роде vulpes (лисицы), та же работа говорит: —

«Характеристики этого рода отличаются так незначительно от характеристик рода canis, что мы вынуждены сделать паузу, прежде чем удалять его из подрода, в котором он так долго оставался. Как общее правило, мы вынуждены признать, что большая лисица — это волк, а маленького волка можно назвать лисицей. Однако настолько неудобно велик список видов в старом роде canis, что, мы думаем, целесообразно выделить в отдельные группы такие виды, которые обладают какими-либо характеристиками, отличными от истинных волков».

Говоря о происхождении домашней собаки, д-р Бахман в своей работе «Единство рас», стр. 63, говорит: —

«Несмотря на все эти трудности — и мы признаемся, что не свободны от некоторых сомнений в отношении их идентичности (собака и волк) — если бы нас призвали решить, какой дикий вид является прародителем наших собак, мы скорее остановились бы на крупном волке, чем на любой другой собаке, гиене или шакале» и т. д.

Доктор не в состоянии, здесь по крайней мере (и мы можем указать на многие другие случаи), «обозначить вид»; и недавние исследования Флуранса в Jardin des Plantes доказывают, что он ошибается в отношении происхождения собаки. Собака не происходит от «крупного волка», но вместе с ним производит гибридов, стерильных после третьего поколения. Собака образует отдельный род.

Мы повторяем, таким образом, что в большом числе родов виды не могут быть разделены никакими анатомическими характеристиками, и что именно из их истории натуралисты пришли к тем мелким делениям, которые теперь общеприняты. Мы можем, без страха противоречия, сделать шаг вперед и утверждать, что несколько рас людей разделены в физической организации, физиологических и психологических характеристиках так же широко, как canidæ, equidæ, felines, слоны, медведи и другие. Когда белые расы Европы, монголы Азии, аборигены Америки, черные расы Африки и Океании поставлены рядом друг с другом, они отмечены более сильными различиями, чем виды вышеназванных родов. Возражали, что эти пробелы заполнены промежуточными звеньями, которые делают цепь полной от одной крайности до другой. Признание этого факта не опровергает нашу позицию, ибо мы показали в другом месте (см. «Типы человечества»), что градация — это закон природы. Крайние типы, как мы доказали, были отдельными более 5000 лет, и никакие существующие причины за это время не превратили один тип в другой. Хорошо выраженный негритянский тип, например, стоит лицом к лицу с белым типом на памятниках Египта; и они отличаются друг от друга больше, чем собака и волк, осел и Equis Hemionus, лев и тигр и т. д. Волосы и кожа, размер и форма головы, таз, конечности и другие моменты отделяют определенных африканских и океанийских негров более широко, чем вышеуказанные виды. Это не будет оспорено, какое бы различие мнений ни существовало в отношении постоянства этих форм. На языке проф. Лейди, «вопрос, который нужно определить, заключается в том, являются ли различия в расах людей столь же постоянными и столь же ценными, как те, которые характеризуют виды в низших родах животных». Эти расы людей также управляются теми же законами географического распределения, что и виды низших родов; они найдены, насколько история может проследить их, настолько широко разделенными, насколько это возможно, и окруженными местными флорами и фаунами.

РАЗНОВИДНОСТИ.

Этот термин очень удобно введен для объяснения всех трудностей, которые затрудняют эту дискуссию. Д-р Бахман настаивает, что все расы людей — это просто разновидности, и поддерживает это мнение повторением тех аналогий, которые так часто проводились из животного мира Причардом и его школой. Хорошо известно, что те животные, которые были одомашнены, претерпевают за несколько поколений очень заметные изменения в цвете, форме, размере, привычках и т. д. Например, все свиньи, черные, белые, коричневые, серые, пятнистые и т. д., теперь разбросанные по земле, имеют, как говорят, свое происхождение от одной пары диких свиней. «Это будучи признанным», — говорит д-р Б., — «мы приглашаем сторонников множественности в человеческом виде показать, в чем эти разновидности менее поразительны, чем их восемь (намекая на Агассиса) первоначально созданных наций». Опять же —

«И как было сделано открытие, что все постоянные расы — это просто разновидности, а не «первоначально созданные» виды или «примитивные разновидности»? Просто потому, что натуралисты Германии, обнаружив, что первоначальная дикая свинья все еще существует в их лесах, в тысячах случаев возвращали их из лесов. Этим способом они обнаружили, что их потомки, через несколько поколений, теряют свою свирепость, принимают все цвета» и т. д.

То же рассуждение применяется к лошадям, крупному рогатому скоту, козам, овцам и т. д., в то время как многие, если не большинство лучших натуралистов того времени отрицают, что мы знаем что-либо о происхождении наших домашних животных. Жоффруа Сент-Илер в своей работе, только что вышедшей, отрицает это полностью. Мы, однако, ради аргументации, готовы признать все примеры и все, что он утверждает в отношении происхождения бесконечных разновидностей у домашних животных.

Давайте, с другой стороны, «пригласить сторонников единства человеческого вида» сказать, когда и где такие разновидности возникли в человеческой семье. Мы не только имеем письменную историю человека за 2000 лет, но и его монументальную историю еще за 2000 лет; и все же, в то время как натуралисты Германии ловят диких свиней и записывают в тысячах случаев «через несколько поколений» эти удивительные изменения, никто еще не указал на что-либо аналогичное в человеческой семье; семья дикобразов в Англии, несколько пятнистых мексиканцев и т. д. не решают дела; история не записывает происхождения ни одной постоянной разновидности. Ни одна раса людей в одной и той же стране не стала черной, коричневой, серой, белой и пятнистой. Негры в Америке не превратились за десять поколений во все цвета, хотя были полностью одомашнены, как свиньи и индейки. Евреи во всех странах в течение 2000 лет остаются евреями. Цыгане везде остаются цыганами. В Индии различные касты, разных цветов, живут вместе несколько тысяч лет и все еще остаются отдельными и т. д. и т. д.

Доместикация также не влияет на всех животных и птиц одинаково; сравните верблюда, осла и оленя со свиньей и собакой; цесарку, павлина и гуся с голубями, индейками и обычными курами. Фактически, ни одно животное не может быть взято как аналог для другого: каждое имеет свои физиологические законы; каждое подвергается влиянию по-разному и в разной степени одними и теми же внешними влияниями. Как же тогда животное может быть взято как аналог для человека?

Мы также имеем обильные авторитетные данные, чтобы показать, что не все дикие виды представляют одинаковое единообразие во внешних характеристиках.

«Все стаи американских волков обычно состоят из особей различных оттенков, и почти черные разновидности время от времени встречаются во всех частях Соединенных Штатов... В стае волков, обитавшей в округе Колleton, Южная Каролина, несколько лет назад (шестнадцать из которых были убиты охотниками за восемнадцать месяцев), как нам сообщили, около одной пятой были черными, а остальные — всех оттенков цвета, от черного до темно-серого и желтовато-белого». — Одубон и Бахман, 2-е амер. изд., том II, стр. 130–1.

Говоря о белом американском волке, те же авторы отмечают:—

«Их походка и движения в точности такие же, как у обычной собаки, а способ спаривания и количество детенышей в помете примерно одинаковы». (Можно было бы добавить, что количество их костей, зубов и все анатомическое строение также идентичны.) «Разнообразие их размеров и окраски примечательно, нет двух совершенно одинаковых особей»... «Волки прерий... приносят от шести до одиннадцати детенышей за раз, среди которых очень редко встречаются два одинаковых по окрасу». — Там же, стр. 159.

«Обычный американский волк, — отмечает Ричардсон, — иногда демонстрирует поразительное разнообразие окраски. На берегах реки Маккензи я видел пять молодых волков, прыгавших и кувыркавшихся друг с другом с игривостью щенков домашней собаки, и вполне вероятно, что все они были из одного помета. Один из них был пегим, другой — черным, а остальные имели окрас обычных серых волков».

Такое же разнообразие наблюдается у волка прерий, и натуралисты были сильно затруднены в классификации различных волков из-за различий в окраске, размерах и т. д.

Все это не зависит от одомашнивания и показывает ненадежность аналогий; и все же примечательно, что, хотя у местных собак Америки существует значительное разнообразие в цвете и размере, они не вырождаются в тысячи гротескных форм, наблюдаемых на старом континенте, где существует гораздо большее смешение. Собаки Америки, подобно аборигенным расам людей, сравнительно единообразны. На Востоке, где различные расы сошлись вместе, люди, как и собаки, представляют бесконечное разнообразие: Египет, Ассирия, Индия и т. д.

Предположим, что одна разновидность свиней была обнаружена в Африке, одна в Азии, одна в Европе, одна в Австралии, другая в Америке, столь же четко выраженные, как те, что описывает д-р Б.; что эти разновидности были перенесены в другие климатические условия, как это было с евреями, цыганами, неграми и т. д., и оставались в течение веков без изменения формы или цвета, считались бы они отдельными видами или нет? — может ли кто-нибудь сомневаться? Правило должно работать в обе стороны, иначе аргумент рассыпается.

На самом деле, сам доктор делает признания, которые полностью опровергают всю его теорию.

«Хотя, — говорит он, — мы готовы придать некоторый вес аргументу, выдвинутому президентом Смитом, который пытается объяснить разновидности человека совокупным влиянием трех причин: "климата, состояния общества и образа жизни", мы вынуждены признать, что невозможно объяснить разновидности человеческого рода причинами, которые он указал».

Далее в той же работе доктор признает, что расы были постоянными со времен древнеегипетской империи, и предполагает, что в какие-то чрезвычайно отдаленные времена, о которых у нас нет записей, «они были более восприимчивы к созданию разновидностей, чем в более поздний период». Эти предположения служат очень хорошей цели в теологии, но не отвечают требованиям науки.

ГИБРИДНОСТЬ.

Показав недостаточность всех других аргументов в установлении границ видов, давайте теперь обратимся к тем, что основаны на гибридности, которая, по-видимому, является последним оплотом сторонников единства. На этом пункте держатся все трудности г-на Гобино, и если бы он был в курсе последних данных, все его сомнения исчезли бы. Последние двенадцать месяцев добавили несколько очень важных фактов к тем, что были опубликованы ранее, и мы, с как можно меньшими подробностями, представим этот предмет в его новом свете.

Утверждается, что когда два животных разных видов, или, другими словами, разного происхождения, скрещиваются, они производят гибрид, который является бесплодным, или который, по крайней мере, становится стерильным через несколько поколений, если его содержать в чистоте от примесей родительских линий. Предполагается, что неограниченная плодовитость является верным признаком общности происхождения.

Мы, напротив, утверждаем, что не существует резкой линии разграничения; что еще не установлены полные законы гибридности; что существует регулярная градация в плодовитости видов, и что, согласно лучшим знаниям, которыми мы сейчас обладаем, существует непрерывный ряд от полной стерильности до полной плодовитости. Степени могут быть выражены следующим образом:—

1. Та, при которой гибриды никогда не размножаются; другими словами, где смешанное потомство начинается и заканчивается первым скрещиванием.

2. Та, при которой гибриды не способны к размножению между собой, но размножаются при скрещивании с родительским видом.

3. Та, при которой животные несомненно разных видов производят потомство, которое плодовито между собой, но имеет тенденцию к вырождению.

4. Та, которая происходит между близкородственными видами; среди человечества, например, и среди тех домашних животных, которые наиболее важны для человеческих нужд и счастья; здесь плодовитость неограниченна.

По-видимому, законом является то, что в тех родах, где существует несколько или много видов, есть определенная градация, которая проявляется в степенях гибридности; некоторые имеют большее родство, чем другие. Эксперименты все еще необходимы, чтобы сделать наши знания совершенными, но мы знаем достаточно, чтобы обосновать наши тезисы.

Есть много моментов, на которых у нас нет места останавливаться, таких как относительное влияние самца и самки на потомство; тенденция одного вида преобладать над другим; тенденция типов «проявляться» после того, как они оставались в скрытом состоянии в течение многих поколений; тот факт, что у определенных видов часть потомства идет в одного родителя, а часть — в другого, в то время как в других случаях потомство представляет собой средний тип и т. д.

Род Equus (Лошадь) включает шесть видов, из которых три принадлежат Азии и три — Африке. Азиатские виды — это Equus Caballus (Лошадь), Equus Hemionus (Джигетай) и Equus Asinus (Осел). Африканские виды — это Equus Zebra (Зебра), Equus Montanus (Горная зебра) и Equus Quaccha (Квагга). Только лошадь и осел были одомашнены с незапамятных времен; остальные остались дикими.

Хорошо известно, что лошадь и осел производят вместе бесплодного мула, и поскольку эти два вида наиболее удалены друг от друга по своему физическому строению, д-р Мортон давно предположил, что промежуточные виды при скрещивании покажут более высокую степень плодовитости, и это предсказание было подтверждено экспериментами, недавно проведенными в Саду растений в Париже, где осел и джигетай скрещивались в течение последних десяти лет. «Что очень примечательно, эти гибриды значительно отличаются друг от друга; некоторые гораздо больше похожи на джигетая, другие — на осла». В отношении потомства самца джигетая и ослицы г-н Жоффруа Сент-Илер говорит:—

«Другой факт, не менее достойный интереса, — это плодовитость, если не всех мулов, то, по крайней мере, первенцев среди них; в этом отношении факт достоверен: он несколько раз давал потомство с ослицами и один раз с самкой джигетая, единственной, которую он покрыл».

На заседании «Société Zoologique d'Acclimation»,

М. Ришар (дю Канталь) «рассказывает об опытах скрещивания гемиона (джигетая) с ослицей и говорит, что они дали мула, гораздо более темпераментного, чем осел. Он утверждает, что продукты скрещивания гемиона с ослом плодовиты и что метис, названный Полькой, уже принес потомство».

В какой степени дойдет плодовитость этих двух видов, еще предстоит определить, и среди других видов этого рода остается еще неисследованное поле; весьма вероятно, что может быть установлена градация от стерильности до полной плодовитости.

Не только ослица и самец онагра скрещиваются, но и самец, полученный от этого скрещивания, при спаривании с кобылой дает животное более послушное, чем любой из родителей, и сочетающее в себе лучшие физические качества, такие как сила, скорость и т. д.; откуда древние предпочитали онагра ослу для производства мулов. Г-н Глиддон, который прожил более двадцати лет в Египте и других восточных странах, сообщает мне, что это мнение до сих пор преобладает в Египте и применяется более конкретно в Аравии, Персии и т. д., где гур, или дикий осел, все еще бродит по пустыне. Зебра также несколько раз скрещивалась с лошадью.

Род Canis содержит множество видов, таких как домашние собаки, волки, лисы, шакалы и т. д., и существует много дискуссий о том, какие из них действительно являются видами, а какие — просто разновидностями. В этом роде эксперименты по скрещиванию были продвинуты на шаг дальше, чем у Equidae, но многое еще предстоит сделать. Все виды производят плодовитое потомство, но насколько далеко может зайти плодовитость в каждом случае, неизвестно; есть основания полагать, что была бы обнаружена каждая степень, за исключением абсолютной стерильности, которая наблюдается у потомства лошади и осла.

Следующие факты приведены М. Флураном и являются результатом его собственных наблюдений в Jardin des Plantes.

«Гибриды собаки и волка стерильны после третьего поколения; гибриды шакала и собаки — после четвертого».

«Более того, если один из этих гибридов скрещивается с одним из первобытных видов, они вскоре полностью и целиком возвращаются к этому виду».

«Мои эксперименты по скрещиванию видов дали мне возможность сделать множество наблюдений такого рода».

«Союз собаки и шакала производит гибрид — смешанное животное, животное, почти в равной степени сочетающее в себе черты обоих, но в котором, однако, тип шакала преобладает над типом собаки».

«Я заметил, на самом деле, в своих экспериментах, что не все типы одинаково доминируют и устойчивы. Тип собаки более устойчив, чем тип волка — тип шакала более, чем тип собаки; тип лошади менее устойчив, чем тип осла и т. д. Гибрид собаки и волка больше похож на собаку, чем на волка; гибрид шакала и собаки больше похож на шакала, чем на собаку; гибрид лошади и осла меньше похож на лошадь, чем на осла; у него уши, спина, круп, голос осла; лошадь ржет, осел ревет, а мул ревет как осел и т. д.»

«Таким образом, гибрид собаки и шакала больше похож на шакала, чем на собаку — у него стоячие уши, опущенный хвост, он не лает и является диким — это скорее шакал, чем собака».

«Столько о первом продукте скрещивания собаки с шакалом. Я продолжаю соединять, из поколения в поколение, последующие продукты с одним из двух первобытных видов — с собакой, например. Гибрид второго поколения еще не лает, но у него уже уши свисают на концах, и он менее дикий. Гибрид третьего поколения лает, имеет висячие уши, хвост загнут вверх и больше не является диким. Гибрид четвертого поколения — это полностью собака».

«Четырех поколений, таким образом, оказалось достаточно, чтобы восстановить один из двух первобытных типов — тип собаки; и четырех поколений достаточно также, чтобы вернуть другой тип».

Из вышеизложенных фактов М. Флуран выводит, не приводя причин, следующее нелогичное заключение (non sequitur):—

«Таким образом, либо гибриды, рожденные от союза двух разных видов, соединяются и вскоре становятся стерильными, либо они соединяются с одним из родительских видов и вскоре возвращаются к этому типу — они ни в коем случае не дают того, что можно назвать новым видом, то есть промежуточного долговечного вида».

Собака также дает гибриды с лисой и гиеной, но в какой степени, еще не определено. Гибрид лисы, безусловно, плодовит в течение нескольких поколений.

Существуют также гибриды бычьи, верблюжьи, козьи, овечьи, кошачьи, оленьи с бараном и бесконечное множество других гибридов, встречающихся в животном мире, но они являются лишь повторением вышеуказанных фактов, и эксперименты все еще далеки от завершения в установлении степеней, которые присущи каждой паре видов. У нас есть, однако, обильные доказательства трех первых степеней гибридности. 1-я. Где гибрид бесплоден. 2-я. Где он дает потомство с родительским видом. 3-я. Где он плодовит в течение одного, двух, трех или четырех поколений, а затем становится стерильным. До этого момента нет разногласий во мнениях. Давайте теперь узнаем, есть ли доказательства существования 4-й степени, при которой гибриды могут образовать новую и постоянную расу.

Чтобы показать, как медленно мы продвигались в этом вопросе и какие трудности стоят на нашем пути, нам достаточно сказать, что факты относительно собаки, волка и шакала, процитированные выше из Флурана, были опубликованы только в течение последних двенадцати месяцев. Идентичность собаки и волка до сих пор была неопределенной, а степени гибридности собаки с волком и шакалом были ранее неизвестны. Эти эксперименты не выходят за рамки одного вида волка.

М. Флуран говорит:—

«Виды не изменяются, не меняются, не переходят один в другой; виды фиксированы».

«Если виды имеют тенденцию к трансформации, к переходу одного в другой, почему время, которое во всем осуществляет все, что может случиться, не закончилось тем, что раскрыло, предало, подразумевало эту тенденцию?»

«Но время, могут сказать мне, упущено. Оно не упущено. Прошло 2000 лет с тех пор, как Аристотель писал, и мы узнаем в наши дни всех животных, которых он описывает; и мы узнаем их по признакам, которые он им приписывает... Кювье утверждает, что история слона более точна у Аристотеля, чем у Бюффона. Нам каждый день привозят из Египта останки животных, которые жили там две или три тысячи лет назад — быков, крокодилов, ибисов и т. д., которые такие же, как и современные. У нас перед глазами человеческие мумии — скелет того времени идентичен скелету египтянина нашего времени».

(М. Флуран мог бы добавить, что мумии белой и черной рас показывают, что они были столь же различны тогда, как и сейчас, и что монументальные рисунки изображают различные расы более чем на тысячу лет раньше.)

«Таким образом, в течение трех тысяч лет ни один вид не изменился. Эксперимент, который продолжается три тысячи лет, — это не эксперимент, который должен быть проведен, — это эксперимент проведенный. Виды не меняются».

Постоянство типа, таким образом, является единственным критерием, который он может привести для обозначения видов, и здесь он ясно возвращается к позиции, которую мы заняли. Давайте теперь проверим расы людей по этому правилу. Белые азиатские расы, евреи, арабы, египтяне, негры, по крайней мере, отчетливо изображены на памятниках Египта и Ассирии, столь же отчетливо, как и сейчас, и время и изменение климата не превратили ни один тип в другой. В какие бы неизведанные регионы земли ни отправлялись первые мореплаватели, они находили расы, столь же хорошо выраженные. Эти расы все плодовиты между собой, и есть все основания полагать, что мы здесь находим четвертую и последнюю степень гибридности. Является ли плодовитость неограниченной между всеми расами или видами людей — это все еще нерешенный вопрос, и эксперименты еще не были полностью и справедливо проведены, чтобы определить этот вопрос. Собака и волк становятся стерильными в третьем поколении. Собака и шакал — в четвертом поколении, и кто может сказать, не проявится ли закон гибридности у человека после более длительной последовательности поколений. В человеческом роде пока нет наблюдений такого рода. В наших южных штатах существует общее убеждение, что мулаты менее плодовиты и живут меньше, чем родительские виды. Я убежден в истинности этого замечания, когда оно применяется к мулатам от строго белой и черной рас, и я в равной степени убежден, из долгих личных наблюдений, что темнокожие европейские расы, такие как испанцы, португальцы, итальянцы, баски и т. д., смешиваются гораздо более совершенно с неграми, чем светлые расы, тем самым подтверждая закон градации в гибридности. Если сравнить мулатов Нового Орлеана и Мобила с мулатами Атлантических штатов, этот факт станет очевидным.

Аргумент в пользу неограниченной плодовитости между видами может быть сильно подкреплен обращением к истории наших домашних животных, чья история окутана такой же непроницаемой тайной, как и история человека. М. Жоффруа Сент-Илер очень справедливо замечает, что мы ничего не знаем о происхождении наших домашних животных; потому что мы находим диких свиней, коз, овец и т. д. в некоторых частях Европы через несколько тысяч лет после ранних миграций человека, это не доказывает, что домашние происходят от этих диких. Может быть и обратное.

Мы уже сделали некоторые общие наблюдения по роду Canis, чья естественная история наиболее тесно связана с историей человека. Давайте теперь узнаем, является ли домашняя собака только одним видом, или под этим заголовком были включены многие близкие виды неограниченной плодовитости. Если мы проверим вопрос по постоянству типа, как расы людей и все хорошо выраженные виды, сомнение должно быть отброшено.

Существуют веские причины, приведенные д-ром Мортоном и другими натуралистами, предполагать, что наши обычные собаки, независимо от смесей их различных рас, могут также иметь вливание крови лис, волков, шакалов и даже гиены; таким образом, образуя, как мы видим каждый день вокруг нас, дворняг любой возможной степени; но отбросив все это, у нас есть обильные доказательства того, что каждая зоологическая провинция имеет свою собственную собаку, а возможно, нередко и несколько.

В одной главе о гибридности в «Types of Mankind» показано, что наши индейские собаки в Америке представляют несколько хорошо выраженных типов, непохожих ни на один в Старом Свете, и которые являются коренными для этой почвы. Например, эскимосская собака, собака индейцев-зайцеедов, североамериканская собака и несколько других. У нас здесь нет места, чтобы полностью вдаваться в факты, но они будут найдены подробно в вышеупомянутой работе. Эти собаки, тоже, ясно прослеживаются до диких видов этого континента.

В других частях света мы находим другие виды, столь же хорошо выраженные, но мы удовлетворимся фактами, почерпнутыми из древних памятников Египта. Уже не является предметом спора то, что, по крайней мере, со времен двенадцатой династии, около 2300 лет до нашей эры, мы находим обычную маленькую собаку Египта, борзую, гончую, таксу и несколько других типов, которые не соответствуют ни одной собаке, которую можно идентифицировать сейчас. Мы находим также мастифа, прекрасно изображенного на памятниках Вавилона, собаку, которая была впервые привезена с Востока в Грецию Александром Великим, 300 лет до н. э. Музеи естественной истории также повсюду изобилуют останками ископаемых собак, которые намного предшествуют всем живущим видам.

Волк, шакал и гиена также найдены отчетливо нарисованными на ранних памятниках Египта, а борзая, точно такая же, как английская борзая, с полувисячими ушами, видна на статуе в Ватикане, в Риме. Ясно, таким образом, что ведущие типы собак сегодняшнего дня (и, вероятно, все) существовали более четырех тысяч лет назад, и столь же достоверно, что тип собаки, когда его содержат в чистоте, будет сохраняться в противоположных климатах веками. Наши гончие, борзые, мастифы, таксы, легавые, терьеры и т. д. разводятся веками не только в Египте и Европе, не теряя своих типов, но и в любом климате, который их не уничтожает. Никто не отрицает, что климат сильно влияет на этих животных, но борзую, гончую или бульдога никогда нельзя превратить друг в друга.

Факты, изложенные выше, не могут быть поставлены под сомнение, и признано, что эти виды все плодовиты без ограничений между собой.

Лама дает еще один сильный аргумент в пользу четвертой степени гибридности. Кювье признает только два вида — ламу (camelus llacma), из которой он считает альпаку разновидностью, и викунью (camelus vicunna). Более поздние натуралисты считают альпаку отдельным видом, среди них М. Жоффруа Сент-Илер. Во всяком случае, кажется установленным, что они все скрещиваются без ограничений.

«В свою очередь, после викуньи, скоро появится альпа-викунья, плод скрещивания альпаки с викуньей. Дон Франсиско де Теран, сорок лет назад, и М. де Кастельно уже объявили, что этот метис плодовит и что он носит шерсть почти такую же длинную, как у альпаки, почти такую же тонкую, как у викуньи... М. Уэдделл совсем недавно дал Академии наук возможность увидеть и восхититься этим замечательным руном. Он подтвердил в то же время факт, который находил только неверующих среди натуралистов — плодовитость альпаки-викуньи: аббат Кабрера, священник маленького городка Макусани, получил расу, которая увековечивается и у которого уже есть целое стадо. Это, следовательно, можно сказать, новый вид, созданный человеком; и как бы парадоксально ни казался этот результат, он, к счастью для промышленности, окончательно приобретен наукой».

«Этот результат не имел бы ничего парадоксального, если бы альпака не была, как думали многие авторы, лишь домашней и сильно измененной расой викуньи. Это возражение против предполагаемого принципа бесплодия мулов не было бы, впрочем, снято, чтобы уступить место другому; альпа-лама была бы тогда мулом, происходящим от двух разных видов, и альпа-лама плодовита, как альпа-викунья».

Мы недавно видели выставленным в Мобиле прекрасного гибрида альпаки и обычной овцы, и владелец сообщил нам, что у него дома есть стадо, которое прекрасно размножается.

Д-р Бахман признается, что он не изучал рисунки, приведенные в работах Лепсиуса, Шампольона, Росселлини и других египтологов, различных животных, представленных на памятниках, и высмеивает идею их принятия в качестве авторитета в вопросах естественной истории. Хотя многие рисунки сделаны грубо, большинство из них, в контурах, прекрасно выполнены, и д-р Б. — первый, насколько нам известно, кто ставит этот факт под сомнение. Д-р Чарльз Пикеринг принимается д-ром Б. как высокий авторитет в научных вопросах — он не только изучал эти рисунки, но и их оригиналы. Лепсиус, Шампольон, Росселлини, Уилкинсон и все египтологи засвидетельствовали надежность этих рисунков и перечислили сотни животных и растений, которые идеально идентифицированы.

Мартин, автор работы «Человек и обезьяны», безусловно, хороший авторитет. Он говорит:—

«Теперь у нас есть в современном Египте и Аравии, а также в Персии, разновидности борзых, близко напоминающие те, что на древних памятниках искусства, и, по-видимому, существуют две или три разновидности — одна гладкошерстная, другая длинношерстная и другая гладкошерстная с длинношерстными ушами, напоминающими уши спаниеля. В Персии борзая, судя по экземплярам, которые мы видели, шелковисто-шерстная, с бахромой на хвосте. Они черного цвета; но прекрасная порода, как нам сообщили, сланцевого или пепельного цвета, как и некоторые гладкошерстные борзые, изображенные на египетских картинах. В Аравии существует крупная, грубая, мощная раса; и около Акабы, согласно Лаборду, порода стройной формы, быстрая, с длинным хвостом, очень волосатым, в форме щетки, с ушами стоячими и заостренными, очень напоминающая, на самом деле, многих из тех, что изображены древними египтянами».

Далее он цитирует полковника Сайкса и других относительно других разновидностей борзых на востоке, непохожих ни на одну в Европе.

Д-р Пикеринг, после перечисления различных объектов, идентифицированных на памятниках третьей и четвертой династий, таких как нубийцы, белые расы, страус, ибис, шакал, антилопа, еж, гусь, домашняя птица, утки, бык, осел, козы, собакоголовая обезьяна, гиена, дикобраз, волки, лисы и т. д., когда он доходит до двенадцатой династии, говорит:—

«Картины на стенах представляют огромное разнообразие предметов; включая, совершенно неожиданно, большую часть искусств и ремесел, практикуемых среди цивилизованных народов в наши дни; также птиц, четвероногих, рыб и насекомых, что составляет обширный трактат по зоологии, вполне заслуживающий внимания натуралистов. Дата, сопровождающая эти изображения, была астрономически определена Био примерно в 2200 г. до н. э. (Champollion-Figeac, Egyp. Arc.); и хронологическое вычисление Лепсиуса соответствует».

Д-р П. дает нам фауну и флору Египта, уходящую дальше даты сотворения по Ашеру, и нельзя сомневаться, что рисунки столь же надежны, как и те, что в любой современной работе по естественной истории.

С.

Г-н Гобино замечает (стр. 367), что у него есть очень серьезные сомнения относительно единства происхождения. «Эти сомнения, однако, — продолжает он, — я вынужден подавлять, потому что они противоречат научному факту, который я не могу опровергнуть — плодовитости полукровок; и во-вторых, что имеет гораздо больший вес для меня, они оспаривают религиозную интерпретацию, санкционированную церковью».

Что касается плодовитости полукровок, я уже упомянул такие факты, которые могли бы послужить развеянию сомнений ученого писателя, если бы он был с ними знаком. В отношении другого, более серьезного препятствия для его признания множественности происхождения, он сам намекает (стр. 339), что авторитет этой интерпретации мог бы, возможно, быть поставлен под сомнение, не переступая пределов, установленных церковью. Полагая, что этот взгляд верен, я рискну сделать несколько замечаний по поводу этого последнего смущения автора, которое разделяют многие исследователи этого интересного предмета.

«Строгое правило научного исследования, — говорит самый ученый и грозный оппонент в лагере противника, — требует, согласно современным философам, в вопросах индуктивного мышления, исключительного почтения. Оно требует, чтобы мы закрыли глаза на все предположительные и внешние доказательства и абстрагировали наш ум от всех соображений, не вытекающих из фактов, которые имеют непосредственное отношение к вопросу. Максима, которой мы должны следовать в таких спорах, — "fiat justitia, ruat cœlum". На самом деле, то, что является истинным, всегда желательно знать, какие бы последствия ни возникли из его признания».

Под этим чувством я с радостью подписываюсь: это всегда было моей максимой. Тем не менее, я нахожу необходимым, при рассмотрении этого предмета, коснуться его библейских связей, ибо хотя у нас есть веские причины радоваться улучшенному тону терпимости или даже либерализма, который преобладает в этой стране, день, когда наука может быть отделена от теологии, еще не настал, и студент природы может спокойно следовать ее истинам, куда бы они ни вели. Какую унизительную картину мы видим в историях астрономии, геологии, хронологии, космогонии, географического распределения животных и т. д.; они были вынуждены пробивать себе путь, шаг за шагом, через человеческие страсти и предрассудки, из-за их предполагаемого противоречия Священному Писанию. Но наука была оправдана — их великие истины были установлены, и Библия стоит так же твердо, как и раньше. Последняя великая борьба между наукой и теологией — это та, в которой мы сейчас участвуем — естественная история человека — она теперь, впервые, имеет справедливое слушание перед христианским миром, и все, что должен просить любой вопрос, — это «дневной свет и честная игра».

Библию не следует рассматривать как учебник естественной истории. Напротив, необходимо признать, что никто из авторов Ветхого или Нового Завета не дает ни малейшего доказательства знаний в какой-либо области науки, выходящих за рамки знаний их светских современников; и мы считаем, что естественная история человека — это область науки, которая должна быть поставлена на ту же основу, что и другие, и ее факты должны беспристрастно исследоваться. Что нам нужно для нашего руководства в этом мире, так это истина, и история науки показывает, как долго она подавлялась фанатизмом и ошибками.

Веками учили, что солнце движется вокруг земли; что было только одно сотворение организованных существ; что наша земля была создана всего шесть тысяч лет назад и что звезды были созданы, чтобы проливать на нее свет; что земля была плоскостью, со сторонами и концами; что все животные на земле произошли из ковчега Ноя и т. д. Но какое другое откровение дает нам наука? Мы теперь знаем, что земля вращается вокруг солнца, что земля — это шар, который вращается вокруг своей оси, что была последовательность разрушений и сотворений живых существ, что земля существовала бесчисленные века и что есть звезды, настолько далекие, что их свету требуется миллионы лет, чтобы достичь нас; что вместо одного существует много центров сотворения для существующих животных и растений и т. д.

Если так много ложных прочтений Библии было допущено среди теологов, кто имеет авторитет или мудрость сказать науке — «до сих пор ты дойдешь, и не дальше»? Доктрина единства для человеческого рода может быть еще одной великой ошибкой, и, конечно, отрицание ее истины не причиняет большего, нет, меньшего насилия языку Библии, чем примеры, приведенные выше.

Это популярная ошибка, и ее трудно искоренить, что все виды животных, ныне обитающие на земле, являются потомками пар и семерок, сохраненных в ковчеге Ноя, и, конечно, язык Бытия по этому пункту слишком ясен, чтобы допускать какие-либо уловки; он действительно учит, что каждое живое существо погибло в потопе, за исключением тех, которые были спасены в ковчеге. Однако ни один живой натуралист, в церкви или вне ее, не верит, что это утверждение верно. Центры сотворения настолько многочисленны, а количество животных настолько велико, что это невозможно.

С другой стороны, первая глава Бытия дает отчет, полностью соответствующий учениям науки.

«И сказал Бог: да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя, дерево плодовитое, приносящее по роду своему плод, в котором семя его на земле. И стало так». Быт. i. 11.

«И сказал Бог: да произведет вода пресмыкающихся, душу живую; и птицы да полетят над землею, по тверди небесной». ст. 20.

«И сотворил Бог рыб больших и всякую душу животных пресмыкающихся, которых произвела вода, пресмыкающихся, по роду их», и т. д. ст. 21.

«И сказал Бог: да произведет земля душу живую по роду ее, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их. И стало так». ст. 24.

«И сотворил Бог человека по образу Своему; мужчину и женщину сотворил их».

В вышеупомянутом языке ничего не говорится об одном семени или одной травинке; об одном фруктовом дереве или об отдельных парах животных или людей. Напротив, эта глава заканчивается отчетливым впечатлением, что все было создано в изобилии. Единственная трудность возникает в отношении человеческого рода, и мы здесь сбиты с толку противоречивыми утверждениями первой и второй глав. В первой главе человек был создан мужчиной и женщиной на шестой день — во второй главе женщина не была создана до тех пор, пока Адам не был помещен в Эдемский сад. Комментаторы объясняют это несоответствие разницей в стиле двух глав и выводом, что Бытие — это компиляция, сделанная Моисеем из двух или трех разных авторов; но не наша цель здесь открывать эти теологические дискуссии. Обе стороны поддерживаются бесчисленными авторитетами. Из того, что мы показали ранее, ясно, что вдохновенные авторы не обладали знаниями физических наук, и такими же малыми знаниями относительно естественной истории человека, как и любой другой области.

Их моральная миссия не касается нашего предмета, и мы оставляем это теологам, к которым она более подобает. С другой стороны, мы просим оставить нас в покое в нашем изучении физических законов вселенной. У теолога и натуралиста есть обширное поле деятельности без необходимости вмешиваться друг в друга.

Библия здесь рассматривается только в ее отношениях с физической наукой. Мы уже упоминали тот факт, что в астрономии, геологии и т. д. авторы Библии не обладали знаниями, выходящими за рамки знаний их светских современников, и беспристрастное изучение текста от Бытия до Откровения покажет, что авторы имели лишь несовершенное знание современных им рас и не намеревались учить доктрине единства человечества, или, скорее, происхождения от одной пары. Автор Пятикнижия мог придавать мало значения такой идее, так как он нигде не упоминает о будущем существовании или наградах и наказаниях — все добро и зло, насколько это касается человеческого рода, для него были лишь временными.

Эта идея будущего состояния не появляется отчетливо в еврейских писаниях до их возвращения из вавилонского плена.

Степень поверхности земного шара, известная даже авторам Нового Завета, составляла лишь малую ее часть — немногим больше пределов Римской империи. Никакого упоминания даже не делается о Южной и Восточной Азии; Африке, к югу от Пустыни; Австралии, Америке и т. д.; все из которых были заселены задолго до времени Моисея; и о расах людей, населяющих эти страны, и их языках они, конечно, ничего не знали. Китайская и Индийская империи, по крайней мере, вне спора. Ранние евреи были пастушеским народом; имели мало коммерческих или иных сношений с остальным миром и были далеки от того, чтобы быть «наученными всей мудрости египетской». Египетская империя была полностью развита — искусства и наука процветали — пирамиды и великолепные храмы были построены не только до времени Моисея, но задолго до времени Патриарха Авраама, который с Саррой отправился в Египет, чтобы купить зерна у правящего фараона. Что примечательно, египтяне имели своих этнографов и уже классифицировали человеческий род на четыре расы и изобразили их на памятниках, а именно: черную, белую, желтую и красную.

На самом деле, ничто не может быть более неполным, противоречивым и неудовлетворительным, чем этнография Бытия. Мы видим, как Каин уходит в чужую землю и берет жену до того, как родились какие-либо женщины от его родительского вида. Города возникают во втором и третьем поколениях во всех направлениях и т. д. Все это показывает, что у нас в Бытии нет удовлетворительной истории человеческого рода и что мы не можем полагаться на его этнографию больше, чем на его географию, астрономию, космогонию, геологию, зоологию и т. д.

Мы уже упоминали тот факт, что авторы Нового Завета не дают доказательств дополнительных знаний в таких вопросах. Нагорная проповедь приходит как свет с Небес, но этот том нем обо всем, что относится к физическим законам вселенной.

Если общее происхождение человека было таким важным пунктом в глазах Всемогущего, как нас учили верить, разумно ли предполагать, что оно было бы оставлено вдохновенными авторами в такой полной путанице и сомнении? Пришествие Христа изменило весь вопрос, и мы должны были бы ожидать, по крайней мере в четырех Евангелиях, какого-то авторитета, который решил бы этот жизненно важный пункт; но как бы странно ни казалось это утверждение, здесь не найти ни одного отрывка, который при любом искажении можно было бы заставить поддержать это единство; и при тщательном поиске в Новом Завете, от одного конца до другого, мы были немало удивлены, обнаружив лишь один текст, который, казалось, имел прямое отношение к нему, а именно: часто цитируемый в Деяниях xvii. 26: «От одной крови Он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли» и т. д. Будучи пораженным тем фактом, что этот великий вопрос общего происхождения человека должен так сильно зависеть от одного стиха, мне пришло в голову, что может быть какая-то ошибка, какая-то интерполяция в тексте, и не имея под рукой материала для такого исследования в Мобиле, я написал компетентному другу в Филадельфию, чтобы он изучил для меня все греческие тексты и старые версии, и его ответ полностью подтвердил мои подозрения. Слово «кровь» является интерполяцией и его нет в оригинальных текстах. Слово «кровь» отвергалось Католической церковью со времен св. Иеронима до настоящего часа. Текст Тишендорфа считается, я полагаю, в целом самым точным из известных греческих текстов, и в нем слово «кровь» не появляется. У меня под рукой длинный список авторитетов с тем же эффектом, но поскольку предполагается, что никакой компетентный авторитет не поставит наше утверждение под сомнение, нет необходимости их цитировать. Стих, упомянутый выше в Деяниях, должен, следовательно, читаться:—

«И произвел от одного все роды (genus) людей» и т. д.

Слово «кровь» — это глосса, и мы имеем такое же право вставить «одна форма», «одна субстанция», «одна природа», «одна ответственность» или что-либо еще, как и «кровь».

Эти замечания по этнографии Библии могли бы быть значительно расширены, но моя цель здесь — просто показать, что Библия, по меньшей мере, оставляет поле открытым и что я вошел на него трезво, осмотрительно и обдуманно.

КОНЕЦ.

Вернуться к началу страницы или списку содержания

СНОСКИ:

Исследования физической истории человечества. Джеймс Коулз Причард, доктор медицины, Лондон, 1841. Том I, стр. 1.

«"Постоянная разновидность" г-на Причарда, согласно его собственному определению, является во всех отношениях видом». — Введение Ниланда к «Естественной истории человеческого рода» Гамильтона Смита, стр. 84.

[1]

Смит, «Богатство народов», амер. изд., том I, стр. 29.

[2]

См. Бигланд, «Влияние физических и моральных причин на характер и обстоятельства наций». Лондон, 1828, стр. 282.

[3]

Там же, стр. 7.

[4]

Св. Матфей, гл. xi, ст. 25.

[5]

См. Причард, «Естественная история человека», стр. 66, et passim. «Его теория, — говорит Ван Амриндж, — требовала, чтобы животные были аналогичны человеку. Поэтому было крайне важно, чтобы, поскольку он тогда закладывал фундамент для всех своих будущих аргументов и выводов, он возвысил животных до надлежащей высоты, чтобы они были аналогичны; а не, как это сделал г-н Лоуренс, опустил человека до уровня скотов. Это была остроумная уловка, с помощью которой он мог получить все преимущества и избежать порицаний ученого лектора. Это такая простая уловка, к тому же — просто заменив слово "психологические" на "инстинктивные характеристики", и все животное царство мгновенно поднялось бы на надлежащую платформу, чтобы быть типами человеческого рода. Получить психологию людей и животных таким образом связанными, без труда философского достижения столь невозможной вещи, простым использованием слова, было остроумным, хотя и неискренним достижением. Это дало ему призрачное право использовать пчел и ос, крыс и собак, овец, коз и кроликов — короче говоря, все животное царство — в качестве человеческих психических аналогов, что было бы удивительно удобно, когда нужно было делать выводы». — «Естественная история человека», У. Ф. Ван Амриндж. 1848, стр. 459.

[6]

Этот факт рассматривается д-ром Ноттом как доказательство видового различия среди собак. — Types of Mankind. Фила., 1854.

[7]

В 1497 году Васко да Гама обогнул мыс Доброй Надежды; еще до этого португальские суда плавали вдоль западных берегов Африки. С того времени европейцы подчинили себе все американские континенты, южную Азию и островной мир Тихого океана, в то время как Африка почти так же неизвестна, как и всегда. Капская колония не находится на исконной территории негров. Либерия и Сьерра-Леоне содержат полукровное население и представляют собой эксперименты, которые отнюдь не проверены. Можно справедливо утверждать, что нигде сила и интеллект белой расы не произвели меньшего впечатления, не дали меньших результатов, чем в домене негров.

[8]

Робертс, президент Либерийской республики, может похвастаться лишь малой долей африканской крови в своих жилах. Секвойя, часто упоминаемый изобретатель алфавита чероки, будучи далеко не чистокровным индейцем, был сыном белого человека.

[9]

О том, до какого великого совершенства китайцы довели роскошь и удобства жизни, см. в особенности «Путешествия в Китай» г-на Юка. Он прожил среди них много лет и, что удается немногим путешественникам, говорил на их языке настолько бегло и совершенно, что в течение значительного числа лет мог исполнять обязанности миссионера, переодевшись туземцем.

[10]

Было бы бесполезно напоминать нашим читателям о знаменитой Великой Китайской стене, Императорских каналах, этом величайшем из городов мира — Пекине. Различные трактаты китайцев по морали и политике, особенно труды Конфуция, вызывали восхищение у всех европейских мыслителей. Обратитесь к обстоятельному труду Пётье о Китае. Столь же хорошо известно, что китайцы знали искусство книгопечатания, порох и его применение, морской компас и т. д. за столетия до нас. О всеобщем распространении элементарных знаний среди китайцев см. «Очерки» Дэвиса и труды других авторов. Тех, кто может счесть меня предвзятым панегиристом китайцев, я отсылаю к следующим работам, которые считаются одними из самых надежных из огромного числа написанных на эту тему:—

[11]

Историческое, географическое и литературное описание Китая. Соч. Г. Пётье. Париж, 1839.

Открытый Китай. Соч. преподобного Ч. Гуцлафа. Лондон, 1838.

Китай: политическое, коммерческое и социальное состояние. Соч. Р. Монтгомери Мартина. Лондон, 1847.

Очерки Китая. Соч. Джона Ф. Дэвиса. Лондон, 1841.

И прежде всего, для занимательного и поучительного чтения,

Путешествие по Китайской империи. Соч. г-на Юка. Нью-Йорк, 1855; и

Азиатские смеси. Соч. Абеля Ремюза. Париж, 1835.

Не желая вносить статистическую педантичность в сочинение столь скромных притязаний, как введение, я воздержался от приведения цифр — не всегда, признаю, очень точных, — на которых основана вышеприведенная градация, а именно: числа лиц, умеющих читать и писать в каждой из вышеупомянутых стран. То, насколько Англия и Франция отстают в этом отношении по сравнению как с нами, так и с другими европейскими нациями, довольно хорошо известно; но тот факт, что не только в собственно Китае, но и в Тибете, Японии, Аннаме, Тонкине и т. д. мало найдется людей, лишенных этого навыка, вероятно, встретит много недоверчивых читателей, хотя об этом упоминает почти каждый путешественник. (См. «Ежегодный отчет» Дж. Моля Азиатскому обществу, 1851 г.) Но можно с уверенностью утверждать, что во всей той части Азии, которая лежит к югу от Алтайских гор, включая Японию — в целом, самом густонаселенном регионе земного шара, — процент мужчин, не умеющих читать и писать, гораздо меньше, чем во всем населении Европы. Да будет хорошо понято, что я не претендую на какое-либо превосходство жителей первого региона над жителями последнего.

[12]

«В Китае, — говорит г-н Юк, — нет, как в Европе, публичных библиотек и читальных залов; но те, у кого есть вкус к чтению и желание просвещаться, могут очень легко удовлетворить свои склонности, поскольку книги здесь продаются по более низкой цене, чем в любой другой стране. Кроме того, китайцы повсюду находят что почитать; они едва ли могут сделать шаг, не увидев некоторых из тех иероглифов, которыми они так гордятся. Можно сказать, по сути, что весь Китай — это огромная библиотека; ибо надписи, сентенции, моральные наставления встречаются на каждом углу, написанные буквами всех цветов и размеров. Фасады трибуналов, пагоды, общественные памятники, вывески лавок, двери домов, интерьеры квартир, коридоры — все полно прекрасных цитат из лучших авторов. Чайные чашки, тарелки, вазы, веера — это целые сборники стихов, часто выбранных с большим вкусом и красиво напечатанных. Китайцу не нужно прилагать много усилий, чтобы насладиться лучшими произведениями литературы своей страны. Ему достаточно взять трубку и прогуляться, задрав нос, по главным улицам первого попавшегося города. Пусть он войдет в самый бедный дом в самой жалкой деревне; нужда может быть полной, самые необходимые вещи могут отсутствовать, но он обязательно найдет несколько прекрасных максим, написанных на полосках красной бумаги. Таким образом, если те большие величественные иероглифы, которые кажутся нам такими устрашающими, хотя и восхищают китайцев, действительно так трудны для изучения, то, по крайней мере, у народа есть самые широкие возможности изучать их, почти играючи, и неизгладимо запечатлеть в своей памяти». — «Путешествие по Китайской империи», том I, стр. 327-328.
Нужно ли напоминать читателю, что самые выдающиеся врачи, величайшие химики, лучшие математики были французами и что к той же нации принадлежат Конты, де Местры, Гизо, де Токвили; или что, несмотря на свои политические экстравагантности, каждая либеральная теория впервые была взращена в ее лоне? Отец нашей демократической партии был учеником французской правительственной философии, уроками которой даже его политические противники воспользовались ничуть не меньше, чем ее ошибками.

[13]

Брейс в своей книге «Домашняя жизнь в Германии» упоминает случай такого рода, но, не имея под рукой этого тома, я не могу процитировать страницу. Однако каждому, кто путешествовал по Европе или не путешествовал, такие факты знакомы. Хорошо известно, например, что в некоторых из самых просвещенных европейских стран до сих пор используется деревянный лемех плуга; и что в Париже, этой метрополии искусств и моды, каждая капля воды должна доставляться в ведрах из общественных фонтанов в будуар герцогини на первом этаже и на чердак гризетки на седьмом. Сравните это с Соединенными Штатами, где — не говоря уже о Фэрмаунте и Кротоне — почти самый маленький город имеет свой водопровод, если того требует его топография. Неужели мы настолько бесконечно более цивилизованны, чем Франция?

[14]

Написав вышесказанное, я наткнулся на следующее поразительное подтверждение моей мысли доктором Пикерингом, чей аналогизм здесь настолько близок к моему, что я почти готов заподозрить себя в бессознательном плагиате. «Признавая общую истину, что человечество по сути своей едино, никто не сомневается в существовании характера, отличающего не только индивидов, но и сообщества и нации. Я убежден, что существует, кроме того, характер расы. Было бы несложно подобрать эпитеты, такие как «амфибийный, выносливый, привнесенный»; или указать на то, что было достигнуто одной расой людей, что казалось за пределами возможностей другой. Каждая раса обладает своими особыми достоинствами и, в то же время, уравновешивающими их недостатками, возможно, что для достижения полной меры цивилизации требовалось объединение. В органическом мире каждое поле требует нового творения; каждое изменение обстоятельств, выходящее за пределы конституции растения или животного, встречает новую адаптацию, пока вся вселенная не заполнится; в то время как среди огромного разнообразия созданных существ едва ли найдутся два вида, выполняющие одну и ту же точную цель. Некоторая аналогия, возможно, существует и в человеческой семье; и можно даже задаться вопросом, смогла бы какая-либо из существующих рас в одиночку до сегодняшнего дня распространиться по всей поверхности земного шара». — «Расы человека и их географическое распределение». Соч. Чарльза Пикеринга, доктора медицины. Бостон, 1811 г. (Экспедиция США по исследованию, том IX, стр. 200.)

[15]

После счастливого открытия Шампольоном Розеттского камня, который послужил ключом к иероглифам, расшифровка этих некогда столь таинственных знаков достигла такого прогресса, что Лепсиус, великий современный египтолог, объявляет возможным написать подробную придворную газету времен правления Рамсеса II, Сесостриса греков, и даже монархов, живших еще во времена IV династии. Чтобы понять, что это не пустое хвастовство, читатель должен помнить, что эти иероглифы по большей части содержат записи частной или королевской жизни, а настенные росписи в храмах и погребальных камерах обычно изображают сцены, иллюстрирующие ремесла или другие занятия, игры и т. д., практиковавшиеся среди людей той ранней эпохи.

[16]

«Этнологический журнал», под редакцией Люка Берка, Лондон, 1848 г.; 1 июня, № 1, из «Типов человечества». Соч. Нотта и Глиддона, стр. 49.

[17]

Из «Типов человечества». Соч. Нотта и Глиддона, стр. 52.

[18]

Термин «раса» имеет относительное значение, и, хотя его часто ошибочно используют как синоним слова «вид», он отнюдь не означает одно и то же. Самые ярые сторонники тождества видов используют его для обозначения четко определенных групп, таких как белые и черные. Если мы считаем себя вправе, основываясь на языке Библии, верить в раздельное происхождение человеческой семьи, то, действительно, его можно считать близким по значению к «виду»; в противном случае он должен означать лишь подразделения одного вида. Мы можем, следовательно, говорить о десяти или сотне рас человека, не оспаривая их происхождение от одного корня. Все, что здесь утверждается, заключается в том, что отличительные черты таких рас, каким бы образом они ни возникли, в настоящее время являются устойчивыми. Два человека могут: один — достичь высших государственных почестей, другой — имея все возможности в своем распоряжении, навсегда остаться в посредственности. И все же эти два человека могут быть братьями.

[19]

То, что вопрос о видах, будучи отделенным от какого-либо теологического подтекста, принадлежит исключительно к компетенции натуралиста, и в нем метафизик может играть лишь подчиненную роль, можно проиллюстрировать простым сравнением. Разнообразие талантов в одной семье не вызывает сомнений в происхождении; но если ребенок рождается с черной кожей и курчавыми волосами, вопросы об отцовстве действительно могут возникнуть.
Естественная история разновидностей человека. Соч. Роберта Гордона Лэтэма. Лондон, 1850.

[20]

Столкновение между этими двумя национальностями всего несколько лет назад сопровождалось сценами, настолько отвратительными — превосходящими даже ужасы коркирской седиции, разграбления Магдебурга или самую кровавую страницу Французской революции, — что ради чести человеческой природы я хотел бы не верить рассказам о них. Но свидетельства исходят из нейтральных источников, поскольку друзья обеих сторон заинтересованы в сохранении молчания. У меня будет повод снова коснуться этой темы, и поэтому я приберегу дальнейшие подробности для примечания в основном тексте работы.

[21]

Даже историки Древней Греции удивлялись тем гигантским руинам, многие из которых сохранились до сих пор. Об этих циклопических остатках, как их часто называли, никто не знал ни строителей, ни истории, и они считались трудами сказочных героев традиционной эпохи. Описание этих памятников доэллинской цивилизации в Греции, о которой у нас нет записей, в частности руин Орхомена, Тиринфа, Микен и туннелей озера Копаида, см. в «Древней истории» Нибура, том I, стр. 241, et passim.

[22]

«Демократия в Америке», том II, гл. XVIII, стр. 424.

[23]

Даниил II, 44.

[24]

Даниил II, 31-35.

[25]

Среди многих отрывков, иллюстрирующих крайний утилитаризм китайцев, я могу найти место лишь для одного, и то выбранного почти наугад. Говоря о примерном распространении начального образования среди масс, он отмечает, что, хотя все они читают и часто, даже их чтение носит строго утилитарный характер и никогда не служит ничему, кроме практических целей или временного развлечения. Имя автора редко известно и никогда не спрашивается. «Этот класс в их глазах — лишь праздные люди, которые проводят время, сочиняя прозу или стихи. Они не возражают против такого занятия. Человек, говорят они, может «развлекаться пером, как воздушным змеем, если ему это нравится — это дело вкуса». Жители Поднебесной империи никогда бы не оправились от изумления, если бы узнали, до какой степени интеллектуальный труд может быть в Европе источником чести и часто богатства. Если бы им сказали, что человек у нас может достичь великой славы, сочинив драму или роман, они бы либо не поверили этому, либо сочли бы это дополнительным доказательством нашей общеизвестной нехватки здравого смысла. Как бы они отнеслись к тому, если бы им рассказали о славе танцора или скрипача, и что ни один не может сделать прыжок, ни другой провести смычком где-либо, чтобы тысячи газет не поспешили разнести важную новость по всем королевствам Европы!»

[26]

«Китайцы — слишком решительные утилитаристы, чтобы разделять наши взгляды на искусство. По их мнению, человек достоин восхищения своих ближних только тогда, когда он хорошо выполнил свои социальные обязанности, и особенно если он знает лучше других, как выбраться из затруднительного положения. Вас считают человеком гениальным, если вы умеете наладить дела в своей семье, сделать свои земли плодородными, торговать с умением и получать большую прибыль. Это, по крайней мере, единственный вид гениальности, который имеет какую-либо ценность в глазах этих в высшей степени практичных людей». — «Путешествия в Китай», соч. г-на Юка, амер. пер., том I, стр. 316 и 317.
«Естественная история разновидностей человека». Лондон.

[27]

Согласно классификации Лэтэма, op. cit.

[28]

А. де Гумбольдт, «Критический обзор истории географии Нового континента». Париж.

[29]

Амадей Тьерри, «Галлия под римским управлением», том I, стр. 244.

[30]

См. «Историю завоевания Мексики» Прескотта.

[31]

К. Ф. Вебер, «Фарсалия» М. А. Лукана. Лейпциг, 1828, том I, стр. 122-123, примечание.

[32]

Причард, «Естественная история человека». — Д-р Марциус еще более откровенен. (См. Марциус и Спикс, «Путешествие по Бразилии». Мюнхен, том I, стр. 379-380.)

[33]

Г-н Гобино цитирует французский перевод великого труда Причарда, выполненный г-ном Руленом, и, поскольку я не всегда мог найти соответствующие страницы в оригинале, я иногда был вынужден опускать указание страницы, так как в французском переводе оно бесполезно для английских читателей. — Прим. пер.
Я сильно сомневаюсь, что фанатизм даже древних мексиканцев мог превзойти тот, что демонстрировали некоторые из наших не столь далеких предков. Кто, читая судебные процессы над ведьмами в судебных записях Шотландии и, улыбнувшись легкомысленным, противоречивым показаниям против обвиняемых, доходит до хладнокровной, без комментариев, пометки репортера на полях: «Convicta et combusta» (осуждена и сожжена), не чувствует, как его сердце сжимается от ужаса? Но если он натыкается на запись вроде следующей, он чувствует, что даже молния с небес могла бы нанести слишком мягкое наказание виновникам таких неестественных преступлений.

[34]

«1608, 1 декабря. — Граф Мар заявил совету, что некоторые женщины были схвачены в Бротоне как ведьмы, и, будучи преданы суду и осуждены, хотя они упорно отрицали свою вину до конца, они были сожжены заживо, причем столь жестоким образом, что некоторые из них умирали в отчаянии, отрекаясь и богохульствуя; а другие, наполовину сгоревшие, вырывались из огня, и их снова бросали в него, пока они не сгорали до смерти». Запись в «Минутах заседаний Тайного совета» сэра Томаса Гамильтона. (Из «Писем о демонологии и колдовстве» В. Скотта, стр. 315.)
Действительно, я не верю, что перуанцы когда-либо доводили фанатизм до такой степени. И все же аналог этой ужасной картины можно найти в истории Новой Англии. Человек по имени Кори, будучи обвиненным в колдовстве и отказавшись признать вину, был соответственно раздавлен насмерть. И когда в агонии смерти несчастный высунул язык, шериф, без малейшего волнения, запихнул его обратно в рот своей тростью. (См. «Magnalia Christi Americana» Коттона Мэзера, Хартфорд. Thau. Pneu, гл. VII, стр. 383, et passim.)
Изобретала ли свирепость самых грубых дикарей когда-либо пытку более мучительную, чем та, что применялась на Британских островах не более двух столетий назад для принуждения бедных, дряхлых старух к признанию в преступлении, которое никогда не существовало, кроме как в безумном мозгу фанатиков? «Ногти вырывали из пальцев кузнечными щипцами; булавки загоняли в места, защищенные ногтями; колени дробили в «сапогах», кости пальцев дробили в «пилнивинксах»» и т. д. (Скотт, op. cit., стр. 312.) Но тогда, правда, у них была более «мягкая» пытка, которую имел честь и гуманность изобрести английский лорд (Эглинтон)! Она состояла в том, чтобы поместить ноги бедной женщины в колодки, а затем нагрузить голые голени железными прутьями. Более тридцати стоунов железа было положено на конечности несчастной женщины, прежде чем ее удалось довести до признания, которое привело ее на костер. (Скотт, op. cit., стр. 321, 324, 327 и т. д.)
Еще в 1682 году, менее 200 лет назад, три женщины были повешены в Англии за колдовство; и роковой статут против него был отменен только в 1751 году, когда чернь самым ужасным образом предала смерти одну старую нищую женщину и едва не убила другую.
А в середине прошлого века восемьдесят пять человек были сожжены или иным образом казнены за колдовство в Море, Швеция. Среди них было пятнадцать маленьких детей.
Если бы Бог постановил, что фанатизм должен наказываться национальной гибелью, разве эти преступления, в которых в большинстве случаев участвовала вся нация, разве они не были достаточно ужасными, чтобы навлечь на виновников судьбу Содома и Гоморры? Конечно, если бы фанатизм был причиной национального упадка, большинство европейских наций давно были бы стерты с лица земли, «так что места их нигде не нашлось бы». — Г.
На первый взгляд кажутся исключениями из утверждения, что роскошь сама по себе не ведет к национальной гибели. Венеция, Генуя, Пиза и т. д. были аристократическими республиками, в которых, как и в монархиях, высокая степень роскоши не только совместима с процветанием государства, но может даже в значительной степени способствовать ему. Но основой демократической республики является более или менее совершенное равенство среди ее граждан, которое часто подрывается и, в конечном счете, ниспровергается слишком большим неравенством в богатстве. И все же даже в них вопиющие контрасты между экстравагантной роскошью и крайней нищетой являются скорее признаком, чем причиной исчезновения демократических принципов. Из истории можно привести примеры демократий, в которых большое богатство не уничтожило демократические идеи и вытекающую из них простоту нравов. Эти идеи должны быть сначала забыты, прежде чем богатство сможет породить роскошь, а роскошь — сопровождающий ее шлейф бедствий. Хотя она и ускоряет падение демократической республики, она, следовательно, не является первопричиной этого падения. — Г.

[35]

Бальзак, «Письмо госпоже герцогине де Монтозье».

[36]

То, что эта критика не слишком сурова, будет очевидно любому, кто поразмыслит над принципами, на которых основывалось это законодательство. Внушая, что война — это главное дело жизни, а быть ужасным для своих врагов — единственная цель мужских амбиций, спартанские законы жертвовали благороднейшими частными добродетелями и семейными привязанностями. Они лишали женский характер очарования, которое больше всего его украшает — скромности, нежности и чувствительности; они делали мужчин жестокими, грубыми и бесчеловечными. Они подавляли индивидуальные таланты; Спарта породила лишь немногих великих людей, и те, по словам Маколея, становились великими лишь тогда, когда переставали быть лакедемонянами. Много нездоровой сентиментальности было потрачено на восхваление Спарты, от Ксенофонта до Митфорда, однако вердикт беспристрастного историка не может сильно отличаться от вердикта Маколея: «Спартанцы купили для своего правительства продление его существования ценой жертвы счастья дома и достоинства за рубежом. Они пресмыкались перед сильными, они попирали слабых, они вырезали своих илотов, они предавали своих союзников, они умудрялись опоздать на день к битве при Марафоне, они пытались избежать битвы при Саламине, они позволили афинянам, которым были обязаны своими жизнями и свободами, быть во второй раз изгнанными из своей страны персами, чтобы они могли закончить свои собственные укрепления на Истме; они пытались воспользоваться бедствием, к которому усилия в их пользу привели их спасителей, чтобы сделать их своими рабами; они стремились помешать тем, кто покинул свои стены, чтобы защитить их, восстановить их для собственной защиты; они начали Пелопоннесскую войну в нарушение своих обязательств перед союзниками; они отдавали под меч целые города, которые вверили себя их защите; они обменивали на выгоды, ограниченные ими самими, интересы, свободу и жизни тех, кто служил им наиболее верно; они принимали с одинаковым спокойствием и одинаковым позором удары Элиды и взятки Персии; они никогда не проявляли ни негодования, ни благодарности; они не воздерживались ни от какой обиды и не мстили ни за одну. Прежде всего, они смотрели на гражданина, который хорошо им служил, как на своего злейшего врага». — «Эссе», III, 389. — Г.

[37]

Ужасные сцены калифорнийской жизни, ее суды Линча, убийства и список всех возможных преступлений все еще звучат в наших ушах и не совсем прекратились, хотя их число уменьшилось, и они быстро исчезают перед лицом законного порядка. Австралия предлагала и до сих пор предлагает то же зрелище. Техас всего несколько лет назад и все недавно заселенные страны в наши дни дают еще одну яркую иллюстрацию замечания автора. Молодые сообщества всегда привлекают большое количество беззаконных и отчаянных людей; так было во все времена. Рим был основан бандой беглецов от правосудия, и если критически изучить его раннюю историю, то окажется, что она раскрывает состояние общества, с которым Рим, описанный сатириками и порицаемый цензорами, сравнивается в лучшую сторону. Любой, кто бросит взгляд в «Древности» епископа Поттера, может убедиться, что состояние морали в Афинах было не лучше в ее самые процветающие периоды, чем во время ее падения, если вообще было таким же хорошим; несмотря на яркие краски, в которых Исократ и его последователи описывают добродетели ее юного периода и дегенерацию века. Кто может сомневаться, что общественная мораль достигла более высокого уровня в Англии в наши дни, когда ее сила, кажется, покинула ее, чем в любую предыдущую эпоху ее истории? Где те грубые, охотящиеся на лис сельские сквайры прошлых веков? Те добрые старые обычаи, когда гостеприимство заключалось в том, чтобы напоить гостя до беспамятства? Какая аудитория могла бы сейчас вынести или какая полиция разрешить пьесы Конгрива и Отуэя? Даже Шекспира приходится подвергать цензуре моралистов, прежде чем он сможет очаровать наш слух. Сам Аддисон, никто иной как он способствовал очищению нравов своего века, несет безошибочные следы грубости того времени, в которое писал. Возразят, что мы просто более ханжески настроены, а не лучше в глубине души. Но даже если предположить, что те же пороки все еще существуют, разве не является большим шагом вперед то, что они больше не смеют выставлять себя напоказ с бесстыдной наглостью? Многие, кто черпает свои представления о Средневековье, рыцарстве и т. д. из рассказов писателей-романтиков, имеют очень ошибочные представления о нравах того периода. «Так уж случилось, — говорит Байрон, — что добрые старые времена, когда процветала «l'amour du bon vieux temps, l'amour antique» (любовь к добрым старым временам, античная любовь), были самыми распутными из всех возможных веков. Те, у кого есть какие-либо сомнения на этот счет, могут проконсультироваться с Сен-Пале, особенно том II, стр. 69. Обеты рыцарства соблюдались не лучше, чем любые другие обеты, а песни трубадуров были не более пристойными и, конечно, гораздо менее утонченными, чем песни Овидия. «Cours d'amour, parlements d'amour, ou de courtoisie et de gentilesse» (суды любви, парламенты любви, или куртуазности и любезности) имели гораздо больше от любви, чем от куртуазности и любезности. (См. Ролан на ту же тему с Сен-Пале)». Предисловие к «Паломничеству Чайльд-Гарольда». Я не стал бы цитировать авторитет поэта по историческим вопросам, если бы не был убежден, исходя из собственных исследований, что его едкие замечания совершенно верны. В качестве дальнейшего подтверждения могу упомянуть, что несколько лет назад, перебирая тома большой европейской библиотеки, я случайно наткнулся на запись судебных разбирательств XIV и XV веков в маленьком содружестве, чья простота нравов и чистота общественной морали, особенно в тот период, были высоко воспеты историками. Там я нашел список преступлений, которым самые коррумпированные из современных великих городов не могут найти аналогов. По ужасу и адской изобретательности к ним могут лишь отдаленно приблизиться наказания, которые за ними следовали. О многих из них наше поколение даже не знает названия, а другие не осмеливается произнести. — Г.

[38]

Это утверждение может удивить тех, кто, по словам пикантного писателя о парижской жизни, «думал о Париже только в двух аспектах — один как об эмпориуме моды, веселья и утонченности; обители добрых малых, несколько распутных; очаровательных дам, несколько слишком добрых; сочных обедов, несколько несварочных; удовольствий, несколько незаконных; — другой как о месте par excellence (по преимуществу) революций, émeutes (бунтов) и баррикад». И все же все, кто пронзил блестящую поверхность и проник в недра нищеты и преступности, видели ангела милосердия на его пути и могут засвидетельствовать правдивость замечания автора. Ни один город не может показать большего числа благотворительных учреждений, ни один — более активной и практической частной благотворительности, которая не спрашивает о стране или вероисповедании своего объекта. — Г.

[39]

Шатающаяся, падающая Греция породила Демосфена, Фокиона; период падения Римской республики был веком Цицерона, Брута и Катона. — Г.

[40]

Нижеприведенная картина нравов франкских завоевателей Галлии выбрана из-за весомого авторитета, от которого она исходит, среди множества еще более мрачных. «История Григория Турского показывает нам, с одной стороны, свирепую и варварскую нацию; а с другой — королей столь же дурного характера. Эти принцы были кровавыми, несправедливыми и жестокими, потому что вся нация была такой. Если христианство иногда, казалось, смягчало их, то лишь страхом, который эта религия внушает виновным; церковь поддерживала себя против них чудесами и знамениями своих святых. Короли не были святотатцами, потому что боялись наказаний, налагаемых на святотатцев: но за исключением этого, они совершали, либо в пылу страсти, либо хладнокровно, всякого рода преступления и несправедливости, потому что в них карающая рука Божества не казалась столь видимой. Франки, как я уже отмечал, терпели кровавых королей, потому что сами любили кровь; их не трогало нечестие и вымогательство их принцев, потому что это был их собственный характер. Было установлено много законов, но короли делали их все бесполезными практикой издания preceptions (предписаний), своего рода указов, по манере рескриптов римских императоров. Эти предписания были приказами судьям делать или допускать вещи, противоречащие закону. Они выдавались для незаконных браков, и даже браков с посвященными девами; для передачи наследств и лишения родственников их прав; для предания смерти лиц, которые не были признаны виновными ни в каком преступлении и не были выслушаны в свою защиту и т. д.». — Монтескье, «О духе законов», кн. 31, гл. 2. — Г.

[41]

Огюстен Тьерри, «Рассказ о временах Меровингов». (См. особенно «Историю Муммола».)

[42]

Лукреций был автором «О природе вещей» и одним из самых выдающихся языческих «свободомыслящих». Он стремился объединить философию Эпикура, Эвения и других в своего рода моральную религию, во многом по образцу некоторых немецких мистиков и платоников нашего времени. — Г.

[43]

Цезарь, чьи частные взгляды были одновременно демократическими и скептическими, счел удобным говорить совершенно иначе на публике, как доказывает надгробная речь в честь его тети. «По материнской линии, — сказал он, — моя тетя Юлия происходит от королей; по отцовской — от бессмертных богов. Ибо мать моей тети была из семьи Марциев, которые происходят от царя Анка Марция; а Юлии, к роду которых принадлежит наша семья, ведут свое происхождение от Венеры. Таким образом, в ее крови смешались величие королей, самых могущественных из людей, и святость богов, у которых даже короли находятся во власти». — Светоний, «Юлий», 5.

[44]

Разве это не очень монархические настроения для демократа; очень религиозные для атеиста?
Хорошо известно, что Константин не принимал обряд крещения до последних часов своей жизни, хотя и исповедовал себя искренне верующим. Монеты, отчеканенные во время его правления, также несли языческие эмблемы. — Г.

[45]

Деяния XXVI, 24, 28, 31.

[46]

Будет понятно, что я говорю здесь не о политическом существовании центра суверенитета, а о жизни целой нации, процветании цивилизации. Здесь самое место применить определение, данное выше, на странице 114.

[47]

Это утверждение покажется парадоксальным тем, кто привык смотреть на Испанию как на тип безнадежной национальной деградации. Но всякий, кто изучает историю последних тридцати лет, которая является лишь серией борьбы за то, чтобы подняться с этой позиции, вероятно, придет к тем же выводам, что и автор. Революция 1820 года искупает характер нации. «Испанская конституция» стала лозунгом друзей конституционной свободы на Юге Европы, и прежде чем прошло тринадцать месяцев, она стала основным законом трех других стран — Португалии, Неаполя и Сардинии. От одного звука этих слов два короля сложили свои короны. Эти революции не характеризовались эксцессами. Они были, по большей части, осуществлены мирно, тихо и упорядоченно. Они не были результатом временных страстей возбужденной толпы. Самая странная черта этих стран заключается в том, что самые низкие слои населения являются самыми ярыми сторонниками абсолютизма. Нет, эти революции были делом лучших элементов населения, самых интеллигентных классов, людей, которые знали, чего они хотят и как этого добиться. А затем, когда Испания подала этот вечно славный пример своим соседям, великие державы во главе с Англией решили восстановить прежнее положение вещей. В тех памятных конгрессах полномочных представителей самым влиятельным был представитель Англии, герцог Веллингтон. И по его совету, или, по крайней мере, с его санкции, австрийская армия вошла в Сардинию и отменила новую конституцию; австрийская армия вошла в Неаполь и отменила новую конституцию; английские военные суда угрожали Лиссабону, и Португалия отменила свою новую конституцию; и, наконец, французская армия вошла в Испанию и отменила новую конституцию. Так Неаполь и Португалия вернули своих тиранов, а Испания — свою слабоумную династию. Годами испанцы пытались сбросить ее, и только английское влияние поддерживало на троне великой нации негодяя, который опозорил бы самые низкие слои частной жизни. Но день испанской свободы и испанской независимости забрезжит, а возможно, уже забрезжил. Усилия последних кортесов были мудро направлены, и их действия отмечены мужественностью, умеренностью и твердостью, которые сулят хорошее будущее для благополучия Испании. — Г.

[48]

Кому не вспоминается знаменитое изречение Оксеншерны своему сыну: «Cum parva sapientiâ mundus gubernatur» (Миром правят с малой мудростью). — Г.

[49]

Очевидно, что до тех пор, пока жизненная сила нации остается неповрежденной, плохое управление может быть лишь временным злом. Принцип регенерации будет работать, чтобы устранить зло и залечить раны, которые оно нанесло; и хотя лекарство иногда бывает насильственным и ввергает государство в страшные конвульсии, оно редко оказывается неэффективным. До тех пор, пока дух свободы преобладал среди римлян, Тарквинии и Аппии были как соломинка перед бурей народного негодования; но смерть Цезаря могла лишь заменить деспота на месте мягкого и великодушного узурпатора. Первый Брут мог спасти нацию, потому что он был выражением национального чувства; второй не мог, потому что он был одним человеком, противостоящим миллионам. Обычная ошибка — приписывать слишком много индивидуальным усилиям, и причудливые философы забавлялись, прослеживая великие события до мелких причин; но более глубокое исследование покажет, что великие катастрофы, которые привлекают наше внимание и формируют вехи истории, являются лишь неизбежным результатом всей цепи предшествующих событий. Юлий Цезарь и Наполеон Бонапарт были, действительно, особенно одарены для своих великих судеб, но те же дары не могли бы возвысить их до их высоких позиций в любую другую эпоху, кроме той, в которой жил каждый из них. Эти мелкие причины — лишь капля, которая заставляет меру переполниться, предлог момента; или как небольшая трещина в дамбе, которая производит crevasse (прорыв): стена вод стояла позади. Ни один человек не может узурпировать верховную власть, если преобладающая тенденция нации не благоприятствует этому; ни один человек не может долго упорствовать в том, чтобы гнать нацию по пути, отвратительному для нее; и в этом смысле, следовательно, не в отношении его абстрактной справедливости, несомненно верно, что глас народа — глас Божий. Это выражение того, что будет и должно быть. — Г.

[50]

Автор пренебрег упоминанием одного очень ясного объяснения этого слова, которое, в силу своей широкой популярности, кажется мне заслуживающим некоторого внимания. Говорят, и очень часто верят, что в человечестве существует физическая дегенерация; что нация, долгое время культивирующая искусства мира и наслаждающаяся плодами хорошо направленной промышленности, теряет способность к войне; другими словами, становится изнеженной и, следовательно, менее способной защищать себя от более грубых и, следовательно, более воинственных захватчиков. Далее говорят, хотя и с меньшей правдоподобностью, что существует общая дегенерация человеческого рода — что мы уступаем в физической силе нашим предкам и т. д. Если бы эта теория могла быть подкреплена неоспоримыми фактами — а есть много тех, кто считает это возможным, — она придала бы термину «дегенерация» то реальное и осязаемое значение, которое, как утверждает автор, отсутствует. Но небольшое исследование покажет, что она более благовидна, чем верна.

[51]

Во-первых, чтобы доказать, что прогресс в цивилизации не уменьшает материальную puissance (мощь) нации, а скорее увеличивает ее, мы можем указать на общеизвестный факт, что самые цивилизованные нации являются наиболее грозными противниками в войне, потому что они довели средства нападения и защиты до величайшего совершенства.
Но то, что этой силой они обязаны не только искусственным средствам, доказывается историей современных цивилизованных государств. Французы сейчас сражаются с таким же воинским пылом и бесстрашием, и с большим успехом, чем во времена Франциска I или Людовика XIV, хотя с обеих этих эпох они достигли значительного прогресса в цивилизации, и этот прогресс был наиболее заметен в тех классах, которые составляют массу и основу армий. Англия, хотя, возможно, она не смогла бы собрать армию такой же большой, как в прежние времена, имеет сердца такие же стойкие и руки такие же сильные, как те, что принесли ей бессмертную славу при Азенкуре и Пуатье. Атака под Балаклавой, какой бы безрассудной и бесполезной ее ни называли, была достойна последователей Черного Принца.
Теория, чтобы быть верной, должна допускать математическое доказательство. Самые цивилизованные нации, следовательно, были бы самыми изнеженными; самые варварские — самыми воинственными. И, переходя от наций к индивидам, самый культурный и утонченный ум сопровождался бы дефицитом многих мужских добродетелей. Такое утверждение смехотворно. Самый утонченный и привередливый джентльмен никогда, как класс, не проявлял меньше мужества и стойкости, чем хулиган и боец по профессии. Люди, вышедшие из лона самых полированных кругов в самых цивилизованных сообществах, превосходили самых воинственных варваров в делах выносливости и героической доблести.
Цивилизация, следовательно, не порождает дегенерации; культивирование искусств мира — не уменьшает мужских добродетелей. Мы видели, как мирные бюргеры свободных городов успешно сопротивлялись обученным отрядам превосходящего врага; мы видели ремесленников и купцов Голландии, непобедимых для ветеранских армий тогдашнего самого могущественного принца христианского мира, поддерживаемого неисчерпаемыми сокровищами недавно открытого полушария; мы видели в наши времена войска, состоящие из добровольцев, которые покинули свои очаги, чтобы сражаться за свою страну, разгромить невероятные силы регулярных армий врага, который последние тридцать лет не знал мира.
Я верю, что продвинутое состояние цивилизации, сопровождаемое долгим миром, порождает определенное «одомашнивание» человека, то есть оно накладывает лоск на более свирепые или драчливые наклонности его природы; потому что оно в некоторой мере лишает его возможностей проявлять их, но оно не может лишить его самой силы, если представится возможность. Давайте предположим двух братьев, родившихся в одном из наших великих коммерческих городов: один должен войти в контору, другой — поселиться в западной глуши. Первый может стать полированным, элегантным, возможно, даже щеголеватым молодым джентльменом; другой может проявить высшее презрение ко всем удобствам жизни, быть всегда готовым выхватить свой нож Боуи или револьвер, как бы ни была мала провокация. Стране требуются услуги обоих; на кону великий принцип, и в какой-нибудь битве при Матаморосе или Буэна-Виста два брата сражаются бок о бок; кто будет храбрее?
Я верю, что как индивидуальный, так и национальный характер допускают определенную степень давления со стороны окружающих обстоятельств; давление снято — характер сразу же обретает свою первоначальную форму. Посмотрите, с какой добротой цивилизованный потомок дикого тевтонского охотника привыкает к жизни охотника в новых странах и как скоро он учится презирать комфорт цивилизованной жизни и обосновываться в одинокой глуши. Норманны были поселены более шести веков в прекрасной провинции Франции, которой они дали свое имя; их дворяне посещали самый полированный двор в Европе, приспособились к моде и требованиям жизни в роскошном мегаполисе; они сами научились пахать землю вместо волн; но в другом полушарии они сразу же обрели свои древние привычки и — как шестьсот лет назад — стали самыми грозными пиратами морей, которые они наводняли; дикими флибустьерами испанского Мэйна. Я не вижу никакой разницы между Лолоноа и его последователями и ужасными людьми севера (его прямыми предками), которые разоряли берега Сены и Рейна и чье имя даже сейчас упоминается с ужасом каждый вечер в другом полушарии тысячами молящихся детей: «Боже, сохрани нас от норманнов». Морган, валлийский флибустьер, который с тысячью человек победил в пять раз больше хорошо оснащенных испанцев, взял их главные города, Порто-Белло и Панаму; который пытал своих пленников, чтобы заставить их раскрыть тайник с их сокровищами; Морган мог бы быть — несмотря на шестнадцать веков — данническим вождем Каратакса или одним из тех, кто противостоял высадке Цезаря в Британии. Чтобы сделать сходство еще более полным, законы и правила этих беззаконных банд были точной копией тех, которым связывали себя их не менее дикие предки.
Я сожалею, что мое ограниченное пространство не позволяет мне вдаваться в более подробное изложение тщетности теории о том, что цивилизация или длительное состояние мира могут породить физическую дегенерацию или непригодность к грубым обязанностям поля битвы; но я верю, что сказанного мною будет достаточно, чтобы подсказать вдумчивому читателю многочисленные подтверждения моей позиции; и я могу, следовательно, теперь отослать его к объяснению термина «дегенерация», данному г-ном Гобино. — Г.
«Только большое число граждан в государстве может способствовать процветанию искусств и наук. Соответственно, мы видим, что во все времена только великие империи пользовались этим преимуществом. В этих великих государствах искусства, особенно искусство земледелия, вскоре были доведены до великого совершенства, и таким образом тому значительному числу людей был предоставлен досуг, который так необходим для изучения и размышлений. Вавилоняне, ассирийцы и египтяне имели преимущество быть сформированными в регулярные, хорошо устроенные государства». — «Происхождение законов и наук и их прогресс среди древнейших народов». Соч. президента Де Гоге. Эдинбург, 1761 г., том I, стр. 272-273. — Г.

[52]

«Завоевания, объединив многие нации под властью одного суверена, сформировали великие и могущественные империи из руин многих мелких государств. В этих великих империях люди начали незаметно формировать более ясные взгляды на политику, более справедливые и более спасительные представления о правительстве. Опыт научил их избегать ошибок, которые привели к гибели нации, которые они покорили, и побудил их принимать меры для предотвращения внезапных нападений, вторжений и подобных несчастий. С этими взглядами они укрепляли города, обеспечивали такие проходы, которые могли допустить врага в их страну, и постоянно держали на ногах определенное число войск. Благодаря этим мерам предосторожности несколько государств сделали себя грозными для своих соседей, и никто не осмеливался легко нападать на державы, которые были во всех отношениях столь респектабельными. Внутренние части таких могучих монархий больше не подвергались разорениям и опустошениям. Война была отодвинута далеко от центра и заражала только границы. Жители страны и городов начали дышать в безопасности. Бедствия, которые вызвали завоевания и революции, исчезли; но блага, которые выросли из них, остались. Изобретательные и активные духи, поощряемые покоем, которым они наслаждались, посвятили себя изучению. Именно в лоне великих империй были изобретены искусства и родились науки». — Op. cit., том I, книга 5, стр. 326. — Г.

[53]

История каждой великой империи доказывает справедливость этого замечания. Завоеватель никогда не пытался изменить нравы или местные институты покоренных народов, но довольствовался признанием своего верховенства, уплатой дани и оказанием помощи в войне. Тех, кто придерживался противоположного курса, можно уподобить вышедшей из берегов реке, которая, хотя и оставляет временные следы своего разрушительного пути, рано или поздно должна вернуться в свое русло, и вскоре о ее нашествиях забывают, а их следы стираются. — Г.

[54]

Наиболее яркая иллюстрация правильности этого рассуждения обнаруживается в римской истории, ранняя часть которой — благодаря гению Нибура — только начинает пониматься. Беззаконные последователи Ромула сначала объединились с сабинянами; два народа слились, затем принудили альбанцев срыть свой город до основания и поселиться в Риме. Затем последовали латины, которым также была выделена часть города для поселения. Эти два покоренных народа, разумеется, не были наделены теми же гражданскими и политическими привилегиями, что и завоеватели, и, за исключением нескольких знатных семей среди них (которые, вероятно, с самого начала были на стороне завоевателей), эти племена сформировали плебс. Различие по национальному признаку было забыто и превратилось в классовое различие. Затем начался прогресс, который описывает г-н Гобино. Плебеи сначала добились своих трибунов, которые могли защищать их интересы против одностороннего законодательства господствующего класса; затем — права обсуждать и решать определенные общественные вопросы в комициях, или народных собраниях. Далее был отменен закон, запрещавший браки между патрициями и плебеями; и таким образом, с течением времени, правительство сменило олигархическую форму на демократическую. Я мог бы вдаваться в подробности или упомянуть другие народы, у которых тот же процесс проявляется столь же явно, но я считаю вышеприведенные общеизвестные факты достаточными, чтобы пролить ясный свет на идею автора и проиллюстрировать ее правильность. История Средних веков, установление крепостного права и его постепенная отмена также служат аналогом.

[55]

Везде, где мы видим наследственную аристократию (называемую классом или кастой), обнаруживается, что она берет начало от расы, которая, если уже не является господствующей, когда-то была завоевателем. До нормандского завоевания английская аристократия была саксонской; к востоку от Уэльса не было дворян древней британской крови; после завоевания аристократия стала нормандской, и девять десятых дворянских семей Англии по сей день прослеживают, или делают вид, что прослеживают, свое происхождение от этого рода. Знатные французские семьи до Революции были почти все франкского или бургундского происхождения. То же самое наблюдение применимо и везде в другом месте. В поддержку своего мнения я привожу великий авторитет Нибура: «Везде, где существуют касты, они являются следствием иностранного завоевания и порабощения; нация не может подчиниться такой системе, если только она не принуждена к этому бедствиями завоевания. Только таким образом, вопреки воле народа, возникают обстоятельства, которые впоследствии принимают характер деления на классы или касты». — Лекции по древней истории. (В английском переводе этот отрывок находится в т. I, стр. 90.)
В заключение я хотел бы заметить, что всякий раз, когда становится политически целесообразным льстить народным массам, факт завоевания отрицается. Так, английские писатели усердно трудились, чтобы доказать, что Вильгельм Нормандский в действительности не завоевывал саксов. Некоторое время до Французской революции то же самое пытались доказать в случае с германскими племенами во Франции. Аббат Дюбо и другие писатели напрягали свою изобретательность, чтобы замаскировать очевидный факт и скрыть истину под грудой увесистых томов. — Г.
«Любимым тезисом многих писателей было притворство, что саксонское правительство во время завоевания отнюдь не было свергнуто; что Вильгельм Нормандский законно вступил на престол и, следовательно, принял обязательства саксонских королей... Но если мы учтем, что способ формирования государственной власти является столь существенной частью управления государством и что в результате завоевания в Англии было введено коренное изменение в этом отношении, мы не будем колебаться признать, что было установлено новое правительство. Более того, поскольку почти вся земельная собственность в королевстве была в то время передана в другие руки, введена новая система уголовного правосудия, а язык права, к тому же, изменен, можно сказать, что революция была такой, какой, возможно, нет равных в истории любой другой страны». — Де Лольм, «Английская конституция», гл. I, примечание c. — «Битва при Гастингсе и последовавшие за ней события не только посадили герцога Нормандского на английский трон, но и отдали все население Англии на растерзание тирании нормандской расы. Покорение нации редко, даже в Азии, было более полным». — Маколей, «История Англии», т. I, стр. 10. — Г.

[56]

Это утверждение кажется самоочевидным; однако, возможно, будет не совсем неуместным для данной темы обратить внимание на несколько фактов, иллюстрирующих его. Великие национальные бедствия, такие как войны, проскрипции и революции, подобны ударам молнии, поражающим в основном объекты наибольшей высоты. Мы видели, что завоевавшая раса обычно, даже долгое время после того, как завоевание забыто, образует аристократию, которая, как правило, монополизирует видные позиции. В великих политических потрясениях эта аристократия страдает больше всего, часто в численности и всегда пропорционально. Так, в битве при Каннах, как говорят, было убито от 5000 до 6000 римских всадников, и во все времена офицерский мундир служил самой заметной и в то же время самой важной мишенью для смертоносного удара. В тех страшных проскрипциях, в которых Сулла и Марий соревновались друг с другом в массовых убийствах, число жертв включало двести сенаторов и тридцать три бывших консула. То, что большая часть остальных были видными людьми, а следовательно, патрициями, очевидно из характера этого преследования. Революции чаще всего, хотя и не всегда, вызываются брожением среди массы населения, у которой есть большие счеты с классом, господствовавшим и тиранившим их. Их ярость, следовательно, направлена против этой аристократии. У меня сейчас перед глазами любопытный документ (впервые опубликованный в «Прусской государственной газете» в 1828 году, которым я обязан небольшой немецкой книге «Das Menschengeschlecht auf seinem Gegenwärtigen Standpuncte» Смидт-Физельдека), содержащий список жертв, павших под гильотиной по приговору революционного трибунала с августа 1792 года по 27 июля 1794 года, то есть чуть менее чем за два года. Указанное там число жертв — 2774. Из них 941 человек неизвестного звания. Оставшиеся 1833 могут быть разделены в следующих пропорциях:—

[57]

Такие факты не требуют комментариев. — Г.

1,084
highest nobility (princes, dukes, marshals of France,
generals, and other officers, etc. etc.)

636
of the gentry (members of Parliament, judges, etc. etc.)

113
of the bourgeoisie (including non-commissioned officers
and soldiers.)

1,833

Недавнее восстание в Китае породило массу домыслов, и мнения о нем сложились самые разные. Но теперь довольно общепризнано, что это великое национальное движение, а следовательно, оно должно в конечном итоге увенчаться успехом. История этого восстания, написанная г-ном Каллери и д-ром Иваном (один — переводчик, другой — врач французского посольства в Китае, оба хорошо известные и надежные авторитеты), не оставляет сомнений на этот счет. Одним из самых значимых признаков этого движения является отрезание кос и отращивание волос, что, по словам д-ра Ивана, практикуется во всех крупных городах, прямо на глазах у мандаринов. (Ins. in China, стр. 243.) Пусть читатель не улыбается этой, казалось бы, пустяковой демонстрации и не преуменьшает ее значения. По-видимому, тривиальные события часто являются предвестниками самых важных явлений. Если бы я увидел на улицах Берлина или Вены людей с длинными бородами или в шляпах определенной формы, я бы знал, что следует ожидать серьезных неприятностей; и пропорционально числу таких людей я считал бы катастрофу более или менее близкой, а корону монарха — в опасности. Когда ломбардец перестает курить на улицах, он замышляет революцию; и Франция сравнительно в безопасности, даже если каждая улица в Париже забаррикадирована и кровь льется рекой; но когда толпы маршируют по улицам, распевая «ça ira», мы знаем, что завтра будет провозглашена Красная Республика. Все это молчаливые, но выразительные демонстрации преобладания определенного принципа среди масс. Таковым является и отрезание косы у китайцев. И это не просто эмблема. Выбритая макушка и коса — это клейма завоевания, знак деградации, наложенный маньчжурами на покоренную расу. Китайцы никогда не оставляли надежды однажды изгнать своих завоевателей, как они уже делали это однажды прежде. «С момента падения Мин, — говорит д-р Иван, — и воцарения маньчжурской династии тайные общества — эти интеллектуальные лаборатории приходящих в упадок государств — работали непрерывно. Самое знаменитое из этих тайных обществ, общество Триады, или трех принципов, обладает столь обширной и мощной организацией, что его членов можно найти по всему Китаю и везде, куда эмигрируют китайцы; так что нет большого преувеличения в китайской поговорке: 'Когда трое из нас вместе, Триада среди нас'». (Hist. of the Insur. in Ch., стр. 112.) Далее автор говорит: «Революционный порыв сейчас настолько силен, дела претендента или вождя восстания в столь процветающем состоянии, что успех его дела не боится потери битвы. Потребовалась бы серия беспрецедентных неудач, чтобы разрушить его надежды» (стр. 243 и 245).

[58]

Я написал эту довольно длинную заметку, чтобы показать, что г-н Гобино не делает опрометчивого утверждения, когда говорит, что маньчжуров ждет та же участь, что и их татарских предшественников. — Г.
Автор мог бы упомянуть Россию в качестве иллюстрации своей позиции. Звезда ни одной нации, которую мы знаем, не претерпевала столь полного и столь длительного затмения и не появлялась вновь с таким блеском. Россия, чью историю многие считают начинающейся только со времен Петра Великого, была одним из первых актеров на сцене современной истории. Ее народ принял христианство, когда наши предки были еще язычниками; ее князья заключали брачные союзы с монархами Византийского Рима, в то время как Карл Великий загонял неохотных саксонских варваров тысячами в реки, чтобы крестить их en masse. У России были великолепные города до того, как Париж был чем-то большим, чем скопление лачуг на небольшом острове на Сене. Ее монархи действительно замышляли, и не без обоснованных надежд, завоевание Константинополя, в то время как нормандские баржи опустошали побережья и берега рек Западной Европы. Более того, в этот далекий, почти полярный регион предприимчивость жителей привлекла гений торговли и его спутников — процветание и изобилие. Одним из величайших торговых городов первых веков после Христа, одним из первых ганзейских городов был великий Новгород, столица республики, выставлявшей триста тысяч воинов. Но востоку Европы не суждено было опередить запад в великой гонке прогресса. Миллионы татар, которые, подобно саранче — но более грозные — отмечали свое продвижение безнадежным опустошением, превратили большую часть Азии в пустыню и теперь искали новое поле для своих диких подвигов. Россия приняла на себя первый удар, и ее завоевание истощило силы безжалостного врага и спасло Западную Европу от сокрушительной гибели. В начале тринадцатого века пятьсот тысяч татарских всадников пересекли Уральские горы. Медленным, но постепенным было их продвижение. Русские армии были растоптаны этой бесчисленной конницей. Но сопротивление должно было быть храбрым и энергичным, ибо немногие из захватчиков дожили до того, чтобы увидеть завоевание. Лишь после отчаянной борьбы в пятьдесят лет Россия признала татарского господина. Но и тогда завоевателям не позволили наслаждаться своей добычей в мире. Еще два столетия русские не прекращали своих усилий вернуть независимость. Каждое поколение передавало потомкам память об этом драгоценном сокровище и заботу о его отвоевании. И их усилия не были безуспешными. Год за годом татары видели, как добыча ускользает из их рук, и к концу пятнадцатого века мы находим их оттесненными к берегам Волги и побережьям Черного моря. Россия теперь начала снова дышать. Но, увы! во время долгой борьбы поляк и швед соревновались с татарином в том, чтобы лишить ее прекраснейших владений. Ее территория простиралась едва на двести миль в любом направлении от Москвы. Само ее имя было неизвестно. Западная Европа забыла ее. Те же причины, что установили там феодальную систему, за два с половиной столетия превратили нацию свободных людей в нацию крепостных. Искусства мира были утрачены, военный элемент приобрел чрезмерный перевес, и отряд солдат, подобно преторианской гвардии Рима, создавал и низлагал суверенов и сотрясал государство до самых основ. И все же здесь и там появлялся энергичный монарх, который контролировал свирепый элемент и направлял его на благо государства. Смоленск, прекраснейшая часть древнего русского домена, был отвоеван у поляка. Швед также был вынужден выплюнуть часть своей добычи. Но было суждено Петру Великому и его преемникам вернуть России ранг, который она когда-то занимала и на который имела право.

[59]

Я не буду далее злоупотреблять терпением читателя, теперь, когда мы подошли к той части русской истории, которую многие считают первой. Я лишь замечу, что не только Петр не присоединил к своей империи никакой территории, которая ранее не принадлежала ей, но даже Екатерина при первом разделе Польши (я не говорю о последующих) лишь воссоединила со своим владением то, что когда-то было неотъемлемыми частями. Быстрый рост России с тех пор, как она вновь заняла свое место среди наций земли, хорошо известен. Города выросли там, где когда-то кочевник ставил свою палатку. Великая столица, самая красивая в мире, поднялась из болота в течение ста пятидесяти лет после того, как основатель, чье имя она увековечивает, заложил первый камень. Другая восстала из пепла менее чем за десятилетие с того времени, когда — холокост на алтаре патриотизма — ее пламя возвестило миру о мести нации невоздержанному агрессору.
Поистине, мне кажется, что г-н Гобино не мог бы выбрать лучшей иллюстрации своей позиции, что простая случайность завоевания не может уничтожить нацию, чем эта великая империя, в чьей истории завоевание составляет столь ужасный и столь долгий эпизод, что часть, предшествующая ему, почти забыта по сей день. — Г.
Автор «Демократии в Америке» (т. II, кн. 3, гл. 1), размышляя о полном отсутствии симпатии между различными классами аристократического общества, говорит: «Каждая каста имеет свои собственные мнения, чувства, права, нравы и образ жизни. Члены каждой касты не похожи на остальных своих сограждан; они не думают и не чувствуют одинаково и считают себя отдельной расой... Когда летописцы Средних веков, которые все принадлежали к аристократии по рождению и воспитанию, рассказывают о трагическом конце дворянина, их горе льется рекой; в то время как они с величайшим равнодушием рассказывают о массовых убийствах и пытках, причиняемых простому народу. В этом ими двигал инстинкт, а не страсть, ибо они не испытывали привычной ненависти или систематического презрения к народу: война между различными классами общества еще не была объявлена». Автор приводит отрывки из писем г-жи де Севинье, демонстрирующие, говоря его собственными словами, «жестокую шутливость, которую в наши дни самый суровый человек, пишущий самому бесчувственному человеку из своих знакомых, не осмелился бы себе позволить; и все же мадам де Севинье не была эгоистичной или жестокой; она была страстно привязана к своим детям и всегда готова сочувствовать своим друзьям, и она относилась к своим слугам и вассалам с добротой и снисходительностью». «Откуда это происходит?» — спрашивает г-н де Токвиль; «действительно ли мы более чувствительны, чем наши предки?» Когда вспоминают, как было указано в предыдущем примечании, что дворянство Франции было германского, а крестьянство — кельтского происхождения, мы найдем в этом дополнительное доказательство правильности теории нашего автора. Благодаря революции барьеры, разделявшие различные сословия, были разрушены, и постоянное смешение смешало кровь франкского дворянина и галльского мужика. Везде, где это слияние еще не произошло или произошло лишь частично, замечания г-на де Токвиля все еще применимы. — Г.

[60]

Дух клановости настолько силен в арабских племенах, а их инстинкт этнической изоляции настолько мощный, что он часто проявляется довольно странным образом. Путешественник (г-н Фюльжанс Френель, если я не ошибаюсь) рассказывает, что в Джидде, где мораль находится на довольно низком уровне, та же бедуинка, которая не может устоять перед малейшим денежным искушением, сочла бы себя навсегда обесчещенной, если бы вступила в законный брак с турком или европейцем, чьим объятиям она охотно предается, презирая его.

[61]

Шелли, «Королева Маб».

[62]

The man

Of virtuous soul commands not, nor obeys.

Power, like a desolating pestilence,

Pollutes whate'er it touches; and obedience,

Bane of all genius, virtue, freedom, truth,

Makes slaves of man, and of the human frame

A mechanized automaton.

Монтескье выражает похожую мысль в своем обычном эпиграмматическом стиле. «Обычаи порабощенного народа, — говорит он, — являются частью их рабства; обычаи свободного народа — частью их свободы». — «О духе законов», кн. XIX, гл. 27. — Г.

[63]

«Значительная часть особенностей спартанской конституции и их институтов, безусловно, была древнего дорийского происхождения и должна была быть скорее оставлена другими дорийцами, чем заново изобретена и учреждена спартанцами». — Нибур, «Древняя история», т. I, стр. 306. — Г.

[64]

См. примечание на стр. 121.

[65]

Амальгамация рас в Южной Америке должна быть действительно невообразимой. «Я нахожу, — говорит Александр фон Гумбольдт в 1826 году, — по нескольким заявлениям, что если мы оценим население всех испанских колоний в четырнадцать или пятнадцать миллионов душ, то в этом числе будет самое большее три миллиона чистокровных белых, включая около 200 000 европейцев». (Pers. Nar., т. I, стр. 400.) О прогрессе, которого достигло это полукровное население в цивилизации, я не могу дать лучшего представления, чем отрывком из работы д-ра Чуди, описывающим способ вспашки в некоторых частях Чили. «Если поле нужно возделать, это делают два туземца, снабженные длинными шестами, заостренными с одного конца. Один вонзает свой шест довольно глубоко и в косом направлении в землю, так что он образует угол с поверхностью земли. Другой индеец втыкает свой шест на небольшом расстоянии, также косо, и проталкивает его под шест своего товарища-работника, так что первый шест лежит, как бы на втором. Затем первый индеец нажимает на свой шест и заставляет его работать на другом, как рычаг на точке опоры, и земля выбрасывается острием шеста. Таким образом они постепенно продвигаются, пока все поле не будет изрезано этим трудоемким процессом». (Д-р Чуди, «Путешествия в Перу в 1838-1842 годах». Лондон, 1847, стр. 14.) Я действительно не думаю, что аналог этому можно было бы найти, за исключением, возможно, способа работы на рудниках по всей Южной Америке. И Дарвин, и Чуди говорят об этом с удивлением. Каждый фунт руды выносится из шахт на плечах людей. Рудники осушаются от скапливающейся в них воды таким же образом, с помощью водонепроницаемых мешков. Д-р Чуди описывает процесс, используемый для амальгамации ртути с серебряной рудой. Это делается путем их совместного вытаптывания лошадиными или человеческими ногами. Этот метод не только сопровождается невероятной тратой материала, а потому очень дорог, но и вскоре убивает лошадей, используемых в нем, в то время как люди заражаются самыми страшными и, как правило, неизлечимыми болезнями! (Op. cit., стр. 331-334.) — Г.

[66]

А. фон Гумбольдт, «Examen critique de l'Histoire et de la Géographie du N. C.», т. II, стр. 129-130.

[67]

То же мнение выражено г-ном Гумбольдтом в его «Личном повествовании». Лондон, 1852, т. I, стр. 296. — Г.
Говоря о привычке татуировки среди островитян Южных морей, г-н Дарвин говорит, что даже девушек, воспитанных в домах миссионеров, нельзя было отговорить от этой практики, хотя во всем остальном они, казалось, забыли дикие инстинкты своей расы. «Жены миссионеров пытались помешать им, но когда прибыл знаменитый мастер, они сказали: 'Нам действительно нужно сделать хотя бы несколько линий на губах, иначе, когда мы состаримся, мы будем такими уродливыми'». — «Дневник натуралиста», т. II, стр. 208. — Г.

[68]

Последние подробности см. в статьях г-на Гюстава д'Ало в «Revue des Deux Mondes», 1853 г.

[69]

Приведенное ниже сравнение экспорта основных продуктов Гаити может показаться небезынтересным многим нашим читателям, в то же время оно служит подтверждением утверждения автора. Я извлекаю его из статистической таблицы в отчете Маккензи британскому правительству о состоянии тогдашней республики (ныне империи). Г-н Маккензи прожил там в качестве специального посланника несколько лет с целью сбора достоверной информации для своего правительства, и поэтому его заявлениям можно доверять. («Заметки о Гаити», т. II, примечание FF. Лондон, 1830.)

[70]

Из этих цифр будет видно, что снижение наиболее значительно в том продукте, который требует наиболее трудоемкого возделывания. Так, сахар требует почти непрерывного труда; кофе — сравнительно мало. Все отрасли промышленности страшно сократились; некоторые из них прекратились полностью; и небольшая и постоянно сокращающаяся торговля этой несчастной страны состоит теперь в основном из предметов самопроизвольного роста. Статистика импорта находится в полном соответствии со статистикой экспорта. (Op. cit., т. II, стр. 183.) Как и следовало ожидать от такого положения дел, годовые расходы в 1827 году оценивались чуть более чем вдвое больше суммы годового дохода! (Ibid., «Финансы».)

SUGAR.

lbs.
COTTON.

lbs.
COFFEE.

lbs.

1789
141,089,831
7,004,274
76,835,219

1826
32,864
620,972
32,189,784

Что дела не улучшились при администрации этого Милостивейшего, Христианнейшего монарха, императора Фаустена I, можно увидеть, обратившись к «Annuaire de la Revue des Deux Mondes» за прошлый год, «Гаити», стр. 876 и сл., где можно найти некоторые любопытные подробности о его величестве и чернокожих подданных его величества.
По этому вопросу консультируйтесь с Причардом, д'Орбиньи и А. де Гумбольдтом.

[71]

Я помню, как читал несколько лет назад в журнале иезуитских миссионеров (забыл его название и дату, но уверен, что авторитет надежный) довольно смешной рассказ о случае такого рода. Один из отцов, у которого на попечении была небольшая изолированная деревня, имел случай оставить свою паству на время, и его место, к сожалению, не мог занять другой. Поэтому он позвал самых многообещающих из своих неофитов и вверил их заботам домашних животных и сельскохозяйственные орудия, которыми общество снабдило новообращенных дикарей, затем оставил их с множеством наставлений и инструкций. Его отсутствие затянулось сверх ожидаемого срока, индейцы сочли его мертвым и устроили грандиозный похоронный пир в его честь, на котором зарезали всех волов и зажарили их на кострах, сделанных из плугов, черенков мотыг и т. д.; и он прибыл как раз вовремя, чтобы стать свидетелем заключительных сцен этой траурной церемонии. — Г.

[72]

Консультируйтесь, среди прочих, с Карусом: «Uber ungleiche Befähigung der verschiedenen Menschen-stämme für höhere geistige Entwickelung». Лейпциг, 1849, стр. 96 et passim.

[73]

Причард, «Естественная история человека», т. II.

[74]

См. особенно недавние исследования Э. Г. Сквайра, опубликованные в 1847 году под названием: «Наблюдения над памятниками аборигенов долины Миссисипи», а также в различных недавних обзорах и других периодических изданиях.
Весьма своеобразная конструкция этих курганов и многочисленные предметы утвари, найденные в них, занимают в этот момент проницательность и талант американских антикваров. У меня будет случай в последующем томе высказать мнение об их ценности в исследованиях о прежней цивилизации; в настоящее время я скажу лишь, что их почти невероятная древность не может быть поставлена под сомнение. Г-н Сквайр прав, считая это доказанным тем фактом, что скелеты, эксгумированные из этих курганов, рассыпаются в прах, как только подвергаются воздействию атмосферы, хотя состояние почвы, в которой они лежат, самое благоприятное из возможных; в то время как человеческие останки под британскими кромлехами, которые были погребены по крайней мере восемнадцать веков, совершенно твердые. Легко понять, следовательно, что между первыми владельцами американской почвы и ленни-ленапе и другими племенами нет никакой связи. Прежде чем закончить это примечание, я не могу удержаться от похвалы трудолюбию и мастерству, проявленным американскими учеными в изучении древностей их огромного континента. Чтобы устранить трудности, возникающие из-за чрезмерной хрупкости эксгумированных черепов, было предпринято много тщетных попыток, но цель была наконец достигнута путем вливания в них битуминозного препарата, который мгновенно затвердевает и таким образом сохраняет костные части. Этот процесс, который требует многих предосторожностей и столько же мастерства, сколько и быстроты, как говорят, обычно успешен.

[75]

Древняя Индия требовала со стороны своих первых белых колонистов огромного труда по возделыванию и улучшению. (См. Лассен, «Indische Alterthumskunde», т. I.) Что касается Египта, см. то, что говорит шевалье Бунзен, «Ægypten's Stelle in der Weltgeschichte», об удобрении Файюма, этой гигантской работе первых суверенов.

[76]

«Почему случайные обстоятельства всегда мешали одним подняться, в то время как они только стимулировали других к более высоким достижениям?» — Д-р Ниленд, введение к «Естественной истории человека» Гамильтона Смита, стр. 95. — Г.

[77]

Сальвадор, «История евреев».

[78]

М. Сент-Марк Жирарден, «Revue des Deux Mondes».

[79]

См. по этому часто обсуждаемому предмету мнение — несколько язвительно выраженное — ученого историка и филолога:—

[80]

«Великое множество писателей позволили убедить себя, что страна создала нацию; что баварцы и саксы были предопределены самой природой своей почвы стать тем, чем они являются сегодня; что протестантизм не принадлежал регионам юга; и что католицизм не мог проникнуть в регионы севера; и многие подобные вещи. Люди, которые интерпретируют историю согласно своим собственным скудным знаниям, своим узким сердцам и близоруким умам, по той же логике заставили бы нас поверить, что евреи обладали такими-то и такими-то качествами — более или менее ясно понятыми — потому что они населяли Палестину, а не Индию или Грецию. Но если бы эти философы, столь ловкие в доказательстве всего, что льстит их представлениям, задумались о том, что Святая Земля содержала в своих ограниченных пределах народы самых несхожих религий и образов мышления, что между ними, опять же, и их нынешними преемниками существует самая большая разница, какую только можно вообразить, хотя страна все та же; они бы поняли, как мало влияния на характер и цивилизацию нации имеет страна, которую они населяют». — Эвальд, «История народа Израиля», т. I, стр. 259.
Хотя успех китайских миссий не был пропорционален самоотверженному рвению их тружеников, в Китае все же есть огромное число верующих в истинную веру. М. Гюк говорит нам в описании своего путешествия, что почти в каждом месте, где он и его попутчик останавливались, они могли заметить среди толп, приходивших поглазеть на двух «западных дьяволов» (как небесные вежливо называют нас, европейцев), людей, украдкой, а иногда и вполне открыто, совершающих крестное знамение. Среди кочевых орд плоскогорий Центральной Азии число христиан гораздо больше, чем среди китайцев, и гораздо больше, чем принято считать. (См. «Анналы распространения веры», № 135 и сл.) — Г.

[81]

Божество-покровитель обычно было типизацией национального характера. Торговая или морская нация поклонялась бы Меркурию или Нептуну; агрессивная и воинственная — Геркулесу или Марсу; пастушеская — Пану; земледельческая — Церере или Триптолему; погрязшая в роскоши, как Коринф, воздавала бы почти исключительное поклонение Венере.

[82]

Как отмечает автор, все древние правительства были более или менее теократическими. Регламенты каст среди индусов и египтян приписывались богам, и даже самый абсолютный монарх не смел и не мог преступить пределы, которые бессмертные установили для его власти. Это так называемое божественное законодательство часто отвечало той же цели, что и хартии современных конституционных монархий. Власть персидских царей была ограничена религиозными предписаниями, и так было всегда с султанами Турции. Даже в Риме, чье население имело большую склонность к позитивному и практическому, чем к вещам иного мира, мы находим следы теократического правления. Сивиллины книги, авгуры и т. д. были чем-то большим, чем вульгарное суеверие; и последние, которые могли остановить или отложить самые важные разбирательства, объявив предзнаменования неблагоприятными, должны были обладать весьма значительным политическим влиянием, особенно в более ранние периоды. Грубые, свободолюбивые племена Скандинавии, Германии, Галлии и Британии были точно так же подчинены своим друидам или другим жрецам, без чьего разрешения они никогда не предпринимали никакого важного предприятия, будь то публичное или частное. Истинно замечает наш автор, что христианство пришло, чтобы избавить человечество от таких оков, хотя ошибочное или заинтересованное рвение некоторых его служителей так часто пыталось, и успешно, наложить их снова. Насколько плохо приспособлено христианство, даже с политической точки зрения, для теократической формулы, хорошо показано г-ном Гизо в его «Истории цивилизации», т. I, стр. 213. — Г.
Я уже указал в своем введении (стр. 41-43) некоторые из фатальных последствий, которые проистекают из этой доктрины. Однако здесь может быть уместно упомянуть еще одно. Коммунисты, социалисты, фурьеристы или какими бы именами ни называли себя такие враги нашей социальной системы, часто соблазняли неосторожных и слабоумных правдоподобным утверждением, что они желали восстановить социальную систему первых христиан, которые держали все блага в общем пользовании и т. д. Многие религиозные сектанты создавали серьезные беспорядки под тем же предлогом. Действительно, кажется разумным предположить, что если бы христианство дало свою исключительную санкцию какой-либо конкретной социальной и политической системе, это должна была быть та, которую приняли первые христианские общины. — Г.

[83]

См. примечание на стр. 188. — Г.

[84]

«Естественная история человека», стр. 390. Лондон, 1843.

[85]

«Синопсис индейских племен Северной Америки».

[86]

 Если бы я хотел оспорить точность утверждений, на которых г-н Причард основывает свои аргументы в этом случае, у меня был бы в мою пользу веский авторитет г-на де Токвиля, который, говоря о чероки, говорит: «Что значительно способствовало внедрению европейских привычек среди этих индейцев, так это присутствие столь большого числа полукровок. Человек смешанной расы — участвуя, как он это делает, до известной степени в просвещении отца, не оставляя, однако, полностью дикого образа жизни матери — образует естественное связующее звено между цивилизацией и варварством. По мере того как полукровки увеличиваются среди них, мы видим, как дикари меняют свое социальное состояние и меняют свои нравы». (Dem. in Am., т. I, стр. 412.) Г-н де Токвиль заканчивает предсказанием, что чероки и крики, хотя они и являются полукровками, а не, как утверждает г-н Причард, чистыми аборигенами, тем не менее исчезнут перед посягательствами белых.

[87]

«Когда перед ними были разложены четыре карточки, каждая из которых имела номер, произнесенный один раз в связи с ней, они после перестановки частей выберут любую, названную по ее номеру. Они также играют в домино и с таким мастерством, что побеждают двуногих противников, скуля, если противник играет не ту кость, или если им самим не хватает нужной». — «Vest. of Cr.», стр. 236. — Г.

[88]

В тех частях нынешней Франции более полутора миллионов жителей говорят по-немецки. Чистокровные галлы в Ландах еще не выучили французский язык и говорят на своеобразном — вероятно, своем первоначальном — patois.

[89]

За исключением Нормандии.

[90]

См. стр. 183.

[91]

Я не знаю, чтобы кто-либо из писателей когда-либо осмеливался сомневаться в этом факте, кроме г-на Гизо, который отмахивается от него насмешкой. К счастью, насмешка — это не аргумент, хотя она часто имеет больший вес.

[92]

Перевод Хэзлитта, т. I, стр. 21. Нью-Йорк, 1855. — Г.

[93]

Тщательное сравнение взглядов г-на Гизо с теми, что выражены графом Гобино по этому интересному предмету, убедило меня, что различия во мнениях между этими двумя исследователями требовали более тщательного и детального рассмотрения, чем автор счел необходимым. С этой целью я прилагаю дополнительные отрывки из знаменитой «Истории цивилизации в Европе», из которых, я думаю, станет ясно, что немногие из великих истин, включенных в определение цивилизации, ускользнули от проницательности и исследований прославленного писателя, но что, будучи не в состоянии освободиться от идеи единства цивилизации, он неизбежно впал в ошибку, в которой великий метафизик справедливо обвиняет столь многих рассуждающих. «Трудно, — говорит Локк, говоря о злоупотреблении словами, — найти дискурс, написанный на какую-либо тему, особенно полемическую, в котором нельзя было бы заметить, если читать с вниманием, одни и те же слова (и те обычно самые существенные в дискурсе, и на которых вращается аргумент), используемые иногда для одной совокупности простых идей, а иногда для другой... Человек в своих расчетах с другим мог бы с таким же правом сделать знаки чисел обозначающими иногда одну, а иногда другую совокупность единиц (например, этот знак, 3, обозначающим иногда три, иногда четыре, а иногда восемь), как, в своем дискурсе или рассуждении, делать одни и те же слова обозначающими разные совокупности простых идей».

[94]

Г-н Гизо открывает свою первую лекцию, объявляя о своем намерении дать «общий обзор истории европейской цивилизации, ее происхождения, ее прогресса, ее конца, ее характера. Я говорю европейская цивилизация, потому что в цивилизации различных государств Европы очевидно столь поразительное единообразие, что это вполне оправдывает данное название. Цивилизация текла к ним всем из источников столь похожих, она столь связана во всех них — несмотря на большие различия во времени, месте и обстоятельствах — одними и теми же принципами, и она стремится во всех них привести к одним и тем же результатам, что никто не усомнится в существовании цивилизации, по существу европейской».

Здесь, следовательно, г-н Гизо признает одну великую истину, за которую ведется спор в этом томе; он фактически признает тот факт, что могут существовать другие цивилизации, имеющие другие истоки, другой прогресс, другие характеры, другие цели.
«В то же время следует заметить, что эту цивилизацию нельзя найти в — ее историю нельзя собрать из — истории любого отдельного государства Европы. Как бы ни была она похожа по своему общему виду повсюду, ее разнообразие не менее примечательно, и она еще никогда не развивалась полностью ни в одной конкретной стране. Ее характерные черты широко распространены, и мы будем вынуждены искать, по мере необходимости, в Англии, во Франции, в Германии, в Испании элементы ее истории».
Это в точности та идея, которая выражена в моем введении, что в зависимости от характера нации ее цивилизация проявляется различными способами; в одних — совершенством в искусствах, полезных или изящных; в других — развитием политических форм и их практическим применением и т. д. Если бы я тогда хотел поддержать свое мнение великим авторитетом, я бы, безусловно, процитировал г-на Гизо, который несколькими страницами далее говорит:—
«Везде, где внешнее состояние человека расширяется, оживляется и улучшается; везде, где интеллектуальная природа человека выделяется своей энергией, блеском и величием; везде, где встречаются эти признаки, несмотря на самые серьезные несовершенства в социальной системе, там человек провозглашает и приветствует цивилизацию».
«Несмотря на самые серьезные несовершенства в социальной системе», — говорит г-н Гизо, однако в ряде гипотез, процитированных в тексте, в которых он пытается дать негативное определение цивилизации, показывая, чем цивилизация не является, он фактически делает политическую форму критерием цивилизации.
В другом отрывке, опять же, он говорит, что цивилизация «это курс, по которому должно следовать человечество — судьба, которую оно должно осуществить. Нации передавали из века в век что-то своим преемникам, что никогда не теряется, но что растет и продолжается как общий запас, и будет таким образом доведено до конца всех вещей. Что касается меня (продолжает он), я чувствую уверенность, что человеческая природа имеет такую судьбу; что общая цивилизация пронизывает человеческий род; что в каждую эпоху она возрастает; и что, следовательно, существует всеобщая история цивилизации, которую нужно написать».
Для читателя, который сравнивает эти отрывки, должно быть очевидно, что г-н Гизо выражает совершенно отличную идею или совокупность идей в каждом из них.
Во-первых, цивилизация конкретной нации, которая существует «везде, где интеллектуальная природа человека выделяется своей энергией, блеском и величием». Такая цивилизация может процветать, «несмотря на величайшие несовершенства в социальной системе».
Во-вторых, beau-idéal г-на Гизо лучшей, самой совершенной цивилизации, где политические формы обеспечивают величайшее счастье, способствуют самому быстрому — но хорошо регулируемому — прогрессу.
В-третьих, великая система частных цивилизаций, как та, что в Европе, различные элементы которой «связаны одними и теми же принципами и стремятся все привести к одним и тем же общим результатам».
В-четвертых, предполагаемый общий прогресс всего человеческого рода к более высокому состоянию совершенства.
На все эти идеи, при условии, что они не смешиваются одна с другой, я уже дал свое согласие. (См. Введение, стр. 51.) Что касается последней, однако, я бы заметил, что она отнюдь не препятствует вере в интеллектуальное неравенство рас и постоянство этого неравенства. Как в обществе, состоящем из индивидов, все пользуются плодами общего прогресса, хотя не все внесли в него равный вклад, а некоторые вовсе не внесли: так и в том обществе, членами которого мы можем предположить различные ветви человеческой семьи, даже низшие участвуют более или менее в благах интеллектуального труда, к которому они были бы неспособны. Потому что я могу переместиться почти со скоростью птицы из одного места в другое, из этого не следует, что — хотя я пользуюсь гением Уатта — я мог бы изобрести паровую машину или даже что я понимаю принципы, на которых основано это изобретение. — Г.
В. фон Гумбольдт, «Ueber die Kawi-Sprache auf der Insel Java; Einleitung», т. I, стр. 37. Берлин. «Die Civilization ist die Vermenschlichung der Völker in ihren äusseren Einrichtungen und Gebräuchen, und der darauf Bezug habenden inneren Gesinnung».

[95]

Вильгельм фон Гумбольдт. «Die Kultur fügt dieser Veredlung des gesellschaftlichen Zustandes Wissenschaft und Kunst hinzu».

[96]

В. фон Гумбольдт, op. cit., стр. 37: «Wenn wir in unserer Sprache Bildung sagen, so meinen wir damit etwas zugleich Höheres und mehr Innerlicheres, nämlich die Sinnesart, die sich aus der Erkenntniss und dem Gefühle des gesammten geistigen und sittlichen Streben harmonish auf die Empfindung und den Charakter ergiesst».

[97]

Поскольку ничто не может превзойти трудность передачи абстрактной идеи с французского на английский, за исключением передачи той же идеи с немецкого на французский, и как будто все эти процессы должны быть пройдены, идентичность идеи находится под большой угрозой, я счел правильным перевести сразу с оригинального немецкого и поэтому несколько отличаюсь от г-на Гобино, который дает это так: «L'homme formé, c'est-à-dire, l'homme qui, dans sa nature, possède quelque chose de plus haut, de plus intime à la fois, c'est-à-dire, une façon de comprendre qui répand harmonieusement sur la sensibilité et le charactère les impressions qu'elle reçoit de l'activité intellectuelle et morale dans son ensemble». Я приложил большие усилия, чтобы ясно выразить идею г-на фон Гумбольдта, и поэтому расширил слово Sinnesart, которое не имеет точного эквивалента в английском языке. — Пер.

См. стр. 154.

[98]

Г-н Клемм («Allgemeine Culturgeschichte der Menschheit», Лейпциг, 1849) также принимает деление всех рас на две категории, которые он называет соответственно активными и пассивными. У меня не было возможности прочитать его книгу, и я не могу поэтому сказать, похожа ли его идея на мою. Не было бы удивительным, что, следуя по одной и той же дороге, мы оба споткнулись об одну и ту же истину.

[99]

Переводчик здесь позволил себе отклонение от оригинала. Г-н Гобино, чтобы выразить свою идею, заимствует из символизма индусов, где женское начало представлено Пракрити, а мужское — Пурушей, и называет две категории рас соответственно женской и мужской. Но поскольку он «тем самым желает выразить не что иное, как взаимное оплодотворение, не приписывая никакого превосходства ни одной из них», и поскольку идея кажется полностью переданной словами, использованными в переводе, последние были сочтены предпочтительными, как не столь подверженные неверному истолкованию и заблуждению. — Г.

[100]

См. цитату из Де Токвиля по этому же вопросу, стр. 77.

[101]

Одну поразительную деталь в связи с этим фактом г-н Гобино упустил из виду — вероятно, не потому, что она ускользнула от его проницательности, а потому, что он сам является католиком. Везде, где в населении преобладает тевтонский элемент, как в Дании, Швеции, Голландии, Англии, Шотландии, Северной Германии и Соединенных Штатах, господствует протестантизм; там же, где, напротив, германский элемент подчинен, как в некоторых частях Ирландии, в Южной Америке и на юге Европы, католицизм находит неприступную крепость в сердцах людей. Этнографическая карта, составленная с должной тщательностью, обозначила бы границы каждого из этих вероисповеданий в христианском мире. Я не хочу здесь утверждать, что христианская религия доступна лишь определенным расам, поскольку уже решительно высказал свое мнение на этот счет. Я твердо убежден, что католик может быть столь же хорошим и благочестивым христианином, как и член любой другой христианской церкви, но я вижу в этом факте доказательство той ведущей черты германских рас — независимости мышления, которая побуждает их самостоятельно искать истину, даже в религии; исследовать все и ничего не принимать на веру.

[102]

Более того, в поддержку своей позиции я могу сослаться на авторитетное мнение г-на Маколея: «Реформация, — говорит этот выдающийся эссеист и историк, — была национальным, а также моральным восстанием. Это было не только восстание мирян против духовенства, но также восстание великой германской расы против чужеземного господства. Весьма примечательно, что ни одно крупное общество, язык которого не является тевтонским, никогда не становилось протестантским, и что везде, где говорят на языке, происходящем от древнего Рима, по сей день господствует религия современного Рима». (Hist. of England, т. I, стр. 53.) — Г.
Таким образом, Спарта и Афины соответственно стояли во главе олигархической и демократической партий, и попеременное преобладание одной из них часто заливало кровью каждое государство. Тем не менее Спарта и Афины, а также сторонники каждой из них в любом государстве, в равной степени обладали духом свободы и независимости. Фемистокл и Аристид, два великих партийных лидера Афин, соревновались друг с другом в патриотизме.

[103]

Такое единообразие общих взглядов и целей г-н Де Токвиль обнаружил в Соединенных Штатах и справедливо вывел из этого заключение, что «хотя граждане разделены на 24 (31) отдельных суверенитета, они тем не менее составляют единую нацию и образуют общество в большей степени, чем многие народы Европы, живущие под властью одного законодательства и одного монарха». (Т. I, стр. 425.) Это наблюдение, которое европейцы делают в последнюю очередь, поскольку не находят подобного у себя дома; и, в свою очередь, это мешает американцу составить ясное представление о положении дел в Европе, поскольку он полагает, что тамошние споры не затрагивают более глубоких вопросов, чем те, что происходят вокруг него. Во всех фундаментальных принципах все американцы согласны, к какой бы партии они ни принадлежали; определенные общие характеристики присущи им всем, каковы бы ни были различия во вкусах и индивидуальные предпочтения; в Европе это не так — за исключением, пожалуй, Англии, Швеции и Дании. Но я не буду забегать вперед автора. — Г.
Хорошо известно, что как в Греции, так и в Риме воспитание детей из богатых семей очень часто поручалось рабам. Некоторые из величайших философов Древней Греции были крепостными. — Г.

[104]

В Китае нет наследственного дворянства. Сословие мандаринов состоит из тех, кто получил дипломы в великих колледжах, которыми изобилует страна. Указ императора Жэнь-цзуна, правившего с 1023 по 1063 год, регламентировал порядок экзаменов, к которым допускаются все без исключения. Кандидаты проходят проверку не один раз, и принимаются все меры предосторожности для предотвращения мошенничества. Таким образом, сын беднейшего крестьянина может стать мандарином, но, поскольку впоследствии он зависит от императора в получении должности или работы, это достоинство часто имеет лишь небольшую практическую ценность. Тем не менее в истории Китая зафиксировано множество примеров людей, поднявшихся из самых низших слоев до первых государственных постов и даже до императорского достоинства. (См. Pauthier's Histoire de la Chine.) — Г.

[105]

Джон Ф. Дэвис, «Китайцы» (The Chinese). Лондон, 1840, стр. 274. «Три или четыре тома любой обычной работы формата октаво можно приобрести за сумму, эквивалентную двум шиллингам. В рукописном каталоге кантонского книготорговца цена четырех книг Конфуция, включая комментарии, была указана чуть менее чем в полкроны. Дешевизна их обычной литературы объясняется отчасти способом печати, но отчасти также низкой ценой на бумагу».

[106]

Это кантонские цены; во внутренних районах империи книги стоят еще дешевле, даже в пропорции к стоимости денег в Китае. Их классические произведения продаются по пропорционально более низкой цене, чем самый низкопробный мусор нашей литературы. Брошюру или небольшой рассказ можно купить за сапек, около семнадцатой части цента; обычный роман — чуть больше или меньше чем за один цент. — Г.
Существуют определенные правонарушения, наказание за которые отменяется, если виновный способен ясно объяснить природу и цель закона, касающегося их. (См. «Путешествие в Китай» Гюка, т. II, стр. 252.) В том же месте г-н Гюк свидетельствует о правильности утверждения нашего автора. «Меры принимаются, — говорит он, — не только для того, чтобы дать магистратам возможность в совершенстве понимать законы, которые они призваны применять, но и для распространения знаний о них среди народа в целом. Всем лицам, состоящим на государственной службе, предписано сделать кодекс предметом своего особого изучения; и специальное постановление предусматривает, что в определенные периоды все чиновники во всех местностях должны подвергаться экзамену на знание законов своими непосредственными начальниками; и если их ответы неудовлетворительны, они наказываются: высшие чиновники — удержанием месячного жалованья, низшие — сорока ударами бамбуковой палкой». Не следует думать, что г-н Гюк говорит о китайцах в духе панегириста. Любой, кто прочтет эту весьма поучительную и занимательную книгу (ныне доступную английским читателям в переводе), вскоре убедится в обратном. Он редко говорит о них, чтобы хвалить. — Г.

[107]

Там же, стр. 100.

[108]

Читатель вспомнит, что Диоклетиан, сын раба, поднявшийся от рядового солдата до трона властелина мира, в 286 г. н. э. сделал своим соправителем своего друга Максимиана. После шести лет этого совместного правления они взяли двух других партнеров, Галерия и Констанция. Таким образом, империя, хотя номинально и являлась единым государством, в действительности имела четырех верховных правителей. При Константине Великом имперское единство было восстановлено; но после его кончины пурпур снова был разделен между его сыновьями и племянниками. Однако окончательный раздел империи произошел лишь после смерти Феодосия Великого, который в течение шестнадцати лет обладал безраздельной властью.

[109]

Не всем известно, что различные группы населения Франции различаются не только по характеру, но и по внешнему виду. Уроженца южных департаментов легко отличить от уроженца центральных и северных. Средний рост на севере, как говорят, на полтора дюйма больше, чем на юге. Эта разница легко заметна в полках, набранных из тех или иных мест. — Г.

[110]

Многие из этих патуа имеют мало сходства с французским языком: жители Ландов, например, говорят на своем собственном наречии, которое, как я полагаю, имеет совершенно иные корни. По большей части они непонятны тем, кто их не изучал. Более полутора миллионов населения Франции говорят по-немецки или на немецких диалектах. — Г.

[111]

Замечания г-на Гобино применимы с равной, а в некоторых случаях и с большей силой к другим частям Европы, что я имел возможность наблюдать лично. Я всегда считал характер европейского крестьянства самой сложной проблемой социальной системы этих стран. Институты не всегда могут объяснить это. В Германии, например, образование является всеобщим и даже обязательным: я никогда не встречал человека моложе тридцати лет, который не умел бы читать и писать. Тем не менее в каждом месте есть свой местный патуа, от которого ни один сельский житель не отказывается, ибо это было бы сочтено его товарищами невыносимым жеманством. Я слышал, как священники с кафедры использовали местные диалекты, которых только в Германии насчитывается более пятисот, и большинство из них сильно различаются. Вместе со своим патуа сельские жители сохраняют свои местные костюмы, которые по большей части восходят к Средневековью. Но своеобразие их манер, обычаев и образа мышления еще более поразительно. Их суеверия часто бывают самыми мрачными, а в лучшем случае — самого жалкого свойства. Я видел сотни бедных созданий, мужчин и женщин, совершающих паломничество к какому-нибудь далекому святилищу в искупление своих грехов или грехов других людей, которые платят им за то, чтобы они шли вместо них. В эти экспедиции они отправляются большими группами, распевая «Аве» весь день напролет, так что вы можете слышать их большую толпу за много миль. Каждый несет на спине или голове мешок, содержащий весь запас провизии для путешествия, которое обычно длится от одной до двух недель. Ночью они спят в сараях или на стогах сена в полях. Если вы заговорите с ними, то обнаружите, что они пропитаны суевериями, которые являются абсолютно идолопоклонническими. И все же они все умеют читать и писать. Полная изоляция, в которой эти существа живут от мира, несмотря на это знание, совершенно непостижима для американца. Как говорит г-н Гобино о французских крестьянах, они считают себя отдельной расой. Среди них мало или совсем нет недовольства; революционный огонь находит лишь скудное топливо среди этого сельского населения. Но они смотрят на тех, кто правит и издает законы, как на иных существ, созданных специально для этой цели; принципы, регулирующие их частную жизнь, вся сфера их идей — специфичны для них самих. Одним словом, они образуют не класс, а касту, с линиями разграничения, столь же четко определенными, как касты в Индии. Я уже говорил ранее, что это происходит не из-за недостатка образования; и никакого другого объяснения этой тайны найти невозможно. Это не бедность, ибо среди этих сельских жителей есть много состоятельных людей, и в целом они не так бедны, как низшие классы в городах. Законы также не удерживают их в рамках касты. В Германии наследственная аристократия почти устарела. Ряды нынешней аристократии ежедневно пополняются из бюргерских классов. Высшие должности в различных государствах часто занимают люди без титулов или люди с недавно пожалованными титулами. Колледжи и университеты открыты для всех, и большие возможности предоставляются даже самым бедным. Тем не менее эти различия между различными частями населения сохраняются, и, как правило, в тех местностях, которые этнограф описывает как сильно окрашенные нетевтонскими элементами. — Г.

[112]

Кормилица из Тура дала птицу в руки своему маленькому подопечному и учила его выщипывать перья и крылья у бедного существа. Когда родители упрекнули ее за то, что она дает ему этот урок жестокости, она ответила: «C'est pour le rendre fier» (Чтобы сделать его свирепым или гордым). Этот ответ 1847 года находится в строгом соответствии с самыми одобренными максимами воспитания предков этой кормилицы во времена Верцингеторига.

[113]

Несколько лет назад в очень маленьком и очень глухом приходе французской Бретани, той части бывшей провинции, которую настоящие бритты называли pays Gallais, или Галльская земля, должны были выбрать церковного старосту. Избиратели, которые все были крестьянами, совещались два дня, не будучи в состоянии прийти к согласию относительно выбора, потому что кандидат, очень честный, состоятельный и глубоко уважаемый человек и хороший христианин, был «чужеземцем». Теперь этот «чужеземец» родился в этой местности, и его отец жил там до него и тоже родился там, но вспомнили, что его дед, который умер много лет назад и которого никто в собрании не знал, приехал откуда-то еще.

[114]

Это не преувеличение, как знает каждый, кто знаком с французской историей. В великой революции прошлого века крестьянство Франции не проявляло интереса и не принимало участия. В Вандее, правда, они сражались, и сражались храбро, за древние формы, своего короля и своих феодальных господ. Везде в других местах сельские районы оставались в полном апатичном состоянии. Революции с тех пор решались в Париже. Мятежи (émeutes) редко выходили за пределы стен крупных городов. Хорошо известно, что во многих сельских районах крестьяне не слышали об изгнании династии Бурбонов до тех пор, пока не прошли годы, и даже тогда не имели представления о характере перемен. Бурбон, Орлеан, Республика — для них это слова, не имеющие определенного смысла. Единственное имя, которое может вывести их из апатии, — это «Наполеон». При этом звуке галльское сердце трепещет от энтузиазма и жажды славы. Отсюда беспрецедентный успех, с которым нынешний император апеллировал к всеобщему избирательному праву. — Г.

[115]

Не все осознают, насколько мы обязаны восточным цивилизациям нашей более легкой и изящной литературой. Наши первые художественные произведения были переводами или пересказами восточных сказок, завезенных в Западную Европу возвращавшимися крестоносцами. Песни трубадуров, многотомные романы Средневековья — эти громоздкие прародители современных романов — все происходили из этого источника. Работы Данте, Тассо, Ариосто, Боккаччо, а если ближе к дому, Чосера и Спенсера, являются неоспоримыми доказательствами этого факта. Даже сам Мильтон черпал из неисчерпаемых запасов восточных легенд и романов. Наши сказки и почти вся наша самая изящная лирическая поэзия, которая не заимствована у греков, имеют персидское происхождение. Почти каждый популярный поэт Англии и континента взывал к восточной музе, и никто не делал это более успешно, чем Саути и Мур. Было бы бесполезно упоминать об огромной популярности признанных версий восточной литературы, таких как «Тысяча и одна ночь», апологи, аллегории и т. д. То, чем мы не обязаны Востоку, мы взяли у греков. Даже по сей день греческая мифология является безотказным ресурсом для поэта-лирика, и настолько привычными стали для нас эти изящные образы, что мы вводим их, часто неуместно (mal-à-propos), даже в нашу разговорную речь.

[116]

В метафизике мы также, по общему признанию, сделали не больше, чем возродили труды греков. — Г.
М. Флуранс, «Похвала Блуменбаху» (Eloge de Blumenbach), Mémoires de l'Académie des Sciences. Париж, 1847, стр. XIII. Этот ученый (savant) справедливо протестует против такого метода.

[117]

Описанием типов в этой и других частях данной главы я обязан

[118]

М. Уильяму Лоуренсу, «Лекции по естественной истории человека» (Lect. on the Nat. Hist. of Man). Лондон, 1844. Но особенно ученому
Джеймсу Коулзу Причарду, «Естественная история человека» (Nat. Hist. of Man). Лондон, 1848.
Причард, указ. соч., стр. 129.

[119]

Невозможно составить представление о едва человеческом облике этих существ без помощи наглядных изображений. В «Естественной истории человека» Причарда можно найти иллюстрацию (№ 23, стр. 355) из атласа М. д'Юрвиля, которая может помочь читателю получить представление о предельном уродстве, на которое способен человеческий облик. Я не могу не верить, что приведенный там рисунок значительно преувеличен, но при всех должных поправках в этом отношении останется достаточно безобразия, чтобы заставить нас почти стыдиться признать этих существ принадлежащими к нашему роду. — Г.

[120]

Указ. соч., стр. 111.

[121]

Следует заметить, что Причард и Кампер, а далее и Блуменбах, используют здесь слово «нация» как синоним «расы». См. мое введение, стр. 65. — Г.

[122]

Причард, указ. соч., стр. 115.

[123]

Указ. соч., стр. 117.

[124]

Карус, «О неравных способностях» (Ueber ungleiche Befähigung) и т. д., стр. 19.

[125]

Указ. соч., стр. 20.

[126]

Поскольку г-н Гобино принял факты, представленные д-ром Мортоном, из вторых рук и, кроме того, не имел перед собой более поздних таблиц и более зрелых выводов д-ра Мортона, д-р Нотт предоставил краткое изложение результатов, к которым пришел ученый-краниолог, как они были опубликованы им самим в 1849 году. Это резюме и ценные комментарии самого д-ра Нотта можно найти в Приложении под буквой А. — Г.

[127]

Боюсь, что наш автор здесь впал в ошибку, которую опровергают его собственные факты и которая до сих пор повсеместно принимается без проверки, а именно: что культура может изменить форму или размер головы как у отдельных лиц, так и у рас; мнение, в поддержку которого невозможно привести никаких фактов. Головы варварских рас Европы были точно такими же, как у цивилизованной Европы в наши дни; это доказано раскопанными черепами древних рас и другими фактами. Мы также не видим вокруг себя среди необразованных людей голов, уступающих по форме и размеру головам более привилегированных классов. Неужели кто-то утверждает, что дворянство Англии, которое веками было образованным классом, имеет большие головы или больше интеллекта, чем простолюдины? Напротив, не проистекает ли большая часть талантов Англии из плебейских рядов? Везде, где цивилизация приносилась населению белой расы, они принимали ее сразу — их головы не нуждались в развитии. Там же, где, напротив, ее приносили неграм, монголам и индейцам, они отвергали ее. Египтяне и индусы имеют маленькие головы, но мы мало знаем о ранней истории их цивилизации. Египетские памятники доказывают, что ранние люди и язык Египта были сильно пропитаны семитскими элементами. Лэтэм показал, что санскритский язык был принесен из Европы в Индию, и, вероятно, вместе с ним и цивилизация.

[128]

Я двадцать лет тщетно искал доказательства того, что культура может увеличить мозг, в то время как она расширяет разум. Голова мальчика в двенадцать лет такая же большая, какой она будет всегда. — Н.
Карус, указ. соч., стр. 12.

[129]

Существуют некоторые очень незначительные признаки, которые тем не менее весьма характерны. К их числу я бы отнес определенное увеличение с каждой стороны нижней губы, которое встречается у англичан и немцев. Я нахожу это указание на германское происхождение на нескольких картинах фламандской школы, на «Мадонне» Рубенса в Дрезденской галерее, на «Сатирах» и «Нимфах» той же коллекции, на «Лютнисте» Мириса и т. д. Никакой краниоскопический метод не смог бы охватить такие детали, которые, однако, не лишены значения при великом смешении рас, которое представляет собой Европа.

[130]

Причард, указ. соч., стр. 329.

[131]

Иов Лудольф, чьи возможности для наблюдения должны были быть очень ограниченными по сравнению с теми, которыми мы обладаем в наши дни, тем не менее борется очень убедительным языком и с аргументами — по крайней мере, что касается негра — неопровержимыми, против мнения, принятого здесь г-ном Причардом. Я не могу удержаться от того, чтобы не процитировать его здесь, не ради какой-либо новизны, содержащейся в его аргументах, а чтобы показать их древность: «De nigredine Æthiopum hic agere nostri non est instituti, plerique ardoribus solis atquæ zonæ torridæ id tribuant. Verum etiam intra solis orbitam populi dantur, si non plane albi, saltem non prorsus nigri. Multi extra utrumque tropicum a media mundi linea longius absunt quam Persæ aut Syri, veluti pramontorii Bonæ Spei habitantes, et tamen iste sunt nigerrimi. Si Africæ tantum et Chami posteris id inspectari velis, Malabares et Ceilonii aliique remotiores Asiæ populi æque nigri excipiendi erunt. Quod si causam ad cœli solique naturam referas, non homines albi in illis regionibus renascentes non nigrescunt? Aut qui ad occultas qualitates confugiunt, melius fecerint si sese nescire fateantur». — Jobus Ludolfus, Commentarium ad Historiam Æthiopicam, fol. Norimb. стр. 56.

[132]

Причард, указ. соч., стр. 124.

[133]

Причард, указ. соч., стр. 433.

[134]

Ни швейцарцы, ни тирольцы, ни горцы Шотландии, ни славяне Балкан, ни племена Гималаев, ни какие-либо другие горцы не представляют собой чудовищного облика кечуа.

[135]

Выдающийся микроскопист, д-р Питер А. Браун из Филадельфии, опубликовал самые подробные наблюдения за волосами из всех авторов, которых я встречал; и он утверждает, что волосяной покров негра — это шерсть, а не волосы. Он зашел так далеко, что стал различать ведущие расы людей по направлению, форме и структуре волос. Читателю рекомендуется обратиться к его работам за множеством весьма любопытных, новых и ценных сведений. — Н.

[136]

Тем из наших читателей, у кого может не быть желания или возможности ознакомиться с работой г-на Брауна, возможно, будет небезынтересен следующий краткий и превосходный синопсис его взглядов, который я заимствую из «Введения» д-ра Ниланда к «Естественной истории человека» Гамильтона Смита: «При микроскопическом исследовании существуют три преобладающие формы поперечного сечения волокна, а именно: цилиндрическая, овальная и эксцентрически эллиптическая. Существуют также три направления, в которых оно пронзает эпидермис. Прямые и гладкие, струящиеся или вьющиеся, и курчавые или пушистые волосы различаются соответственно по углу, который волокно образует с кожей при выходе из нее. Цилиндрический и овальный волос имеет косой угол наклона. Эксцентрически эллиптический пронзает эпидермис под прямым углом и лежит перпендикулярно в дерме. Волос белого человека овальный; волос чокто и некоторых других американских индейцев — цилиндрический; волос негра — эксцентрически эллиптический или плоский. Волос белого человека имеет, помимо коры и промежуточных волокон, центральный канал, который содержит красящее вещество, если оно присутствует. Волосяной покров негра не имеет центрального канала, и красящее вещество распределено, если оно присутствует, либо по всей коре, либо по промежуточным волокнам. Волосы, согласно этим наблюдениям, более сложны по своей структуре, чем шерсть. В волосах обволакивающие чешуйки сравнительно немногочисленны, с гладкими поверхностями, закругленными на концах и плотно охватывающими стержень. В шерсти они многочисленны, грубы, остроконечны и выступают из стержня. Следовательно, волосы белого человека не сваливаются, а волосы негра — сваливаются. В этом отношении, таким образом, они приближаются к настоящей шерсти» — стр. 88, 89. — Г.
Полный ответ на это возражение можно найти в нашем Приложении под буквой B. — Н.

[137]

Аргументы, которые можно вывести из языка Священного Писания в пользу множественности происхождения, см. в Приложении C. — Г.

[138]

Среди прочих, Фредерик Кювье, Annales du Muséum, т. XI, стр. 458.

[139]

Читателя поразит замечательная иллюстрация истинности этого замечания, которую дает вид лошадиных. Огромную разницу между быстрым скакуном, который вызывает энтузиазм у восхищенных толп, и обычной клячей не нужно указывать, и столь же хорошо известно, что любой из них, если порода сохраняется в чистоте, будет передавать свои отличительные качества бесчисленному потомству. — Г.

[140]

Свободный мулат, получивший очень хорошее образование во Франции, однажды всерьез взялся доказать мне, что земной облик Спасителя сочетал в себе характеристики белой и черной рас; другими словами, был обликом полукровки. Аргументы, которыми он подкреплял эту необычную гипотезу, были почерпнуты как из теологии, так и из библейской этнологии и были удивительно правдоподобными и изобретательными. Я убежден, что если бы можно было собрать подлинное мнение цветных христиан по этому вопросу, то подавляющее большинство согласилось бы с моим собеседником. — Г.

[141]

Наш автор здесь свидетельствует о недостатке критического изучения рас — сходства, которые он проследил, не существуют. Нет ни одного типа в Африке к югу от экватора или среди аборигенов Америки, который имел бы хоть какое-то сходство с какой-либо расой в Европе или Азии. — Н.

[142]

Мюллер, «Руководство по физиологии человека» (Handbuch der Physiologie des Menschen), т. II, стр. 639.

[143]

Причард, указ. соч., стр. 484, 485.

[144]

Исключение, однако, должно быть сделано в случае Шекспира, когда он писал на итальянском холсте. В «Ромео и Джульетте» Капулетти говорит:

[145]

На что Парис отвечает:

"My child is yet a stranger in the world,

She hath not seen the change of fourteen years;

Let two more summers wither in their pride,

Ere we may think her ripe to be a bride."

Согласно М. Крапффу, протестантскому священнику в Восточной Африке, среди ванико оба пола вступают в брак в возрасте двенадцати лет. (Zeitschrift der deutschen morgenländischen Gesellschaft, т. III, стр. 317.) В Парагвае иезуиты установили обычай, который существует и по сей день, женить своих неофитов: девочек в возрасте десяти лет, мальчиков — тринадцати. В этой стране нередко можно встретить вдовцов и вдов одиннадцати и двенадцати лет. (А. д'Орбиньи, «Американский человек» (L'Homme Américain), т. I, стр. 40.) В Южной Бразилии женщины выходят замуж в возрасте десяти и одиннадцати лет. Менструация там также начинается в очень раннем возрасте и прекращается столь же рано. (Марциус и Спикс, «Путешествие по Бразилии» (Reise in Brasilien), т. I, стр. 382.) Я мог бы бесконечно увеличивать число подобных цитат.

"Younger than she are happy mothers made."

[146]

Причард, указ. соч., стр. 486.

[147]

Ботта, «Памятники Ниневии» (Monumens de Ninive). Париж, 1850.

[148]

Edinburgh Review, «Этнология, или наука о расах», октябрь 1844 г., стр. 144, et passim. «Вероятно, нет доказательств изначального разнообразия рас, на которые полагаются столь же повсеместно и без колебаний, как на те, что получены из цвета кожи и характера волос; ... но они, как мы полагаем, не выдержат проверки серьезным исследованием.... Среди кабилов Алжира и Туниса, туарегов Сахары, шельхов или горцев Южного Марокко и других народов той же расы существуют весьма значительные различия в цвете лица». (стр. 448.)

[149]

Там же, loc. cit., стр. 453. «Сингалы, по описанию д-ра Дэви, варьируются по цвету от светло-коричневого до черного; преобладающий цвет их волос и глаз — черный, но карие глаза и коричневые волосы встречаются не очень редко; серые глаза и рыжие волосы встречаются изредка, хотя и редко, а иногда светло-голубые или красные глаза и льняные волосы альбиноса».

[150]

Там же, loc. cit. «Самоеды, тунгусы и другие народы, живущие на берегах Ледовитого моря, имеют грязно-коричневый или смуглый цвет лица».

[151]

Edinburgh Review, стр. 439.

[152]

Хаммер, «История Османской империи» (Geschichte des Osmanischen Reiches), т. I, стр. 2.

[153]

Риттер, «География Азии» (Erdkunde Asien), т. I, стр. 433, et passim, стр. 1115 и т. д. Лассен, Zeitschrift für die Kunde des Morgenlandes, т. II, стр. 65. Бенфей, «Энциклопедия» (Encyclopædie), под ред. Эрша и Грубера, «Индия» (Indien), стр. 12. Александр фон Гумбольдт, говоря об этом факте, называет его одним из самых важных открытий нашего времени. (Asie Centrale, т. II, стр. 649.) Что касается его значения для исторической науки, то ничего не может быть более верным.

[154]

Нуширван, чье правление приходится на первую половину шестого века нашей эры, женился на Шаруз, дочери хакана турок. Она была самой красивой женщиной своего времени. (Ханеберг, Zeitschr. f. d. K. des Morgenl., т. I, стр. 187.) Это отнюдь не единичный случай; «Шахнаме» предоставляет множество подобных примеров.

[155]

Скифы, хотя и приняли язык арийских классов, были, тем не менее, монгольской нацией; поэтому не было бы ничего удивительного, если бы оргузы были арийской нацией, хотя и говорили на финском диалекте. Эта гипотеза удивительно подтверждается отрывком из записок путешественника Рубрука, который был отправлен Святым Людовиком в качестве посла к государю монголов. «Я был поражен, — говорит достойный монах, — сходством принца с покойным М. Джоном де Бомоном, чей цвет лица был таким же свежим и румяным». Александр фон Гумбольдт, справедливо заинтересованный этим замечанием, добавляет: «Это физиогномическое наблюдение приобретает важность, если вспомнить, что монарх, о котором здесь идет речь, принадлежал к семье Чингиза, которые были действительно турецкого, а не монгольского происхождения». И, следуя этому следу, великий ученый (savant) находит еще один подтверждающий факт: «Отсутствие монгольских черт, — говорит он, — поражает нас также на портретах, которыми мы обладаем, Бабуридов, завоевателей Индии». (Asie Centrale, т. I, стр. 248 и примечание.)

[156]

Видно, что г-н Гобино расходится в дате, которую он дает для учреждения янычар, со всеми другими европейскими писателями, которые единодушно приписывают создание этого корпуса Мураду I, третьему принцу линии Османа. Эта ошибка, в которую впал даже Гиббон, возникла у Кантемира: но единодушное свидетельство каждого турецкого историка относит эпоху их формирования и освящения дервишем Хаджи-Бекташем к правлению Орхана, отца Мурада, который в 1328 году зачислил корпус христианских юношей в качестве солдат под этим именем (что означает «новые регулярные войска») по совету своего кузена Чендерли, которому приписываются мудрые и простые правила младенствующей империи. Их число поначалу составляло всего тысячу; но оно было значительно увеличено, когда Мурад в 1361 году ассигновал на эту службу указом «имперскую пятую часть» европейских пленников, взятых на войне, — мера, которая обычно смешивается с первым набором корпуса. К моменту вступления на престол Сулеймана Великолепного их эффективная численность достигла 40 000; а при Мухаммеде IV, в середине семнадцатого века, это число было более чем удвоено. Но хотя первоначальный состав янычар описывается каждым писателем, который о них писал, не так часто замечалось, что более двух с половиной веков ни один коренной турок не допускался в их ряды, которые пополнялись, подобно рядам мамлюков, исключительно постоянным притоком христианских рабов, поначалу пленников нежного возраста, взятых на войне, а впоследствии, когда этот источник оказался недостаточным для возросшего спроса, ежегодным набором среди детей низших слоев христиан по всей империи — ужасный налог, часто упоминаемый Бусбеком, и который окончательно прекратился лишь при правлении Мухаммеда IV.

[157]

В более поздний период, когда крымские татары стали вассалами Порты, ежегодные набеги свирепой конницы этого народа на южные провинции России сыграли главную роль в пополнении этого питомника солдат; и Флетчер, бывший послом королевы Елизаветы при Иване Грозном, описывает в своем причудливом стиле метод, применявшийся при этих грабежах: «Главная добыча, которую ищут татары во всех своих войнах, — это захват множества пленников, особенно маленьких мальчиков и девочек, которых они продают туркам или другим своим соседям. Для этой цели они берут с собой большие корзины, сделанные наподобие пекарских, чтобы нести их бережно; и если кто-либо из них случается, что устанет или заболеет в пути, они разбивают его о землю или о какое-нибудь дерево и так оставляют его мертвым». (Purchas's Pilgrims, том iii, стр. 441.)
Мальчики, добытые таким образом из различных мест, собирались в Константинополе, где после общего осмотра те, чьи личные достоинства или признаки выдающегося таланта выделяли их из толпы, отбирались в качестве пажей сераля или мамлюков в дома пашей и других офицеров, откуда в свое время они продвигались к военным должностям или другим назначениям: но остальное множество отдавалось по отдельности на попечение крестьян или ремесленников турецкой расы, главным образом в Анатолии, которыми они воспитывались, пока не приближались к возрасту возмужания, в догматах мусульманской веры и приучались ко всем лишениям и трудам суровой и тяжелой жизни. После этого сурового испытания их снова переводили в столицу и зачисляли в различные оды или полки; и здесь начиналось их военное образование. — Г.
Erdkunde, Asien, том i, стр. 448.

[158]

Ethnology и др., стр. 439: «Венгерское дворянство... историческими и филологическими данными доказано, что оно было ветвью великого североазиатского племени, тесно связанного кровным родством с глупыми и слабыми остяками и неукротимым лапландцем».

[159]

Святой Стефан правил около 1000 года, почти через полтора столетия после первого вторжения мадьяр под предводительством Арпада и Зулты. Он ввел христианство среди своего народа, за что был канонизирован и ныне является святым покровителем своей нации. Возможно, широкому кругу наших читателей неизвестно, что мадьяры, хотя они проживают в Венгрии уже почти тысячу лет, за немногими исключениями, никогда не занимались обработкой земли. Земледелие по сей день остается почти исключительно в руках коренного (словацкого или славянского) населения. Богатство мадьяра заключается в его стадах, или, если он владеет землей, ее обрабатывают для него словаки. Удивительный феномен, что эти две расы, хотя и исповедуют одну и ту же религию, остались почти полностью несмешанными, и каждая до сих пор сохраняет свой собственный язык. — Г.

[160]

Essai Historique sur l'Origine des Hongrois. Париж, 1844.

[161]

По-видимому, мы будем вынуждены впредь значительно изменить наши общепринятые мнения относительно народов Центральной Азии. Теперь уже нельзя сомневаться в том, что многие из этих популяций содержат весьма значительную примесь белой крови, факт, о котором наши предшественники в изучении истории не имели ни малейшего представления. Александр фон Гумбольдт делает очень важное замечание по этому поводу, говоря о киргиз-кайсаках, упомянутых Менандром Византийским и Константином Багрянородным; и он убедительно показывает, что киргизская (χερχις) наложница, о которой первый писатель говорит как о подарке турецкого вождя Дитхубула Земарху, послу Юстиниана II в 569 г. н. э., была девушкой смешанной крови — частично белой. Она является точным двойником тех прекрасных турецких девушек, чьи прелести так восхваляются персидскими писателями и которые, как и она, не принадлежали к монгольской расе. (См. Asie Centrale, том i, стр. 237, et passim, и том ii, стр. 130, 131.)

[162]

Шафарик, Slawische Alterthümer, том i, стр. 279, et passim.

[163]

Ог. Тьерри, Histoire de la Conquête de l'Angleterre. Париж, 1846, том i, стр. 155.

[164]

В своем вводном примечании к главам VIII и IX (см. стр. 244) я упомянул примечательный пример постоянства характеристик даже в ветвях одной и той же расы. Столь же, если не более яркая иллюстрация этого факта приведена Алексом фон Гумбольдтом.

[165]

Хорошо известно, что Испания содержит население, состоящее из весьма несхожих этнических элементов, и что жители ее различных провинций существенно различаются не только по физическому облику, но еще больше по ментальным характеристикам. Как и во всех вновь заселенных странах, иммигранты из одной и той же местности склонны выбирать одно и то же место, обширные испанские владения на этом континенте были колонизированы, каждое соответственно, какой-либо определенной провинцией метрополии. Так, бискайцы заселили Мексику; андалузцы и уроженцы Канарских островов — Венесуэлу; каталонцы — Буэнос-Айрес; кастильцы — Перу и т. д. Хотя прошли столетия с момента этих первоначальных поселений, и хотя характер испанских американцев должен был по-разному видоизменяться физической природой их новых домов, будь то вблизи побережий, или в горнодобывающих районах, или на изолированных плоскогорьях, или в плодородных долинах; несмотря на все это, великий путешественник и опытный наблюдатель до сих пор ясно распознает в характере различных популяций Южной Америки отличительные особенности первоначальных поселенцев. Говорит он: «Андалузцы и канарцы Венесуэлы, горцы и бискайцы Мексики, каталонцы Буэнос-Айреса проявляют значительные различия в своей склонности к земледелию, к механическим искусствам, к торговле и ко всем объектам, связанным с интеллектуальным развитием. Каждая из этих рас сохранила, как в новом, так и в старом свете, оттенки, составляющие ее национальную физиономию; свою суровость или мягкость характера; свою свободу от низменных чувств или чрезмерную любовь к наживе; свое социальное гостеприимство или вкус к уединению... В жителях Каракаса, Санта-Фе, Кито и Буэнос-Айреса мы до сих пор узнаем черты, присущие расе первых поселенцев». — Personal Narrative, англ. пер., том i, стр. 395. — Г.
Я уже упоминал классификацию, принятую г-ном Лэтэмом, великим этнографом, которая, хотя и отличается в обозначениях, в точности подобна классификации г-на Гобино. Гамильтон Смит также приходит к выводу, что, «поскольку существуют только три разновидности, которые достигают типичного стандарта, мы имеем в них основание того, что это число является исключительно аборигенным». Поэтому он делит человеческие расы на три класса, которые он называет «типичными формами» и которые почти соответствуют «первичным разновидностям» г-на Гобино и г-на Лэтэма. Но, несмотря на этот вес авторитетов против меня, я не могу полностью согласиться с правильностью этой классификации. Меньше возражений, как мне кажется, вызывает та, что предложена Ван Амрингом, которую я рекомендую вниманию читателя и, хотя, возможно, это неуместно в простой сноске, привожу полностью. Следует помнить, что автор этой системы, хотя он использует слово «вид» для различения различных групп, является одним из сторонников единства происхождения. (Слова «яфетический» и «семитский» также используются в смысле, несколько отличном от того, который придал им общепринятый обиход.)

[166]

СЕМИТСКИЙ ВИД.

Психический или духовный характер, а именно: — Все физические атрибуты развиты гармонично. — Воинственны, но не жестоки и не разрушительны.

Темперамент. — Энергичный.

Физический характер, а именно: — Высокая степень чувствительности; светлый цвет лица; обильные, мягкие, струящиеся волосы, часто вьющиеся или волнистые; густая борода; маленькое, овальное, перпендикулярное лицо с очень отчетливыми чертами; расширенный лоб; большой и высокий череп; узкий возвышенный нос, отличный от других черт; маленький рот и тонкие губы; подбородок круглый, полный и несколько выступающий, обычно на одном уровне с губами.

РАЗНОВИДНОСТИ.

Израильтяне, греки, римляне, тевтонцы, славяне, кельты и т. д., и многие подразновидности.

ЯФЕТИЧЕСКИЙ ВИД.

Психический или духовный характер, а именно: Атрибуты развиты неравномерно. Умеренно ментальные — оригинальные, изобретательные, но не спекулятивные. Не воинственные, но разрушительные.

Темперамент. — Пассивный.

Физический характер, а именно: — Средняя чувствительность; оливково-желтый цвет лица; волосы редкие, жесткие и черные; небольшая борода или ее отсутствие; широкое, уплощенное и треугольное лицо; высокий, пирамидальный и квадратный череп; лоб маленький и низкий; широкий и маленький нос, особенно широкий у основания; линейные и высоко изогнутые брови; очень косые глаза, широкие, неправильные и полузакрытые, верхнее веко немного выступает за нижнее; толстые губы.

РАЗНОВИДНОСТИ.

Китайцы, монголы, японцы, индейцы чин и т. д., и, вероятно, эскимосы, тольтеки, ацтеки, перуанцы.

ИШМАЭЛИТСКИЙ ВИД.

Психический или духовный характер, а именно: — Атрибуты в целом развиты одинаково. Умеренно ментальные; не оригинальные или изобретательные, но спекулятивные; кочующие, хищные, мстительные и чувственные. Воинственные и крайне разрушительные.

Темперамент. — Черствый.

Физический характер. — Чувствительность ниже средней; темная кожа, более или менее красная или с медным оттенком; волосы черные, прямые и сильные; лицо широкое, непосредственно под глазами; высокие скулы; нос выступающий и отчетливый, особенно в профиль; рот и подбородок европейские.

РАЗНОВИДНОСТИ.

Большинство татарских и арабских племен, а также все американские индейцы, если не исключать тех, что упомянуты во втором виде.

ХАНААНСКИЙ ВИД.

Психический или духовный характер, а именно: — Атрибуты одинаково неразвиты. Низко ментальные; не оригинальные, не изобретательные и не спекулятивные; кочующие, мстительные, хищные и крайне чувственные; воинственные и разрушительные.

Темперамент. — Вялый.

Физический характер. — Вялая чувствительность, приближающаяся к оцепенению; темная или черная кожа; волосы черные, обычно курчавые; череп сжат по бокам, узкий у лба, который наклонен назад; скулы очень выступающие; челюсти выступающие; зубы косые, а подбородок скошенный, образующий мордообразный профиль; нос широкий, плоский и сливающийся с лицом; глаза выпуклые; губы толстые.

РАЗНОВИДНОСТИ.

Негры Центральной Африки, готтентоты, кафры, австралазийские негры и т. д.; и, вероятно, малайцы и т. д.

Nat. Hist. of Man, стр. 73, et passim.

Если читатель внимательно изучит психические характеристики этих групп, как они даны в приведенном выше отрывке, он обнаружит, что они лучше согласуются со всеми теориями г-на Гобино, чем классификация самого г-на Гобино. — Г.

Вероятно, это опечатка, из-за которой г-н Флуранс (Éloge de Blumenbach, стр. 11) говорит, что полинезийская раса была «смесью двух других, кавказской и монгольской». Черная и монгольская — это, несомненно, то, что хотел сказать ученый академик.

[167]

Это может быть так в наших глазах. Нам естественно считать наиболее приятными на вид тех, кто ближе всего напоминает наш собственный тип. Но если бы африканец составил сравнительную шкалу красоты, не поставил бы он свою собственную расу выше всех и не заявил бы, что «все расы поднимаются по шкале красоты пропорционально совершенству развития» африканских черт? Я думаю, это чрезвычайно вероятно — более того, положительно верно.

[168]

Г-н Гамильтон Смит занимает ту же сторону, что и автор. «Это ошибочное мнение, — говорит он, — полагать, что стандартный контур красоты и формы существенно различается в какой-либо стране. Мода может иметь влияние, возводя определенные уродства в ранг совершенства, как в Пекине, так и в Париже, но это неизменно оправдания, которые национальная гордость предлагает для своих собственных дефектов. Юная красавица из Кантона была бы красивой (?) в Лондоне» и т. д.
Г-н Ван Амринг, напротив, после тщательного изучения фактов, выявленных путешественниками и другими исследователями, приходит к выводу, что «стандарт красоты у различных видов (см. стр. 371, примечание) человека совершенно различен, физически, морально и интеллектуально. Следовательно, вкус к личной красоте у каждого вида несовместим с восприятием половой красоты вне вида». (Op. cit., стр. 656.) «Различие вкуса к половой красоте у различных рас людей — это великий естественный закон, который сыграл роль в их разделении и сохранении их различий более эффективно, чем горы, пустыни или океаны. Это разделение было полным на протяжении всего исторического периода и продолжает оставаться сейчас таким же широким, как оно есть или было у любого отдельного вида животных. Почему это было так? Действовала ли предвзятость четыре тысячи лет назад точно так же, как сейчас? Если нет, то как расы разделились на отдельные массы в самый ранний известный период и, добровольно или силой, заняли отдельные географические места обитания?» (Ibid., стр. 41 и 42.) — Г.
Это неравенство не становится менее значительным или менее постоянным, если мы предположим, что каждый тип имеет свой собственный стандарт. Более того, если последнее верно, это признак более радикального различия между расами. — Г.

[169]

Об аборигенах Америки см. Марциус и Спикс, Reise in Brasilien, том i, стр. 259; о неграх — Прунер, Der Neger, eine aphoristische Skizze aus der medicinischen Topographie von Cairo. Относительно превосходства в мышечной силе над всеми другими расами см. Карус, Ueber ungl. Bef., стр. 84.

[170]

Поскольку мы сейчас находим китайцев по-видимому стационарными, многие люди бездумно заключают, что они всегда были такими; что предполагало бы, что китайцы были помещены на землю со способностью делать фарфор, порох, бумагу и т. д., примерно так же, как пчелы делают свои соты. Но в анналах Китайской империи дата многих их главных изобретений четко записана. Был долгий период энергичной интеллектуальной активности среди этого своеобразного народа, период, в течение которого писались хорошие книги и делались остроумные изобретения в быстрой последовательности. Этот период закончился, но китайцы от этого не стали стационарными. Они регрессируют. Ни один китайский мастер не может теперь сделать фарфор, равный фарфору прежних веков, который, следовательно, имеет непомерную цену как объект искусства. Секрет многих их искусств был утерян, практика всех постепенно ухудшается. Ни одной книги, заслуживающей внимания, не было написано за эти сотни лет в той великой империи. Отсюда их страстная привязанность ко всему старому, что не является, как принято считать, причиной их стагнации: это признак интеллектуального упадка и тормоз, который предотвращает еще более быстрое падение. Всякий раз, когда нация начинает экстравагантно ценить произведения предшествующих веков, это признание того, что она больше не может сравниться с ними: она начала регрессировать. Но сам регресс — это доказательство того, что когда-то было противоположное движение.

[171]

Страшные сцены крови, которые наблюдало начало нашего века, переполнили госпитали ранеными и умирающими. Профессиональные медсестры могли оказать мало помощи после таких битв, как при Йене, Эйлау, Фельдбахе или Лейпциге. Именно тогда в Северной Германии тысячи дам из первых семей пожертвовали своим здоровьем, а во многих случаях и своими жизнями, ради христианского долга милосердия. Многие благородные дома до сих пор оплакивают потерю какой-нибудь прекрасной матроны или девы, ставшей жертвой своего самопожертвования. В недавней войне между Данией и Пруссией датские дамы проявили такое же рвение. Скутари также будут помнить в грядущие века как памятник того, что могут сделать женщины нашей расы. Но зачем возвращаться к прошлому и к далеким сценам? Разве у нас нет ежедневных доказательств вокруг нас, что героические добродетели прошлых веков все еще живут в наших?

[172]

Слово «критика» здесь было использовано переводчиком в смысле, несколько необычном для английского языка, где оно обычно означает «искусство суждения о литературных или художественных произведениях». В более широком смысле оно означает искусство различения истины и ошибки, или, возможно, скорее, вероятного и невероятного. В этом смысле слово часто используется континентальными метафизиками, а также, хотя и реже, английскими писателями. Поскольку определение полностью соответствует этимологии, я решил оставить приведенный выше отрывок как есть. — Г.

[173]

Следует помнить, что г-н Гобино говорит о Европе. — Г.

[174]

Термин «радикал» используется на европейском континенте для обозначения той партии, которая желает тщательной, бескомпромиссной реформы: вырывания зла с корнем. — Г.

[175]

Принципы управления, примененные на практике при формировании нашей Конституции, г-н Гобино считает идентичными тем, что были заложены в начале каждого общества, основанного германской расой. В своих последующих томах он упоминает несколько аналогов. — Г.

[176]

М. Ж. Моль, Rapport Annuel à la Société Asiatique, 1851, стр. 92: «Индийская книжная торговля местными произведениями чрезвычайно оживлена и состоит из множества работ, о которых никогда не слышали в Европе и которые никогда не попадают в библиотеку европейца даже в Индии. Г-н Спрингер утверждает в письме, что в одном только городе Лакхнау существует тринадцать литографических заведений, исключительно занятых размножением книг для школ, и он приводит список значительной длины книг, ни одна из которых, вероятно, никогда не достигала Европы. То же самое происходит в Дели, Агре, Канпуре, Аллахабаде и других городах».

[177]

Сиамцы, вероятно, являются наиболее морально опустившимся народом на земле. Они принадлежат к самым отдаленным окраинам индокитайской цивилизации; однако среди них каждый умеет читать и писать. (Риттер, Erdkunde, Asien, том iii, стр. 1152.)

[178]

Ни один индивид не может охватить весь круг человеческих знаний: ни одна цивилизация не может включить в себя сразу все улучшения, возможные для человечества. — Г.

[179]

Слово «араб» здесь используется вместо более распространенного, но менее правильного термина «сарацин», который был общим названием, присвоенным первым распространителям ислама греками и латинянами. Арабская цивилизация достигла своей кульминационной точки примерно во время правления Харуна ар-Рашида. В то время она включала почти все, что осталось от искусств и наук прежних веков. Блеск и великолепие, которыми она отличалась, до сих пор являются темой романистов и поэтов; и могут быть различимы по сей день в сладострастных и роскошных образах жизни среди высших классов в тех странах, где она все еще сохраняется, а также в остатках арабской архитектуры в Испании, лучшей и самой красивой из которых является хорошо известная Альгамбра. Хотя арабская цивилизация имела решительно чувственную тенденцию и характер, она была не без великих благ для человечества. От нее наши предки узнали некоторые ценные секреты земледелия и первые уроки садоводства. Персик, груша, абрикос, лучшие сорта яблок и слив и почти все наши самые ценные фрукты были привезены в Западную и Центральную Европу возвращающимися крестоносцами из земли сарацинов. Многие ценные процессы производства, и особенно искусство обработки металлов, происходят из того же источника. В науке медицины арабы заложили фундамент того благородного строения, которым мы сейчас восхищаемся. Хотя они были удержаны религиозными сомнениями от вскрытия человеческого тела и, следовательно, оставались в неведении относительно самых важных фактов анатомии, они выявили бесчисленные секреты целебных сил в растительном царстве; они первыми практиковали искусство дистилляции и химического анализа. Они были начинателями науки химии, которой они дали свое имя и в которой многие из самых обычных технических терминов (таких как щелочь, алембик, алкоголь и многие другие) до сих пор свидетельствуют об их трудах. В математической науке они были не менее трудолюбивы. Им мы обязаны тем простым и полезным методом, который так значительно облегчает более сложные процессы вычисления, без которого, действительно, некоторые из них были бы невозможны, и который до сих пор сохраняет свое арабское название — Алгебра. Но что более важно, им мы обязаны нашей системой обозначений, столь значительно превосходящей систему греков и римлян, столь восхитительной в своей эффективности и простоте, что она сделала арифметику доступной для самого скромного понимания; в настоящее время весь христианский мир использует арабские цифры. — Г.

[180]

Многие полагают, что Турция в конечном итоге будет завоевана нашей цивилизацией, и в качестве доказательства этого большое значение придается усилиям нынешнего султана, а также его предшественника, по «европеизации» турок. Кто бы ни изучал внимательно и непредвзято нынешнее состояние этой нации, знает, насколько безуспешными эти усилия, подкрепленные, хотя они и были, абсолютной властью и огромным влиянием всей Западной Европы, до сих пор были и всегда будут. Это общеизвестный факт, что турки сражаются менее хорошо в своей полуевропейской одежде и со своей европейской тактикой, от которой так много ожидали, чем они делали со своей собственной. Мусульманин теперь относится к христианину с теми же чувствами, что и в зените своего могущества, и эти чувства не менее горьки от того, что их больше нельзя так показно демонстрировать. — Г.

[181]

Арабы считали себя потомками Исмаила, сына Агари. Это убеждение, еще до времен Мухаммеда, было любопытно смешано с идолопоклонническими доктринами некоторых их племен. — Г.

[182]

Филипп, арабский авантюрист, который был префектом преторианской гвардии при третьем Гордиане и который благодаря своей смелости и способностям сменил этого государя на троне в 244 г. н. э. — Г.

[183]

Оденат, сенатор Пальмиры, после того как Сапор, царь Персии, взял в плен императора Рима и опустошал империю, встретил безжалостного завоевателя с отрядом пальмирцев и несколько раз разгромил его гораздо более многочисленные армии. Будучи единственным, кто мог защитить восточные владения Римской империи от агрессии персов, он был назначен Цезарем, или коадъютором императора Галлиеном, сыном Валериана, плененного государя. — Г.

[184]

История Зенобии, царицы Востока, как она себя называла, и одного из самых интересных персонажей в истории, хорошо известна. Как и в предыдущих примечаниях, я поэтому буду лишь привлекать внимание к знакомым фактам, с целью освежить память читателя, а не поучать его.

[185]

Знаменитая арабская царица была вдовой Одената из Пальмиры, который завещал ей свое достоинство Цезаря, или защитника восточных владений Рима. Вскоре, однако, стало очевидно, что она пренебрегала верностью римским императорам и стремилась основать новую великую империю для себя и своих потомков. Хотя она была самой образованной, а также самой красивой женщиной своего времени, она лично возглавляла свои армии и была настолько успешно в своих военных предприятиях, что вскоре расширила свое владычество от Евфрата до Нила. Пальмира, таким образом, стала центром и столицей обширной империи, которая, как отмечает г-н Гобино, соперничала и даже угрожала самому Риму. Она была, однако, побеждена Аврелианом и в 273 г. н. э. украсила триумф своего завоевателя по его возвращении в Рим.
Былое великолепие ныне пустынной Пальмиры засвидетельствовано великолепными руинами, которые до сих пор составляют неисчерпаемую тему для восхищения путешественника и антиквара. — Г.
Хотя масса нации была невежественна в письме, у арабов уже до времен Мухаммеда были некоторые знаменитые писатели. Они даже совершали путешествия с целью открытия, в которых доходили до Китая. Самый ранний и, как доказали современные исследования, самый правдивый отчет о нравах и обычаях этой страны принадлежит арабским писателям. — Г.

[186]

Во время появления лжепророка Аравия содержала в своем лоне каждую известную тогда религиозную секту. Это было обусловлено не только центральным положением этой страны, но и свободой, которая тогда, как и сейчас, была прерогативой араба. Среди них каждый был волен выбирать или сочинять для себя свою собственную частную религию. В то время как соседние страны сотрясались от бурь завоеваний и тирании, преследуемые секты бежали в счастливую землю, где они могли исповедовать то, что думали, и практиковать то, что исповедовали.

[187]

Религиозное преследование изгнало из Персии многих, кто исповедовал религию древних магов. Евреи также были ранними поселенцами в Аравии. За семь столетий до смерти Мухаммеда они прочно обосновались там. Разрушение Иерусалима привело еще большее число этих трудолюбивых изгнанников, которые сразу же воздвигли синагоги и, чтобы защитить богатство, которое они быстро приобрели, построили и укрепили сильно укрепленные города в различных частях пустыни. Библия была в ранний период переведена на арабский язык. Христианские миссионеры не отсутствовали, и их активное рвение было исключительно успешным. Некоторые из арабских племен стали новообращенными. В Йемене были христианские церкви; государства Хира и Гассан находились под юрисдикцией яковитских и несторианских епископов. Различные еретические секты находили приют и безопасность среди гостеприимных арабов. Но сам этот факт оказался пагубным для прогресса христианской религии и открыл путь для вероучения Мухаммеда. Так много и разнообразны были христианские секты, которые теснились в этой стране, и так широко отошли от истинного духа христианства некоторые из них, что между ними вспыхнули ожесточенные вражды, и их религия пришла в презрение. Восточные христиане седьмого века незаметно впали в подобие язычества, одна из сект (коллиридианские еретики) даже зашла так далеко, что наделила деву Марию именем и почестями богини. Это то, на что намекает автор, говоря, что христианство теряло благосклонность в Аравии во время появления Мухаммеда. — Г.
Студент церковной истории знает, какое количество сект возникло примерно в то время, чтобы беспокоить и преследовать Церковь. Однако не так широко признано, что в течение первых ста лет прогресс исламизма шел почти исключительно за счет христианства. Вся нынешняя Османская империя и почти все северное побережье Африки были ранее христианскими странами. Стоит ли сильно сожалеть об этой потере, я не знаю, ибо сирийцы и египтяне, будучи очень безразличными христианами, стали хорошими мусульманами. Эти популяции были для христианской Церкви подобны омертвевшей конечности, отсечение которой, возможно, было предопределено всеведущим Провидением для спасения того, что еще было здорово в теле. — Г.

[188]

В. фон Гумбольдт. Ueber die Karo-Sprache, Einleitung, стр. 243. «Благодаря направлению на это образование и благодаря внутреннему племенному родству они были действительно восприимчивы к греческому духу и греческому языку, так как арабы преимущественно держались только научных результатов греческих исследований».

[189]

Я не колеблясь считаю безошибочным признаком интеллектуальной неполноценности преувеличенное развитие инстинктов, которое характеризует некоторых дикарей. Совершенство, которое приобретают некоторые из их чувств, не может не происходить за счет мыслительных способностей. См. по этому вопросу мнения г-на Лессона о папуасах в мемуарах, включенных в десятый том Annales des Sciences Naturelles.

[190]

«Обоняние и вкус негра так же сильны, как и неразборчивы. Он ест все, и у меня есть веские причины утверждать, что запахи, наиболее неприятные для нас, положительно приятны ему». (Прунер, Op. cit., том i, стр. 133.)

[191]

Утверждения г-на Прунера, я думаю, были бы подтверждены каждым, кто много жил среди негров. Это общеизвестный факт, что чернокожие на наших южных плантациях едят каждое животное, которое могут схватить. Я видел, как они обсуждали кусок лисы или еще более сильно пахнущего скунса с явным удовольствием. Более того, однажды я знал группу негров, пировавших аллигатором целую неделю, в течение которой они обменивали свою порцию мяса на безделушки. Когда я выразил удивление по поводу столь странного угощения, меня заверили, что это отнюдь не редкость; что это любимое кушанье негров в их родной стране и что даже здесь они часто убивали их в надежде на вкусное жаркое или рагу. Я знаю, что некоторые люди к северу от линии Мейсона и Диксона могли бы быть склонны объяснить это, утверждая, что голод довел их до таких крайностей; но я могу засвидетельствовать, исходя из собственных наблюдений, что это не так. В случаях, которые я упомянул, и во многих других, которые слишком отвратительны, чтобы быть записанными на бумаге, пирующие были хорошо накормлены и, очевидно, устраивали такой пир по выбору. В южных штатах есть много бедного белого населения, которое не так хорошо одето и не так хорошо накормлено, как эти негры, и все же я никогда не слышал, чтобы они прибегали к таким блюдам.
Что касается любви негра к запахам, я менее квалифицирован говорить на основе собственных наблюдений, но почти каждое описание нравов его родных климатов, которое я читал, упоминало факт их обмазывания сильной мускусной жидкостью, выделяемой многими животными — аллигатором, например. И я помню, как слышал от лесорубов на Юге, что, хотя белый человек избегает скунса больше, чем гремучей змеи, и сделает значительный круг, чтобы уйти с его пути, негр мало боится этого грозного животного и его тошнотворного оружия. — Г.
Это иллюстрируется многими их практиками в естественном состоянии. Например, хорошо известный обычай предавать смерти при кончине какого-нибудь принца или великого человека число — соответствующее рангу покойного — его рабов, чтобы они могли прислуживать ему в другом мире. Сотни бедных существ часто таким образом вырезаются на похоронных торжествах в честь какого-нибудь короля или правителя. И все же было бы несправедливо называть негра свирепым или жестоким. Это лишь доказывает ту незначительную оценку, которую он придает человеческой жизни. — Г.

[192]

В негре есть черствость, которая поразительно отличает его от белых, хотя она, возможно, в равной степени присуща и другим расам. Я заимствую из Nat. Hist. of Man г-на Ван Амринга несколько замечаний по этому поводу доктора Мосли в его Treatise on Tropical Diseases: «Негры, — говорит доктор, — какова бы ни была причина, лишены чувствительности (физической) в удивительной степени. Они не подвержены нервным болезням. Они крепко спят при любой болезни, и никакое душевное расстройство никогда не мешает им спать. Они переносят хирургические операции гораздо лучше, чем белые люди, и то, что было бы причиной невыносимой боли для белого человека, негр почти проигнорировал бы. Я ампутировал ноги многим неграм, которые сами держали верхнюю часть конечности». Каждый южный плантатор и каждый опытный врач на Юге могли бы засвидетельствовать эти факты. — Г.

[193]

Думая, что некоторым нашим читателям может быть небезынтересно увидеть взгляды на негра другого европейского писателя, помимо г-на Гобино, я прилагаю следующий отрывок из Travels in South America г-на Чуди. Г-н Чуди — швейцарский натуралист с несомненной репутацией, опытный философский наблюдатель и искренний искатель истины. Его мнение несколько более сурово, чем было бы мнение человека, который прожил среди этого класса всю свою жизнь, но оно тем не менее содержит некоторые ценные истины и, по крайней мере, любопытно из-за источника, из которого оно исходит.

[194]

«В Лиме, и, действительно, по всему Перу, свободные негры — это чума для общества. Слишком ленивые, чтобы содержать себя упорным трудом, они легко впадают в любые нечестные способы получения денег. Почти все грабители, которые кишат на дорогах на побережье Перу, — это свободные негры. Нечестность кажется частью самой их природы; и, более того, все их вкусы и склонности грубы и чувственны. Многие горячие защитники оправдывают эти качества, приписывая их отсутствию образования, воспоминанию о рабстве, духу мести и т. д. Но я здесь говорю о свободнорожденных неграх, которые допущены в дома богатых семей, которые с раннего детства получили такое же хорошее образование, как и многие белые креолы — с которыми обращаются по-доброму и щедро вознаграждают, и все же они не отличаются от своих полудиких братьев, которые лишены этих преимуществ. Если негр научился читать и писать и тем самым сделал небольшой шаг в образовании, он превращается в тщеславного хлыща, который вместо того, чтобы грабить путешественников на большой дороге, находит в городской жизни сферу для потакания своим злым наклонностям... Мое мнение таково, что негры в отношении способности к умственному развитию далеко позади европейцев; и что, рассматриваемые в совокупности, они не достигнут, даже с преимуществами тщательного образования, очень высокой степени культуры. Это очевидно из структуры черепа, от которой зависит развитие мозга и которая у негра близко приближается к животной форме. Подражательная способность обезьяны высоко развита у негра, который легко схватывает все чисто механическое, в то время как вещи, требующие интеллекта, вне его досягаемости. Чувственность — это импульс, который управляет мыслями, действиями, всем существованием негров. Для них свобода может быть только номинальной, ибо если они ведут себя хорошо, то потому, что они вынуждены, а не потому, что они склонны это делать. В этом кроются одновременно причина и оправдание их плохого характера». (Travels in Peru, Лондон, 1848, стр. 110, et passim.) — Г.
Тошнотворная моральная деградация некоторых ветвей нашего вида хорошо известна студенту антропологии, хотя по очевидным причинам детали такого рода не могут найти места в книгах, предназначенных для широкого читателя. — Г.

[195]

Поскольку многие термины современной этнографии еще не нашли своего пути в словари, я предложу краткое объяснение значения этого слова для пользы тех читателей, которые не уделяли особого внимания этой науке.

[196]

Слово «арийский» происходит от Aryas или Αριοι, соответственно местного и греческого обозначения древних мидян, и применяется к расе, или, скорее, к семейству рас, чья первоначальная этнологическая область еще не точно определена, но которые постепенно распространились из центра Азии к устью Ганга, к Британским островам и северным оконечностям Скандинавии. К этому семейству рас принадлежат, среди прочих, древние мидяне и персы, белые завоеватели Индии (ныне составляющие касту браминов) и германские расы. Вся группа часто называется индоевропейской. Родство между греческим и немецким языками долгое время было интересным вопросом для филологов; но Шлегель, я полагаю, был первым, кто обнаружил интимные отношения между этими двумя и санскритом, и он применил ко всем трем и их боковым ветвям название индогерманских языков. Открытие привлекло внимание как филологов, так и этнографов, и теперь несомненно доказано, что цивилизаторы Индии и ниспровергатели Римской империи происходят из одного и того же этнического племени. Известно, что санскрит так же не похож на все другие индийские языки, как высококастовые брамины не похожи на парий и все другие аборигенные расы этой страны; и Лэтэм недавно пришел к выводу, что он фактически был принесен в Индию из Европы. Из этого видно, что г-н Гобино в своем взгляде на происхождение различных цивилизаций поддерживается по крайней мере в нескольких наиболее важных случаях.
Существует знакомое изречение, что цивилизация движется на запад: если верить этнологам, арийские расы всегда мигрировали в этом направлении — из Центральной Азии в Индию, в Малую Азию, в Египет, в Грецию, в Западную Европу, к западным берегам Атлантики, и тот же импульс миграции теперь несет их к Тихому океану. — Г.
Естественная история человека и обезьян.

[197]

Фауна и флора внутри живых животных, стр. 9.

[198]

Доктрина единства человеческого рода, стр. 10.

[199]

Нам говорят, что свиньи в одном департаменте Франции все черные, в другом — все белые, и приписываются местные причины! Когда я был мальчиком, мой отец завез то, что тогда называлось китайской свиньей, в округ Юнион, Южная Каролина; они были черными, с белыми мордами. Во время визита в тот округ около двенадцати лет назад я обнаружил, что вся страна на 40 миль покрыта ими. Во время визита год назад я обнаружил, что они были полностью вытеснены другими породами разных цветов: старый знакомый тип исчез.

[200]

Op. cit., стр. 177.

[201]

Domestication et Naturalization des Animaux utiles, пар М. Изадор Жоффруа Сент-Илер, стр. 71, Париж, 1854.

[202]

Ibid.

[203]

Колумбия, стр. 135.

[204]

De la Longevité Humaine и др., пар П. Флуранс, Париж, 1855.

[205]

М. Флуранс здесь, возможно, говорит слишком уверенно. Кровь по-видимому утраченного вида будет проявляться время от времени в течение многих, если не бесконечных поколений.

[206]

Op. cit.

[207]

 Op. cit., стр. 122.

[208]

Было возражено, что на рисунки нельзя полагаться, так как некоторые из этих типов больше не встречаются. Но на старых памятниках есть несколько хорошо выраженных типов домашних животных, которые больше не существуют, потому что они были вытеснены лучшими породами. В этой стране несколько разновидностей индейских собак быстро исчезают по той же причине. Лама должна уступить место, таким же образом, корове и лошади. Можно привести много других примеров.

[209]

Op. cit., стр. 29. 1854.

[210]

Op. cit., стр. 101.

[211]

Op. cit., стр. 53.

[212]

Geographical Dist., стр. 17.

[213]

Эта работа, я полагаю, еще не выпущена, но д-р Пикеринг любезно прислал мне первые 150 страниц, как они были напечатаны.
Причард, Nat. Hist. of Man, стр. 8. Лондон, 1843.

[214]

См. «Types of Mankind», Нотт и Глиддон.

[215]

Вернуться к началу страницы или списку содержания

[216]

 

 

ПОЛНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ PROJECT GUTENBERG™

 

 

The Project Gutenberg eBook of The Moral and Intellectual Diversity of Races, by Arthur, comte de Gobineau