ЗЕРКАЛА ВАШИНГТОНА

CONTENTS

С БИОГРАФИЧЕСКИМИ ЗАМЕТКАМИ

ГАРДИНГ, Уоррен Г.,

Президент Соединенных Штатов; род. в Корсике, окр. Морроу, шт. Огайо, 2 ноября 1865 г.; обр.: учился в Огайском центральном колледже (ныне не существует), Иберия, 1879–82; занимался газетным бизнесом в Марионе, шт. Огайо, с 1884 г.; президент издательства Harding Pub. Co., издающего газету «Стар» (ежедневная); член Сената Огайо, 1900–4; вице-губернатор Огайо, 1904–6; кандидат от республиканской партии на пост губернатора Огайо, 1910 (проиграл); член Сената США от шт. Огайо, 1915–21; баптист; Президент Соединенных Штатов, 1921

ВИЛЬСОН, Вудро,

Двадцать восьмой Президент Соединенных Штатов; род. в Стонтоне, шт. Виргиния, 28 декабря 1856 г.; обр.: колледж Дэвидсон, шт. Сев. Каролина, 1874–5; бакалавр гуманитарных наук, Принстон, 1879, магистр гуманитарных наук, 1882; диплом юриста, Ун-т Виргинии, 1881; аспирантура в Университете Джонса Хопкинса, 1883–5, доктор философии, 1886; (доктор юридических наук: Уэйк-Форест, 1887, Тулейнский, 1898, Джонса Хопкинса, 1902, Ратгерский, 1902, Ун-т Пенсильвании, 1903, Браунский, 1903; Гарвардский, 1907, Уильямс-колледж, 1908, Дартмутский, 1909; доктор изящной словесности, Йельский, 1901); президент Принстонского ун-та с 1 августа 1902 г. по 20 октября 1910 г.; губернатор шт. Нью-Джерси с 17 января 1911 г. по 1 марта 1913 г. (ушел в отставку); выдвинут кандидатом в президенты на национальном съезде Демократической партии в Балтиморе, 1912 г., и избран 4 ноября 1912 г. на срок с 4 марта 1913 г. по 4 марта 1917 г.; выдвинут повторно кандидатом в президенты на национальном съезде Демократической партии в Сент-Луисе, 1916 г., и переизбран 7 ноября 1916 г. на срок с 4 марта 1917 г. по 4 марта 1921 г.; отбыл во Францию на транспортном судне «Джордж Вашингтон» 4 декабря 1918 г. во главе Американской комиссии по заключению мира; вернулся в США, прибыв в Бостон 24 февраля 1919 г.; выехал из Нью-Йорка во вторую поездку в Европу 5 марта; прибыл в Париж 14 марта; подписал мирный договор 28 июня 1919 г.

ХАРВИ, Джордж (Бринтон Макклеллан),

Редактор; род. в Пичеме, шт. Вермонт, 16 февраля 1864 г.; обр.: Академия Пичема; (доктор юридических наук: Университет Невады, Университет Вермонта, Миддлбери-колледж и колледж Эрскин). Последовательно репортер «Спрингфилд републикан», «Чикаго ньюс» и «Нью-Йорк уорлд», 1882–6; комиссар по страхованию шт. Нью-Джерси, 1890–1; управляющий редактор «Нью-Йорк уорлд», 1891–93; строитель и президент различных электрических железных дорог, 1894–8; приобрел в 1899 г. и с тех пор редактор «Норт Америкэн Ревью»; президент Harper & Bros., 1900–15; North Am. Review Pub. Co., 1899–; редактор и издатель «Харвис уикли»; директор Audit Co. of New York; полковник и адъютант в штабах губернаторов Грина и Аббетта шт. Нью-Джерси, 1885–92; почетный полковник и адъютант в штабах губернаторов Хейворда и Ансела шт. Южная Каролина; Посол США при Сент-Джеймсском дворе

ХЬЮЗ, Чарльз Эванс,

Государственный секретарь; род. в Гленс-Фолсе, шт. Нью-Йорк, 11 апреля 1862 г.; обр.: Университет Колгейт, 1876–8; бакалавр гуманитарных наук, Университет Брауна, 1881, магистр гуманитарных наук, 1884; бакалавр права, Колумбийский университет, 1884; (доктор юридических наук: Браунский, 1906, Колумбийский, Нокс и Лафайетт, 1907, Юнион-колледж, Колгейт, 1908, Университет Джорджа Вашингтона, 1909, Уильямс-колледж, Гарвардский и Пенсильванский университеты, 1910, Йельский университет, 1915); принят в коллегию адвокатов шт. Нью-Йорк, 1884; именная стипендия Школы права Колумбийского университета, 1884–7; выдвинут на пост мэра Нью-Йорка съездом Республиканской партии, 1905, но отказался; губернатор шт. Нью-Йорк на протяжении 2 сроков, 1 января 1907 г. – 31 декабря 1908 г., 1 января 1909 г. – 31 декабря 1910 г.; подал в отставку 6 октября 1910 г.; назначен 2 мая 1910 г. и 10 октября 1910 г. стал судьей Верховного суда США; выдвинут кандидатом в президенты США на национальном съезде Республиканской партии в Чикаго 10 июня 1916 г. и в тот же день ушел в отставку из Верховного суда; Государственный секретарь, 1921

ХАУС, Эдуард Манделл,

Род. в Хьюстоне, шт. Техас, 26 июля 1858 г.; обр.: Гимназия Хопкинса, Нью-Хейвен, Коннектикут, 1877; Корнеллский ун-т, 1881; деятельный участник демократических совещаний на государственном и национальном уровнях, но никогда не выставлял свою кандидатуру на выборные должности. Личный представитель Президента Вильсона при европейских правительствах в 1914, 1915 и 1916 гг.; назначен Президентом в сентябре 1917 г. для сбора и систематизации данных, необходимых на предстоящей мирной конференции; уполномочен в качестве специального представителя Правительства США на Межсоюзнической конференции премьер-министров и министров иностранных дел, проходившей в Париже 29 ноября 1917 г., в целях достижения более полной координации деятельности союзников по Антанте для ведения войны; назначен Президентом представлять США в Высшем военном совете в Версале, 1 декабря 1917 г., 17 октября 1918 г.; назначен Президентом действовать от имени США при заключении перемирия с Центральными державами; член Американской комиссии по заключению мира, 1918–19

ГУВЕР, Герберт Кларк,

Министр торговли; инженер; род. в Уэст-Бранче, шт. Айова, 10 августа 1874 г.; обр.: бакалавр искусств (по горному делу), Стэнфордский университет им. Леланда Младшего, 1895; (доктор юридических наук: Браунский ун-т, Ун-т Пенсильвании, Гарвард, Принстон, Йель, Оберлинский колледж, Ун-т Алабамы, Льежский, Брюссельский; доктор гражданского права, Оксфорд); помощник в Геологической службе Арканзаса, 1893, в Геологической службе США, горы Сьерра-Невада, 1895; в Западной Австралии в качестве руководителя горного штаба компании Bewick, Moreing & Co. и управляющего рудником Hannan's Brown Hill, 1897; главный инженер Императорского бюро горного дела Китая, 1899, проводил масштабные изыскания во внутренних районах Китая. Принимал участие в обороне Тяньцзиня во время боксерских волнений; председатель Американского комитета помощи в Лондоне, 1914–15, Комиссии помощи в Бельгии, 1915–18; председатель продовольственного комитета Совета национальной обороны, апр. – авг. 1917 г.; назначен распорядителем продовольствия США Президентом Вудро Вильсоном 10 августа 1917 г., ушел в отставку в июне 1919 г. Министр торговли, 1921

ЛОДЖ, Генри Кэбот,

Сенатор; род. в Бостоне, 12 мая 1850 г.; обр.: бакалавр гуманитарных наук, Гарвард, 1871, бакалавр права, 1875, доктор философии (история), 1876; (доктор юридических наук: Уильямс, 1893, Йель, 1902, Университет Кларка, 1902, Гарвард, 1904, Амхерст, 1912, а также Юнион-колледж, Принстонский университет, Дартмутский колледж и Браунский университет, 1918); принят в коллегию адвокатов, 1876; редактор «Норт Америкэн Ревью», 1873–6, «Интернэшнл Ревью», 1879–81; член Палаты представителей шт. Массачусетс, 1880, 81; член Конгрессов с 50-го по 53-й (1887–93), 6-й избирательный округ шт. Массачусетс; сенатор США с 1893 г.; член Трибунала по Аляскинской границе, 1903; член Комиссии по иммиграции США, 1907

БАРУХ, Бернард Маннес,

Обр.: бакалавр гуманитарных наук, Сити-колледж Нью-Йорка, 1889; член Нью-Йоркской фондовой биржи в течение многих лет; назначен в 1916 г. Президентом Вудро Вильсоном членом Консультативной комиссии Совета национальной обороны; назначен председателем Комитета по сырью, минералам и металлам, а также комиссаром, отвечающим за закупки для Комитета военной промышленности, и членом комиссии, ведающей всеми закупками для союзников; назначен председателем Комитета военной промышленности 5 марта 1918 г.; ушел в отставку 1 января 1919 г.; участвовал в работе Американской комиссии по заключению мира в качестве члена редакционного комитета Экономического сектора; член Высшего экономического совета и председатель его отдела сырьевых материалов; американский делегат по экономическим вопросам и пунктам о репарациях; экономический советник Американской мирной комиссии; член Президентской конференции по капиталу и труду, окт. 1919 г.

РУТ, Элиху,

Бывший государственный секретарь; сенатор; род. в Клинтоне, шт. Нью-Йорк, 15 февраля 1845 г.; обр.: бакалавр гуманитарных наук, Гамильтон-колледж, 1864, магистр гуманитарных наук, 1867; преподавал в Академии Рима, 1865; бакалавр права, Нью-Йоркский ун-т, 1867; (доктор юридических наук: Гамильтон, 1894, Йель, 1900, Колумбийский, 1904, Нью-Йоркский ун-т, 1904, Уильямс, 1905, Принстон, 1906, Ун-т Буэнос-Айреса, 1906, Гарвард, 1907, Уэслианский, 1909, Университет Макгилла, 1913, Юнион-университет, 1914, Университет штата Нью-Йорк, 1915, Торонтский ун-т, 1918, и Университет Колгейт, 1919; доктор политических наук, Лейденский ун-т, 1913; доктор гражданского права, Оксфорд, 1913; член Факультета политических и административных наук Университета Сан-Маркос, Лима, 1906); принят в коллегию адвокатов, 1867; прокурор США по Южному округу шт. Нью-Йорк, 1883–5; военный министр в кабинете Президента Маккинли, 1 августа 1899 г. – 1 февраля 1904 г.; Государственный секретарь в кабинете Президента Теодора Рузвельта, 1 июля 1905 г. – 27 января 1909 г.; сенатор США от шт. Нью-Йорк, 1909–15; член Трибунала по Аляскинской границе, 1903; адвокат США на арбитражном процессе по рыболовству в Северной Атлантике, 1910; член Постоянной палаты третейского суда в Гааге, 1910–; президент Фонда Карнеги за международный мир, 1910; президент Гаагского третейского суда между Великобританией, Францией, Испанией и Португалией по вопросу о церковном имуществе, 1913; чрезвычайный посол во главе специальной дипломатической миссии в Россию во время революции, 1917. Награжден Нобелевской премией мира за 1912 год.

ДЖОНСОН, Хайрам Уоррен,

Сенатор; род. в Сакраменто, Кал., 2 сентября 1866 г.; обр.: Калифорнийский университет, оставил учебу на третьем курсе; начинал стенографистом; изучал право в конторе отца; принят в коллегию адвокатов Калифорнии, 1888; член группы обвинителей по делам о взяточничестве (boodling cases), затрагивавших ведущих должностных лиц города и почти все корпорации коммунального обслуживания в Сан-Франциско, 1906–7; был выбран на замену Фрэнсису Дж. Хени после того, как последний был застрелен в суде во время судебного преследования Эба Руфа за взяточничество в 1908 г., и добился осуждения Руфа; губернатор Калифорнии, 1911–15; переизбран на срок 1915–19 (ушел в отставку 15 марта 1917 г.); один из основателей Прогрессивной партии, 1912, и кандидат в вице-президенты США по списку прогрессистов в том же году; сенатор США от Калифорнии на срок 1917–23

НОКС, Филандер Чейз,

Бывший государственный секретарь; род. в Браунсвилле, шт. Пенсильвания, 6 мая 1853 г.; обр.: бакалавр гуманитарных наук, колледж Маунт-Юнион, Огайо, 1872; изучал право в конторе Х. Б. Суопа, Питтсбург; (доктор юридических наук: Пенсильванский ун-т, 1905, Йельский, 1907, Вилланова, 1909); принят в коллегию адвокатов, 1875; помощник прокурора США по Западному округу шт. Пенсильвания, 1876–7; Генеральный прокурор в кабинетах Президентов Маккинли и Теодора Рузвельта, 9 апреля 1901 г. – 30 июня 1904 г.; назначен сенатором США губернатором Пеннипекером 10 июня 1904 г. на оставшийся срок полномочий умершего Мэтью Стэнли Куэя; избран сенатором США в январе 1905 г. на срок 1905–11; Государственный секретарь в кабинете Президента Тафта, март 1909–13; переизбран сенатором США на срок 1917–23

ЛАНСИНГ, Роберт,

Бывший государственный секретарь; род. в Уотертауне, шт. Нью-Йорк, 17 октября 1864 г.; обр.: бакалавр гуманитарных наук, Амхерст, 1886; (доктор юридических наук: Амхерст, 1915, Колгейт, 1915, Принстон, 1917, Колумбийский, 1918, Юнион, 1918, Университет штата Нью-Йорк, 1919); принят в коллегию адвокатов, 1889; помощник адвоката США в арбитражном процессе по Берингову морю, 1892–3; адвокат Комиссии по претензиям в Беринговом море, 1896–7; стряпчий и адвокат Соединенных Штатов при Трибунале по Аляскинской границе, 1903; адвокат на арбитражном процессе по рыболовству у североатлантического побережья в Гааге, 1909–10; представитель Соединенных Штатов в Американско-британском арбитражном суде по претензиям, 1912–14; советник Государственного департамента, 20 марта 1914 г. – 23 июня 1915 г.; Государственный секретарь в кабинете Президента Вудро Вильсона, 23 июня 1915 г. – февр. 1920 г.; член Американской комиссии по заключению мира, Париж, 1918–19

ПЕНРОУЗ, Боуис,

Сенатор; род. в Филадельфии, 1 ноября 1860 г.; обр.: бакалавр гуманитарных наук, Гарвард, 1881; принят в коллегию адвокатов, 1883; член Палаты представителей Пенсильвании, 1884–6, Сената, 1887–97 (временный президент, 1889, 1891); сенатор США на протяжении 4 сроков, 1897–1921; председатель Республиканского государственного комитета, 1903–5; член Национального комитета Республиканской партии с 1904 г.

БОРА, Уильям Эдгар,

Сенатор; род. в Фэрфилде, шт. Иллинойс, 29 июня 1865 г.; обр.: Южно-Иллинойская академия, Энфилд, и Канзасский университет; принят в коллегию адвокатов, 1889; сенатор США от штата Айдахо, 14 января 1903 г.; избран сенатором США на сроки 1907–13, 1913–19, 1919–25

УОРРЕН ГАМАЛИЕЛЬ ГАРДИНГ

Каждый раз, когда мы избираем нового Президента, мы убеждаемся в том, сколь многолик Типичный Американец.

Когда в Белом доме находился мистер Рузвельт, Типичный Американец был весел, буен, полон радости жизни, являл собой экспансивный дух фронтира, плутовской кавалер среднего класса двадцатого века. Он шел напролом и не отступал. И его смех потрясал небеса.

Явился Вильсон. И Типичный Американец озаботился спасением своей души. Прочно укорененный в ходившем в церковь прошлом, он несет знамя Господа, Демократии, полный идеализма, вознамерившись усовершенствовать этого старого неисправимого Человека; он отсекает согрешающую правую руку и голосует за сухой закон и женское избирательное право — этакий круглоголовый за рулем «Форда».

Проходит восемь лет, и перед нами предстает совершенно типичный американец, Уоррен Гамалиель Гардинг современного толка, тупоголовый, типичный представитель той Америки, чьи художественные вкусы сводятся к кинематографу, кто черпает умственное удовлетворение в туманных банальностях провинциальной газеты, кто верит в Америку, выступает за свободу, добродетель, счастье, процветание, закон и порядок и все стандартные общие места, почитая их безупречным символом веры; кто с подозрением относится ко всему новому, за исключением механических изобретений, стандартизированной продукции синдиката, который снабжает его детской бутылочкой, школьными учебниками, информацией, юмором в картинках и искусством на экране; обладающий складом ума массового производства, осторожный, неизменно презирающий отклонения от единообразия и в тревожные времена сажающий их в тюрьму; преуспевающий, у которого есть своя машина и банковский счет и который умеет продать партию товара не хуже любого другого.

Люди, которые настаивают на том, чтобы политика была логичной, требуют ответа на вопрос: почему именно Гардинг? Почему человек с столь зауженным послужным списком был сначала выдвинут кандидатом в президенты, а затем избран Президентом?

Будучи законодателем, он не оставил никакого следа в законодательстве. Если бы он ушел из Конгресса по окончании своего срока, его имя сохранилось бы лишь в старых справочниках Конгресса, как имя тысячи других. В качестве оратора он не сказал ничего запоминающегося. Он пережил Великую войну и не оставил на ней никакого следа. Он участвовал в яростных дебатах о последовавшем за войной мире, но если вы можете припомнить в ходе тех обсуждений таких мелких персонажей, как Маккамбер, Келлог, Мозес и Маккормик, то Гардинга вы не помните. Разумеется, в тех дебатах он произнес речь, которую сам называет великой, однако ни одна газета не сочла нужным опубликовать ее из-за ее качества или не почувствовала побуждения опубликовать ее вопреки ее качеству лишь потому, что ее произнес Гардинг.

Он не привлекал к себе внимания ни тем, что говорил, ни своей личностью. Почему же тогда — без фейерверков, без каких-либо выдающихся достоинств, без того, чтобы бросаться в глаза публике или особенно заслуживать этого — Уоррен Гардинг был избран Президентом Соединенных Штатов?

Одна из правдоподобных причин его выдвижения была названа сенатором Брандиджи в Чикаго, где тот сыграл большую роль в его номинации. «В этом году нет первосортных людей. Это вам не 1880-й и не 1904-й год. У нас нет никаких Джонов Шерманов или Теодоров Рузвельтов. У нас есть масса второсортных людей, и Уоррен Гардинг — лучший из второсортных».

Будучи выдвинутым от республиканцев, он, разумеется, неизбежно выиграл выборы. Но принять отговорку мистера Брандиджи — значит согласиться с извечным убожеством американской политической жизни, ибо большинство наших президентов были точно такими же, как Уоррен Г. Гардинг, первоклассными второсортными деятелями.

Миссис Гардинг, женщина здравого смысла и большой энергии, дала отличный поучительный ответ на вопрос «почему». Фотографии дома в Марионе, знаменитого крыльца, ее самой и ее мужа были сняты для показа в кинотеатрах по всей стране. Она заявила: «Я хочу, чтобы люди увидели эти фотографии, дабы они знали, что мы такие же простые люди, как и они сами».

Уоррен Гардинг — «простой парень». Одна остроумная женщина сказала о нем, намекая на популярный в пору его инаугурации роман о провинциальной жизни: «Уолл-стрит прибыла в Белый дом».

Средний Человек восстал и большинством в семь миллионов голосов избрал Среднего Человека Президентом. Его недостатки были его достоинствами. Его выбрали скорее за то, чем он не был, нежели за то, чем он был, — за незаметность его достижений. Уровень его мышления «простого парня», его осторожность провинциала, его ощущение безопасности прошлого, его средние надежды, страхи и практичность, его стандартизированный американизм, который позволил бы народу, пожелавшему на время расслабиться, воспринимать свое положение в политике как нечто само собой разумеющееся.

Страна устала от возвышенных мыслей и довольно аскетичной духовной жизни Вудро Вильсона. Она хотела, чтобы человек в Белом доме не подвергал ее такому моральному перенапряжению, какого не испытываешь от попутчика в курилке пульмановского вагона или автора кинотитров, изъясняющегося в этаком инаугурационном стиле, свободном от запретов государственного деятеля. Страна пребывала в настроении, схожем с настроением самого мистера Гардинга, когда после своего избрания он взял с собой в поездку в Техас сенаторов Фрейлингуйсена, Хейла и Элкинса. Сенатор Нокс, наблюдая за его выбором, как сообщают, заметил: «Полагаю, он берет эту троицу с собой, потому что ему захотелось полной умственной релаксации». Всю свою жизнь мистер Гардинг выказывал склонность к компаньонам, обеспечивающим ему полную умственную релаксацию, хотя долг и заставляет его общаться с Хьюзами и Гуверами. Конфликт между долгом и полной умственной релаксацией устанавливает прочные узы симпатии между ним и средним американцем.

Причина («почему») популярности Гардинга кроется в демократической страсти к равенству. Мы стандартизированы, штампуемся, как «форды», сотнями миллионов, и мы не можем долго выносить никого, кто не стандартизирован. Такой человек бросает тень на нас самих; с какой стати нам своими голосами без нужды чернить себя? Время от времени мы можем позволить себе в национальном масштабе — подобно тому, как это делают индивидуумы — романтическую веру в то, что мы кто-то другой, что мы похожи на Рузвельта или Вильсона (и они становятся типичным выражением того, какими бы мы хотели быть), но неизменно мы возвращаемся к осознанию того, что в национальном масштабе мы похожи на Гардинга, который типичен для того, что мы собой представляем. «Простые парни» в куппенхаймовских костюмах, оцинематеграфиченные, ассоциативно-пропрессованные люди.

Люди спорят о том, был ли мистер Вильсон великим человеком, и будут продолжать спорить до тех пор, пока не уйдет последний из тех, чье суждение о нем затуманено восприятием его личности. Но люди никогда не будут спорить о величии мистера Гардинга, даже сам мистер Гардинг. Он скромлен. У него всего две страсти: тщеславие по поводу своей внешности и тщеславие по поводу своего литературного стиля.

Запреты, налагаемые на кандидата в президенты, который обязан говорить и ничего не сказать, тяготили его.

«Конечно, я мог бы произносить речи получше этих, — заявил он другу во время предвыборной кампании, — но мне приходится быть столь осторожным».

В своей инаугурационной речи он дал волю чувствам — насколько это вообще возможно для столь осторожного человека, как он. Это была великая речь, инаугурационная речь, которую можно поставить в один ряд с инаугурационными речами Линкольна и Вашингтона, написанная на его самом сносном английском, Гардинг во всем своем блеске. Трудно человеку годами волновать Марион крупными передовицами, получать ежедневные комплименты от Дика Крессингера и Джима Прендергаста и не возгордиться мощью своего пера. Это его главное тщеславие, и от него трудно уйти тому, кто говорит или пишет. Он лишен того эгоизма, который заставляет самоуверенного человека считать себя баловнем судьбы.

После своего выдвижения в Чикаго он сказал: «Мы сделали прикуп к паре двоек и собрали комбинацию». Он сказал это не хвастливо, как человек, который любит собирать прикуп к паре двоек и всегда рассчитывает на удачу. Он сказал это с удивлением и облегчением. Он не любит держать на руках пару двоек и быть вынужденным делать к ней прикуп. Он не обладает широким взглядом на вещи, при котором проигрыш и выигрыш воспринимаются лишь как часть игры. Он ненавидит проигрывать. Он ненавидел проигрывать даже товарищескую партию в бильярд в Марионском клубе со своим старым другом полковником Кристианом, отцом своего секретаря, хотя ставка составляла всего лишь сигару.

Когда его уговаривали добиваться выдвижения кандидатом в президенты от Республиканской партии, он, как сообщается, сказал: «Зачем мне это. Мои шансы на победу невелики. Если я позволю вам использовать мое имя, то в конце концов я, пожалуй, проиграю выборы в Сенат. (Его срок полномочий истекал.) Если я не буду баллотироваться в президенты, я смогу оставаться в Сенате всю жизнь. Мне нравится Сенат. Это очень приятное место».

Сенат похож на Марион в штате Огайо — это очень приятное место для определенного склада темперамента. И мистер Гардинг провел в Марионе всю свою жизнь, пока сила — внешнее принуждение (vis exterior; внутри мистера Гардинга нет ничего, что толкало бы его вперед и вперед), пока сила обстоятельств, политики, амбиций других людей не вырвала его изриона и не усадила в Вашингтоне, в Сенате.

Процесс вырывания его с приятного места в Марионе описывают со слов его политического пересадотчика, нынешнего Генерального прокурора мистера Доэрти, следующим образом: «Когда дело дошло до выдвижения в Сенат, я застал его греющимся на солнышке в Флориде, как черепаху на бревне, и мне пришлось столкнуть его в воду и заставить плыть».

И нечто подобное произошло, когда зашла речь о баллотировании в президенты. Это определенный тип человека, который греется на бревне, которого соблазняют такие приятные места, как Марион в штате Огайо, которого большой город не втягивает в свое магнитное поле, чье сердце не трепещет от более крупных жизненных шансов. Ленив ли он? Лишен ли он воображения? Ненавидит ли проигрывать? Не хватает ли ему самоуверенности? Чересчур ли он скромен? Чужда ли ему жажда жизни как великого приключения? Каким бы он ни был, мистер Гардинг — именно такого склада человек, человек такого склада с самого начала.

Но это лишь отправная точка, то решение остаться в таком приятном месте, как Марион, не рисковать тем, что имеешь, — своим надежным положением в обществе в качестве сына одной из лучших семей, разумной перспективой того, что рост твоего маленького городка принесет некоторое приращение твоим собственным доходам, решение не пускаться в великие авантюры в Нью-Йорке, Чикаго или на фронтире. Жизнь требует от вас немногого в этих приятных местах вродериона и в обмен на это немногое дает щедро, особенно если вы с самого начала хорошо устроились, если вы обаятельно красивы, если ваша личность привлекательна («Лучший парень на свете для игры в покер всю субботнюю ночь», как с чувством описал мне Президента один жительриона) и если вы обладаете даром слова столь же прекрасным и обильным, сколь и ваша внешность.

Мистер Гардинг — красивый мужчина, наделенный дарами, подкрепляющими обаяние его внешности: прекрасным голосом, выигрышной улыбкой, плавностью речи, лучший пример которой представляет его инаугурационная речь; можно сказать, солидный мужчина. Но он слишком красив, слишком одарен для собственного блага, для собственного духовного блага. Некоторая сутулость плеч, мягкая фигура, тяжесть под глазами выдают в некоторой степени, пожалуй, последствия чрез щедрости природы. Обладая всем этим, вы, возможно, слишком многое принимаете как должное. Там мало того, что могло бы укрепить умственные, моральные и физические силы.

Обладая такой привлекательностью, такой благосклонностью природы и средой, в которой борьба не отличается остротой, а существование представляет собой разновидность умеренно осмысленной фланерской прогулки. Вы сутуловато фланируете навстречу успеху. В Президенте нет ничего жесткого. Однажды я описал его примерно в таком духе одному нью-йоркскому банкиру, которому было интересно узнать, какого рода Президент нам достался.

«Вы согласны, — сказал он, — с одним из друзей Гардинга, который заходил ко мне на днях. Этот друг сказал мне: „Уоррен — лучший парень на свете. У него потрясающий такт. Он умеет заставлять людей работать с ним и выжимать из них максимум. Он политически искусен. Он добросовестен. У него острое чувство ответственности. У него необыкновенный здравый смысл“». И он перечислил другие подобные добродетели. «„Ну а в чем же его недостаток?“ — спросил я его. „О, — ответил он, — единственная беда Уоррена заключается в том, что ему не хватает ума“».

Эта история, как и большинство историй, преувеличивает. Президент обладает добродетелями среднего человека — здравым смыслом и добросовестностью — в сочетании с политическим мастерством, несколько превышающим уровень среднего человека, и прилежанием (или отсутствием оного) среднего человека. Его ум не обделен способностями; он просто не дисциплинирован упорным трудом, особенно на высшем уровне. В его умственном складе есть определенная мягкость. Неслучайно его любимыми компаньонами являются наименее интеллектуальные члены этого оплота среднего интеллекта — Сената. Они напоминают ему об умственном окружениириона, об уютной, но не стимулирующей интеллектуальной атмосфере Марионского клуба с его успешными дельцами из маленького городка, местными лавочниками, банкиром, чей кругозор ограничен округом Марион и который до пенни знает стоимость тамошних сельскохозяйственных земель под залог, торговцем лесом, чей взор устремлен на леса Кентукки и Западной Виргинии.

Президент никогда не ощущал накала конкуренции. Он был местным светилом, потому что был редактором. Он был редактором, потому что владел республиканской газетойриона. Не было никакого реального соперника. Ни один сильный интеллект не бросал ему вызов, заставляя бороться за свое место. Он никогда упорно не учился и глубоко не размышлял над общественными вопросами. Человек, который остается там, куда его поместило рождение, склонен принимать авторитеты, а авторитеты сильны в провинции. Принятие авторитета подразумевает минимум рисков. Это все равно что оставаться в Марионе вместо того, чтобы ехать в Нью-Йорк или даже в Кливленд. Это проще и зачастую прибыльнее, чем упорно учиться, глубоко мыслить или слишком сильно во всем разбираться.

И ум мистера Гардинга преклоняется перед авторитетом. То, что говорит его партия, — вот что для мистера Гардинга закон. Его партия выступает за протекционизм, и мистер Гардинг выступает за протекционизм; аргументы в пользу протекционизма можно легко почерпнуть из передовиц одной хорошей крупной городской газеты и из нескольких предвыборных выступлений. Его партия выступает за отмену пошлин для американского судоходства в Панамском канале, и мистер Гардинг выступает за отмену пошлин. Мистер Рут разошелся со своей партией по вопросу пошлин, и мистер Гардинг шокирован отклонением мистера Рута точно так же, как марионские матроны были бы шокированы публичным пренебрежением седьмой заповедью со стороны кого-то из их круга. Его партия почему-то стала выступать за выплату колумбийских панамских претензий, и мистер Гардинг выступал за их выплату.

Одна история наглядно иллюстрирует то, как сенатор Келлог отправился к Президенту, чтобы выступить против колумбийского договора. Выслушав мистера Келлога, мистер Гардинг заметил: «Ну что ж, Франк, ты меня уел. Ты, очевидно, читал договор. А я нет».

Ум, принимающий авторитет, благоволит определенной общей политике. Он недостаточно пытлив, чтобы утруждать себя деталями. Мистер Гардинг выступает за самые разные вещи, но довольствуется тем, что просто выступает за них. Любопытная иллюстрация обнаружилась врионе во время визитов «лучших умов». В один прекрасный день он сказал местным журналистам: «Я выступаю за добровольную военную подготовку».

«Кого вы намерены обучать, господин Президент, — офицеров или рядовых?» — спросил один из журналистов.

Президент замялся. Наконец он произнес: «Я об этом не думал».

«Но, — возразил один из его собеседников, — колледжи сейчас обучают множество офицеров».

Это незвало никакого ответа.

Другой собеседник, имевший опыт участия в Великой войне, заметил: «В минувшую войну у нас был недостаток в обученных унтер-офицерах; было бы неплохо обучить побольше таких кадров».

«Да, — с энтузиазмом отозвался мистер Гардинг, — это была бы хорошая идея».

Более пытливый укродошел бы в своих мыслях дальше, чем просто «выступление за добровольную военную подготовку». Более быстрый, менее осторожный, пусть и не более основательный ум ответил бы на первый вопрос: «Кого вы намерены обучать, офицеров или рядовых?», мгновенно бросив: «И тех, и других».

В этом диалоге полностью раскрываются все умственные привычки мистера Гардинга. Однажды, после нескольких совещаний с сенатором Маккамбером, сенатором Смутом, членом Палаты представителей Фордни и другими лицами, которые должны были отвечать за финансовое законодательство, у него спросили: «Вы проработали более крупные детали своей налоговой политики?»

«Естественно, нет!» — последовал его ответ. Это «естественно», полагаю, проистекало из его привычки верить в то, что где-то существует авторитет. Где-то должен быть авторитет, который определяет, какими должны быть основные детали финансовой политики партии.

Теперь этот авторитет не собирается быть каким-то одним человеком или двумя людьми. Президент, как говорят нам его друзья, ревниво относится к любым поползновениям кого-либо из своих советников на власть. Он не желает, чтобы публика думала, будто Президентом является кто-то другой, а не он сам. У человека столь привлекательного, как Гардинг, столь тщеславного в отношении своего литературного стиля, просто нет эго, способного на полное самоуничижение. Он склонится перед безличным авторитетом наподобие партийного или призовет на помощь анонимное правление «лучших умов», довольно часто поминая Бога как авторитет солидный и проверенный, но он не позволит авторитету быть персональным и носить имя Доэрти, Лоджа, Нокса или кого бы то ни было еще.

Позиция Президента во многом напоминает позицию среднего избирателя во время предвыборной кампании. Если вы говорили какому-нибудь избирателю в пульмановском вагоне: «Мистер Гардинг — человек с небольшим опытом государственной деятельности, не отмеченный никакими крупными политическими достижениями», он неизменно отвечал с оптимизмом: «Ну ничего, они позаботятся о том, чтобы он преуспел». На вопрос о том, кто эти «они», он всегда отвечал туманно и уклончиво — возможно, боги на горе. Существует американская религия, вера среднего человека: это «Они». «Они» — источник всякого авторитета.

Подобно тому как мистер Гардинг почти не знал конкуренции врионе, он почти не знал конкуренции и в общественной жизни, которая в нашей стране на деле не является конкурентной. Мистер Ллойд Джордж стоит во главе британского правительства потому, что он является величайшим мастером Палаты общин за целый ряд поколений, и его выбирают люди, знающие его по его делам, — его коллеги по Палате общин. Американского Президента выбирают газеты, которые мало что о нем знают, политики, которым нужен не хозяин, а слуга, делегаты национального съезда, уставшие, с растущими счетами за отель, готовые назвать кого угодно, лишь бы поскорее отправиться домой. Президентство, этот главный приз в американской общественной жизни, достигается по неизвестным правилам и в условиях, в которых нет ничего способного заставить человека упорно трудиться или напряженно мыслить, особенно если этот человек надежден смазливым лицом и фигурой, обаятельной личностью и литературным стилем.

Человек из маленького городка, лишенный воображения и обладающий ограниченным умственным кругозором, не мыслит категориями народных масс. Массы смутно пугают его. Они существуют в больших городах, от которых он отвернулся в дни своей неавантюрной юности. Он контактирует с отдельными людьми. Его демократизм заключается в том, чтобы улыбнуться деревенскому маляру и назвать его «Гарри», неизменно кивнуть деревенскому сапожнику и назвать его «Билл», остановиться на углу улицы с группой людей, которых не пригласили в деревенский клуб, положить руку на плечо одному из них и назвать их «парнями».

Политика в маленьком городке ограничивается общением с конкретными людьми, вербовкой сторонников, имеющих вес на избирательных участках.

Однажды мистер Гардинг обрисовал свое представление о политике следующим образом: «Если бы мне нужно было провести в жизнь какую-то политику, я бы действовал следующим образом, — сказал он. — Вы все знаете городское собрание — если не по собственному опыту, то по слухам. Так вот, если у меня есть программа, которую я хочу принять на городском собрании, я отправлюсь к трем-четырем самым влиятельным людям в моей общине. Я обсужу все с ними. Я буду идти на уступки до тех пор, пока они не согласятся со мной. А затем я отправлюсь на городское собрание в полной уверенности, что мой план пройдет. Ну так вот, в масштабах всей нации все обстоит точно так же, как на городском собрании, или даже во всем мире, если хотите. Я всегда буду сначала идти к трем-четырем ведущим людям».

Мистер Гардинг мыслит о политике в этом личностном ключе. Он не воспринимает ее как силу идей или вес морали, трогающих сердца человечества. Человечество для него — всего лишь слово, словечко, которое он часто употребляет (или, возможно, он предпочитает «гуманность», в которой на два слога больше), — большое расплывчатое слово, используемое им для того, чтобы его мысль казалась масштабнее, чем она есть на самом деле, вроде театрального приема, призванного заставить рядового статиста казаться ростом в десять футов.

Поэтому он никогда не попытается сдвинуть с места народные массы, как это делали его предшественники. Он не станет «апеллировать к стране». Он не станет привлекать общественное мнение в качестве дисциплинирующей силы в своем собственном доме. Он будет относиться ко всем Соединенным Штатам так, будто это Марион, бесконечно консультируясь с «лучшими умами», улаживая разногласия, добиваясь единства при помощи своего исключительного такта.

Этот подход имеет свои недостатки. Если вы одержимы идеями и равнодушны к людям, вы можете легко сказать «да» или «нет»; в конце концов вы можете стать диктатором и заносчивым типом, каким был мистер Вильсон; но вы не будете слабым. Если же, напротив, вы равнодушны к идеям и внимательны к людям, вам трудно сказать «Решено» по любому вопросу. И где-то должен существовать авторитет, вынесение окончательного вердикта и отдача приказов.

Но он компенсирует собственные недостатки. Почти столь же ценно, как величие, знание собственных ограничений; и мистер Гардинг знает свои досконально. Из его скромности, его стремления опереться на кого-то вырос сильнейший кабинет министров, который Вашингтон видел за последнее поколение. Ему нравится опираться на широкий фундамент мнений нескольких интеллектуалов, и ради этого он окружил себя способными соратниками. В его политике будет не хватать воображения, которое не является продуктом коллективного труда, но в ней будет практичность — наибольший общий знаменатель нескольких умов; к тому же он сам по себе лишен воображения и практичен.

Какая бы надстройка мироустройства ни вовлекала его в свою орбиту, за ней будет стоять суровая реальность — кулуарная договоренность с самым влиятельным из видимых людей; именно поэтому падение Ллойд Джорджа и приход к власти лейбористского правительства в Англии приведут его в ужасное замешательство. Демократическую страсть к равенству, которая следует по пятам за великими людьми, он укрощает, постоянно напоминая нации, что он — «простой парень», распахивая ворота лужайки Белого дома и обращаясь ко всем по имени. Его стремление умиротворить эту страсть столь постоянно, что я задаюсь вопросом, не срывается ли он иногда до обращения к своему государственному секретарю «Чарли».

ВУДРО ВИЛЬСОН

Объяснение фигуры Президента Вильсона следует искать в некоем чувстве неполноценности. Когда вся его личная история станет достоянием гласности, когда все его бумаги и письма будут опубликованы и прочитаны, когда мемуары других расскажут всё, что может быть рассказано, отчетливо проступит некая изъянность, недостаток жизненной силы — умственной или нервной, чрезмерная чувствительность, излишняя застенчивость, бегство от жизни, нечто невротическое, что в конце концов и привело к поражению и окончательному краху. Он никогда не был вполне нормальным человеком, обладающим способностью среднего человека переносить удары судьбы и наслаждаться жизнью, но являл собой странную, зажатую, зацикленную на себе личность.

История соорудила величайшую из всех существовавших сцен и расставила на ней множество мелких фигурок, «пигмейские умы» — всех, кроме одного, и тот был ближе всех к великому, оторванный от мира человек, вызванный из кельи, с видением гения и практической несостоятельностью того, кто сбежал от жизни, ненавидя людей, но любя всё человечество, красноречивый, но невнятный в масштабных вещах, неспособный к истинному самовыражению в своей излюбленной сфере политической деятельности, столь зацикленный на себе, что он забыл трагедию мира и растворил ее в собственной, превращая великое в малое и малое в великое, став одной из «ироний жизни», вечным опровержением оптимистического мнения о том, что при возникновении кризиса судьба порождает человека, способного с ним справиться.

Миру трудно говорить о мистере Вильсоне иначе как в превосходной степени. Один британский журналист назвал его на днях «самым зловещим человеком в мире». Это было нечто новенькое в плане крайностей. Я спросил: «Почему самым зловещим?» Он ответил: «Потому что он был настолько не в состоянии забыть о себе, что вверг мирный договор в общий крушение вместе с собственной личной судьбой».

С другой стороны, генерал Ян Христиан Смэтс, пишущий с той перспективой, которую дает расстояние, заявляет, что в крушении идеалов всеобщего мира виновен вовсе не Вильсон, а само человечество. Цивилизация оказалась недостаточно продвинутой для того, чтобы заключить мир без мстительности.

Этот спор продолжается и продолжается. Мистер Вильсон — либо самый ненавидимый, либо самый оплакиваемый персонаж Великой войны. Место любого другого политика не стоит споров. Ллойд Джордж — законченный политикан, ограниченный низостью своего ремесла. Клемансо — олицетворение национализма, ограниченный узостью своего кругозора. Один лишь мистер Вильсон пережил час своего высшего величия, когда весь мир прислушивался к нему и шел за ним; час, который завершился тем, что он лишь смутно осознавал свое видение и яростно ощущал уколы булавок.

Эту ущербность мистера Вильсона, эту неспособность выдерживать удары вы замечаете еще на заре его карьеры. Для определенных темпераментов характерно то, что при первой же встрече с жизнью они бегут от нее, как поступил мистер Вильсон, когда, отучившись на юриста и получив допуск к адвокатской практике, он бросил ее и ушел преподавать в женскую школу. Это было его ранним признаком ощущения своей непригодности для более суровых жизненных столкновений, столь заметной черты в период его президентства. Он не мог вынести общения с людьми на равных, когда происходило столкновение воль, жесткое столкновение умов, когда не делалось никаких скидок на чувствительность и эгоизм.

Какая-то нервная недостаточность заставляет его съеживаться, подобно тому как не закаленное тело быстро отдергивают от холодной воды. Как правило, человек, убегающий от жизни после первого же соприкосновения с ней, ненавидит себя за это бегство, и внутри него начинается конфликт, который заканчивается либо признанием своего поражения и констатацией собственной несостоятельности, либо убеждением себя в том, что его истинным мотивом было презрение к тому, от чего он отвернулся. Если он признается себе в том, что действительно немного менее смел, немного чувствительнее, немного менее уверенно чувствует себя в этом мире, то он пропал. Если же он убеждает себя в том, что превосходит остальных, обладает более высокими идеалами, более достойными целями и презирает обычные методы достижения успеха, он становится заносчивым просто в целях самозащиты.

«Интеллектуальное снобство» мистера Вильсона было именно такого рода высокомерием, приобретенным ради морального самосохранения, подобно поведению маленького мальчика, который, когда товарищи отказываются с ним играть, говорит себе, что он умнее их, получает лучшие отметки в школе, что у него ружье лучше, чем у них, или что когда он вырастет, то станет великим генералом, в то время как они никто. Почти каждый, кто чувствует свою неполноценность в какой-то области, может убедить себя в том, что он превосходит других в остальных. Это распространенное и вполне человеческое проявление высокомерия, и мистер Вильсон обладал им безмерно.

Он ненавидел и презирал юриспруденцию — ту сферу, в которой жизнь впервые продемонстрировала ему его слабость. Он не хотел, чтобы юристы занимались заключением мира или составляли статут Лиги Наций. Юристы были жалкими созданиями (одного из них, мистера Лансинга, подобранного превосходно, он держал при себе, чтобы тот напоминал ему о том, сколь они ничтожны, живя в страхе перед прецедентами, изъясняясь на варварском жаргоне актов и пактов, тормозя свободу воображения бесконечными цитатами).

Он презирал политиков, он презирал деловых людей, он презирал весь этот круг людей, которые с успехом занимаются мирскими делами. Он презирал качества, которых не имел сам, но, как все люди с защитной самовлюбленностью, он был склонен к самоанализу и подвергал себя беспощадному разбору.

Публике доставались лишь проблески этих анализов. Иногда он называл ту самую черту в себе, которая делала его менее приспособленным к миру, чем среднестатистический человек, несколько с сожалением — «своим узкоколейным умом». Иногда она представала в свете предмета гордости, снова проявляя его высокомерие, гордость, которая была «слишком велика, чтобы бороться», подобно рядовым людям — в судах или на полях сражений. Он то и дело задавал себе вопрос: «Почему я не такой, как остальные люди?», и порой его натура восставала в знак протеста, и он восклицал, что он такой же, как другие, и с жалостливой интонацией заявлял миру, что его «не понимают», что он вовсе не холоден и замкнут, а тепл, дружелюбен и любезен, просто мир упорно не желает видеть его таким, каков он есть.

Но единственным надежным убежищем, единственной гарантией личной устойчивости всегда оставалось высокомерие. Презрение было его самой характерной умственной привычкой. Отойдя от дел, он не выглядит мудрецом, снисходительно взирающим на промахи своего преемника.

Один из друзей, видевших его после отставки, описывает, как он «с величайшим презрением» наблюдает за исполнительными усилиями мистера Гардинга. вашингтонские сплетни приписывают ему авторство выражения «бунгалостный ум», которым он охарактеризовал нынешнего хозяина Белого дома. Другое его высказывание о новом президенте звучит так: «Я жду новую администрацию без неприятных предчувствий, за исключением тех, что вызваны литературным стилем мистера Гардинга».

Его излюбленный прием — постоянно сравнивать других с собой не в их пользу, будь то в умственном или нравственном отношении, будь они писателями, лидерами или государственными деятелями. Столь насыщенная жизнь, какую мистер Вильсон вел в последние десяток или более лет, должна была бы избавить его от излишней застенчивости и рефлексии. Более крепкий духом человек ненавидел бы с определенным азартом, шел бы дальше с некоторой легкостью, смеялся бы в бою, находил бы что уважать в своих врагах, увидел бы падение занавеса над собственной деятельностью с некоторой бодростью.

Он кажется обделенным внутренними ресурсами. Ему не хватало того вкуса к жизни, который обычно присущ щедро одаренным натуре. Он не находил никакого удовольствия в соизмерении своей силы с силой других людей. В нем чувствовалось некое перенапряжение, из-за которого он окружал себя беспрекословными, податливыми личностями. Ему недоставало любопытства. Его тонкому уму, казалось, не хватало энергии, чтобы заинтересоваться деталями какого-либо предмета, заполнявшего его, и это стало одной из его роковых слабостей на мирной конференции. Возможно, дело было в недостатке жизненной силы. К тому же к своему великому испытанию он пришел усталым. Вся его жизнь до пятидесяти с лишним лет состояла из поражений. Было раннее разочарование и отказ от юридической практики, отказ от юношеских амбиций сделать государственную карьеру, к которой он страстно готовился, изучая ораторское искусство. Доктор Альберт Шоу, учившийся с ним в университете Джонса Хопкинса, говорит, что в университете мистер Вильсон был лучшим оратором, за исключением, пожалуй, старого президента колледжа доктора Дэниела Коита Гилмана.

Затем последовали долгие годы нищеты в роли университетского профессора, когда он изнурял себя писательством и лекциями по университетскому расширению, чтобы скромного жалованья преподавателя хватало на содержание семьи, трех детей и престарелых родителей. Была и неудача на литературном поприще, ибо его «История Соединенных Штатов» не принела ему ни славы, ни денег, так как публика сочла ее скучной и нечитаемой.

Затем последовал венец неудач на посту президента Принстона; ведь когда его удача повернулась к нему лицом и перед ним забрезжила политическая карьера на посту губернатора Нью-Джерси, а попечители и выпускники ополчились против него, перед ним, казалось, не оставалось ничего, кроме отставки и скромной профессорской должности в южном колледже. Это была стесненная жизнь, которую он вел, когда впервые приехал в Вашингтон в качестве президента, шокируя прислугу Белого дома скудостью своих личных вещей. У него не было ни времени, ни средств, ни, вероятно, энергии для широких человеческих контактов. И что-то заложенное в самой его природе неизменно удерживало его от внешнего мира, что уводило его в академическую жизнь, что, когда он писал «Правительство конгресса», свою лучшую книгу, удерживало его в Балтиморе, почти пригороде Вашингтона, где он читал написанное своим соученикам по университету Джонса Хопкинса, чье более живое любопытство часто приводило их на галлереи Палаты представителей и Сената, о которых он писал издалека.

Те, к кому жизнь благосклоннее, чем была долгие годы к мистеру Вильсону, естественно, сохраняют к ней вкус. Более крепкие натуры, чем у него, даже когда жизнь отворачивается от них, часто сохраняют к ней интерес. Сознавая свои силы, он, казалось, отгородился от неудач презрением. Он презирал интеллект тех, кто преуспевал благодаря искусствам, которыми не обладал сам. Он презирал политиков. Он презирал богатство. Он презирал своих врагов. Он презирал республиканцев. Он презирал людей, с которыми ему приходилось иметь дело в Европе, глав правительств союзных держав.

Больше всех он презирал Ллойд Джорджа: инстинкт подсказывал ему, что у британского премьера есть тысяча уловок, в то время как у него самого, не имевшего опыта переговоров на равных, не было ни одной. Незадолго до отплытия в Париж, подозревая Ллойд Джорджа в предательстве Лиги Наций, он сказал о нем: «Я посмотрю ему в глаза и скажу: черт побери, если вы не примете Лигу, я обращусь к народу Великобритании и скажу им такое, что потрясет ваше правительство».

Произнося эту угрюмую угрозу, он не мог предвидеть, что компромисс мирного договора подорвет его авторитет настолько, что британские либералы, потеряв веру, в конце концов поставят его имя в один ряд с именем собственного премьера и воскликнут: «Ваш мирян Вильсон говорит как Иисус Христос, а поступает как Ллойд Джордж!»

Больше всех остальных он презирал Лоджа. Массачусетский сенатор, променявший науку на политику и заслуживший возможность выполнять черную работу на партийную машину, ненавидел человека, который ради каких бы то ниHи было целей предпочел науку и вышел в президенты. Вы ненавидите человека, которым сами могли бы стать, если бы сделали выбор смелее, больше по сердцу — если вы похожи на мистера Лоджа.

Впрочем, жизнь, состоящая из самоуничижения перед политиками и ожидания смерти предшественников в Сенате, принесла Лоджу и определенные дивиденды, среди которых — чрезвычайная способность причинять боль. Сенатор от Массачусетса умел задеть президента за живое так, как не удавалось больше никому. Вашингтон — это место, где каждый шепоток слышен в Белом доме.

Любимое частное обвинение мистера Лоджа, высказываемое с уничтожающим презрением, заключалось в том, что президент не отреагировал должным образом мужчиной на национальное оскорбление, нанесенное Германией потоплением «Лузитании», потому что в нем было что-то женственное; и в подтверждение этого он рассказывал, как Вильсон побледнел и едва не лишился чувств от известия о пролитой крови при высадке американских морпехов в Веракрусе.

Президент едва ли не слышал этого. Возможно, это напоминало ему о той черте в нем самом, которую он вечно пытался забыть, о том изъяне, который с самого начала толкал его жизнь к неудаче, который однажды подвел его, в странной смеси высокомерия и комплекса неполноценности, к его знаменитым словам «слишком горд, чтобы воевать».

Во всяком случае, взаимное понимание и ненависть между этими двумя людьми были инстинктивными: каждый из них в свое время сделал противоположный выбор, и, пожалуй, ни один из них в глубине души так до конца и не простил себе этот выбор. Мистер Вильсон не мог выбросить мистера Лоджа из головы все последние два года своего президентства — обстоятельство, мешавшее ему смотреть на общественные вопросы с полной безмятежностью и здравым смыслом.

История обращения президента с призывом поддержать Демократическую конгресс в 1918 году, которая никогда не была рассказана до конца, иллюстрирует то влияние, какое эта одержимость Лоджем оказала на дальнейшую судьбу мистера Вильсона. Когда приближались выборы в Конгресс, бывший конгрессмен Скотт Феррис, исполнявший тогда обязанности председателя Национального комитета Демократической партии, пришел к президенту и сказал, что существует опасность проиграть обе палаты Конгресса; нижняя палата не так важна, но Сенат как фактор внешних связей, предполагал мистер Феррис, был незаменим для Демократической партии. Мистер Вильсон питал большие надежды, но согласился обдумать нечто вроде обращения к стране. Не предполагалось, что это будет чем-то большим, чем письмо, возможно, мистеру Феррису, предназначенное для публикации и указывающее на необходимость поддержки политики президента в следующем Конгрессе.

Вскоре после этого мистер Тамалти, секретарь президента, привез в вашингтонский отель «Шорхэм» обращение к стране в поддержку демократического Конгресса и зачитал его собравшимся там для этой цели демократам, включая Хомера С. Каммингса, который к тому времени стал исполняющим обязанности председателя Национального комитета Демократической партии и руководил избирательной кампанией. Мистер Каммингс усомнился в мудрости обращения, сформулированного в таких выражениях, какие зачитал мистер Тамалти. Он отвез его Вансу Маккормику, председателю Национального комитета Демократической партии, который, будучи председателем Комитета военной промышленности, не принимал участия в выборах. Мистер Маккормик согласился с мистером Каммингсом, что в нынешнем виде обращение принесет Демократической партии больше вреда, чем пользы, заявив, что война велась не на партийной основе, что некоторые из его собственных коллег по Комитету военной промышленности являются республиканцами и что мистеру Вильсону следует просить о переизбрании всех, кто преданно поддерживал войну, будь то республиканцы или демократы.

Обращение к стране в его тогдашнем виде содержало ожесточенное осуждение сенатора Лоджа. Больше всего в победе республиканцев Вильсон видел собственную уязвимость перед лицом человека, которого ненавидел сильнее всех, — массачусетского сенатора. Мистер Маккормик считал, что если президент собирается называть имена, он должен по меньшей мере осудить Клода Китчена, демократического лидера Палаты представителей, наряду с сенатором Лоджем. Если бы мистер Вильсон попросил о переизбрании тех, кто был верен делу независимо от партии, перечислив нарушителей из обеих партий, включая мистера Лоджа, если уж без этого нельзя, мистер Маккормик верил, что впечатление на страну окажется благоприятным и таким образом удастся избрать демократический Конгресс.

Придя к согласию, мистер Каммингс и мистер Маккормик отправились в Белый дом и стали убеждать президента в необходимости менее партийного обращения. Все, чего они добились, — это исключение имени мистера Лоджа из текста после того, как они убедили мистера Вильсона, что он не может нападать на сенатора-республиканца, игнорируя при этом куда более серьезные прегрешения мистера Китчена и Шампа Кларка в собственной партии.

Во всем остальном президент сделал обращение еще более сугубо личным и партийным, чем прежде. Он не мог изгнать из головы манию преследования Лоджем. Он не мог заставить себя попросить об избрании членов партии мистера Лоджа. Разумность предостережений мистера Каммингса и мистера Маккормика вскоре подтвердилась. Обращение без имени мистера Лоджа было лишь на йоту менее опрометчивым, чем оно было бы с его именем. Оно обеспечило мистеру Лоджу большинство в Сенате и превратило мирное урегулирование в личный спор между двумя «учеными мужами от политики».

К этому времени мистер Вильсон утратил чувство реальности. Он мог требовать от нации угодного ему Конгресса как должной лично ему дани. Он мог клеймить мистера Лоджа как врага тех целей, ради которых мы вступили в войну, просто потому, что мистер Лодж мог причинить ему боль так, как не мог никто другой. Президент уже несколько месяцев обращался ко всему миру, и весь мир слушал его с глубочайшим вниманием. Его миссия приобрела, возможно бессознательно, мессианский характер. Его враги объявлялись врагами Бога. Обычные границы человеческой личности стерлись. Душевный склад, проявившийся в исходном тексте обращения, был тем же складом ума, который царил на Мирной конференции и в ходе последовавшей за ней схватки из-за договора и Лиги. Все, что произошло впоследствии, включая печальную личную трагедию, стало неизбежным.

Какое-то время в Париже среди триумфов его европейского приема и успехов первых месяцев вплоть до принятия пакта Лиги мистер Вильсон забыл о мистере Лодже — забыл слишком основательно.

Мне посчастливилось увидеть его на вершине карьеры. Он собирался отплыть в Америку с тем визитом, который он нанес сюда в разгар работы над договором. Пакт его Лиги был только что согласован. Весь мир признал его. Судьба увела его далеко от тех путей поражений и безвестности, куда его мнительность и застенчивость толкали его в юности. Он был окрылен и уверен в себе. Он выглядел поразительно свежим и молодым, с румянцем на щеках и глазами, полными радости.

Он говорил долго и толково, охотно отвечал на вопросы, рассказывал истории о своих коллегах по мирному столу, особенно об одном, который никогда не читал меморандумов, подготовленных его секретарями, который был настолько глух, что не слышал ни слова, сказанного на совещании, и говорил так громко, что никто не мог его перебить. «Что тут поделаешь, — вопрошал мистер Вильсон, — как проникнуть в такой ум?» Господин Клемансо, который, в отличие от этого другого комиссара, имел глаза, но не видел, имел уши, но тоже не желал слышать, сказал ему как-то в ответ на твердый отказ: «У вас сердце из стали!» — «Мне так и хотелось ответить ему, — вспылил мистер Вильсон, — у меня нет сердца вора!»

Настолько уравновешенным, настолько уверенным в себе он себя чувствовал, что был способен на необычный поступок. Он мог легко посмеяться над собственной ошибкой. Более крепкие натуры принимают ошибки так, как ребенок принимает падения. Ошибки для мистера Вильсона обычно становились кризисом для его высокомерия.

Вы можете судить о том, насколько уверенным он был в тот величайший момент. Он мог легко отмахнуться от крупной ошибки. Кто-то спросил его: «Как насчет свободы морей?»

«Свобода морей! — ответил он. — Я должен вам об этом рассказать. Это просто отличная шутка надо мной. Я уехал из Америки, думая, что свобода морей — важнейший вопрос Мирной конференции. Оказавшись здесь, я обнаружил, что никакого подобного вопроса не существует. Видите ли, свобода морей касается нейтральных стран во время войны. Но когда у нас будет Лига Наций, во время войны не будет нейтралов. Так что, разумеется, не будет и вопроса о свободе морей. Я не продумал этот вопрос до конца».

С этого момента начался спад. Мистер Вильсон неразумно предпочел сначала одержать победу, а затем терпеть поражения, что всегда равносильно плохой стратегии.

Один компромисс следовал за другим, и каждый был разрушительным. Четырнадцать пунктов урезались до тех пор, пока мистеру Вильсону не стало претить само напоминание о них со стороны Ллойд Джорджа в вопросе о Данциге и польском коридоре. Заря лучшего мира стала туманной. Пыхкий жар человечества остыл. Сначала люди не верили своим глазам, затем стали скептиками.

Президент лишь с опозданием осознавал последствия тех торгов, в которые втянули его мистер Ллойд Джордж и господин Клемансо. Он был никудышным дельцом. Он оперировал категориями морали и не умел подводить ежедневный баланс. Он был занят мелочами, к которым у его ума не было ни достаточного любопытства, ни энергии. Мистер Кейнс в своем примечательном описании того, как мистер Вильсон творил мир, говорит, что ум его работал медленно.

Несомненно, он действовал медленно в политическом торге за круглым столом, точно так же как философ может оказаться медлительным в светской болтовне за пятичасовым чаепитием.

Мистер Вильсон чувствовал себя не в своей тарелке на этой конференции; мистер Ллойд Джордж и господин Клемансо были в своей стихии. Постепенно до сознания мистера Вильсона дошло, что в Париже разрушают самого мистера Вильсона. По ту сторону Атлантики стала подниматься зловещая и жуткая фигура сенатора Лоджа — того самого Лоджа, против которого он хотел апеллировать к американскому народу.

Напряжение сказывалось на нем. Ему приходилось сидеть бок о бок со своими разрушителями с тем улыбчивым дружелюбием, о котором пишет в своей книге мистер Лансинг. Ему приходилось общаться с людьми на равных — делать то, от чего он бежал в молодости, что всю жизнь предъявляло непосильные требования к его чувствительной и высокомерной натуре.

Тот, в чьи обязанности входило видеться с ним каждый вечер после заседаний «Большой тройки», сообщает, что заставал его с дергающейся левой стороной лица. Чтобы собрать мысли воедино, он устало проводил рукой по лбу несколько раз. Тягостность труда была не столь велика, чтобы объяснить это. Господин Клемансо почти в свои восемьдесят выдерживал и нагрузку, и пулю убийцы в придачу. Мистер Ллойд Джордж процветал на том, чем занимался. Но для них этот вопрос не носил личного характера. Ни один из них не присутствовал при собственном разрушении с натянутой любезностью. Наступило время, когда он мог бы вернуть часть утраченных позиций. Мистер Ллойд Джордж предлагал ему это. Он отказался. Корректировать предлагалось не столько мирный договор, сколько самого мистера Вильсона, а он не мог признать, что нуждается в коррекции.

Противостояние приобрело личный характер, и по возвращении мистера Вильсона мистер Лодж с зловещим пониманием дела сохранял этот личный характер. Республиканцы вели борьбу единственным способом, делавшим для президента уступки невозможными. Они вели ее номинально из-за Лиги, а на самом деле — из-за мистера Вильсона. Президент мог бы пойти на компромисс по поводу Лиги, но он не мог пойти на компромисс по поводу мистера Вильсона. У подобной зацикленности на собственной персоне мог быть лишь один конец.

Подобно поэту одного стихотворения, мистер Вильсон — государственный деятель одного видения, вдохновляющего видения, но такого, воплотить которое помешала его собственная слабость. Его внутренние достижения не столь заметны, его администрация скорее ознаменовала собой кульминацию процессов, нежели время крупных начинаний. Он мог бы сократить войну на два года и избавить мир от огромных разрушений, если бы начал действовать с момента потопления «Лузитании». Оказавшись втянутым в войну, он видел свою страну маленькой, а себя — великим; он не мыслил нацию побеждающей в войне путем отправки миллионов солдат во Францию; он видел себя побеждающим в войне за счет речей через Атлантику. На Мирной конференции он не представлял себе победу своей страны результатом того мощного положения, в котором ее оставила победа; он видел себя побеждающим в мире благодаря тому влиянию, которым лично обладал над народами Европы. Подобно Наполеону, о котором маршал Фош написал недавно: «Он забыл, что человек не может быть Богом; что выше индивидуума стоит нация».

В политике он поначалу лучше кого бы то ни было понимал, вновь цитируя Фоша, что «выше людей стоит мораль». Это знание принесло ему немало побед. Но в критические моменты, как в его обращении к избирателям 1918 года и в борьбе вокруг договора, он забывал, что мораль стоит выше одного человека — его самого. Он преуспел в апелляциях к сердцу и совести нации, коих даром мистер Гардинг лишен; мелкие же искусства политикана, такт и сноровка в обращении с людьми и их подборе, у него отсутствовали.

В своем величии и отрешенности он забыл о национальной страсти к равенству — страсти, которую более блестящий политик, мистер Рузвельт, укрощал, выступая в роли придворного шута при народе, и от которой более проницательный политик, мистер Гардинг, страхуется, напоминая стране, что он «просто свой парень»; и в конце концов массы обратились против него, как римская толпа против поверженного гладиатора.

ДЖОРДЖ ХАРВИ

Есть что-то непостижимо комичное в беспокойстве, граничащем с паникой, которое таится в вытянутой и гротескной тени, отбрасываемой Джорджем Харви на Вашингтон. Республиканские патриархи, которые теперь, спустя столько лет, ощутили чувство ответственности за будущее партии и страны, до сих пор не знают, как к нему подступиться.

В качестве предвыборного актива его ценность можно выразить вполне определенными терминами. Но в качестве партийной пассива или актива — многие добропорядочные республиканцы хотели бы знать это наверняка — он остается загадкой. Нет ни одного старейшины из любого политического лагеря, кто, посмеиваясь над его сатирическими выпадами, не поглядывал бы на него исподлобья, трепеща перед потенциальным разрушением, на которое, по их мнению, он способен.

При всех его слабостях — главным образом почти безудержной политической непредсказуемости — в Сенате при его выдвижении на пост посла при Сент-Джеймсском дворе против него поднялось всего две руки. Когда он довольно неуместно щелкнул Джона Булля по носу в своей первой речи в качестве премьер-посла, попутно высмеяв некоторые военные идеалы собственных соотечественников, президент Гардинг и госсекретарь Хьюз с суровым и довольно явным нажимом постарались замять дело как могли. Но не прозвучало ни намека на выговор; лишь искренняя надежда на то, что ртутный характер Харви утихомирится, пока память об этом эпизоде не сотрется.

Бывший редактор, ныне представитель своей страны в Высшем военном совете, в каковом качестве он значим даже больше, чем в амплуа посла, представляет собой новое явление в американской политике. Его умственные привычки приводят в недоумение президента, шокируют приличного и донельзя консервативного госсекретаря и повергают таких блюстителей национальной святости, как сенаторы Лодж и Нокс, в абсолютную растерянность.

Харви ведет политическую игру по собственным правилам, краеугольным камнем которых является дерзость. Он отлично понимает, что уязвимое место в броне практически всех политиков старой школы — это их поза превосходства, этакая маска благожелательной политической почтенности. Они страшатся сатиры. Они шарахаются от насмешек. Точно нацеленный критический выпад парализует их. Таков был метод подхода Харви. Доведя своих подопечных до состояния ужаса, он льстит им, умасливает их и в конце концов заключает с ними сделку; но сам он всегда остается более или менее неустойчивой и непредсказуемой величиной, потенциально взрывоопасной.

Из его раннего опыта вряд ли удастся почерпнуть многое о нынешнем Харви, за исключением упрямства, которое сыграло большую роль в его неровном восхождении по служебной лестнице. Он родился в Пичеме, штат Вермонт, где мальчиком после школы взбирался на табурет в общем магазине отца и вел бухгалтерские книги. В конце года в его отчетах не хватало одного пенни. Из-за этого он не получил рождественского подарка — не потому, писал он, что отец жалел медяк больше любого другого вермонтского лавочника, а потому, что сам он отличался педантичностью и ожидал того же от подрастающего поколения.

Этот случай, должно быть, запечатлелся в памяти Харви; никто не бывает более педантичным, когда задеты его интересы. К деньгам он равнодушен, но неудачно сказанное слово заставляет его содрогаться. Письмо для него — процесс изнурительный, чем, вероятно, и объясняется тот факт, что его литературное наследие невелико. Но та же способность к анализу и вниманию к деталям оказалась весьма эффективной в его политической деятельности. В ней его прозрения носили пророческий характер, а в манипулировании противоборствующими силами он демонстрирует такую ловкость, которая ставила в тупик даже профессиональных политиков.

Журналистскую карьеру Харви начал в газете «Peacham Patriot». Оттуда с одолженной десятидолларовой купюрой в кармане он отправился в Спрингфилд, проходя стажировку в «Republican» — лучшей школе журналистики в стране на тот момент. Позже, в «Chicago Evening News», в состав редакции которой входили Виктор Лоусон, Юджин Филд и Мелвилл Стоун, он завершил свое обучение.

Когда он поступил в штат «New York World» в возрасте двадцати одного года, он был вполне компетентным, хотя и не блестящим газетчиком. Его первым серьезным назначением стало руководство редакцией в Нью-Джерси. Это поручение по ту сторону реки вполне могло стать первым шагом к журналистской могиле, но только не для Харви. Он использовал этот пост для накопления опыта и знаний о нью-джерсийской политике, которые позже оказали существенное влияние на карьеру Вудро Вильсона. Одновременно он привлек внимание Джозефа Пулитцера, который назначил его управляющим редактором «World» еще до того, как ему исполнилось тридцать.

Руководя политикой «World» во время второй кампании Кливленда, Харви познакомился с Томасом Ф. Райаном и Уильямом К. Уитни, финансовыми спонсорами Демократической партии. Это подготовило почву для его перехода из Парк-Роу на Уолл-стрит после разрыва с Пулитцером.

Но нравы Уолл-стрит были не для Харви. Тем не менее он проявил достаточную осторожность, чтобы урвать часть прибылей, которые текли рекой в те дни масштабных трестов. Обладая похвальной дальновидностью, как бы он ни презирал царившие тогда в сфере большого капитала методы, он сколотил состояние, достаточное для того, чтобы стать независимым, следовать собственным склонностям и, как ни странно, в процессе этого накопления пришел к выводу, что Республика не выживет, если грабеж народа «трестами» продолжится в тех же масштабах.

Он ушел с Уолл-стрит и со временем приобрел «The North American Review». Тем временем фирма «J. P. Morgan and Company» выкупила облигации издательского дома «Harper», и старший Морган попросил Харви возглавить это учреждение. Тот согласился при условии, что ему позволят определять политику «Harper's Weekly», одного из активов фирмы, без вмешательства со стороны банкиров.

Обладая своей специфической способностью подмечать слабости финансистов и политиков, Харви получил в свое распоряжение возможность, которой не предоставлял чопорный старый «North American Review», и незамедлительно ею воспользовался. Он достаточно повидал сращивание финансов и политики, чтобы не питать иллюзий ни по поводу одной, ни по поводу другой из старых партий. Одна была коррумпированной и сильной; другая — слабой и паразитической. В обеих структурах деньги играли решающую роль. Не привыкнув мыслить категориями партийной принадлежности, Харви решил, что единственным лекарством от этой плачевной ситуации является воинствующая демократия. Орган печати у него был; теперь ему нужен был лидер.

Примерно в это время совершенно случайно он оказался на инаугурации Вудро Вильсона в качестве президента Принстонского университета. Профессор приглянулся редактору — почему, можно лишь гадть. Возможно, их объединяло общее отвращение к партийной машине, страсть к словесным формулировкам, ибо в их методах есть сходство, которое отличает их от рядовой массы обычных политиков. Харви присмотрелся к Вильсону внимательнее, поставив политический диагноз по тщательному разбору его трудов, и решил, что это тот самый человек, который сможет провернуть задуманное.

Но дистанция между президентством в Принстоне и президентством в США была слишком велика, чтобы преодолеть ее одним прыжком. Харви пришел к выводу, что промежуточным этапом должен стать пост губернатора Нью-Джерси. Демократический 1910 год предоставил такую возможность.

Политикам из Нью-Джерси было наплевать на университетского профессора. Они уже выбрали кандидата, но Харви убедил их изменить свое решение. То, как это было достигнуто, — увлекательная политическая история, слишком долгая для того, чтобы пересказывать ее здесь. Политические лидеры Нью-Джерси той поры скажут вам, что если бы съезд контролировался «прогрессивно мыслящими» людьми мистера Вильсона, он никогда бы не был выдвинут. Они также расскажут вам, как Джозеф Патрик Тамалти выступал против этого выдвижения. Они даже шепотом добавят, что схватки разрешались довольно быстро тем памятным вечером. После оглашения кандидатуры управленцы мистера Вильсона препроводили его в зал съезда, где он обратился к группе делегатов, не выказывавших особого энтузиазма.

По сообщениям, возвращаясь в отель на автомобиле, мистер Вильсон спросил: «Кстати, джентльмены, каков был мой перевес?»

На что мистер Наджент загадочно ответил: «Его было достаточно».

Говорят, что больше — по крайней мере, в присутствии этих джентльменов — этот вопрос никогда не задавался.

Многое было сказано о разрыве между мистером Харви и мистером Вильсоном. Опубликованная переписка дает довольно точную картину того, что произошло в Манхэттенском клубе утром в день расставания. Я не верю, что мистер Вильсон бросил полковника Харви из опасений, будто тот находится под влиянием Уолл-стрит. Версия Харви звучит правдоподобнее. Согласно ей, бывший университетский профессор освоил технику политической стратегии. Он больше не чувствовал нужды в поводырях.

«Меня не удивил предлог, который он привел чуть позже, когда произошел разрыв, — говорил Харви. — Меня не удивил бы никакой предлог, который бы он ни назвал».

Мистер Харви вышел из кампании. Журнал «Harper's Weekly» был разрушен — вне зависимости от того, сыграло ли здесь роль участие в деле Вильсона, — и он продал его Норману Хапгуду, который со временем благополучно предал его забвению. Джордж Харви вполне мог — или не мог — лелеять в то время мечты о назначении в Сент-Джеймсский двор. По меньшей мере несомненно, что его разочарование было глубоким и вылилось в форму злопамятности, которая останется отчетливым пятном на его репутации. В предвыборной кампании накануне съезда он примкнул к сторонникам Шампа Кларка, но было уже поздно исправлять содеянное им ранее.

Этот эпизод необходим для понимания того, что произошло позже. Его переход из Демократической партии в республиканскую был характерно дерзким шагом. Насколько искренней окажется его позднейшая преданность — вопрос, на который многие республиканцы хотели бы получить ответ, но успех его маневра не вызывает сомнений. Во всяком случае, он находится там, где хотел, занимая пост, который, по его мнению, по степени важности уступает лишь самому президентству, несмотря на все заслуги мистера Хьюза.

Когда Соединенные Штаты вступили в войну, Харви оказался в уединенном положении редактора «North American Review». Это нисколько не соответствовало его складу характера, и он был глубоко несчастен. Он был слишком стар для фронта, и вряд ли его стоило ждать в Вашингтоне. Тем временем из столицы по извилистым подземным каналам стали доноситься слухи о просчетах в ведении войны. Пресса хранила молчание в духе пассивного патриотизма. Вот тут-то и представился шанс.

В январе 1918 года вышел первый номер издания «North American Review War Weekly». Его редактор объявил, что его цель — помочь выиграть войну, говоря правду, только правду и ничего, кроме правды. Он бросил вызов Крилам, Дэниелсам и Берлесонам, избрав своим девизом: «К черту цензоров и бюрократов!»

Журнал имел мгновенный успех. Его не просто читали нарасхват — вашингтонские политики были ошеломлены дерзостью человека, осмелившегося напечатать то, к чему информационные агентства и ежедневные газеты боялись даже притронуться. Полагаю, не может быть никаких сомнений в искренности мотивов Харви в тот период. Его журнал был жестко надпартийным. Он не щадил никого, кого считал обузой на пути к победе в войне.

Наиболее ярким свидетельством его отношения к Республиканской партии в то время является выпуск «Weekly» от 9 марта 1918 года. Уилл Х. Хейс только что был избран председателем Национального комитета Республиканской партии. Он произнес речь, восхваляя достоинства своей партии. Харви подверг ее едкому разбору, заклеймив Хейса за пробуждение партийных амбиций в столь опасный час, и завершил статью следующим абзацем:

«Что же касается мистера Хейса с его невыносимой болтовней об абсолютном единстве как ширме для сбора голосов в то время, когда самому существованию нации угрожает опасность куда более зловещая, чем кто-либо к западу от Аллеган — или даже в самом Вашингтоне — осознает, то чем быстрее он отправится домой и прихватит с собой свою чертову старую партию, тем лучше будет для всего творения».

Уж точно недвусмысленный язык! Можно было предположить, что председатель Республиканского комитета утрется, но он поступил иначе. И вновь метод Харви сработал. Вместо того чтобы возмутиться обличениями, Хейс написал Харви довольно униженное письмо, выразив опасение, что мог совершить ошибку, обсуждая политику во время войны, и запросил встречи.

Здесь в дело вступила еще одна черта характера Харви. Он не стал примерять на себя возвышенную роль наставника или пророка; он очень тактично и мягко взял молодого уроженца Индианы под свое крыло. С тех пор никаких ораторских промахов больше не случалось.

Мистер Хейс начал проявлять задатки лидерства; его речи улучшились. С того дня и вплоть до выборов 1920 года он не произнес ни единой речи без консультации с Джорджем Харви и его одобрения.

Это столь же типично для Харви, сколь и его дерзость. В нем уживаются мягкость и обаяние, совершенно неожиданные для столь свирепого комментатора. Он будет обсуждать и давать советы, но он не станет спорить; и при этом он будет с жуткой точностью зондировать слабости тех, с кем имеет дело. Он одерживает победы скорее за счет слабостей других, нежели благодаря собственной силе.

Восемь месяцев спустя после встречи с Хейсом Харви прибыл в Вашингтон, где его тень нависла над судьбами Республиканской партии, которая в то время состояла из дюжины фракций, не имевших между собой ничего общего, кроме ненависти к Вудро Вильсону.

Это была идеальная обстановка для проявления своеобразных талантов Харви. Он встречался с различными лидерами фракций, и не прошло и нескольких недель, как его дом превратился в место их сборов, в штаб-квартиру сил, которые должны были сокрушить Вильсона. Харви льстил, умасливал и давал советы, получая от этого колоссальное удовольствие. Такое развлечение было ему куда ближе академического достоинства главного редактора «North American Review».

Когда президент Вильсон отправился в свое злополучное плавание в Париж, «Weekly» Харви отбросил всякие сдерживающие рамки. Издание без разбору критиковало и клеймило политику президента. Впервые Харви предстал в образе истинного республиканца среди республиканцев. Он даже с увлеченным цинизмом поощрял и подстегивал барахтанье и метания республиканских лидеров, ослепленных внезапным рассеиванием политических туч, так долго окутывавших их. Он помогал собирать средства для противодействия пропаганде Лиги и колесил по стране с выступлениями против нее.

Следующая смена декораций была столь же неподвластна искусству манипуляции мистера Харви, сколь и большинству республиканцев, которые ныне с умным видом создают впечатление, будто именно они держали руку на пульсе событий. Рассказывали байки о той огромной роли, которую мистер Харви сыграл в выдвижении мистера Гардинга. Харви отправился в Чикаго вовсе не с намерением поддержать мистера Гардинга — впрочем, как и любого другого кандидата, за исключением Вуда и Хайрама Джонсона, которых он презирал.

Он и сенатская олигархия, которая кокетливо присвоила себе лавры выдвижения мистера Гардинга, обратились к нему, когда стало очевидно, что механизм заглох. Своим выдвижением Гардинг обязан толпе растерянных делегатов. Это произошло вовсе не благодаря мудро задуманному или блестяще исполненному плану.

Я весьма сомневаюсь, что у Джорджа Харви и президента Гардинга было много общего до того момента, как Харви пригласили в Мэрион. В то время «непримиримые» начали опасаться, что Элиху Рут и Уильям Г. Тафт вот-вот уговорят мистера Гардинга пойти на компромисс по вопросу Лиги Наций. Харви выполнил задачу по восстановлению равновесия. При этом вполне вероятно, что президента впечатлил ум, столь несравненно более гибкий, чем его собственный. Было более чем очевидно, что этот ум не собьешь с толку и не заведешь в тупик лабиринтами европейской дипломатии. Да и в американском патриотизме Харви никогда не было сомнений.

Выбор президентом мистера Харви на лондонский пост, разумеется, объясняется и другими соображениями. Находятся те, кто уверяет, будто мистер Гардинг предпочел отправить воинствующего редактора в Лондон, а его «Weekly» — в могилу, нежели терпеть его в роли цензора вашингтонских дел при новом режиме. Можно с уверенностью сказать, что из многих республиканских грудей вырвался вздох облегчения, когда это святотатственное издание подошло к своему своевременному концу. И произошло это, как следует заметить, лишь после того, как назначение Джорджа Харви в Сент-Джеймсский двор было должным образом ратифицировано и одобрено Сенатом Соединенных Штатов.

Но хотя «Weekly» канул в лету, республиканцы по-прежнему остро ощущают, что мистер Харви жив — разве он не напомнил им об этом своими первыми посольскими заявлениями? — да и само издание вовсе не обязательно кануло в вечность навсегда. Вот почему Вашингтон не знает, то ли ему досадовать, то ли злиться, то ли отрекаться, то ли прощать. Сбитые с толку республиканцы откровенно не знают, что и думать об этом, и, вероятно, будут пребывать в таком состоянии до тех пор, пока этот поразительный посол играет по собственным правилам.

ЧАРЛЬЗ ЭВАНС ХЬЮЗ

«Mais resiste-t-on a la vertu? Les gens qui n'eurent point de faiblesses sont terribles», — заметил Сильвестр Боннар по поводу грозной Терезы.

Эта устрашающая природа добродетели — старая истина. О том же говорил Гораций, когда, прогуливаясь окрест Рима, чистый духом и свободный от греха, он встретил волка. Зверь трепетал перед его добродетелью и бросился наутек — в качестве осмысленного протеста побрел лаять на статую волчицы, вскармливающей Ромула.

Подобное торжество добродетели и схожий романтический ореол там, где их меньше всего ждешь, обнаружились в недавней стычке между Чарльзом Эвансом Хьюзом, госсекретарем, и одним из непримиримых, когда мистер Хьюз, integer vitae scelerisque purus, только что уполномочил полковника Джорджа Харви занять место, некогда принадлежавшее Вудро Вильсону в Высшем военном совете.

Когда весть об этом назначении достигла Капитолия, сенатор Брандиги из Коннектикута поспешил в то самое здание через дорогу от Белого дома, чей архитектурный стиль столь разительно напоминает литературный стиль президента Гардинга, — в Управление по делам армии и флота, официальную резиденцию мистера Хьюза.

Поскольку Харви являлся, в некотором роде, послом Брандиги при Сент-Джеймсском дворе, целью сенатора было растолковать мистеру Хьюзу, как именно Харви должен вести себя в Высшем военном совете. Мистер Брандиги наделен даром прямой и резкой речи. В своем рвении он отбрасывает элегантность и политес. Высокие ноты его голоса отнюдь не способствуют примирению.

В таком тоне он изложил взгляды на внешнюю политику страны, с которыми мистер Хьюз согласиться не мог. Госсекретарь дал отпор сенатору из Коннектикута точно так же, как он дает отпор противоположной стороне, когда на кону стоит гонорар в 500 000 долларов. Дискуссия выдалась энергичной и бескомпромиссной.

Мистер Брандиги поспешил назад в Капитолий и созвал в своем кабинете других сенаторов — всех тех, кого особенно тревожило погружение полковника Харви в европейские интриги.

Он был взволнован. Голос его звучал в нос. Выражения в этом избранном кругу можно было не подгонять под парламентские рамки. Он заявил сенаторам, что им следует ожидать Версальский договор с очередным курьером из Белого дома; что «этот бородатый» — впрочем, ничто так не лжет, как прямая речь, — что «этот бородатый» госсекретарь вскоре втащит нас в Лигу Наций, сумев для достижения своих целей обвить президента Гардинга вокруг своего мизинца!

Его волнение в столь критический момент естественно передалось слушателям. Что делать? Было единогласно решено, что единственным адекватным шагом в знак протеста станет отставка сенатора Генри Кэбота Лоджа с поста председателя сенатского Комитета по иностранным делам.

Генри Кэбот Лодж, бегущий со своего поста председателя, вел бы себя столь же романтично, сколь волк из стихотворения Горация. Добродетельные люди страшны, как говорил Анатоль Франс словами, открывающими этот очерк. Дело даже не столько в том, что им невозможно противиться, сколько в том, что они доводят вас до полного идиотизма.

Впрочем, мистер Хьюз побеждает не просто благодаря своей добродетели, но и благодаря уму. У него лучший ум в Вашингтоне — с этим согласны все, и это нельзя назвать преувеличением, ибо умы в правительстве не в чести.

У мистера Гардинга ум ничем не примечателен, поскольку народ большинством в семь миллионов голосов решил, что иметь таковой в Белом доме вовсе ни к чему, избрав вместо него доброе сердце, прекрасные намерения и здравый смысл. У мистера Гувера отличная деловая хватка, огромная, но распыленная ментальная энергия, однако вряд ли можно говорить об организованном уме. Далее в кабинете министров уровень падает вплоть до министра труда, который, когда Сэмюэл Гомперс-младший, его главный клерк, обратился к нему в присутствии посетителей «господин министр», ответил: «Пожалуйста, не называй меня „господин министр“, Сэм. Зови меня „Джим“. Я к этому больше привык».

«Зови меня Джим» — это ментальный уровень моря данной администрации, по которому измеряются высоты, так что давайте не будем излишне возвеличивать ум мистера Хьюза, а просто укажем на его свойства. Его работу описал мне один из членов кабинета министров, который поведал, что, какой бы вопрос ни обсуждался на заседании кабинета, именно госсекретарь неизменно произносил последнее, убедительное слово, суммируя все сказанное, формулируя то, что все остальные пытались выразить, но кому другому так до конца и не удавалось высказать, упрощая суть — и все это с видом служения делу, а не самолюбования.

Мистер Гардинг в беседе с близким другом обмолвился, что у него есть «два сильных советника — Хьюз и Гувер».

Соприкосновение с таким умом, как у мистера Хьюза, приносит удовлетворение, пусть и не восторг; он настолько определен, настолько тверд, осязаем и крепок. Чувствуешь уверенность, что он опирается на некие извечные истины. В нем нет ни грана агностицизма. Ему чутко незнакома малярия двадцатого века. Судья Верховного суда Брандайз, когда мистер Хьюз был губернатором Нью-Йорка, реформатором и прогрессистом, отозвался о нем так: «У него самый просвещенный ум восемнадцатого века».

Полагаю, судья ошибся на век-другой, ибо к восемнадцатому веку скептицизм уже начал подтачивать те твердые основы веры, которые мистер Хьюз сохраняет по сей день. Для него прямая линия — по-прежнему кратчайшее расстояние между двумя точками, несмотря на все измышления Эйнштейна.

Его выводы покоятся на абсолютной скале принципов, подобно тому как мораль для его отца-проповедника зиждилась на абсолютной скале Десяти заповедей. Никаких сомнений, никакой неопределенности, никаких полутонов, никаких «с одной стороны, с другой стороны», никаких растеканий мыслью по древу, никаких уступок соблазнам фантазии — лишь суровое следование вере силлогизма: вещь либо такова, какова она есть, либо нет. Мистер Хьюз никогда не колеблется. Он никогда не говорит: «Я должен об этом подумать». Он уже подумал об этом. Или же он мгновенно обращается к своему Принципу и получает ответ.

Заговорите о мистере Хьюзе с десятком людей в Капитолии, и девять из них ответят вам: «Разумеется, тут все просто и понятно; это единственный подлинный ум в Вашингтоне».

Все поражены тем, что, не имея никакой иной школы погружения в тайны внешних связей, кроме отца, рожденного в Уэльсе, и проведенных в Англии каникул — вероятно, в озерном крае за изучением топографии поэзии Вордсворта (очевидное и часто замечаемое сходство с Вильсоном должно было сделать Вордсворта его любимым поэтом, как он был любимцем Вильсона), — он не стал ли за десять дней великим госсекретарем, а за три месяца — величайшим госсекретарем? Разумеется, за его спиной стояла сильнейшая нация на планете, оставленная таковой войной, единственная страна с ресурсами, кредитор всех остальных, которой успешная внешняя политика давалась бы естественным образом, сумей она только определиться с тем, каковой эта политика должна быть.

Ему — мистеру Хьюзу — предстояло сказать, каким именно оно должно быть. Его открытие слова «интересы» поразило Вашингтон; оно было настолько очевидным, настолько простым, что никому больше оно не пришло в голову. Ум мистера Хьюза работает именно так: жесткий, холодный, бесстрастный, непоколебимый, он всё упрощает — будь то борьба вокруг договора, сбившая с толку всех остальных в стране, или сумбурное обсуждение на заседании Кабинета; будь то беспорядок, в котором война оставила Европу, или хаос, в который бдительное выжидание повергло Мексику. Его ум упивается формулами. У него есть формула для Европы. У него есть формула для Мексики. Это аналитический, а не синтетический ум, ум юриста, а не созидателя, подобного Вильсону, с, возможно, как выяснится, роковой привычкой к чрезмерному упрощению. В конце концов, жизнь — вещь не простая.

Но действенное упрощение мгновенно обезоруживает; и всего через несколько дней после вступления в должность он выступил с кратким заявлением о том, что Соединенные Штаты добились определенных успехов как воюющая сторона, что они их не получили, что он намерен их добиваться, что другие страны могут ничего не ждать от нас, пока не признают наши права и наши интересы; он полностью разгромил Сенат, который противопоставлял идеалам Вильсона некие собственные идеалы, выставляя прощальное послание Вашингтона против «разрыва сердца мира» в туманных сентиментальных выражениях.

Мистер Хьюз заговорил об островах, нефти и долларах — и страна пришла в себя. Мистер Вильсон рисовал нас вступающими в мировые дела в роли международного благодетеля; это выглядело плаксиво и грозило бременем для наших кошельков. Сенат изображал нас остающимися в стороне, потому что отцы завещали нам не вмешиваться и потому что международные мошенники нас обманут; это отдавало нравоучительной книжкой для воскресной школы и выглядело непривлекательно. Мистер Хьюз заявил, что мы должны вмешаться ровно настолько, чтобы получить то, что принадлежит нам, и что мы должны оставаться в стороне ровно настолько, чтобы не позволить остальным получить то, что определенно не принадлежит им. Это звучало по-взрослому; как нация, мы не принадлежали к обществу плакальщиц и не были привязаны к юбочной завязке Материн Конституции.

Наше национальное самоуважение было восстановлено. Воистину, потребовался незаурядный ум, чтобы обнаружить «интересы» в тумане слов, поднятом мистером Вильсоном и Сенатом. Конечно, теперь всё понятно, когда все презрительно относятся к идеализму и свободно рассуждают об интересах. «Хоббс говорит синим — черепаху ест тотчас; Ноббс печатает синим — кларет венчает кубок». Но именно Хьюз «выловил багрянку», вытащил «интересы» из глубокого синего моря словесной путаницы.

И думая о наших долларах, благодаря мистеру Хьюзу мы обретаем здравый смысл и целостность, трезвый взгляд и бесстрашие, гордо выпрямившись среди наций земного шара и настойчиво требуя Яп.

Наши внешние связи были предметом страстей. Мистер Хьюз сделал их предметом разума. Мистер Вильсон не мог думать ни о чем, кроме ненависти к Лоджу, делавшей невозможным соглашение с Сенатом, и своей ненависти к Ллойд Джорджу и маршалу Фошу, делавшей в равной степени невозможным сотрудничество с союзниками и достижение благодаря ему таких результатов на внешней арене, которые примирили бы общественность с его политикой.

Мистер Хьюз смотрел на свою задачу объективно. Он видел мощь Соединенных Штатов. Он видел, как легко использовать эту мощь дипломатически. Он видел простые и насущные заботы Соединенных Штатов. Фош говорит, что выиграл войну «покуривая трубку», имея в виду сохранение хладнокровия и отношение к своим средствам и целям с тем же беспристрастием, с каким он изучал бы давнюю кампанию Наполеона. Я не знаю, каким седативным средством пользуется мистер Хьюз для достижения своих дипломатических побед, поскольку трубку он не курит, — быть может, чтением «Сандэй скул таймс». Но, подобно французскому маршалу, он знает секрет самообладания. Это великое свойство ума — не терять его тогда, когда он нужнее всего. У мистера Хьюза оно есть. Возможно, именно поэтому Вашингтон отмечает его ум; он всегда при нем.

«Я не думаю о себе в своей работе здесь, — сказал он однажды. — Меня не волнует сиюминутное одобрение. Я адвокат народа этой страны. Если поколение спустя они сочтут, что их интересы были представлены хорошо, этого будет достаточно».

Он холодно-объективен.

Хладнокровие дается мистеру Хьюзу от природы. Он с ним родился, а это самый верный способ чем-либо обладать. Люди ненавидели его за это, поскольку хладнокровие — качество обескураживающее, с тех пор как он вышел из безвестности в Нью-Йорке во время расследования страховых компаний, называя это своей «холодностью» и добавляя для пущей убедительности дальнейшую характеристику — свою «эгоистичность».

Если последняя характеристика должна остаться в силе, ее следует исправить на «его просвещенный эгоизм». У него отличный глаз на собственные интересы. Рузвельт недолюбливал его за это, потому что, будучи губернатором, а затем кандидатом в президенты, он отказался тяготеть к солнечной системе Рузвельта, занимая свою орбиту, в отличие от остальных, вокруг Полковника. Но подумайте, что стало с этой системой, когда ее великое солнце погасло!

Его политические соратники в Нью-Йорке ненавидели его, обвиняли в том, что он «печется лишь о Хьюзе», когда он бросил их в борьбе «за возвращение правительства народу» и по приглашению президента Тафта занял место в Верховном суде. Но для него это был единственный выход. Если бы он продолжал работать с ними, он по-прежнему «возвращал бы правительство народу» вместе с... но кто были великими фигурами 1910 года? Безошибочным инстинктом он чует уходящую проблему и сопряженные с ней неловкости. С не меньшим чувством он находит новую, такую как «наши национальные интересы».

Стоит бросить на него взгляд, когда он «покуривает трубку», в те моменты, когда перед ним открывались другие реальные и мнимые возможности; в этом сказывается разборчивость. Он отказывается от номинации от республиканцев на пост мэра Нью-Йорка, когда нет никаких шансов на избрание мэра-республиканца в Нью-Йорке. Он принимает номинацию от республиканцев на пост губернатора штата Нью-Йорк, когда выдвижение Херста в качестве демократического кандидата делает победу республиканца на посту губернатора штата Нью-Йорк морально гарантированной. Он отказывается от республиканской номинации в президенты в 1912 году, когда кто-то другой, глядя на себя и свою партию менее объективно, возможно, из тщеславия, мог бы посчитать, что именно его выдвижение было тем единственным, что требовалось для предотвращения республиканского катаклизма того года. Четыре года спустя он принимает республиканскую номинацию в президенты, когда, как показал результат, есть по крайней мере разумный шанс на победу. Он занимает пост государственного секретаря, когда пренебрегаемые возможности лежат прямо под рукой и когда сила мировых событий требует не большего, чем его разумное согласие, чтобы принести ему дипломатический успех.

Его открытие «интересов» не было случайностью. Оно проистекало из той жесткой, бесстрастной, упрощающей привычки его ума.

Когда пишут о мистере Хьюзе, люди вполне простительно спрашивают: «Какой мистер Хьюз? Старый мистер Хьюз или новый мистер Хьюз?» — ибо у него, как выразились бы литературные критики, была более ранняя и более поздняя манера.

Но это главным образом манера: недавно обретенная улыбка, иной способ ношения бороды, чуть меньше строгого моралиста, чуть больше человека мира. Знаток Хьюза, изучавший его почти двадцать лет, после недавнего наблюдения вынес вердикт: «Это тот же Хьюз, самую малость менее холодный, но столь же сухой». А сам государственный секретарь, когда в одном из еженедельников появилась статья «Новый мистер Хьюз», заметил: «Люди просто тогда меня не понимали, вот и всё».

Поскольку эти два выдающихся авторитета впервые за много расходившихся во мнениях лет в существенном сошлись, в этом что-то есть. Мистер Хьюз — постепенно раскрывающаяся личность. Возьмите это новое тепло, замеченное недавно; сам мистер Хьюз знает, что оно было там всегда. Это как световой луч звезды, которому потребовался миллион лет, чтобы дойти до Земли; он был там всегда, но добирался долго.

Затем борода: когда мистер Хьюз «возвращал правительство народу» в Нью-Йорке, это была борода проповедника; вы могли встретить нечто подобное повсеместно среди разъездных священников. Теперь это борода министра иностранных дел; вы можете встретить ее в любой европейской столице — борода государственного деятеля мирового масштаба. Смена бороды обнажает улыбку, которая, вероятно, была там всегда, и великолепные крупные зубы. Нос, выступающий более рельефно, стал красивее и изысканнее. Вы видите мистера Хьюза чаще, чем прежде, и выигрываете от улучшенного обзора.

Впрочем, с него слетело кое-что еще, кроме кончиков бакенбард. Я впервые встретил его, когда он собирался баллотироваться в президенты в 1916 году. Ледяная завеса, словно замерзший туман, казалось, висела между нами. Мы безрезультатно общались сквозь нее. Когда я снова увидел его на посту государственного секретаря, этот ледяной барьер исчез; возвращаясь к своему образу — он постепенно раскрывается.

Мистер Хьюз поздней манеры, однако, в чем я убедился после долгого знакомства с его карьерой, более истинно хьюзианский, чем Хьюз ранней манеры; точно так же как Генри Джеймс поздней манеры более явно джеймсианский, чем Джеймс ранней манеры, а Кэбот Лодж нынешнего образца гораздо более неизбежно каботианский, чем тот Кэбот Лодж, который много лет назад нерешительно стоял там, где сходятся — и расходятся — двойные пути учености и политики.

Я бы сказал, что мистер Хьюз — это Брайан плюс преимущества, которыми мистер Брайан никогда не обладал: правильное республиканское воспитание и ум. Республиканское воспитание и ум в последние годы стали преобладать. Глядя на мистера Хьюза сегодня, вы не отличите его от республиканца, разве что по уму, хотя такие эзотерические республиканцы, как Брандиджи, Кэбот Лодж и Нокс, заявляют, что способны различить.

Но когда он «возвращал правительство народу» в Нью-Йорке, в нем было слишком много от Брайана. Республиканцы не хотели иметь с ним ничего общего, разве что как с меньшим из зол — большим злом было поражение. Они награждали его площадными прозвищами. Они пренебрежительно называли его «Вильсоном с бакенбардами», когда неохотно выдвигали его в президенты в 1916 году. Поскольку его противник также принадлежал к школе Брайana и к тому же был сыном священника, Хьюз, добиваясь какого-то вопроса для кампании, не смог четко показать, где кто, — сомнение, сохранявшееся до тех пор, пока после выборов не был окончательно подсчитан последний голос из Калифорнии. Таков был мистер Хьюз ранней манеры.

В последнее время мистеру Хьюзу удалось провести различие, которое ему не удалось провести во время той кампании. Столкнувшись с обязанностями государственного секретаря, он тщательно изучил международную карьеру Вудро Вильсона как некоего антипода Наполеона, этакого дипломатического дурного примера.

«Это, — говорил он себе, — была ошибка Вильсона», и он отмечал ее. «А это, — думая, замечал он, — была еще одна ошибка Вильсона. Я ее избегу». «Вот в это, — снова запечатлел он в памяти, — Ллойд Джордж и Клемансо его поймали. Я в эту ловушку не попаду».

Его голова, словно книга по этикету, полна «нельзя» — дипломатических «нельзя», выведенных из опыта Вильсона.

Бывший президент встречался с Европой лицом к лицу. Мистер Хьюз благодарит судьбу за ширину Атлантики. Бывший президент поставил свою Лигу Наций на первое место в своей программе. Мистер Хьюз ставит свою Лигу Наций на последнее место, чтобы она была создана после того, как улажен всякий другой вопрос.

Бывший президент пытался продать Стране чистый идеализм. Теперь же у нас, как у нации, есть привычка вести войны, в которых мы ничего не ищем, но после которых, помимо нашей воли, к нам прилипает немного территории, пара островов или регион, из которого мы впоследствии выкраиваем полдюжины штатов. Мистер Вильсон предложил нам войну, в которой мы, конечно, ничего не искали и обнаружили в ее конце не привычные несколько мелочей в виде территории, а весь этот отягощенный проблемами, нищенский мир, прилипший к нам. Испанский сапог и дыба не смогли бы исторгнуть из мистера Хьюза признание в том, что мы добиваемся чего-то большего, чем наши интересы.

Одно из «нельзя» нынешнего секретаря схожего происхождения звучит так: «Не ввязывайся в драку с Сенатом, пока предварительно не убедишься, что общественность на твоей стороне».

Мистер Хьюз не бегает от драк; он их любит. Но полагая, что Бог на стороне тех, у кого больше батальонов, и намереваясь скрупулезно соблюдать это последнее «нельзя», дабы заручиться необходимой поддержкой народа, он на посту государственного секретаря «возвращает правительство народу», точно так же как делал это будучи губернатором, — пожалуй, чуть менее демонстративно, чуть менее шумно, но всё же не менее истинно.

Он самый демократичный государственный секретарь из всех, что когда-либо были у этой Страны, включая Брайана, к школе которого, как только что отмечалось, он изначально принадлежал. Если нам когда-нибудь суждено обрести демократический контроль над внешними связями, это произойдет благодаря методам мистера Хьюза, в силу подготовки и убеждений мистера Хьюза и как следствие самого недемократичного контроля над внешними связями, который наша Конституция попыталась нам навязать.

Успешная внешняя политика требует понимания и поддержки со стороны общественности. Создатели Конституции установили в нашем правительстве тонкий баланс властей между различными ведомствами, прекрасно отрегулированный до тех пор, пока кто-то не додумался бросить камень на одну из чаш весов. Этот камень — народ. Отцы Конституции этого не заметили. Исполнительная власть бросила его на свой конец весов несколько лет назад, и законодательная власть с тех пор беспрестанно бьет оземь. Одним из прекрасных элементов баланса было соотношение сил между Сенатом и Исполнительной властью в деле заключения договоров. Во внешних связях Президент может всё, и он ничего не может без одобрения двух третей Сената. Это хрупкий баланс, который сломал сердце Джона Хэя, свел на нет сентиментальность мистера Брайана и погубил мистера Вильсона.

Никому и в голову не приходило бросить туда камень, пока Сенат не сделал этого два года назад, обсуждая Версальский договор открыто, прямо перед лицом публики. Народ попал на весы, и мистер Вильсон взмыл к небесам.

Мистер Хьюз наблюдал за тем, что произошло. Он полон решимости сделать так, чтобы на этот раз камень лег на его чашу весов. Он ежедневно беседует со страной. Он посвящает народ в свои планы, рассказывая всё, что можно рассказать, и тогда, когда это можно рассказать. Он заставляет внешние связи делить первые полосы газет с бракоразводным процессом Стиллмана. Он не делает ни шагу, не увлекая за собой страну. Он проводит нечто максимально близкое к ежедневному референдуму о том, что нам следует делать ради наших «интересов», какое только возможно в столь огромной стране, как наша; и это и есть демократический контроль над внешними связями, инициированный Сенатом себе на погибель.

На ту чашу весов, куда он кладет камень, он возложит больше судеб человечества, чем держит в своих руках любой другой человек на земле сегодня. Долгим был его путь от робкого, чувствительного юноши, которого описывает мне тот, кто знал его в начале его юридической карьеры. Тогда он был невообразимо неловок, неспособен расслабиться, сущим кошмаром в обществе. Огромное усилие воли было вложено в то, чтобы сформировать нынешнего приятного и завсегдатая званых обедов, в то, чтобы извлечь пользу из ошибок на посту губернатора Нью-Йорка, из кампании 1916 года.

В нем до сих пор видны следы былой скованности; лицо чувствительно; глаза опущены, редко глядя прямо на вас; когда же они встречаются с вашими, это кроткие глаза Церкви! Полагаю, ранний опыт общения с Церковью помогает ему.

Его отношение к дипломатическим назначениям полковника Харви и других ставленников президента окрашено отношением его доброго отца к проблеме зла. Бог создал зло в мире, и человеку не подобает задавать вопросы. Президент отправляет Харви за границу; они не ставленники мистера Хьюза, а его собственные личные представители. Мистеру Хьюзу не подобает задавать вопросы.

С каждым днем он становится все большим республиканцем. А сенаторы-республиканцы не смирились. Они чувствуют себя как тот человек, который увидел бегемота:

Коль останется он на чай,
Нам не достанется ни шиша.

Им не достанется многого. Среди них растет энтузиазм по поводу его удивительной пригодности к вторичному захоронению в Верховном суде.

ЭДУАРД М. ХАУС

Натура полковника Эдварда М. Хауса в полной мере раскрылась в истории из его юности, которую он рассказал мне в Париже в заключительные моменты Мирной конференции. Он был воодушевлен и уверен в себе. Компромиссы, которыми он так наслаждался, были достигнуты. Все дары были розданы — территории, за сохранение которых людям еще придется воевать, репарации, которые никогда не будут выплачены, союзы, которые никогда не будут осуществлены, Лига Наций, в которую собственная нация полковника никогда не войдет.

Оглядывая содеянное с той слепотой, которая поражает людей, находящихся под влиянием чужого, более сильного ума, его кроткая душа была переполнена счастьем. Он был близок к хвастовству, насколько это возможно для человека его скромных привычек, когда его мысли обратились к мудрости его юности, принесшей столь превосходные плоды.

«Я впервые по-настоящему увидел политику, — сказал он, — когда был мальчишкой в Корнеллском университете. Моим лучшим приятелем там был молодой Мортон, сын республиканского губернатора военного времени из Индианы. Шло решение вопроса о президентстве по итогам выборов Хейза — Тилдена. Мы с Мортоном часто сбегали из Итаки в Вашингтон во время этой захватывающей борьбы. Благодаря положению его отца в Демократической партии он мог проникнуть за кулисы так, как мало кто из молодых людей; и он взял меня с собой. Я увидел всю эту поразительную изнанку. Я решил для себя тогда же и там же, что в этой стране имеют значение лишь три или четыре человека, и что при обычных методах шансы подняться до уровня одного из этих трех или четырех невелики».

Когда он говорил это, он находился на вершине своей карьеры, за кулисами величайшего Всемирного конгресса из всех, что когда-либо проводились, после величайшей Войны, которую когда-либо знал мир. И он побывал за кулисами так, как не удавалось ни одному другому человеку: в Европе — в качестве привилегированного наблюдателя при обоих воюющих лагерях, а в Америке — как доверенное лицо в грандиозных событиях.

Он оказался там, как и в годы учебы в колледже на выборах Хейза — Тилдена, милостью друга, чьего влияния оказалось достаточно, чтобы обеспечить ему эти возможности. Эта параллель была у него в уме, и он относился к ней с одобрением. Он избрал свой путь и избрал его мудро. Он привел его к величайшему миротворчеству в истории.

Было в его словах и еще немного самораскрытия. Они с Мортоном готовились к поступлению в колледж с расчетом на Йель. Но Мортон провалил вступительные экзамены в Йеле, а впоследствии сумел сдать тесты в Корнелле. Хаус отправился в Корнелл, чтобы быть со своим другом, что стало ранним свидетельством способности к самоотречению, к привязанности к ближайшему находящемуся рядом великому человеку, который мог провести его за кулисы.

Загадка полковника Хауса заключается в том, что всю свою жизнь он был одержим, почти страстно, тем инстинктом, который заставляет мальчишек бежать на пожары. Его привязанность к людям с выгодным положением, будь то Мортон в его юности или Вильсон в зрелые годы, не была обычным карьеризмом, не преследовала целью богатство, власть или влияние. Это было лишь желанием смотреть ради чистой любви к созерцанию.

Ему присуще безграничное любопытство как к людям, так и к событиям. Его глаза — ключ к его характеру. Бордман Робинсон, обладающий даром карикатуриста улавливать черту, которая выставляет напоказ характер, сказал мне однажды во время Войны: «Я только что прошел мимо полковника Хауса на улице. Самые удивительные видящие глаза из всех, что я видел!»

Природа создала полковника Хауса сплошными глазами — невзрачная фигура, ничем не примечательная, слегка нелепая, почти шаркающая походка, ежащаяся под чужими взглядами, благодаря чему за ним закрепилась репутация загадочности, и при этом всего одна черта, привлекающая ваше внимание, — поразительно прекрасная пара глаз. Словно природа сосредоточилась на этих глазах, отнесущаяся ко всей остальной его тщедушной оболочке с беспечным равнодушием. Это глаза, которые упиваются зрелищем, глаза, стремящиеся занять место в первом ряду на трибуне мировых событий, глаза, неуклонно устремленные наружу, на объективную реальность. Не глаза провидца — свои видения о братстве людей и прочем Хаус получил из вторых рук от Вильсона, — глаза, сияющие не внутренним огнем великой души, а опьянением зрелищем.

И вместе с глазами природа наделила Хауса безошибочным инстинктом оказываться там, где со своей малой фигурой он мог видеть. Эго страстного зрителя столь же своеобразно, как и эго книжного коллекционера или любителя редкостей. Стоит найти достаточно высокое плечо, как миниатюрный Хаус взгромождается на него, подобно маленькому мальчику, наблюдающему за цирковым парадом с широкой спины отца, будь то плечо Мортона в его юности или Вильсона в зрелые годы.

Некоторые пытались объяснить Хауса тем, что ему было свойственно тщеславие от близости к великим; но я сомневаюсь, что Хаус заботился о королях как о таковых больше, чем библиоман заботится о нефрите. Он хотел видеть; а короли были просто высокими объектами, на которые можно взгромоздиться, чтобы созерцать зрелище.

Он остался простым и не испорченным своими контактами с Европой, не занимался вульгарным подражанием холуя и вышел с Мирной конференции неподдельным провинциалом, который произносил «Ай-талиан» на манер комиксов, а Фиуме произносил с ударением на первом слоге, словно восклицая «Фи! Как стыдно!» — неиспорченным техасцем, которому должно было быть столь же плевать на то, что думают о нем короли и властители, сколь газетчику, наблюдающему за бейсбольным матчем, плевать на случайное соседство с президентом банка.

Мир был добр к полковнику Хаусу по его меркам. Он полностью реализовал свои амбиции. Жизнь дала ему всё, чего он хотел, — привилегию видеть более обильно, чем кому-либо другому в его поколении, а возможно, и за все времена; ибо он величайший зритель в истории.

Он рад. Его сердце полно. Он хочет отплатить тем же. Он самый добрый человек из всех, в чьем распоряжении когда-либо находились империи. Он хочет дарить, дарить, дарить. Он хочет делать людей счастливыми. Он был доброй феей Европы, дипломатическим Карнеги, который считал позором умереть богатым в дипломатическом отношении.

В течение многих месяцев я почти ежедневно видел его в Париже. У него было золотое сердце, будь то в личных или международных отношениях; но золотое сердце не делает великого переговорщика. Своевольные и националистически настроенные человеческие расы, не верящие в тысячелетнее царство, оставляют свои золотые сердца дома, когда отправляются иметь дело со своими соседями.

Полковнику Хаусу было трудно сказать «нет». Он мог зайти так далеко, что произносил первую букву этого незаменимого односложного слова; но прежде чем он успевал выговорить гласную, его мысли переключались на какую-нибудь счастливую «формулу», находящуюся где-то посредине между нет и да. Он был плодовит на такие ухищрения. Ежедневно он вещал о какой-нибудь новой «формуле» — для Фиуме, для Данцига, для Саарского бассейна, для оккупации Рейнской области, для Шаньдуна — всегда радостно, всегда с надеждой. Добродушный Уильям Аллен Уайт идеально охарактеризовал его нрав, сказав, что ежедневная молитва Хауса звучала так: «Хлеб наш насущный подавай нам в виде ежедневного компромисса».

Когда он делил волос на южную и юго-западную стороны, он делал это не из логистического удовольствия; он делал это, чтобы разделить его с великолепной справедливостью и отправить каждого из двух соперничающих претендентов домой счастливым обладателем ровно половины тончайшей нити, дабы никто не остался с пустыми руками. Я никогда не видел человека столь переполненного радостью, как он в один из дней в конце апреля или начале мая, когда господин Клемансо покинул его апартаменты в отеле «Крийон» с обещанием франко-американского оборонительного союза.

«Старик, — сказал он, — очень счастлив. Он добился того, к чему стремился. Я не могу сказать вам прямо сейчас, что именно это такое. Но он наконец заполучил это».

Он преподнес в дар мистеру Вильсону ту самую юго-западную сторону волоса — обещание представить без рекомендаций договор о союзе Сенату Соединенных Штатов, у которого было мало шансов когда-либо быть принятым этой страной. Вид счастья французского премьера привел его в восторг.

Не только потому, что представители иностранных правительств находили полковника Хауса легким для доступа, когда они не могли попасть к президенту Вильсону, толпа осаждала его апартаменты в «Крийоне»; дело было в том, что там они находили путь наименьшего сопротивления. Там царило самое искреннее сочувствие. Там было величайшее стремление пойти навстречу. Он всегда искал формулу, которая удовлетворила бы притязания всех.

Человек, столь готовый к компромиссам, не руководствуется никаким руководящим принципом. Мистер Скотт, редактор «Манчестер гардиан», говорил, когда президент Вильсон был в Англии: «Да, Ллойд Джордж искренне за Лигу Наций. Но это не помешает ему творить в Париже вещи, совершенно несовместимые с принципами такой лиги. Это не интеллектуальная нечестность; просто у Ллойд Джорджа нет логического ума. Он не понимает последствий собственной позиции».

Этого не понимал и полковник Хаус в Париже. Лига Наций была для него эмоцией, а не принципом. Это была колоссальная эмоция. Он говорил о ней голосом, который почти срывался. Я помню его сияющие глаза и легкий спазм в горле, когда он говорил в Париже: «Политикам не нравится Лига Наций. И если бы они действительно знали, что она с ними сделает, она нравилась бы им еще меньше».

Но, несмотря на всю эту наивную веру в те чудеса, которые она сотворит, полковник Хаус не продумал Лигу Наций до конца и был совершенно не способен её продумать, ибо он не обладает аналитическим умом; а та умственная сила, что у него была, подавлялась пылом его чувств. Его температура превышала точку кипения мысли. Таким образом, подобно мистеру Ллойд Джорджу, он мог заключать компромиссы, которые играли в кошки-мышки с его общей позицией, поскольку у него не было подлинного понимания Лиги, которая не была для него интеллектуальным убеждением, добытым с трудом, но завладела его душой как бы актом благодати, подобно старомодному религиозному обращению.

В душе он был верен мистеру Вильсону и всему, что принадлежало мистеру Вильсону, ибо его ум растворился в уме мистера Вильсона и не имел независимого существования. Существуют натуры, требующие абсолютной и беспрекословной преданности от тех, кому они даруют свое доверие, и натура мистера Вильсона была именно таковой, о чем свидетельствует одно из его высказываний о секретаре Колби.

Когда мистер Лансинг был смещен с поста, страна была потрясена, узнав, что его преемником станет Бейнбридж Колби. Президент сообщил о своем решении сперва одному из немногих, кто имел тогда доступ в его спальню для больных. Этот советник рискнул выразить возражение.

«Мистер Колби, — сказал он, — блестящ, но он ненадежен. Вся его карьера отличалась нестабильностью. Неизвестно, обладает ли он теми качествами, которые нация привыкла ожидать от государственного секретаря».

«Во всяком случае, — резко ответил Президент, — он предан».

Во всяком случае, полковник Хаус был предан.

Эго мистера Вильсона требовало и получало от него абсолютную преданность — преданность, которая исключала мышление, исключала критику, исключала любую независимость. Более того, полковник Хаус находился в контакте с умом гораздо более сильным, чем его собственный, с личностью гораздо более мощной, чем его собственная. Он попал на орбиту Вильсона. Он вращался вокруг мистера Вильсона. Он черпал свет от мистера Вильсона, обладавшего тем свойством, которым обладал полковник Рузвельт, — способностью озарять светом второстепенные личности. Полковник Хаус был никем, пока не притянулся к мистеру Вильсону. Он возвращается к тому, чтобы быть никем сегодня — никем, кроме доброго, милого человека, кроткой души, несколько неприспособленной к миру, с исключительной способностью к дружбе и сочувствию и той прекрасной парой глаз.

Я помню в Париже трогательные проявления преданности маленького человека своему великому другу, о котором он не мог говорить без эмоций. Он никогда не уставал распространяться об удивительном уме президента Вильсона:

«Я никогда не видел, — бывало, говорил он, — столь быстрого ума, с такой способностью к мгновенному пониманию. Президент способен докопаться до сути самого сложного вопроса так, как никто другой в мире».

Бесконечные «формулы» Хауса всегда содержали оговорку о самоустранении: «если мистер Вильсон одобряет». «Если мистер Вильсон одобряет» было девизом религии полковника Хауса. Чрезмерный пиетет перед чужим умом не идет на пользу собственному или же влечет за собой определенные выводы относительно вашего собственного.

Преданность полковника Хауса мистеру Вильсону, однако, не заставила его возненавидеть тех людей в Париже, которые встали на пути Президента. Сердце личного представителя было слишком широким для этого. Он —

Любил всё то, на что глядел,
И всюду взор его летел.

Он испытывал дружеские чувства к «старику» Клемансо. Он был горячим другом Орландо, с которым у мистера Вильсона вышел спор из-за Фиуме. Он был высокого мнения о Ллойд Джордже, которого мистер Вильсон отправился за границу с ненавистью к нему.

Мирная конференция была для него личной проблемой. Мир был миром между Вильсоном, Клемансо, Ллойд Джорджем и Орландо. Компромиссы были улаживанием отношений между друзьями.

Я никогда не видел человека, столь совершенно расстроенного, как он, когда президент Вильсон пригрозил сорвать Мирную конференцию и послал за «Джорджем Вашингтоном», чтобы тот увез его домой из Бреста. Это выглядело так, будто его собственные самые дорогие друзья оказались вовлечены в яростную ссору. Он воспринимал этот инцидент не в категориях затрагиваемых принципов, а лишь как болезненное прерывание добрых личных отношений. Люди порой говорят о нем как о единственном из наших комиссаров, кто знал Европу; и европейцы, ценя его сочувствие, подпитывали эту идею, ссылаясь на его понимание европейских проблем.

Но Европа, которую знал полковник Хаус, была Европой личной. Странами на его карте были Ллойд Джордж, Клемансо и Орландо. Проблемами его Европы были Ллойд Джордж, Клемансо и Орландо. Он знал, чего хотел Ллойд Джордж. Он знал, чего хотел Клемансо. Он знал, чего хотел Орландо. Этого было достаточно.

Его доброта, его стремление к приятным личным отношениям, его неспособность мыслить в категориях принципов — будь то в отношении Лиги Наций или нет — подвели его в вопросе Шаньдуна. Должна ли Мирная конференция вернуть Шаньдун Китаю или оставить это Японии для возвращения Китаю, было для него, как он часто повторял, «лишь вопросом метода. Никаких принципов здесь не замешано». Японцы — народ чуткий, с чего бы доброму сердцу сомневаться в безупречности их намерений по отношению к Китаю? Шаньдун, разумеется, будет возвращен. Это был лишь вопрос того, как именно.

Простое сердце полковника Хауса не спасло его ни как дипломата, ни как друга. Неудачи в Париже погрузили мистера Вильсона в депрессию, в которой он опустился на самое дно долины так же глубоко, как взмыл на вершины во время своего видения — о мире, ставшем лучше благодаря его руке. В свои мрачные моменты он не видел вокруг себя ничего, кроме враждебности и вероломства — даже, чуть позже, «узурпации» в случае с боязливым и осмотрительным мистером Лансингом.

Полковник Хаус говорит, что до сих пор не знает, что стало причиной разрыва между Президентом и им самим. Отношения прекратились; вот и всё.

Вот что произошло: вскоре после того, как полковник Хаус убедил Президента, что судьба Шаньдуна — лишь вопрос метода, он исчез из Парижа «отдохнуть»; и стало известно, что в конце концов он не войдет в Совет Лиги Наций в качестве представителя Америки, как изначально планировал мистер Вильсон.

В то время близкий друг президента Вильсона и один из его самых интимных советников сказал мне: «Самое коварное влияние здесь — это светское влияние».

Британские знаки внимания к членам семьи Хаус были заметными и настойчивыми, и лесть возымела действие, хотя, вероятно, не на самого полковника, который остался не испорченным светскими контактами до самого конца. Тем не менее, один из членов семьи мистера Вильсона обратил внимание Президента на те светские рычаги, которые задействовали британцы. Президент к тому моменту пребывал в настроении, располагающем к гневу и подозрительности. В его душу закралось сомнение. И когда он обнаружил, что эта страна критически относится к шандунскому урегулированию, это сомнение превратилось в убежденность: британцы посредством светских знаков внимания умаслили Хауса и склонили его к позиции, благоприятной для их союзников — японцев. Преданный Хаус был изобличен в единственном непростительном преступлении — вероломстве.

Когда изгнание Хауса стало впоследствии в этой стране очевидным, я расспросил об этом упомянутого мной друга и советника Президента, и он повторил мне, забыв, что уже произносил их раньше, те самые слова, что сказал в Париже: «Самым коварным влиянием на Мирной конференции было светское влияние».

Самым коварным влиянием на полковника Хауса была доброта его собственного сердца. У него было слишком много друзей. Его взгляд на международные отношения был слишком личным. Принципы делают человека жестким, холодным и непреклонным, а у полковника Хауса не было принципов, или же он заимствовал их как попугай у мистера Вильсона. Он был человеческой стороной Президента, которому для тех контактов, которых требовала его должность, понадобилась человеческая сторона, и он соответственно пристегнул к себе дружелюбного техасца.

Человеческая сторона Вильсона оскорбила его, и он отсек ее в соответствии с библейским предписанием против соблазняющей правой руки. Поступок был жесток, но он был справедлив — столь же справедлив, как и увольнение мистера Лансинга; ибо Хаус подвел Вильсона в Париже, оказавшись одним из величайших источников слабости Вильсона там. Его чрезмерный оптимизм, его добросердечие, его доверчивость, его отсутствие независимости мышления, его капитуляция перед более сильным воображением, его восприятие политики не как морали, а как улаживания личных разногласий оставили Вильсона без способного критического советника на Конференции.

Когда Хаус говорил с Вильсоном, это более слабый Вильсон разговаривал с настоящим Вильсоном. Полковник Хаус в отставке и после разрыва остается все тем же полковником Хаусом — добросердечным и ненавязчивым. Он повидал виды и он удовлетворен. У него тонкая и, пожалуй, полубессознательная преданность великому человеку, с чьих плеч он обозревал мир. Его эго легко отряхивается после падения и не просит подаяния в виде сочувствия.

Он не заполняет, подобно мистеру Лансингу, пятьсот страниц текста в восьми долях листа восклицаниями «Я же говорил!», и вы просто не можете представить себе, чтобы он прибегнул к такой форме самооправдания.

Надеюсь когда-нибудь увидеть его играющим Санта-Клауса на детском рождественском празднике в сельской церкви!

ГЕРБЕРТ ГУВЕР

В прессе ежедневно читаешь о Хьюзе и Гувере, или о Меллене и Гувере, или о Дэвисе и Гувере, или о Уоллесе и Гувере. Если речь идет о внешних связях, это государственный секретарь и Гувер. Если это касается использования нашей мощи как страны-кредитора для принуждения нуждающихся иностранцев делать покупки у нас, вопреки стене пошлин, которую мы собираемся воздвигнуть против их продаж у нас, это министр финансов и Гувер. Если грозят забастовки, это министр труда и Гувер. Если фермеры ищут более прямого доступа к рынкам, это министр сельского хозяйства и Гувер.

Вездесущее «и Гувер». Чего мистер Хьюз не знает о международных делах — а это немало, — знает мистер Гувер. Чего мистер Меллен не знает о зарубежных финансах — а это меньше, — знает мистер Гувер. Чего мистер Дэвис не знает о труде — а это всё, — знает мистер Гувер. Чего мистер Уоллес не знает о фермерском сбыте — а это ничего, — знает мистер Гувер.

Герберт Гувер — самое полезное дополнение к администрации. Он обладает разносторонним опытом, приобретенным в зарабатывании денег за рубежом, в управлении помощью Бельгии, в сбережении мировых запасов продовольствия после нашего вступления в войну, в помощи при написании мирного договора, с которым не сравнится никто другой. Он под рукой, как словарь дат или энциклопедия полезных сведений — бесценные книги, которые никогда не получают должного признания; ибо никто никогда не подписывает свой шедевр именем его соавтора наподобие: «Джон Смит и Энциклопедия полезных сведений».

Дрная частица для того, чтобы въехать на ней в славу, это слово «и», породитель глубокого забвения! Кто может сказать, что идет следом за «и», стоящим после имени Маккинли, или Хейза, или Кливленда, или даже Рузвельта? У кого хватит «веры в Массачусетс», чтобы надолго заполучить в памяти благопристойный двуслог, соединенный через «и» с именем Гардинга? Связующее «и» недостаточно прочно, чтобы удержать. Вы помните это «и»; вот и всё; как в случае с тем продуктом питания, источником множества «калорий» (используя любимое слово мистера Гувера) в заведениях быстрого питания для простолюдинов, где он служит умелым и полезным дополнением, но без почетного упоминания, к скудным порциям говядины, свинины и ветчины.

Описывая кратко, одной фразой, то, что произошло с Гувером: два года назад это был «Гувер»; сегодня это «и Гувер».

К чему эта связка? Потому что, говоря прямо, какими бы ни были его остальные таланты — а они выдающиеся, — ему не хватает политического интеллекта. Сейчас он напоминает большого насекомого, попавшего в сети шелковой паутины. Он бьется из стороны в сторону. Он трепещет крыльями, и паутина политики оплетает его сотней новых точек соприкосновения.

Столкнувшись с возможным отстранением от общественной жизни, он принял руководство скучным и неромантичным ведомством при президенте Гардинге. Ему сказали, что он может «сделать из этого нечто стоящее». Современные греки, приносящие дары, неизменно подносят возможность, из которой «вы и только вы можете сделать нечто стоящее». Он пытается сделать из этого нечто стоящее, нечто большее, чем то, что предполагали мистер Гардинг и советники партии, вручая ему портфель министра торговли. Он пытается драматизировать какой-нибудь поворот судьбы и снова стать «великой фигурой». Он неутомим. Он появляется в своем кабинете баснословно рано. Клерки падают замертво на своих местах еще до того, как он уходит вечером. У него находится время принять каждого, кто желает его видеть; ибо он никогда не может знать, когда в его дверь постучит «человек с идеей». В отличие от британского морского офицера, которому поручено изучать изобретения для победы в войне и которого Гедалла описывает сидящим наподобие перевернутого Микобера в ожидании, когда «что-нибудь провалится», он ждет, когда что-нибудь подвернется. Он делает больше, чем просто ждет; он работает по двадцать часов в сутки, пытаясь что-нибудь повернуть в свою пользу.

И он что-нибудь повернет. Скорее всего, он сделает для зарождающейся внешней торговли этой страны столько же, сколько Александр Гамильтон сделал для зарождающихся финансов этой страны. Он обещает стать самым полезным членом кабинета за целое поколение. Но этого мало для его амбиций. Если бы он был неизвестным человеком, этого было бы достаточно; но вы измеряете его масштабом Гувера — спасителя Бельгии. Все равно что быть сыном Уильяма Шекспира или политическим потомком Гувера — Администратора по продовольствию!

Война испортила жизнь многим людям: Вильсону, Баруху, Гуверу. После ее величественных размахов личности тяжело спускаться до будней и быть не грандиозной фигурой, а успешным министром неромантичного ведомства.

Он мог бы сосредоточиться к вящей пользе своей будущей славы. Недолгое отсутствие на первых полосах газет под связующим «и» заставило бы народные сердца воспылать еще большей любовью, когда он действительно «сделает нечто стоящее» в собственном ведомстве.

Но на его пути стоят два изъяна: его нехватка политического интеллекта и вытекающая отсюда неспособность принимать быстрые решения в политической атмосфере. Нынешняя распыленность его энергий проистекает, я полагаю, из нерешительности; ибо в политике он не может, в отличие от бизнеса, решить, где кроется наибольшая выгода.

Я впервые услышал об этой его слабости, когда он был Администратором по продовольствию в Вашингтоне и когда другие члены Военной администрации Вильсона, равные ему по рангу и вынужденные сотрудничать с ним, часто жаловались на его медлительность. У него были способные подчиненные, говорили они, ведущие люди в различных пищевых отраслях, и им приходилось принимать решения за него. Я списал это обвинение в то время на ревность и предвзятость, поскольку мистер Гувер всегда был чужаком в администрации Вильсона; но долгая задержка и огромные трудности, которые он испытывал, решая — будучи всю жизнь республиканцем, — является ли он республиканцем в кампании 1920 года или нет, показались исчерпывающим доказательством нерешительности.

Это звучит как ересь в отношении того, кого так рекламировали; но помните, что мы мало что знаем о нем, кроме того, что рассказали о нем лучшие пресс-агенты в истории. Своего профессионального успеха он добился на Востоке, вдали от чужих глаз, а финансового — вдали от американских взоров. Его общественная карьера по спасению Бельгии и управлению продовольствием пользовалась всемирной благосклонностью. И к тому же нерешительность в политике довольно распространена среди людей, сильных и способных в других сферах деятельности. Мистер Тафт был великим судьей, но погубил свою администрацию на посту президента неспособностью принимать решения. Сенатор Келлог был блестяще успешным адвокатом; но в общественной жизни он настолько нерешителен, что миннесотские политики называют его «Нервной Нелли», и даже мистер Тафт во время борьбы вокруг Договора отчитывал его прямо в лицо за отсутствие мужества.

Лицо мистера Гувера не производит впечатление решительного характера. Лоб широкий и доминирующий; в нем читаются проницательность и острый интеллект, но остальная часть лица не выглядит сильной, и на ней неизменно запечатлена колеблющаяся, самоуверенная улыбка. Эта улыбка, словно все смотрят на него, заставляет его, когда он выходит из кабинета министров, напоминать маленького мальчика в классе, который несет учительнице букет цветов. В его натуре присутствует также налет пессимизма, который, возможно, объясняет его нерешительность. Вы застаете его в настроениях глубокой депрессии. Он пребывал в одном из них прямо перед назначением в кабинет, когда его работа по оказанию помощи Европе шла не так, как ему хотелось, и когда политики, как он чувствовал, загоняли его в рамки узких возможностей и перспектив.

В политике у него достаточно тщеславия и самосознания, чтобы постоянно ощущать противостоящие ему силы — скрытые, враждебные, беспринципные, личные силы, — силы, которых он не понимает. Дайте ему горную проблему, и он сможет справиться с силами природы, которые необходимо преодолеть. Дайте ему финансовую проблему, и он знает вражду финансов. Он в своей стихии. В политике — нет. Он в тупике.

Показательный случай произошел весной 1920 года, когда обе партии говорили о нем как о своем кандидате в президенты, а он сам не был уверен, республиканец он или нет. Мистер Херст опубликовал в своих газетах нападки на него, заявив, что он скорее британец, чем американец, и в доказательство привел список британских корпораций, директором которых он являлся.

Все его подозрения пробудились из-за этого банального политического происшествия. Откуда мистер Херст раздобыл злосчастную информацию? Он видел заговоры и предательство. Кто-то из его доверенных лиц должен был предать его за деньги. Было проведено тщательное расследование, в ходе которого выяснилось, что издатель воспользовался справочником «Кто есть кто», куда сам мистер Гувер предоставил сведения еще до того, как задумался о президентстве.

Политики провели его настолько ловко в предвыборной кампании 1920 года, что у него есть все основания не доверять самому себе. На протяжении всей той кампании он оставался кандидатом на республиканскую президентскую номинацию. В то самое время, когда его представитель Джулиус Барнс заявлял от его имени, будто он не может сделать выбор между двумя партиями, пока не увидит их кандидатов и не прочтет их программы, и когда демократы были глубоко впечатлены его пригодностью, управляющий его газетой в Вашингтоне сказал мне: «Все эти разговоры о Гувере как о кандидате от демократов — чистой воды бред. Он этого не примет».

«Почему нет?» — спросил я.

«Потому что, — ответил он, — он считает, что оно того не стоит», — вполне практичная причина, которая коренным образом отличалась от официального объяснения о том, будто мистер Гувер выжидает, какая из партий окажется прогрессивной, чтобы выступить против реакции.

Его последующая поддержка более консервативного кандидата и более консервативной партии подтвердила правоту слов управляющего его газетой. Да и в действительности мистер Гувер столь же консервативен, сколь и сам мистер Гардинг, являясь крупным капиталистом со всем консерватизмом капиталистического класса.

Не так давно мистер Рузвельт сделал немодным признаваться в своем консерватизме. Требовалось дать понять, что вы обладаете широкими взглядами — «смотрите в будущее», как выражался мистер Вильсон, который при первой же проверке скатился в реакцию; что вы широки душой, сочувственны, свободны от ничтожных предрассудков и, короче говоря, прогрессивны. Самые махровые реакционеры нашего времени прежде все поголовно называли себя прогрессивными. Некоторые делают это и поныне.

Молодой редактор столичной газеты, рожденный в огромном богатстве и впитавший всю узость взглядов второго поколения, как-то спросил меня в те светлые дни, когда все были восхищены его «либерализмом»: «Вы назвали бы меня радикалом или просто прогрессивным?» Он был «проجрессивным просто». В несколько схожем смысле мистер Гувер совершенно неосознанно был «прогрессивным просто» — запоздалым последователем приятной моды, прожившим за границей слишком долго, чтобы в момент своего заявления заметить тонкие перемены, произошедшие в нашем мышлении, и тот грубый удар, который Россия нанесла нашему «либерализму».

Однако, справедливости ради стоит добавить, проживание за рубежом породило разницу между его консерватизмом и, скажем, консерватизмом судьи Гэри. Он привык к профсоюзам и даже к рабочим партиям, так что они его не пугают. Тем не менее его консерватизм остается консерватизмом, определенным консерватизмом, пусть и более просвещенным, чем мракобесный американский вариант.

Таким образом, его колебания и нерешительность весной 1920 года проистекали вовсе не из сомнений в прогрессивности республиканской партии. Он всегда желал республиканской номинации; но его тщеславие пострадало бы от открытых поисков таковой и поражения, которое казалось вероятным; а его чувствительность пострадала бы от нападок вроде тех, что предпринял мистер Херст и которые повлекло бы за собой открытое выдвижение кандидатуры, ибо он одновременно тщеславен и обидчив.

Проистекавшее таким образом из нежелания принять окончательное решение, это заявление было воспринято как свидетельство широчайшего кругозора. В глазах общественности мистер Гувер предстал человеком, для которого принципы дороже партии или политики. Среди политиков он приобрел масштабы предзнаменования, обладая гением в политике, уступающим разве что гению самого Рузвельта, который в сложной ситуации мог занять единственно верную позицию и произнести единственно верные слова, способные принудить к его выдвижению.

Демократы навострили уши. Больной и разочарованный мистер Вильсон начал питать надежды на кандидата, который спасет демократию от гибели. Гомер Каммингс, председатель Национального комитета партии мистера Вильсона, стал благосклонно смотреть на возможное выдвижение мистера Гувера. Республиканские лидеры встревожились. Из слов друзей мистера Гувера они знали — как и утверждал управляющий его газетой в Вашингтоне, — что демократическая номинация кажется ему недостойной внимания, но они опасались, как бы своим курсом он не сделал ее заслуживающей внимания, не принял ее и не лишил их победы на выборах, которую они считали уже у себя в кармане. Если бы им удалось побудить его открыто заявить о своей приверженности республиканцам, демократы оставили бы его, общественность перестала бы видеть в нем драматическую фигуру, слишком масштабную для партийных оков, и они сами смогли бы просто игнорировать его.

Было решено предать его публичному осуждению и отлучить от республиканской партии в качестве предупреждения о том, как сильно он ставит под удар свои надежды на единственно ценную для него номинацию, и одновременно отправить республиканских лидеров к нему или его друзьям с советом: если он лишь объявит о своей принадлежности к республиканцам, народное требование силой добьется его выдвижения в Чикаго.

Сенатор Пенроуз был выбран тем республиканцем, чье папское проклятие должно было произвести наибольшее впечатление на мистера Гувера. Покойный У. Мюррей Крейн, которого, как мне доводилось слышать за обеденным столом мистера Рузвельта, называли «Урией Хипом республиканской партии», выступил эмиссаром, призванным посоветовать мистеру Гуверу признать ошибочность своего пути и испросить отпущения грехов у Пенроуза. Дневник, который велся в штаб-квартире Республиканской партии в Нью-Йорке, разоблачает визиты туда в период разработки этого плана мистера Крейна и других участников предприятия. Мистер Пенроуз поднялся с одра болезни и прогремел: ни при каких обстоятельствах он не допустит выдвижения мистера Гувера.

Заговор удался. Спустя несколько дней мистер Гувер заявил, что не примет номинацию от демократов. Демократы отступились от него. Общественность была ошеломлена тем, что он осознал себя республиканцем после того, как заявлял, будто не может определить, является ли он таковым, пока не увидит республиканского кандидата и платформу.

На съезде в Чикаго он получил поддержку мистера Крейна, губернатора штата Нью-Йорк Миллера и, в ходе последнего голосования, Уильяма Аллена Уайта, который, отдав голос за Гардинга на предыдущем туре, заявил, что хочет «сойти с предвыборной платформы и прокатиться с гробовщиком».

Эта наивность мистера Гувера в политике помешает ему осуществить его более масштабные амбиции; однако она служит источником его силы на нынешнем посту перед лицом американских бизнесменов, которые научились не доверять политикам. Во всяком случае, он никакой не политик; он мыслит так, как мыслят деловые люди; его интересы — это их интересы; и когда он приходит к ним с дарами — помощью и содействием правительства Соединенных Штатов в их усилиях по завоеванию внешней торговли, — они не принимают его за грека.

Он обладает огромными специальными знаниями, в которых они нуждаются: он отлично разбирается в экономике и пользуется преимуществом уверенности в том, что разбирается в ней абсолютно во всем; он обладает колоссальным престижем благодаря всей той рекламной кампании, что сопровождала его во время Войны; они приезжают в Вашингтон и сидят у его ног, как дети; он читает им отеческие наставления, даже о морали их бизнеса, который должен быть безупречным, чтобы войти в эту его внешнюю торговлю при поддержке правительства. Они дают себе мысленные зароки исправиться. Ни к одному политику, ни к кому бы то ни было, даже обладающему политическим инстинктом, они не прислушались бы так, как прислушиваются к нему. Он говорит с американским бизнесом с огромным авторитетом. Его назначение — пример того необычайного чутья на расстановку нужных людей на нужные места, которым обладает президент Гардинг, когда он изъявляет желание проявить его.

Эта должность разочаровала мистера Гувера; но именно на ней он принесет наибольшую пользу. Не будучи юристом, он вряд ли подошел бы на пост государственного секретаря, несмотря на свои исключительные познания в зарубежных делах. Не будучи банкиром, он не обладал технической подготовкой для поста министра финансов. Не будучи политиком, он должен был получить — и получил — место, где политика сводится к абсолютному минимуму. Президент Гардинг лишил его политической окраски, предоставив ему самое что ни на есть деловое ведомство в кабинете министров. Даже Хайрам Джонсон, возможно, перестанет его ненавидеть.

Для нынешней задачи, помимо специальных знаний, выдающегося трудолюбия и неустанного внимания к деталям, у него есть один великий дар — его исключительный талант к паблисити. В Вашингтоне нет никого, даже мистера Хьюза, кто умел бы рекламировать то, что он делает, так же хорошо, как он.

По мере восстановления бизнеса и развития внешней торговли журнальные полосы запестрят статьями о том, чего американское предпринимательство добивается в чужих краях, о сотрудничестве между американским бизнесом и американским правительством и, вновь, о мистере Гувере. Поиск рынков для американских товаров по всему миру будет превращен в романтическую историю, уступающую по степени интереса разве что продовольственной помощи Бельгии.

То, что его рекламировали лучше любого генерала, адмирала или государственного деятеля времен Войны, не было случайностью. Это произошло вовсе не исключительно благодаря благосклонности общественности, работе, проделанной им в Бельгии и в этой стране, или необыкновенным пресс-агентам, услугами которых он сумел воспользоваться в силу этой самой благосклонности. За всем этим стоял его собственный инстинкт паблисити, его понимание того, что интересует людей, его усердное культивирование редакторов и репортеров. Его контакты в журналах и газетах уступают разве что связям Рузвельта в его время, а понимание силы паблисити превосходит всё, кроме того же Рузвельта.

Когда он угрожал выиграть номинацию на пост президента от демократов, несмотря на то, что не был демократом, один из сторонников МакАду с горечью пожаловался мне: «Черт побери! У него гениальная способность к саморекламе. Он и вполовину не такой человек, как МакАду. У него нет ни мужества, ни оптимизма, ни силы, ни общего государственного мышления МакАду; но у него есть этот дьявольский талант проталкивать себя в газеты. За ним мало что стоит, кроме работы пресс-агента; но как с этим бороться?»

Но хотя его собственное имя стало значить больше, чем те дела, которые он представляет, так что лучший способ получить помощь — это попросить о ней с большой буквы «Гувер» и с малой буквы «страдающие дети Центральной Европы», он все же остается для американского народа лишь именем. Они знают, что он неизменно носит синий костюм строго определенного покроя, который выбрал много лет назад. Они знают, что он прокладывал себе дорогу через колледж, работая официантом. Они знают, что он разбогател как горный инженер на Востоке. Вот и всё. Они видят в нем символ эффективности, того, кто может сберечь их деньги, отыскать для них рынки сбыта и развить их торговлю, поставить мир на ноги после Войны, если хотите, супермена; но не человека, не живое человеческое существо.

Вся эта реклама заставила американское воображение откликнуться на него, но не тронула американское сердце. Он вроде инженера по эффективности, внедряющего свои графики и системы в общественную жизнь, — а кто любит инженера по эффективности? О нем не существует историй, которые обеспечили бы ему место в народных сердцах. Невозможно искренне интересоваться Гувером как Гувером; Гувером как человеком, который сделал то-то или то-то, или человеком, который сделает то или это, — да, но не Гувером-личностью.

Причина в том, что у него мало индивидуальности. При близком общении он разочаровывает, лишен обаяния, склонен к молчанию, словно у него нет ничего для обычных человеческих отношений, не имеющих выгодного отношения к стоящей перед ним задаче. Его разговор — это прикладная инженерия эффективности; в нем нет лишних движений, хотя именно пустые движения составляют радость жизни. За обедом он склонен уткнуться лицом в тарелку до тех пор, пока разговор не затронет какую-то важную для него тему, после чего он извергает порцию фактов и снова умолкай.

Обладай он индивидуальностью наряду со своим инстинктом паблисити, он был бы вторым Рузвельтом. Но он — чистой воды специалист.

Я сомневаюсь, что он действительно мыслит человеческих существ людьми; напротив, в его сознании человечество олицетворяет некий инженерный график. Для него характерно всегда говорить об оказании помощи голодающему населению не в терминах человеческих страданий, а в терминах химии. Жители любой страны, которую он подкармливает, имеют сейчас столько-то калорий, в прошлом месяце у них было столько-то калорий; если бы у них было на десять калорий больше, они смогли бы поддерживать существование. Много раз я слышал эту формулу. Слабость для демократии — мыслить людей категориями графиков, а их благополучие — категориями калорий; то есть если вы надеетесь стать президентом этой демократии, а не если вы довольны ролью ее превосходного министра торговли.

Когда он приехал в Вашингтон в качестве администратора по продовольствию, он привез с собой давнего соратника, профессора из Калифорнии. Несколько дней спустя приехала жена профессора и поселилась в том же доме, где жили мистер Гувер и ее муж. Мистер Гувер хорошо ее знал. Она и ее муж давно были его друзьями. Он встретил ее в прихожей, пожал руку, поприветствовал, после чего погрузился в молчание. Погодя он произнес: «Ну…» — и замялся.

«Мистер Гувер, — сказала она, — я знаю, что вы занятой человек. Вам не нужно стоять здесь и пытаться придумать, что мне сказать. Я знаю вас достаточно хорошо, чтобы не обижаться, если вы вообще не будете со мной разговаривать, пока я здесь».

Он рассмеялся и воспринял ее слова всерьез. Ему была присуща избыточная уместность, делавшая его бесчеловечным. Если бы он мог сказать этой женщине что-то большее, чем «ну», он, возможно, стал бы президентом.

ГЕНРИ КЭБОТ ЛОДЖ

Когда Генри Кэбот Лодж тридцать четыре года назад был избран в Конгресс, на небесах не вспыхивало знамений, зато ликовали в его родном городе Бостоне и во многих других местах. Это приветствовалось как рассвет новой эры. Молодой — ему было всего тридцать семь, — прекрасно образованный, преподаватель истории, имевший на своем счету шесть серьезных книг, он представлял собой новую фигуру в политике; провидение, действуя своими неисповедимыми путями, предназначило его искупить политику от ее низости и подать сияющий пример.

Всё было в его пользу; он был не просто учен, настолько учен, по правде говоря, что его тут же окрестили «ученым в политике», но еще и богат, а потому защищен от всяких грязных искушений; он был джентльменом. Предки мистера Лоджа были респектабельными торговцами, умевшими делать деньги и сохранять их — и эта последняя черта сильно развита у их сенаторского потомка. От них он унаследовал состояние; он получил образование в элитной частной школе, а затем окончил Гарвард, откуда вышел с приставленными к имени учеными степенями бакалавра права и доктора философии. По всем устоявшимся канонам он был «джентльменом», равно как и ученым. В перерывах между преподаванием и писательством он нашел время получить допуск в коллегию адвокатов Бостона.

С таким багажом можно было с уверенностью предсказать, что мистер Лодж далеко пойдет. Он и пошел. Сегодня он — лидер республиканской партии в Сенате Соединенных Штатов.

Он рано оправдал эти надежды. Будучи еще новичком в Конгрессе, он разработал и внес в Палату представителей «Закон о силе», который нашел бурную кончину в Сенате. Этот закон был не только пророчеством, но и резюме всей карьеры мистера Лоджа. Это безумный партийный фанатизм.

Под предлогом того, что он призван обеспечить честные выборы на Юге, а на деле — как охарактеризовал его в то время один из членов Палаты представителей — чтобы воспрепятствовать проведению выборов в ряде округов, он передал избирательный механизм под контроль федерального правительства, которое через назначаемого президентом Главного инспектора выборов и свою преторианскую гвардию из заместителей маршалов контролировало бы каждые выборы и обеспечивало бы подавляющее республиканское большинство от южных штатов.

Этот закон был типичен для мистера Лоджа и его манеры играть в политику. Закон о силе, вероятно, бесславно окончил бы политическую карьеру любого другого человека, но мистеру Лоджу посчастливилось родиться джентльменом в Бостоне. Бостон медленно забывает былое. Спустя четверть века после Гражданской войны Бостон все еще помнил тот конфликт, его сердце все еще кровоточило по поводу лишенного голоса негра; а бостонский джентльмен не мог совершить ошибку — перед Демократической партией.

Палата представителей забавляла мистера Лоджа, но она была слишком неразборчива для человека с его тонкими чувствами, который страшился тесного контакта с необразованными и социально немытыми слоями. Генри Кэбот Лодж неизменно производит впечатление человека, для которого снисхождение к Богу за то, что Он позволил Ему создать мир, не принадлежащий целиком и полностью Кэботам, Лоджам и их родственникам, является огромной уступкой.

Всё это — лишь прискорбная манера. На самом деле он друг народа, презирающий снобизм и аристократические претензии; в молодые годы, когда он вел кампанию в Конгресс, за ним замечали привычку хлопать избирателя по спине и фамильярно называть по имени; даже сейчас, хотя он давно перестал быть политиком и канонизирован как государственный деятель, старые импульсы сильны в нем. Когда приближается время его переизбрания в Сенат, он возвращается в Массачусетс, чтобы принять участие в простых радостях простых людей и с благодушным видом протянуть холодную липкую руку избирателям, которые по-прежнему чтят его как ученого в политике и джентльмена. Станет легко понятно, почему человек с темпераментом мистера Лоджа рано устремил алчный взор на Сенат и при первой же возможности перебрался в эту более изысканную атмосферу, что он и сделал в 1893 году.

Когда сенатор Лодж вступил в общественную жизнь, вовсю свирепствовала вопиющая система добычи постов. Маленькая горстка ревностных людей боролась за реформу гражданской службы, чтобы сделать ее постоянным институтом, где критериями назначения служат заслуги и пригодность, а не политическое влияние. Это была борьба, которая естественным образом должна была прийтись по сердцу «лучшим людям» Бостона, и мистер Лодж, будучи одним из них, обладая непреклонными принципами и высоким моральным кодексом, с жаром бросился в реформаторское движение и стал его апостолом. Его принципы были настолько суровы и непреклонны, он требовал столь возвышенного стандарта частной и общественной морали, что, хотя он поклонялся Республиканской партии с преданностью, едва ли уступающей памяти того деда, который заложил основы семейного состояния, с сокрушенным сердцем он был вынужден разойтись во мнениях с мистером Блейном и заигрывать с теми рупертами американской политики, маглами-ренегатами.

«Человек, выдающий себя за намного превосходящего свою эпоху, всегда вызывает подозрения, — говорит историк, — и Катон, пожалуй, лучший образец сурового лицемера, которого способна породить история».

Как краткая характеристика характера Катона это великолепно, но вряд ли кто-то назвал бы «суровым» мистера Лоджа.

Принципы мистера Лоджа, как уже было замечено, непреклонны и покоятся на прочном фундаменте, но, подобно хорошей стали, они способны гнуться, не ломаясь. Будучи рьяным реформатором гражданской службы и поборником общественной морали до тех пор, пока посты распределялись среди верных соратников, он не видел причин становиться жертвой собственного благоглупого запрета. В начале своей карьеры он стал весьма успешным поставщиком патронажа, развив тонкое чутье на вакантные места или должности, занимаемые демократами. Как теоретик реформы гражданской службы мистер Лодж не оставлял желать ничего лучшего; как практический делец системы распределения постов он имел немного равных. Полезность сенатора для друзей значительно выше таковой у члена Палаты представителей, и если сенатор изо всех сил использует свое влияние, он может добиться многого. Мистер Лодж не сидел сложа руки.

Вместе с дедами и состоянием мистер Лодж унаследовал яростную и жгучую неприязнь к Англии. Пожалуй, ни один человек — даже самый оголтелый ирландский агитатор — не несет больший отпечаток ответственности за враждебные настроения в отношении Англии, чем мистер Лодж; потому что откровенного ирландского агитатора знают за то, кто он есть, и относятся к нему соответственно; следуя мысли мистера Рузвельта, приличные люди будут его проклинать; но мистер Лодж, рястящийся в мантии беспристрастного историка и патриотичного государственного деятеля, удостаивается аплодисментов.

Подобно тому как мистер Лодж снискал определенную известность во время своего членства в Палате представителей благодаря Закону о силе, от которого отреклась его собственная партия, он ознаменовал свое появление в Сенате предложением принудить Англию принять свободную чеканку серебра. Это была возможность ударить по Англии в самое уязвимое место; это было столь же государственно и патриотично, сколь и его попытка лишить Юг представительства.

Мистер Кливленд с выдающимся мужеством боролся за спасение страны от свободного серебра, не заботясь о политике и руководствуясь исключительно самыми высокими и бескорыстными побуждениями, в то время как мистер Лодж думал лишь о своей злобе. Президент Кливленд, как отмечала бостонская газета, заслуживал и имел право рассчитывать на поддержку мистера Лоджа, вместо чего «мы обнаруживаем, что наш младший сенатор вносит законодательную инициативу, призванную одновременно сыграть на антибританских предрассудках доброй части американцев и на стремлении тогдашнего преобладающего большинства страны навязать американскому народу серебряную валюту. Это была попытка ударить по Англии».

Мистер Лодж предложил обложить весь импорт из Великобритании или ее колоний пошлинами вдвое выше обычных ставок, а любые товары из беспошлинного списка обложить пошлиной в тридцать пять процентов; эти дополнительные и дискриминационные пошлины должны были оставаться в силе до тех пор, пока Великобритания не согласится на международное соглашение «о чеканке и использовании серебра» и не примет в нем участие.

Серебряная поправка мистера Лоджа разделила могилу с его Законом о силе; в Сенате, к счастью, нашлись люди с более широким кругозором и меньшей страстью.

В его биографии в «Конгрессионал директори» (написанной им самим) и в многочисленных биографиях и очерках, публиковавшихся с такой частотой (у мистера Лоджа есть слабость любоваться собой в печати), как ни странно, не находится упоминания ни о Законе о силе, ни о попытке принудить Англию серебряной дубинкой. Такое молчание можно объяснить лишь чрезмерной скромностью.

Два года спустя мистер Лодж предал своих серебряных союзников и с таким же энтузиазмом поддерживал золотой стандарт, с каким прежде ратовал за очищение гражданской службы. Бостонская газета писала, что «под влиянием оказанного на него давления он осознал необходимость выступать за золотой стандарт, иначе ему грозила активная враждебность видных деловых людей этого штата». Пожалуй, это столь же гнусно из написанного когда-либо. Никто не поверит, будто какое-либо влияние, даже влияние «видных деловых людей Массачусетса», могло заставить мистера Лоджа отклониться от своих убеждений. У него определенно были убеждения, когда он пытался склонить Англию к серебряному стандарту, он наверняка был убежден, что это служит благам как Соединенных Штатов, так и всего мира, он должен был убедить себя, ибо мистер Лодж никогда не позволяет эмоциям брать верх над разумом, что его действия были мудрыми и патриотичными. Но хотя мистер Лодж не поступится своими убеждениями, он не испытывает никаких угрызений совести насчет последовательности.

Принципы мистера Лоджа настолько суровы, что он отказался дать согласие на выплату Колумбии компенсации за территорию, захваченную президентом Рузвельтом. Мистер Лодж подготовил доклад (это было при президенте Вильсоне, и я упоминаю об этом лишь как об историческом факте), в котором клеймил претензии Колумбии как шантаж, возмущался ими как оскорблением памяти мистера Рузвельта и в одобренной прописями манере (питая слабость к банальностям) заявлял, что дружбу между нациями купить нельзя. Позже (это было при президенте Гардинге, и я упоминаю об этом лишь как об историческом факте) в качестве председателя Комитета по иностранным делам он представил доклад с призывом ратифицировать договор, обнаружил, что мистер Рузвельт на самом деле был сторонником договора, вымарал неприятное слово «шантаж» из своего лексикона и мудро заметил — до чего же он не может не предаваться банальностям, — что иногда нации приходится платить за вещь больше, чем она того реально стоит; размышление, которое сделало бы честь оракульной мудрости капитана Джека Бансби.

Мистер Лодж обрушился на мирный договор с Германией еще в процессе его обсуждения и сурово критиковал мистера Вильсона за то, что тот не проконсультировался с Сенатом. То, что Сенат не имеет права расспрашивать о деталях договора до того, как президент направит его на ратификацию, является конституционной аксиомой, которую мистер Лодж с присущим ему умственным непостоянством в одно время лелеял, а в другое — отвергал.

Когда договор с Испанией находился на рассмотрении Сената (то было при президенте МакКинли, и я упоминаю об этом исключительно как об историческом факте), его атаковали некоторые демократы. Чтобы заглушить эти критические выпады, мистер Лодж говорил: «Мы не имеем ни малейшего права бесцеремонно вторгаться в середину переговоров и требовать от президента отчета о том, какие инструкции он дал своим представителям. Эта часть заключения договоров нас совершенно не касается».

Демократы пытались сорвать ратификацию договора, и если бы это произошло, заявлял мистер Лодж, «мы отрекаемся от президента и его действий перед лицом всего мира, а отречение от президента в такого рода вопросе означает, по моему разумению, унижение Соединенных Штатов в глазах цивилизованного мира». Президента нельзя было отправить назад со словами к Испании, произнесенными «с замиранием сердца» (даже в самые торжественные моменты мистер Лодж не способен устоять перед банальностью): «Мы полагаем, что оказались слишком победительны, что вы уступили нам слишком многое и что я глубоко сожалею о том, что отобрал у вас Филиппины».

Но именно этого мистер Лодж требовал сделать и настаивал на этом, когда мистер Вильсон привез обратно мирный договор. О непоследовательности, как я уже отмечал, мистер Лодж не беспокоится вовсе, но его патриотизм и партийность переплелись настолько неразрывно, что всегда трудно понять, звучит ли в его возвышеннейших полетах молящий голос патриота или интригующего партийца.

Так, в ходе дебатов по испанскому договору мистер Лодж разразился следующими благородными чувствами: «У меня есть идеалы и убеждения, которые относятся к живому настоящему, и вера в будущее моей страны. Я верю в американский народ таким, каков он сегодня, и в цивилизацию, которую он создал», и множеством других красивых слов в том же духе. Это был язык государственного деятеля, имеющего стремления и убеждения. Звучало великолепно. Мистер Лодж — классический ученый, и невольно задаешься вопросом, помнит ли он своего Эпиктета: «Но ты произносишь свои изящные слова лишь устами; по этой причине они лишены силы и мертвы, и тошно слушать твои увещевания и твою жалкую добродетель, о которой трезвонят повсюду».

Именно покойный сенатор Уолкотт, один из блестящих ораторов своего времени, объяснил, почему ораторское искусство мистера Лоджа оставляло людей равнодушными. Уолкотт комментировал речь, произнесенную Лоджем несколькими днями ранее, и кто-то заметил ему, будто люди слушают Лоджа с неосушенными глазами.

«Чтобы выбить слезу из аудитории, — сказал Уолкотт, — оратор должен чувствовать слезы здесь (и он указал на горло), но Лодж может говорить целый час, имея в горле лишь слюну».

Неприязнь мистера Лоджа к мистеру Вильсону носила почти болезненный характер. Слухи приписывают ее профессиональной ревности. До того как мистер Вильсон выдвинулся на первый план, мистер Лодж был единственным ученым в политике, но мистер Вильсон настолько превосходил его в эрудиции, особенно в избранной профессии историка, что он был возмущен лишением своей монополии. Возможно, существует иная причина. Мистер Лодж лелеял две амбиции, ни одна из которых не была удовлетворена. Президентство было блуждающим огнем, за которым он гнался; напомним, в 1916 году он выступал остаточным наследником обанкротившегося политического имущества мистера Рузвельта; в прошлом году, после своей борьбы вокруг договора, он считал себя логичным кандидатом и верил, что номинация у него в кармане. Он страстно желал стать государственным секретарем, и величайшим разочарованием для него стало отсутствие приглашения от мистера Гардинга войти в кабинет министров.

Мистер Лодж представляет собой любопытный и отнюдь не безынтересный объект для психологического анализа. У него нет выдающегося таланта, но он не лишен определенных способностей; в юности он был трудолюбивым усердным работником и любил учиться. Он много читал, но усваивал мало; он хорошо образован в узком смысле школьного учителя, однако у него отсутствует философский фундамент; его ум носит паразитический характер, питаясь чужими мозгами и ничего не отдавая взамен. Он напрочь лишен малейшего воображения и совершенно обделен чувством юмора; а без этих двух качеств — воображения, являющегося даром поэта, и юмора, выступающего наделом философа, — ни один человек не способен охпить жизнь целиком.

Он обладает едва ли не гениальной способностью истолковывать общественные настроения превратно. К нему применима характеристика, данная Джуниусом герцогу Графтону: «Дело не в том, что вы совершаете дурное умышленно, а в том, что вы никогда не способны поступить правильно по ошибке».

При всех этих недостатках — недостатках наследственности, среды и темперамента, — от мистера Лоджа ждали столь многого, и столько всего он мог бы сделать, что вызывает крайнее разочарование малость достигнутого им. Он пробыл в Конгрессе тридцать четыре года, и его карьеру можно суммировать тремя достижениями: Закон о силе, попытка сокрушить Англию принуждением к серебряной чеканке и участие в провале мирного договора с Германией. Закон о силе и серебряную поправку его биографы милосердно предали забвению; обойдется ли будущий биограф столь же бережно с закатом его жизни? И если да, то какими материалами будет располагать этот биограф?

Маколей, рецензируя «Мемуары» Барера — и делая поправку на разницу во времени, нравах и морали, между лидером Французской революции и лидером Сенате прослеживается странное сходство, — заметил: «Теперь мы намерены воздать ему, с божьего благословения, полную и недвусмысленную справедливость».

Полагаем, мы можем с надлежащим смирением заявить, что с божьего благословения мы воздали сенатору Генри Кэботу Лоджу полную и недвусмысленную справедливость.

БЕРНАРД М. БАРУХ

Одна умная женщина-журналистка обратилась к Бернарду М. Баруху за некоторой информацией о мирном договоре. Вопрос лежал вне сферы его особой компетенции — экономических разделов договора, о чем он ей прямо и сообщил.

«Ему потребовалось одно предложение, чтобы заявить, будто он не может сообщить мне то, что я хотела узнать, — описывала она ту встречу впоследствии. — А затем он битых два часа распинался передо мной о самом себе. Он поведал о том, как начинал свой путь клерком с жалованием в три доллара в неделю, насколько он богат, какова его жизненная философия; о том, что следует признавать поражение, когда оно подступает, принимать его до того, как оно станет полным и сокрушительным, и начинать всё сызнова; насколько либеральны и передовы его социальные взгляды; как при всем своем богатстве он готов принять налог на капитал как, возможно, лучший выход из болота, в которое война погрузила мир; насколько он демократичен в отношениях со своими служащими и прислугой. Всё это казалось ему столь поразительным, словно он описывал кого-то другого или будто всё произошло буквально накануне».

Возможно, лишь женщины и журналисты способны заставить мужчин столь откровенно говорить о себе, — самая романтичная и лучше всего натренированная слушать половина человечества и профессия, вынужденная поневоле обозревать вершины снизу. Но опыт этой молодой девушки был, как у меня есть основания полагать, вполне обычным делом.

Тщеславие ли это? Вы скажете, что человек, столь много говорящий о собственной персоне, непременно тщеславен. Заключать подобное — значит не понимать мистера Баруха. Разве ребенок тщеславен, когда приносит какое-то детское достижение, какой-то неуклюжий рисунок на бумаге и с восхищением и искренностью изумляется содеянному? Детям и наивным людям свойственно открыто удивляться самим себе без тени тщеславия, с глубоким скрытым чувством смирения, и в случае мистера Баруха неподдельный восторг перед собственной персоной проистекает из подлинного смирения.

После двадцати пяти лет пребывания в джунглях Уолл-стрит в мистере Барухе — в нем множатся противоречия — остается многое от ребенка: простота, доверчивость — за пределами Уолл-стрит, неспособность скрывать — опять же за пределами Уолл-стрит — то, что остальным из нас искусство прятать привило общество. Его смирение побуждает его удивляться; его наивность заставляет говорить совершенно откровенно, не сдерживаемого условностями, которые сковывают прочих. В конце концов, разве удивление собственным «я» — не признак смирения? Тщеславный человек, возвысившийся благодаря удаче, стечению обстоятельств, обладанию дарами, которых он сам до конца не понимает, все равно воспринимал бы себя как нечто само собой разумеющееся. Он казался бы себе не романтической историей, а прочным, неприступным фактом.

Для Баруха величайший роман — это сам Барух, поразительная игрушка судьбы, начавшая жизнь клерком в брокерской конторе с трехдолларовым еженедельным жалованием; сколотивший миллионы, потерявший миллионы, вновь сколотивший миллионы, вновь потерявший миллионы; наконец, еще молодым покинувший Уолл-стрит с состоянием, оставившим рыночную игру скучной и банальной, в поисках нового занятия для своей энергии; ставший во время войны вторым по влиянию человеком в Вашингтоне после президента; вышедший из войны, разрушившей большинство репутаций, с огромным багажом заслуг, подготовленный поразительным прошлым к столь же поразительному будущему. Карьера вроде этой делает невозможным для человека, знающего ее лучше всех, не ожидать чего угодно. Почему бы не «американский Дизраэли»? — фраза, которую он однажды, довольно доверительно, обронил относительно своего предполагаемого будущего.

Вам доводилось видеть портретный бюст, который улыбается — не мягко глазами или легким расслаблением рта, а твердо, определенно, неизменно улыбается, излучая некий внутренний источник удовлетворения? Взгляните на бюст Баруха работы Джо Дэвидсона среди изображений знаменитых участников Мирной конференции.

Однажды я видел различные глиняные наброски, из которых складывался этот портрет: модель ускользала от скульптора. Требовалось передать две очевидные черты: необычный узел на лбу между глазами и улыбку, без которой, очевидно, перед вами был вовсе не Барух. Чрезвычайную сосредоточенность в области лба оказалось довольно легко перенести на глину; но улыбка продолжала бросать вызов художнику. Когда на глине прорисовывалась улыбка, она смягчала лицо до потери характера, разрушая ту интенсивность, на которую указывало скопление морщин в центре лба; а когда улыбку убирали, лицо теряло всю свою яркость, становилось просто напряженным, сосредоточенным, этнически характерным, пожалуй, стяжательским, но определенно не лицом мистера Баруха. В конце концов скульптору удалось сочетать улыбку с этим лбом, и бюст отправился на выставку наряду с работами Вильсона, Фоша, Хауса, Клемансо и прочих; но это единение всегда оставалось не более чем компромиссом, браком по расчету для мастера.

Эта улыбка столь же неотъемлемая часть Баруха, как и его подкупающая наивность в разговорах о себе. Она присутствует всегда, сияющая, не зависящая от обстоятельств. Она проистекает не из чувства юмора — у мистера Баруха, как и у прочих успешных людей, нет ярко выраженного чувства юмора; у него, пожалуй, развито чувство иронии судьбы, но не более того. Она не обозначает ни веселья, ни сочувствия, ни сатиры; она не добрая и в то же время не злая; она не расслабляет черты лица, которые остаются напряженными, как и прежде, даже улыбаясь; она излучает удовлетворение, уверенность в себе и тайный внутренний источник довольства. Она сопровождает мистера Баруха, когда он устал или должен был бы устать; роман Баруха — это внутренний родник освежения. Она не покидает его, когда он гневается, если он вообще способен гневаться; роман Баруха отвлекает его. Хотя улыбка присутствует постоянно, она не является застывшей, маской, чем-то надеваемым ради крушения Уолл-стрит; это подлинная улыбка. Где-то в подсознании теплится образ бедного клерка, ставшего поразительно богатым, образ власти в Вашингтоне, манящего будущего с возможностями столь же необычайными, сколь и чудеса прошлого. Жизнь нелогична, скучна, банальна, не представляет собой ткань причин и следствий; она восхитительно вершится ежедневными чудесами. Американский Дизраэли сегодня не дальше от нас, чем сегодняшний Барух от вчерашнего Баруха. Этого достаточно, чтобы объяснить улыбку в мраморе, бронзе или из какого там металла вылеплено человеческое лицо.

Возьмите чудо Военной администрации. Тут мистеру Баруху сослужило службу не тщеславие, а смирение — то самое смирение, которое спасло бы Вильсона. Он явился в Вашингтон с Уолл-стрит, а Уолл-стрит неизменно служит анафемой. Более того, он прибыл из той части Уолл-стрит, которая лежит за пределами приличного общества; он не принадлежал к правильному денежному кругу тамошней элиты, что равносильно анафеме в той части общества, для которой сама Уолл-стрит не является анафемой; к тому же он подвергся несправедливым обвинениям в связи со знаменитой «утечкой» с Уолл-стрит. И тем не менее он вошел в администрацию, ставшую центром ожесточенных предрассудков и ненависти. И все же он проявил достаточную скромность, чтобы предположить, будто его личность не имеет значения, важна лишь предстоящая работа, и он может рассчитывать на дружелюбие как республиканцев, так и крупных промышленных кругов страны в выполнении этой работы, если она будет сделана должным образом.

Убежденность, свойственная Вильсону и многократно более мелкому человеку Хайраму Джонсону, будто люди думают исключительно об их персонах, а не о защищаемых ими принципах или предлагаемых мерах, представляет собой куда более опасную форму тщеславия, чем привычка вслух восхищаться собой. Требуется колоссальный эгоизм, чтобы вообразить существование множества врагов, и мистер Барух искренне смирен в вопросах вражды. Наблюдая за ним во время войны в администрации, помешанной на врагах, я полагаю, что он может пересчитать своих истинных недругов по пальцам одной руки. К тому же он подходил к своей задаче совершенно безличностно. Он не делал всё сам из соображений, будто никто другой не дорос до этой роли. В нем нет ни грамма практического снобизма. Его познания в промышленности страны носили спекулятивный характер; это были не знания практикующего промышленника, и он прекрасно это осознавал.

Он окружил себя лучшими людьми, каких только смог отыскать. Он безоговорочно доверял им, придерживаясь привычки не сомневаться в людях, пока не выяснится, что они заслуживают доверия, а доверять им до тех пор, пока не обнаружится обратное, — тоже скромная и наивная черта. Он не уставал расхваливать Легга, Реплогла, Саммерса и других бизнесменов, привезенных им в Вашингтон, не забывая, разумеется, хвалить себя за искусство их выбора — он никогда не достигает самозабвения, — но отдавая им должное за работу Комитета военной промышленности. И он вдохнул необычайную преданность в своих соратников, больших и малых. Он обращался с республиканцами так же, как с крупным бизнесом, — словно у всех была лишь одна цель, стоящая выше политики и личностей, и заключалась она в победе в войне. И когда президент Вильсон в ответ на критику республиканцев в адрес военной организации наделил его реальной властью мобилизовать американскую промышленность, республиканцы приветствовали предоставление полномочий как конструктивный шаг и приписали заслугу себе.

Барух и Гувер, единственные из приехавших в Вашингтон во время войны бизнесменов, добились реальных успехов на высших постах, причем Барух продемонстрировал куда большую способность действовать в политической атмосфере. Человек, бывший лишь биржевым спекулянтом с Уолл-стрит, а не промышленным организатором, успешно организовал крупнейшее промышленное объединение из всех, что когда-либо видел мир; человек, вызывавший подозрения у американского бизнеса, превосходно с этим бизнесом ладил; а человек, никогда не занимавшийся политикой, выполнил невыполнимую задачу адаптации к работе в политических условиях. Это еще одна глава в романе Баруха.

Он не может этого объяснить, так почему бы ему не подивиться этому совершенно открыто и с полным восторгом, со всей присущей ему подкупающей наивностью? Неспособность объяснить что бы то ни было — одна из характерных черт мистера Баруха. Когда начинаешь это осознавать, становится понятно, почему он сам для себя является романом. Он не может объяснить себя ни себе, ни кому-либо другому, как бы ни старался. Более того, обладая всем арсеналом слов, он не в состоянии разъяснить свои мнения, умозаключения и решения ни единой живой душе. Он никогда не приводит доводов. Ментально природа оставила его, в некотором роде, в изоляции. Его ум движется иначе, нежели умы остальных людей.

Автор «Зеркал Даунинг-стрит» описывает ум лорда Нортклиффа как «дискретный». Если бы мне не доводилось беседовать с лордом Нортклиффом, я мог бы предположить, что его разум схож с разумом мистера Баруха. Но умственные операции британского журналиста служат образцом порядка и последовательности по сравнению с таковыми у бывшего председателя Комитета военной промышленности США. Подобно героям древних эпических поэм, ум мистера Баруха обладает способностью к невидимости. Вы видите его здесь; мгновением позже он уже там, и хоть убейте, не можете понять, каким образом он переместился из одного места в другое, — дар непредссказуемости, который несомненно сослужил отличную службу на Уолл-стрит, но вовсе не способствует ни пониманию, ни коммуникации. И чем сильнее мистер Барух пытается предоставить вам недостающие звенья между «здесь» и «там», тем хуже становится вам обоим.

Обычный разум логичен и заключен в трех измерениях силлогизма. Вы легко можете наблюдать его запертым в его маленькой клетке, стены которой образуют большая посыль, меньшая посыль и заключение. Из заключения, как принято говорить, нет выхода. Выхода нет ниоткуда.

Но ум мистера Баруха с легкостью ускользает. Он владеет секретом некоего четвертого ментального измерения, ведомого лишь наивным и нелогичным, а может быть, сверхлогичным людям. Он обладает блестящими интуитивными озарениями, предчувствиями, пророчествами, острой восприимчивостью пары-тройки дополнительных чувств, которые у других людей были выведены или вышколены прочь.

Возможно, он похож на Ллойд Джорджа, который не отличается логикой, но добивается успехов благодаря двум или трем чувствам, коих не имеют обычные люди; однако, в отличие от Ллойд Джорджа, он не способен имитировать логику и, совершив прыжок к выводам, свести их к пониманию трехмерного разума. Для него служит предметом огорчения невозможность сделать это; ибо если бы он умел произносить речи, то есть переводить себя на общедоступный язык, этот образ Дизраэли, думается ему, оказался бы не столь далек. Но когда твои мыслительные процессы представляют собой череду чудес, ты можешь обладать блестящей интуицией и экстраординарным предвидением относительно минеральных ресурсов, необходимых для победы в войне, — каковые у него действительно имелись, — ты можешь предаваться изумлению, подобно наивным людям и поэтам, по поводу этой необыкновенной штуки — тебя самого, или по поводу еще более необыкновенной штуки под названием жизнь или судьба, но ты не способен сдвинуть с места массы.

И все же есть свои компенсации. Совершенно логичный ум свел бы на нет все чудеса, свел бы чудо личности к бесстрастной цепочке причин и следствий — вне всякого сомнения, вполне самодовольно — и заставил бы мистера Баруха отзываться о себе так же скромно, как это делают остальные великие люди: «Посмотрите на меня! Я таков, каков есть, потому что в девятилетнем возрасте я сберег девять центов и тогда же твердо решил каждый год откладывать столько центов, сколько мне лет. Молодой человек, СБЕРЕГАЙТЕ!»

Никакого веселья в том, чтобы быть не чудом, а прописями из учебника чистописания. И совершенно логичный ум с осторожностью заигрывал бы с Дизраэли. Он сказал бы: «В пятьдесят лет не переходят из бизнеса в политику с успехом. Дизраэли не начинал на Уолл-стрит. Как говорят немцы: „Что должно стать уксусом, киснет рано“».

Мистер Барух с легкостью минует все три стороны этого умозаключения. Жизнь не логична. Судьба не логична. Он сам не логичен.

Он уже вкусил общественной жизни при Вильсоне и жаждет продолжения. Беру на себя смелость утверждать, что он отдал бы каждый из своих многочисленных миллионов и стал бы бедным — ну хорошо, беднее любого члена нынешнего кабинета министров, — лишь бы занять то место, которое сегодня занимает мистер Хьюз.

Каждый, кто знает его, слышал, как он говорил, что, вступая в должность, он решил бросить бизнес, поскольку на посту главы Комитета военной промышленности узнал столько всего, что для него было бы некорректно когда-либо снова возвращаться на рынок. Тут есть нечто большее; общественная жизнь вызвала у него глубокое отвращение к простому зарабатыванию денег. На днях он написал сенатору Кеньону, что не заработал ни доллара с тех пор, как поступил на службу правительству. Я верю, что это правда, ибо нашел его необычайно правдивым и честным человеком. Ему присуще то стремление к общественному признанию, которое столь часто свойственно его расе. Ему свойственен идеализм — черта, также присущая расе, подарившей миру две великие религии. В нем живет та же страсть к государственной службе, которую он некогда питать к рынку. И он принадлежит к расе, которая, несмотря на всю нашу национальную всеядность в вопросе рас, до сих пор не породила своего Дизраэли в Америке, а также к партии, находящейся вне власти, возможно, на долгое время, и он провел юность, осваивая ремесло, которым теперь заниматься не стал бы.

Все это объясняет его беспокойство. Он все еще молод, обладает колоссальной энергией и не имеет для нее применения. Он любит личную публичность и обладает к ней инстинктом — не столь тонким, как у Гувера или Уилла Х. Хейза, но все же развитым.

Куда ему обратиться? К партийной организации? Там он сможет купить право подвергаться карикатурам и в конце концов, в случае успеха его партии, удостоиться извинений при введении в кабинет министров, подобно тому как это произошло с Хейзом и Догерти, под предлогом того, что президент обязан назначить нескольких партийных активистов. В Сенат? Это орган, который дает избавление от скуки провинциальной жизни для людей, разбогатевших на фронтире или в унылом Среднем Западе. С ним связана возможность жить в Вашингтоне, определенное социальное положение там и титул, которому завидуют в Мэрионе, Рино, Бьютте или Солт-Лейк-Сити. Сенаторы, начавшие карьеру смолоду, служат долго и послушно, подавляя все свои естественные инстинкты к самовыражению, и в конце концов, если им повезет, обретают скудное отличие в виде председательства в комитете в законодательном органе, который неуклонно скатывался к маргинализации. В Палату представителей? В Палате представители растворяются. А до президентства добираются немногие и лишь по воле случая.

Зная о его амбициях общественного деятеля и о его богатстве, люди каждый день приходят к нему, чтобы продать ему путь к власти и влиянию, а если угодно, и к государственной службе. Пусть он возглавит Демократическую организацию при условии уплаты ее долгов и финансирования ее деятельности. Одна из фракций Демократической партии недавно добивалась контроля, распространяя слухи о том, что мистер Барух в случае ее успеха распахнет свой кошелек. После заседания Национального комитета, на котором эта фракция потерпела поражение, я сказал видному члену победившей группы: «Теперь, когда вы победили, вы, вероятно, получите деньги Баруха. Он беспокоен, жаждет найти выход своей энергии, он меньше интересуется какой-либо личностью, чем своей партией. Держитесь за него и ждите, он сам придет к вам».

«Знаете что, — ответил он, конфиденциально понизив голос, — я это оцениваю точно так же».

И как раз в это самое время республиканцы, наслушавшись о деньгах мистера Баруха и их использовании для создания столь мощной организации демократов, какую председатель Хейз создал для них при наличии в своем распоряжении миллиона-другого, всерьез задумывались над тем, не будет ли благоразумно самим задействовать энергию мистера Баруха и отвлечь его амбиции от партийной организации. Они обсуждали возможность включения мистера Баруха в комиссию по реорганизации исполнительных органов власти. Все устремили взоры на одни и те же амбиции и то же самое богатство!

Несколько ежедневных газет в Нью-Йорке и невесть сколько журналов и еженедельников в разное время предлагались мистеру Баруху, поскольку общеизвестно: одна из его идей общественного служения заключается в том, чтобы владеть великим либеральным изданием и редактировать его — американским аналогом «Манчестер гардиан». Но возможность купить газету в Нью-Йорке — это возможность вложить 3 000 000 или 4 000 000 долларов, в течение нескольких последующих лет терять по 500 000 и более и стать такой национальной фигурой, как мистер Окс, мистер Рид или мистер Манси, — безусловно, чем-то гораздо меньшим, чем американский Дизраэли или даже Барух времен Комитета военной промышленности.

Мистер Барух, как вы заметите, лишен вульгарных иллюзий относительно того, что можно купить за деньги. Он любит деньги. Они приносят с собой определенное личностное расширение. Они подпитывают романтический образ самого себя как в его собственных глазах, так и в глазах окружающих. Они обеспечивают внимание льстивых журналистов, место на первых полосах и, если кто-то склонен к показухе, даже владение самой газетой.

Но за деньги не купишь командного поста в общественной жизни. И даже если бы их можно было купить, он не удовольствовался бы ничем иным, кроме как заработал его сам. Он хочет повторить острые ощущения своей юности на рынке в острых ощущениях второй юности в Вашингтоне. Он неисправимый романтик.

Подводя итог в одном предложении: у него необычайное чувство удивления и беспримерное чувство реальности; чувство удивления направлено на самого себя, а чувство реальности — главным образом, но не исключительно, на все остальное.

ЭЛИХУ РУТ

Элиху Рут мог бы добиться столь многого на государственной ниве и добился столь малого, что из его общественной карьеры непременно должен следовать какой-то моральный вывод.

Он мог бы стать многим. Он мог бы стать президентом Соединенных Штатов, если бы его партию когда-либо удалось уговорить выдвинуть его. Он мог бы стать одним из великих председателей Верховного суда, если бы президента удалось уговорить назначить его. Он мог бы придать Сенату Соединенных Штатов тот вес и влияние, которые его покинули, будь у него страсть к государственной службе. Он мог бы стать государственным секретарем в самый судьбоносный период американских внешнеполитических связей, если бы некий заурядный инстинкт мистера Гардинга не побудил его предпочесть менее блестящего мистера Хьюза. Он мог бы творить историю. Но он этого не сделал. Из его восьми лет в кабинете министров и шести лет в Сенате не вышло ничего созидательного, что обеспечило бы его имени в истории место более значительное, чем то, какое занимает Руфус Чоут, другой выдающийся адвокат, некогда бывший генеральным прокурором.

Недоверие всегда преграждало ему путь — недоверие к уму и характеру, для которых проблемы предстают скорее упражнениями в изобретательности, нежели вопросами права и справедливости. Его величайшая возможность для созидательного государственного деятеля представилась при разработке конституции штата Нью-Йорк. Но когда стало известно, что мистер Рут доминировал на Конституционном конвенте и что предложенная конституция является конституцией мистера Рута, этого оказалось достаточно; избиратели отвергли ее на референдуме.

Недоверие испортило и миссию в Россию во время войны. Русские не доверяли ему, пока он был с ними. Президент Вильсон не доверял его докладу по возвращении. И преемник мистера Вильсона точно так же не доверял ему, когда выбирал человека для завершения работы, которую мистер Вильсон сделал плохо, или для исправления работы, которую мистер Вильсон оставил незавершенной в Париже.

Свет на отношение президента Гардинга к мистеру Руту проливает один случай в Мэрионе во время предвыборной кампании. Республиканский кандидат произнес свою речь 28 августа, в которой изложил свои взгляды на Лигу Наций. Два дня спустя в Мэрион прибыла газета с депешей из-за рубежа, где мистер Рут в то время работал над международным судом.

Корреспондент утверждал, что мистер Рут «поражен» позицией, занятой мистером Гардингом.

Кандидат прибыл в штаб-квартиру рано утром. Один из сотрудников штаба протянул ему экземпляр газеты. Мистер Гардинг прочитал депешу и рассердился.

«Этот человек Рут, — воскликнул он, — принес Республиканской партии больше вреда, чем кто-либо другой в ее рядах! Он вечно преследует какие-то собственные цели или цели сторонних интересов». Он направился к выходу, затем обернулся, все еще сердитый, и добавил: «Вы помните историю с пошлинами на Панамский канал. Это был пример того рода неприятностей, которые он вечно устраивал партии».

Называлось множество причин, почему президент обошел кандидатуру очевидного претендента на пост государственного секретаря. Сам мистер Рут, который охотно занял бы этот пост как возможность для приложения своего чрезвычайно острого ума, но не добивался его, считает, что Сенат, опьяненный своей недавней победой над мистером Вильсоном и желающий сам доминировать во внешних сношениях, сговорился помешать его назначению. Сенаторы действительно выступали против мистера Рута, но их отсутствие влияния на президента было в достаточной мере разоблачено ходом событий.

Истинным препятствием к назначению мистера Рута было недоверие к нему со стороны мистера Гардинга — инстинктивное чувство простой прямой натуры по отношению к уму слишком быстрому, слишком умному, слишком ловкому, слишком неуловимому во многих своих проявлениях. Будучи сам человеком заурядным, мистер Гардинг предпочитал более заурядный тип величия, чем у мистера Рута. Приближенные к нему люди говорили, что президент опасался, как бы мистер Рут «не провел его». Определенное моральное качество в мистере Хьюзе перевесило особый опыт и более широкую известность мистера Рута.

Мистер Рузвельт имел обыкновение хвастливо рассказывать историю о собственном прагматизме, которая проливает яркий свет на мистера Рута и на причину относительной неудачливости мистера Рута как государственного деятеля.

«Когда я захватил Панаму, — бывало, говорил он, — я обнаружил, что все члены моего кабинета были полезны, за исключением одного. Мистер Рут с готовностью отыскал множество прецедентов. Мистер Тафт проявил сочувствие и оказал всю возможную помощь. Один лишь мистер Нокс хранил молчание. Наконец я обратился к нему на заседании кабинета и сказал: „Я хотел бы услышать мнение генерального прокурора о законности того, что мы делаем“. Мистер Нокс поднял глаза и произнес: „Господин президент, на вашем месте я бы не стал обременять всю эту историю ни малейшим налетом законности“».

Таков был мистер Рут. Общественные вопросы всегда воспринимались им в первую очередь как упражнения в ментальной ловкости, а не как моральные проблемы. Его чрезвычайно гибкий ум находит главное удовольствие в собственной гибкости. К тому же он всегда оставался адвокатом, всегда инстинктивно посвящавшим себя тому, чтобы подкрепить чужое дело.

«Он — первоклассный второй номер, — заявил сенатор Пенроуз, возражая против выдвижения его кандидатуры в президенты на Республиканском съезде 1916 года, — но он не хозяин самому себе».

Он всегда чей-то рупор, и в общественной памяти он главным образом запечатлелся как рупор мистера Рузвельта. Приехав в Нью-Йорк и произнеся речь, которая избрала Хьюза губернатором и сделала возможным назначение Хьюза государственным секретарем, он заявил: «Я говорю от имени президента». Он точно так же говорил от имени президента, когда произнес другую памятную речь, предостерегая штаты, что если они не исправят своего поведения, федеральное правительство поглотит их жизненную силу.

Право — это паразитическая профессия, и общественная карьера мистера Рута носит паразитический характер. Ему не хватает оригинальности, ему не хватает страсти — в этом ясном уме нет места страсти, — ему не хватает силы. Он разъясняет чужие идеи, разрабатывает или претворяет в жизнь чужие политические курсы, представляет чужие интересы; по своему темпераменту, в силу дарований, граничащих с гениальностью, и изъянов, неотделимых от этих дарований всегда и везде, он — адвокат. Его общественная карьера определялась этим обстоятельством.

Сомневаюсь, что он когда-либо искренне любил государственную службу. Он обратился к ней поздно, добившись успеха в выбранной профессии, и перенес в нее привычки юриспруденции. Ему всегда казалось, что он берется за дела ради общества. Он взялся за дело для мистера Маккинли в качестве военного министра, потому что военное ведомство нуждалось в реорганизации и это дело обещало быть интересным. Он взялся за дело для мистера Рузвельта в качестве государственного секретаря, потому что мистер Рузвельт был самым интересным клиентом в мире. Он взялся за дело для штата Нью-Йорк по переустройству его конституции — дело, завершившееся крахом. Он взялся за дело для мистера Вильсона в России и за другое — в Лиге Наций, чтобы сформировать для нее международный суд. Он был готов взяться за дело для мистера Гардинга, чтобы наладить для него нормальное функционирование мира после крушения войны, что напоминало обязанности юриста при конкурсном управлении — самом интересном конкурсном управлении за всю историю.

В течение нескольких лет мистер Рузвельт делал общественную жизнь интересной для мистера Рута, который, как тогда казалось, мог посвятить остаток своей карьеры государственным делам.

Это был яркий период для Америки. В истории нашей страны никогда не было «эпохи», подобной елизаветинской эпохе, эпохе Людовика XIV или эпохе Лоренцо Великолепного; время слишком коротко, а демократия слишком жестковата для такого великолепия; но ближайшим эквивалентом стала «эпоха», назовем ее так, Теодора Рузвельта. В ней была центральная фигура — у эпохи должна быть центральная фигура, — жизнерадостная личность с ренессансным вкусом к жизни, с ренессансным любопытством ко всему известному и неизвестному и с безграничной способностью наделять жизнью всех и все, с чем она приходила в соприкосновение.

Скучные моменты были неведомы. Рыцарство снова расцвело, облачившись сюртуки и высокие шляпы и читая о себе самом в ежедневной прессе. Копья скрещивались в турнирах против злодеев великого богатства, на состязаниях, где мало кто вылетал из седла и не проливалось ни капли крови. Спасались прекрасные девы народных прав; совершались великие доблестные деяния. Создавались легенды: легенда о Леонарде Вуде, несколько поблекшая в ходе последней кампании; легенда о «теннисном кабинете» с его Гарфилдами и Пинчотами, о которой теперь можно прочесть лишь в готических фолиантах начала двадцатого века; и легенда об Элиху Руте, по-прежнему подкрепляемая отчасти свидетельствами его высочайшего остроумия, но все же, подобно всему остальному из тех светлых дней, в основном остающаяся легендой.

Рузвельт Великолепный делал людей великими по мановению слова, а слов у него было много. Великíх у него тоже было немало: великие государственные деятели, великие общественные служащие, великие писатели, великие редакторы журналов, великие ковбои с Запада, великие праведники и великие грешники, великие финансовые тресты и великие законы для их укрощения; все в масштабе, причем в масштабе грандиозном. Мистер Рут приобрел вкус к государственной службе в ту «эпоху» точно так же, как мистер Гувер, мистер Барух и еще дюжина других приобрели его в бурный период Великой войны. Это легко понять.

Как и все замечательные эпохи, эта эпоха предварялась открытиями. Соединенные Штаты только что выиграли войну, завершившуюся великой победой над Испанией. Американский народ был воодушевлен своим достижением, сознавал свое величие, много и уверенно рассуждал о «предназначении», причем вашингтонский период был лишь отражением их собственных настроений. Их умственный кругозор невероятно расширился благодаря приобретению в ходе войны нескольких островов в Тихом океане, о существовании которых мы прежде никогда не слышали.

До того времени для нас существовали лишь две нации в мире: Соединенные Штаты и Англия — страна, с которой мы вели две войны и бесчисленные национальные кампании. Исторически, конечно, существовала еще одна страна, столь же дружественная, сколь Англия бывала враждебной, — Франция; но Франция перестала быть нацией и превратилась в череду революций.

Манильская бухта стала чередой откровений, помимо того, что научила нас писать слово «Филиппины» с двумя буквами «п» и только с одной «л». Там мы открыли для себя Германию — страну, адмиралы которой отличались скверными манерами на море. Мы сразу поняли, что наша следующая война будет с Германией, хотя за день до того, как Дьюи произнес: «Можете открыть огонь, когда будете готовы, Гридли», мы с тем же успехом могли бы подумать, что наша следующая война будет с Патагонией.

Там же мы пережили интересный и удивительный опыт общения с Англией, доселе известной главным образом своими постоянными посягательствами на национальный обеденный котелок. Она повела себя в поразительном и приятном контрасте с Германией. Кровь в тот светлый день, 1 мая 1898 года, стала гуще воды. Знание вновь пришло с Востока. Из Манильской бухты хлынул такой поток новых идей, такая переоценка старых понятий, какой мир не видел со времен открытия греческой и латинской письменности, положившего конец Средневековью.

Осознав наш расширившийся интерес, Джон Хэй в качестве государственного секретаря отправил наши внешние связи в грандиозный тур по всему миру с компанией «Кук и сыновья». Он показал нам Европу и Восток. В честь Манильской бухты он изобрел эту блестящую фикцию — «открытые двери» на Востоке. Обратив наше внимание на мир, мы открыли Генеральный штаб. До сих пор наша армия воевала главным образом с разрозненными индейскими племенами Запада, а Генеральным штабом невозможно пользоваться при ведении шести раздельных войн одновременно, каждая из которых размером не больше крупного бунта. Но подобно тому как адмирал Перри открыл глаза отшельническому царству Японии, так и адмирал как-его-там, согласившийся пойти ко дну по воле Дьюи, незабвенный герой этого великого просвещения, открыл глаза этой отшельнической республике Запада на мир по ту сторону океанов.

Нам потребовался Генеральный штаб. Мистер Рут в качестве военного министра предоставил нам его, верно скопировав с лучших европейских образцов. Рузвельт Великолепный стоял рядом и говорил: «Здорово». Все было выдержано в этом духе; так что мистеру Руту досталась потрясающе интересная работа, когда он сменил Джона Хэя на посту государственного секретаря. Настроение часа было экспансивным, и лучезарная личность пронизывала всю национальную жизнь.

Но государственная служба не всегда может быть столь интересной, как в свои лучшие моменты. Лучезарная личность ушла со сцены. И следующий опыт мистера Рута в Сенате Соединенных Штатов принес разочарование.

Сенат — это орган, в котором стареешь, некрасиво дожидаясь смерти предшественников. Бесконечная способность к кропотливому труду, которой обладают сенаторы, — это еще не гениальность. Если боги были к вам благосклонны, как к Генри Кэботу Лоджу, вы попадаете в верхнюю палату молодыми, будучи ученым и идеалистом, с надеждой на президентство как на награду за великодушное служение. Там, где побеждают медлительных, вы один за другим откладываете в сторону свои крылатые дары, и ваши амбиции в конце концов концентрируются не на президентстве, а на каком-нибудь председательстве в комитете, за которое цепляется упорный восьмидесятилетний старик.

Отложенная надежда делает вас жадным до мелких одолжений, до тех пор пока, когда британский журналист напишет о вас — как это сделал один из них в отношении Генри Кэбота Лоджа, выступавшего с речью перед последним национальным съездом республиканцев в Чикаго, — что вы «походили на престарелого пера, обращающегося к собранию рабочих», ваша чаша счастья не переполнится до краев, как это случилось с Генри Кэботом Лоджем, — то ли потому, что вас сравнили с лордом, то ли потому, что другие люди, рангом ниже сенаторов, заняли подобающее им низшее место. Мистер Лодж — это совершенный цветок Сената. Это цветок, который не распускается за одну ночь. Это растение почти столетнего цикла.

В этот Сенат мистер Рут вошел во весь рост, словно направляясь в Верховный суд Соединенных Штатов, предваряемый своей репутацией. На Олимпе можно появиться во всем величии, как Минерва из головы Юпитера. Но только не в Сенате, где существует сильный предрассудок против любого рода умственного порождения. Молодой сенатор от Огайо, мистер Гардинг, прибыл в верхнюю палату достаточно рано, чтобы застать там предзнаменование в виде мистера Рута. Он по сей день сохранил ощущение неуместности этого явления.

С места в зале заседаний мистер Рут вещал на всю страну, но Сенат его не слушал. В Сенате говорят не авторитетом интеллекта или личности. Там говорят авторитетом ожидания чужой смерти.

Не будучи председателем крупного комитета, мистер Рут не был привлечен к ведению главных дел. Он пытался приобщиться к числу советников, но традиции Сената и ревность сенаторов были против него. У него не было той страсти к государственной службе, которая заставляет Рида Смута и Уэсли Джонса с чудесным терпением копаться в бесконечных деталях законодательства. Через шесть лет он ушел.

«Мне это надоело, — сказал он сенатору Фоллу, — Сенат занимается столь ничтожными делами столь ничтожным образом». Все было иначе, чем в общественной жизни при Рузвельте, где никто не замечал масштаба того, что они делали — масштаб того, что они делали, не замечен и поныне, — из-за грандиозности того, как они это делали.

Я уже говорил, что ум мистера Рута с его адвокатским складом всегда был занят оправданием чужих взглядов — взглядов своего шефа или своей партии. Было одно заметное исключение: его разрыв с республиканцами во время пребывания в Сенате по вопросу о предоставлении льгот американскому судоходству через Панамский канал. Можно построить умную адвокатскую аргументацию в пользу того, что, когда Соединенные Штаты использовали формулировку «все нации» в своем договоре с Великобританией относительно Канала, они имели в виду все нации, кроме самих себя. Но мистер Рут отказался приводить этот довод, полагая, что элементарная мораль и уважение к обязательствам по договору — большее, чем Бетман-Хольвег выразил, назвав их клочком бумаги, — требуют от этой страны взимать за проход по каналу ровно ту же плату с американских судов, что и с британских или любых других.

Общий довод республиканцев сводится к тому, что при таком толковании договор Гайя — Паунсефота является настолько глупым и неудобным, что мистер Гай не мог иметь в виду то, что написал, а на самом деле имел в виду нечто совершенно им не высказанное. Доводы в пользу того, что мистер Гай не предполагал никаких пошлин для Соединенных Штатов и требовал пошлин для Англии, когда писал о равных пошлинах для всех, чрезвычайно изощренны; и поскольку именно президент-демократ утверждал, будто мистер Гай использовал язык в его обычном значении, от мистера Рута как республиканца можно было бы ожидать заявлений о том, что мистер Гай использовал его как раз в противоположном смысле. Но он этого не сделал. Он поддержал президента-демократа и отнесся к позиции республиканцев так, будто в ней не было ни малейшего налета законности, к неизбывному шоку мистера Гардинга, на чьей стороне были прецеденты, ибо нации любят говорить «все нации», а позже выясняется, что они подразумевают все нации, кроме самих себя, когда их добродетельные обещания не делать исключений в собственную пользу оказываются неудобными.

Когда мистер Рут занял столь высокую моральную позицию в отношении договора, среди сенаторов-республиканцев ходили слухи, что он больше думал о трансконтинентальных железных дорогах, боровшихся с водной конкуренцией, чем о священности международных обязательств. По всей вероятности, он больше думал о Джоне Хэе и Элиху Руте, чем о том и другом вместе взятые. Он состоял в кабинете министров, когда Джон Хэй в качестве государственного секретаря заключил этот договор. Сенатор Лодж, единственный другой сенатор, согласившийся с мистером Рутом и разошедшийся со своей партией в вопросе о значении слова «все нации», был ближайшим другом Джона Хэя. Вероятно, оба они, тесно связанные с мистером Хэем, приложили руку к составлению договора. У них, возможно, была чувствительность авторов к своей способности выражать мысли именно так, как они задумывали. Они хотели, чтобы их собственное международное детище было узнано, когда его выведут на сцену коммерчески настроенные продюсеры из Сената.

История договора Гайя — Паунсефота интересна и малоизвестна. Присоединение имени Паунсефота к названию договора было делом тонкой международной вежливости, поскольку из слов самого Паунсефота, сказанных приватно, следует, что он не имел никакого отношения к его написанию.

Хэй составил договор в одиночку, вероятно, с ведома Рута и Лоджа — великого юриста, бывшего его коллегой по кабинету министров и самым близким другом в Капитолии. Затем Хэй передал его Паунсефоту, британскому министру в Вашингтоне. Паунсефот переслал документ в министерство иностранных дел в Лондоне, где его встретили с удивлением и, пожалуй, с удовлетворением, ибо договор Клейтона — Булвера, который он в известном смысле возрождал, был забыт почти на полвека. Проволочки — правило министерств иностранных дел.

Возможно, договор мистера Хэя был не столь великодушен, как казалось при первом чтении, — подозрение, которое, кажется, оправдывается толкованием, данным ему высшим авторитетом в области международных обязательств, Республиканским национальным съездом в Чикаго. И если он был столь великодушен, как казалось, пусть Америка не думает, будто Великобритания слишком жаждет принять его; пусть Америка заплатит кое-что, чтобы преодолеть нежелание Великобритании одобрять новый контракт.

Наконец, после долгих видимых колебаний, министерство иностранных дел согласилось на новый договор в обмен на то, что Америка добавила к нему арбитражное разбирательство спора о Беринговом море. Президент Рузвельт истолковал арбитражный контракт мистера Хэя примерно так же, как Республиканский национальный съезд истолковал договор мистера Хэя, назначив американских арбитров, которые заранее пообещали, обеспечивая справедливое и беспристрастное рассмотрение канадских претензий, всегда голосовать за американскую позицию и подать в отставку, уступив место другим, если обнаружат, что не могут поступить иначе.

Почему же тогда царит всеобщее недоверие к мистеру Руту? Его общественная мораль в отношении договора Гайя — Паунсефота была выше морали его партии, даже если принять точку зрения, что она диктовалась исключительно определенной ментальной честностью, определенной внутренней последовательностью. Он был столь же добродетелен при захвате Панамского канала, сколь добродетелен и мистер Рузвельт. Ему была присуща адвокатская честность — хранить верность своему клиенту, будь то общественность или крупные корпорации. Рассудочность преобладала в нем настолько, что он подходил ко всем вопросам прежде всего с логической, а не с моральной точки зрения; но также и настолько, что он не мог притворяться и играть роли, и в этом смысле он был честнее политиков.

Его государственный деятель носил прерывистый характер, будучи скорее интересным увлечением, чем карьерой. Мало что в ней оказалось долговечным. Созданный им Генеральный штаб вскоре скатился к некомпетентности; не будь этого, он мог бы стать такой же угрозой для американской национальной жизни, какой германский Генеральный штаб стал для жизни немецкой. Недавно он был объединен с высшим командованием. На посту государственного секретаря он не проявил созидательных способностей, и мистер Гардинг, возвратившись к твердой почве американской международной политики, опирался на «открытые двери» Джона Хэя и «долларовую дипломатию» Нокса. Рут во внешних сношениях лишь преуспел в Сенате там, где потерпел неудачу Хэй. Всегда будучи адвокатом, он берет чужие идеи — Хэя или Вильсона — и оправдывает их или делает практически применимыми. Созданная им конституция Нью-Йорка провалилась, подвергшись незаслуженным подозрениям. У созданного им мирового суда мало надежд на принятие, ибо мистер Хэйл (или Хьюз) не намерен делиться славой.

Несмотря на все это, в нем остается нечто от величия — впечатление мощного, хотя и ограниченного интеллекта. Его карьера должна была преподать нам урок. Он гласит: если у вас ловкий и энергичный ум, государственные дела покажутся вам неинтересными, за исключением их редких проявлений. Если у вас такой ум и вам необходимо идти в политику — скрывайте его; иначе демократия станет вам не доверять. Что бы вы ни делали, будьте заурядными.

ХАЙРАМ ДЖОНСОН

Хайрам Джонсон наслаждался бы Французской революцией, если бы случай сделал его радикалом в те времена. Его взволновало бы восстание народа; он дал бы голос их обидам голосом, настроенным на то, чтобы подхлестнуть их к еще большей ярости. Он был бы возбужден этим так, как никогда не был взволнован мелкими выступлениями масс, которым дал голос. Во всех ее шумных ранних фазах он поднимал бы наибольший шум. И он отправился бы на плаху, когда началось настоящее дело революции с фанатиками у руля.

В русской революции он оказался бы Керенским; и он бежал бы, когда явились истинно верующие в перемены. Он — оратор смутных времен, зачарованный толпой в состоянии страсти.

Джонсон вовсе не революционер. Ни капли, не больше, чем Генри Кэбот Лодж. Но революция обладает для него свирепым притяжением. Однажды, во время предвыборной кампании, он с горечью говорил мне о возможном избрании мистера Гардинга: «Война отбросила народ на поколение назад. Люди покорились сотням подавленных законов. Они стали рабами правительства. Они напуганы эксцессами в России. Они послушны; и они не оправчатся от этого еще много лет. Интересы, контролирующие Республиканскую партию, извлекут максимум выгоды из их послушания. В конце концов, конечно, произойдет революция, но она случится не при моей жизни».

Фраза «она случилась не при моей жизни» была произнесена с оттенком сожаления. Дело было не столько в том, что сенатор жаждал революции. Я не верю в это. Но он хотел своего шанса — того взрыва народного гнева, который вынес бы его на гребне волны, с тем возбуждением и чувством силы, которые рождаются от отклика нации, когда его гневный голос переводит на слова ее стихийную страсть.

Бурлящие народные настроения — это воздух для легких Джонсона. Дважды он допьяна напивался этим опьянением.

Его политическая жизнь представляла собой чистый лист бумаги, когда вихрь народного гнева охватил Калифорнию в момент, когда Фрэнсис Дж. Хани, прокурор по делу сан-францискоских взяточников, был застрелен в зале суда. Политически он ничего не думал и ничего не чувствовал. В политическом отношении у него не было ни убеждений, ни страстей, ни морали. Он вырос на почве, которая не рождает высоких стандартов. Нечто от духа шахтерского лагеря все еще витало над Калифорнией, колонизированной искателями приключений, сороковиниками, золотоискателями, людьми, покинувшими Восток ради «нового старта» там, где водился россыпной золотоносный песок. Штат обладал диким вкусом к жизни, не скованным пуританством. В Сан-Франциско имелся район Барбери-Кост, а в каждом ресторане — отдельные кабинеты для женщин. Сам Джонсон происходил от отца, бывшего «железнодорожным юрисконсультом», агентом привилегий, добывавшим особые милости у легислатуры штата методами, некогда хорошо известными. Атмосфера его юности отнюдь не способствовала развитию чувствительной совести или высоких представлений о гражданской морали.

Джонсон в то время был практикующим адвокатом, не отмеченным выдающимся качеством общественных заслуг. Администрация Сан-Франциско годами оставалась источником скандалов. Мало кто заботился об этом. Это был «коррумпированный и благополучный» город. Коррупция усугублялась. Мелкие и ничтожные взяточники приходили на смену прежним, более здоровым славным малым, промышлявшим в городе греха. Взяточничество теряло класс и касту. В конце концов оно было разоблачено во всей своей шокирующей непристойности. Веселый и распутный город обрел совесть. Народное возмущение поднялось и достигло апогея, когда взяточники зашли слишком далеко, застрелив адвоката, обвинявшегося в их преследовании.

Тогда Джонсон впервые ощутил то, чего никогда не чувствовал раньше, — волнение бури грозных народных настроений. Оно разбудило в нем нечто такое, о существовании чего он раньше не подозревал, — его инстинкт выражения народной страсти; его любовь к трибунам с ревущими перед ним толпами.

Он бросился в схватку на стороне гражданской добродетели. Потрясение самоуспокоенности Сан-Франциско потрясло самоуспокоенность всего штата, который годами спокойно терпел дурное управление. Дурное управление, осуществляемое железной дорогой, коммунальными корпорациями, прочими финансовыми трестами через их агентов и коррумпированных политиков. Джонсон стал глашатаем общественного протеста и губернатором-реформатором штата.

После этого последовала битва за Господа в Армагеддоне — самый опьяняющий опыт в американской политической истории для человека с темпераментом Джонсона. Это была революция не в правительстве, а в партии. Путы ослабли. Колоссальное личностное расширение выпало на долю тех, кто знал оковы партийной дисциплины. Это был час свободы, необузданной политической страсти, нестесненного политического высказывания. Послушание перестало существовать. Огромные толпы, трепещущие от новых надежд, срывали голоса, крича во время гневных речей.

Альянс с Рузвельтом по списку прогрессистов вознес Джонсона с местного уровня на национальный. Вся страна стала аудиторией, откликавшейся на его слова. Это была революция в миниатюре, проба, образец того, чем станет подлинное событие — с крушением преград, превращением толпы в идеальный инструмент для игры на нем, с разнузданием страсти, которой он давал голос. Джонсон ощутил ее дикий стимулятор и, подобно присевшему на наркотики человеку, попал в зависимость от этой привычки.

Более того, единственный его шанс кроется именно в этом. Я говорил, что он случайно является радикалом. Давайте представим себе мощный взрыв народной страсти к реакции. И предположим, что Джонсон в момент его возникновения был политическим чистым листом, каким он был, когда застрелили Хани. Джонсон возвысил бы свой гневный голос против радикализма с такой же легкостью, как и за него.

Главное для него — народная страсть, а не политическая философия. У него нет никакой политической философии. У него нет подлинных убеждений. Он не рассуждает и не мыслит глубоко. Его склад ума поверхностен. Он — голос множества; инстинктивно он озвучивает то, что чувствует толпа; вот и все.

Представьте себе этого горластого калифорнийца в роли политического чистяка, только-только пробивающегося к национальному сознанию, когда началась реакция против Вильсона и когда общественность качнулась в сторону консерватизма.

Вы знаете те огромные жестяные рупоры, которые используют в больших залах для съездов или на митингах под открытым небом, чтобы донести голос оратора до самых отдаленных рядов аудитории; Джонсон — это гигантский жестяной рупор голоса масс. Когда народ стал «послушным», он гремел бы о «послушании» на все четыре стороны света, если бы ранее его высказывания не зафиксировали его определенно на стороне, противоположной послушанию.

Но он определенно обозначил свою позицию в битве при Армагеддоне. Бесконечная череда скук закрепила за ним статус на все политические времена. Никакие убеждения не удержат его на прежнем месте, если появится выгода от смены лагеря; другие люди, по природе консервативные, имели бы перед ним преимущество на противоположном фланге. В этом смысле он радикал по воле случая — случайно потому, что он волею судеб появился в политике в радикальный момент. Это учитывает лишь ментальный фон его политической позиции. Но существует элемент, который не был случайностью. Народная страсть почти неизменно радикальна, порождаясь, как она есть, недовольством неравенством, а Джонсон — язык народной страсти.

Опасен ли он? Да, только если народная страсть становится опасной, и лишь до того момента, когда глашатаи революции уходят со сцены и ее деятели сколачивают свои плахи. В настоящее время он снабжает людей словами — безобразными словами, которые люди мечут вместо камней в объекты своей ненависти. Он — предохранительный клапан накапливающейся страсти. Люди слушают его и чувствуют, что сделали что-то для восстановления своих прав. Они аплодируют ему так, что дрожит крыша, и голосуют за мистера Гардинга.

Принято говорить о его магнетизме в толпе. В личных контактах у него нет никакого магнетизма. Он идет к вам так, будто собирается нанести удар — впечатление, усиливающееся из-за его квадратной угрожающей фигуры. Его голос неприятен. Улыбка кривая. Не так уж редко он предъявляет жалобы: на общество, на прессу, на судьбу, лично на вас. Он не интересуется людьми так, как Рузвельт — до поразительной степени, как это свойственно харизматичным личностям. Он холоден, жестк и эгоистичен. Его ссоры многочисленны: с руководителями кампании армагеддонской борьбы, со своим собственным руководителем кампании 1920 года, с газетными корреспондентами. Он привычно пессимистичен, а пессимизм и магнетизм несовместимы.

Его сетования на то, что народ послушен и не вернет себе уверенность и самоуважение при его жизни, были проявлением его неизбывного мрачного настроя. Его сумрачный склад мыслей тяготел над его кампанией по выдвижению в президенты в 1920 году, мешая ему приложить реальные усилия во многих штатах и вставая на пути его успеха. У него мало друзей, поскольку любовь была исключена из его душевного склада. Я говорю не о семейной привязанности — о любви в ее широком значении. Окружающие его клерки и секретари производят впечатление подавленных, голодающих личностей.

То, что собирает толпы и заставляет их исступленно орать, — это не его магнетизм, а безупречное выражение их страсти. Для них и для нее он служит резонатором. Его голос с его жестким гвардейским (грозным) тоном, механическим подъемом и спадом несет в себе звон сотен действующих гильотин. Обладая скудной культурой, будучи чуждым интеллектуализму, он примитивен, как и противостоящая ему масса. Он говорит на их языке, и присущий только ему инстинкт дает ему точнейшее ощущение их эмоций.

И то, что он говорит, оставляет впечатление колоссальной искренности. Его искренность проистекает не из умозаключений, а из ненависти — глубокой и непреходящей ненависти.

Сенатор Бора как-то сказал: «Разница между Джонсоном и мной в том, что я смотрю на вопросы с точки зрения принципов, а он — с точки зрения личностей. Когда человек выступает против меня, я не сержусь на него. По следующему вопросу он может со мной согласиться. Когда кто-то выступает против Джонсона, он его ненавидит. Ему кажется, что оппозиция направлена лично против него, а не против разделяющей их политической линии».

Оппоненты Джонсона — элементы реакции, злодеи великого богатства, сторонники того социального неравенства, которое вызывает гнев толпы. Они встали у него на пути в Калифорнии. Они сделали невозможным его выдвижение в Чикаго. Когда ультраправые во время борьбы вокруг договора планировали отправить его в турне по стране, эти денежные мешки захлопнули свои кошельки, воскликнув сенатору Ноксу: «Что вы задумали? Рекламировать этого парня Джонсона и сделать его республиканским кандидатом в президенты? Только не на наши деньги».

Лишь сбор средств сенатором Маккормиком и некоторыми старыми прогрессистами дал ему возможность выступать. Он ненавидит их, и когда он нападает на них, то делает это со всей силой и искренностью своей души. Это не просто вопрос ненависти, какой Рузвельт мог бы использовать для драматизации и персонализации поднимаемых перед народом проблем; это жгучая, мстительная злоба. Она делает Джонсона самым искренним человеком на политической арене современной страны. А эта пессимистическая струна в его натуре заставляет мрак его диатриб выглядеть еще более правдивым.

Но ради сиюминутной выгоды он проглатывает пилюлю столь же легко, как другие проглатывают свои убеждения, причем гнев оказывается куда более горькой пилюлей. Во время кампании 1920 года он вел торги с сенатором Пенроузом — представителем ненавистного богатства — о поддержке в Чикаго, предлагая взамен неизвестно какие уступки за его помощь.

Он был готов в тот момент отказаться от своей речи в поддержку государственной собственности на железные дороги — жеста против «интересов», сделанного по указке Херста, по мановению агентов которого он склонен активизироваться.

Ливрея Херста должна быть тягостной для него, ибо он ненавидит любое подчинение и подавление своим авторитетом. Столь же тягостно его служение партийной дисциплине под палкой Республиканской партии. Но он покоряется ей и поддерживает Гардинга, которого ненавидит. Он выскакивает, как черт из табакерки, и произносит хвалебную речь всякий раз, когда заходит речь о Рузвельте, хотя в глубине души он вряд ли слишком высоко почитает эту возвышающуюся над ним личность.

У него нет иных корней, кроме толпы, и никакой надежды, кроме ее пробужденного гнева против неравенства. Не интересуясь отдельными людьми, он лишен той персональной организации, которой обладал Рузвельт со своей армией корреспондентов, друзей и обожателей в каждом захолустье.

И конечно, у него мало надежд когда-либо взять под контроль свою партийную организацию. Он странным образом одинок.

«В мире есть только три человека, которым я доверяю, — сказал он однажды другу. Нет оснований считать это преувеличением. Его отношение к соратникам по Сенату таково: „Если бы я пересекал пустыню с любым из них и у нас осталась всего одна фляга с водой, я бы настоял на том, чтобы нести эту флягу самому“».

На таком пессимизме и недоверии невозможно построить политический успех. Он может прийти лишь тогда, когда его пессимизм и недоверие совпадут с аналогичным пессимизмом и недоверием масс. Он ждет этого дня, но мрачно, без всякой уверенности.

ФИЛАНДЕР ЧАСЕ НОКС

«Мне нравится Нокс, и я колоссально восхищаюсь им, но я не стану просить его быть моим государственным секретарем. Он слишком безразличен».

Эта характеристика младшего сенатора от Пенсильвании, приписываемая его покойному коллеге президенту Гардингу, очень точно резюмирует его сильные и слабые стороны. Им очень легко восхищаться, и когда он сбрасывает маску достоинства, которая кажется почти напыщенной при столь миниатюрной фигуре, нельзя не проникнуться к нему симпатией. Но несмотря на свои успехи — которые враги приписывают удаче, а он сам, вероятно, приписывает интеллектуальному превосходству, — он так до конца и не достиг величия и, видимо, войдет в историю как одно из второстепенных светил на политическом небосклоне.

Нокс ДЕЙСТВИТЕЛЬНО безразличен, особенно к тем, кто не знает его близко. И дело не в том, что он был лишен амбиций. Напротив, он страстно желал парить, как орел, но у него крылья воробья, и любые предпринятые им усилия завершались лишь слабым и тщетным трепетанием.

Сомневаюсь, чтобы кто-либо в общественной жизни имел столько почестей, выпавших на его долю помимо собственной воли. Он занимал три высших поста в республике, не пошевелив для этого и пальцем. В отличие от большинства людей, он не путешествовал по грязным дорогам политики ради достижения Вашингтона и не шел на компромиссы с обстоятельствами ради приобретения известности. Трое президентов приглашали его занять кресла в их кабинетах министров. Трижды республиканская машина в Пенсильвании приглашала его в Сенат. С изящным достоинством он принимал все эти приглашения, разумеется, вполне отдавая себе отчет в том, что выбор в каждом случае был весьма удачным.

Я вовсе не хочу сказать, что он самодоволен. Он просто сознает тот факт, что интеллектуально несколько превосходит своих коллег, большинство из которых, как ни странно, полностью с ним согласны. Они советуются с ним и принимают его указания с почти детской верой. Для посредственных политиков и провинциальных юрисконсультов, составляющих большинство в Сенате и Палате представителей, он является обособленной фигурой, которая смотрит на их выходки с благосклонной, но никогда не забавной снисходительностью.

«Я ничего не знаю о политике, — сказал он мне недавно. — Я никогда не интересовался политикой как таковой».

Это высказывание звучит довольно загадочно для рядового члена палаты, который обычно счел бы автора тупицей или позьером. Однако в случае с мистером Ноксом они не осмеливаются сделать ни того, ни другого; отсюда и вывод о его бесстрастности. Ни один из людей, общавшихся с мистером Ноксом, никогда не ставил под сомнение его способности.

Роберт Лансинг в бытность свою государственным секретарем говорил о нем: «Сенатор Лодж не поймет договор, но будет бороться за него по политическим соображениям. Сенатор Нокс поймет его досконально».

Это наблюдение кажется почти пророческим в свете того, что выяснилось впоследствии. Вера мистера Лансинг в суждения мистера Нокса, по-видимому, полностью оправдалась. Я не знаю никого, кто бы столь неуклонно пользовался уважением коллег по Сенату или за столом кабинета министров и кто столь легко добивался успеха до определенного рубежа и столь неизменно терпел неудачу за его пределами. Он сослужил добрую службу своей стране, но с прискорбием не смог достичь тех высот, с которых мог бы окинуть взором более широкие горизонты.

В начале своей карьеры никто не старался с большим энтузиазмом. Судьба улыбалась ему, и Белый дом словно манил к себе. Он не был слеп к открывавшимся возможностям, и не было никого, кто жаждал бы их сильнее. Но он обнаружил, что не способен вызвать тот энтузиазм, который порождает политическую власть. Секрет, позволявший преуспевать множеству других людей, многих из которых он презирал, ускользал от него.

За темпераментным неприятием методов политиков последовала сильная неприязнь к тем, кто пересекал его политический путь, а также к некоторым из тех, кто шел с ним рядом. Он стал излишне придирчив к своему окружению и позволил природному зерну цинизма пустить корни и расцвести в нем. Мало-помалу он устранился от активной борьбы, превратившись в философа от политики, который очарован общественной жизнью, но не желает терпеть сопряженные с ней неудобства.

Неудивительно поэтому, что коллеги по Сенату, особенно молодые его члены, несколько опасаются его язвительного языка, ибо он пользуется им часто и пренебрежительно. Когда после своего избрания мистер Гардинг отправился на Юг в сопровождении сенатора Фрелингхайсена, сенатора Дэвиса Элкинса и сенатора Хейла, старожилы Сената — возможно, не без оттенка разочарования из-за того, что их обошли вниманием, — изумлялись свите, которую президент выбрал для себя, однако Нокс оставался демонстративно невозмутим.

«Все очень просто, — сказал он. — Я не вижу здесь ничего загадочного. Президент хочет отдохнуть — полностью расслабиться умственно».

Не менее едким был его комментарий о Роберте Лансинге, когда тот вступил на тернистый путь государственной службы в качестве юрисконсультессы Государственного департамента. Беспокойный посланник, охраняющий дверь государственного секретаря, — это негр Эдди Савой. Эдди по-своему является персоной. Вот уже сорок лет он препровождает дипломатов в кабинет госсекретаря и обратно; его согбенная фигура создает единственную атмосферу постоянства в учреждении, которое кажется пребывающим в состоянии непрерывного хаоса. Когда было объявлено о назначении Лансинга, мистер Нокс заметил: «Я бы с тем же успехом мог спросить мнение о внешней политике у Эдди Савоя, а не у Роберта Лансинга».

Корни высокомерия мистера Нокса уходят глубоко в отношения, завязанные два десятка лет назад. Чтобы понять его таким, каков он есть, необходимо понять его таким, каким он был в начале своей карьеры. Уильям Мак-Кинли предложил ему пост генерального прокурора в своем кабинете. Тогда ему было сорок два года, он был политическим новичком. Его репутация ограничивалась Питтсбургом и узким кругом стальных миллионеров с Уолл-стрит, однако среди этого избранного круга были имена, звучавшие весомо, такие как Эндрю Карнеги и Генри К. Фрик. Было ли проявлением личной инициативы президента Мак-Кинли предложение Ноксу или оно было подсказано мистером Фриком, мне неизвестно. Мистер Нокс предпочитает верить, что мистер Фрик здесь ни при чем. Мистер Нокс отказался, заявив, что не может пожертвовать своей прибыльной практикой, но через четыре года примет приглашение, если президент сочтет возможным возобновить его.

Оно было возобновлено. В возрасте сорок шести лет мистер Нокс променял адвокатуру на политику или, как он сам выразился бы, на государственное управление. Его назначение вызвало бурю протестов со стороны столь безупречных изданий, как New York World. Они окрестили его «человеком Фрика» и предрекали, что Министерство юстиции превратится в приемную Уолл-стрит для удобства капиталистических объединений, которые в то время открыто попирали антимонопольный закон Шермана. Эти обвинения, разумеется, были столь же далеки от истины, как и большинство выпадов желтой прессы.

Мистер Нокс начал свою государственную карьеру с нападок на трест Northern Securities, вопреки мнению некоторых самых высокооплачиваемых юристов страны. Верховный суд поддержал его. Это была величайшая победа правительства, когда-либо одержанная на основании закона Шермана. Впоследствии мистер Нокс, которого клеймили как корпоративного адвоката, был провозглашен грозой трестов. К пятидесяти годам он стал величайшим генеральным прокурором за полвека. Разумеется, установленная им планка так и не была достигнута никем из его преемников.

Когда мистер Рузвельт вошел в Белый дом, мистер Нокс находился на вершине своей карьеры и пользовался столь же горячим восхищением нового шефа, сколь и его павшего от рук убийцы предшественника. По способностям мистер Рузвельт ставил его сразу после Элиху Рута, чего мистеру Руту так и не простили. Общеизвестно, что президент Рузвельт считал мистера Рута наиболее подготовленным человеком в стране для преемственности власти, но в то же время, будучи прозорливым политиком, он понимал, что тот не сможет победить на выборах. Его отношение к своему государственному секретарю было таким же, как отношение сенатора Лоджа к самому себе, когда тот в 1920 году заявил: «Я знаю, что из меня вышел бы отличный президент, но я осознаю, что из меня получился бы никудышный кандидат».

Поскольку Рут отпадал из-за этого очевидного изъяна, президент Рузвельт принялся готовить мистера Нокса к выдвижению его кандидатуры. По предложению президента мистер Нокс подготовил и произнес несколько речей в надежде пробудить народный энтузиазм. Попытка потерпела сокрушительный провал.

Не последовало ни единого ответного отклика, даже слабого эха. Мистер Нокс знал, что не обладает и малейшей долей лидерских качеств, необходимых кандидату в президенты.

Он вернулся в Сенат, где сменил Мэтью Куэя после его отставки из кабинета министров, — погрустневший, но поумневший, в то время как Уильям Говард Тафт облачил свои широкие плечи в мантию Рузвельта.

Мистер Нокс так до конца и не оправился от этого разочарования, однако надежды не оставил. Он принял место в кабинете Тафта в качестве государственного секретаря скорее ради открывающихся возможностей, нежели из удовольствия от общения, ибо отношение мистера Нокса к президенту Тафту никогда не поднималось выше уровня пассивной терпимости, граничащей с презрением. Эта новая затея оказалась не более успешной, чем предыдущая. Он дал ясно понять, что в Государственном департаменте устанавливается новый режим. Политика, зародившаяся при Джоне Хэе и развитая с исключительным блеском мистером Рутом, была задвинута на задний план, и была провозглашена новая эра. Излишне комментировать печальную попытку проведения «долларовой дипломатии» и мексиканскую политику того периода. Простой факт заключается в том, что имя мистера Нокса не связано ни с одной успешной внешнеполитической инициативой. Некоторые из них могли бы увенчаться успехом, но, к сожалению, энергия, проявленная в самом начале его деятельности на этом новом поприще, вскоре иссякла. Мистер Нокс недолюбливал методы дипломатии. Ему не хватало ни терпения, ни тонкости. В ведомстве, которым он должен был руководить, он появлялся крайне редко. Неделями Вашингтон ничего о нем не слышал. Управление департаментом было во многом пущено на самотек Хантингтоном Вильсоном, чья профнепригодность была колоссальной.

К счастью для мистера Нокса, масштабы его неудачи были несколько скрыты от глаз общественности в пыли и грохоте крушения администрации Тафта, но на нем самом она оставила след. Он с треском провалил задачу затмить своего предшественника Элиху Рута. Он сам перечеркнул любые надежды на то, что его сочтут одним из величайших государственных деятелей своего времени. Он был горько разочарован. Не только его соратники, но и члены дипломатического корпуса прочувствовали всю остроту его обиды на непреодолимые обстоятельства. Такие выпады, как тот, что был направлен против французского посла М. Жюля Жюссерана, ныне дуайена дипломатического корпуса, которого он назвал «сорокой», стоили ему многих друзей.

С инаугурацией президента Вильсона мистер Нокс тихонько удалился в Вэлли-Фордж. Общественная жизнь, однако, по-прежнему привлекала его, и когда сенатор Оливер ушел в отставку, он вернулся в Сенат. Во время войны его великие таланты дремали. Он просто приходил и уходил — этакий любопытный обособленный персонаж, казавшийся совершенно глухим к эмоциям, захлестнувшим страну в тот бурный период.

С подписанием перемирия он очнулся от своего кажущегося оцепенения. Хотя он сохранял полное равнодушие в бури и треволнения, ситуация, возникшая в связи с представлением Версальского договора с его неразрывно вплетенной Лигой Наций, пробудила его интеллектуальный интерес. Он стал лидером небольшой кучки «непримиримых», которые ополчились на договор, чтобы предотвратить то, что они считали катастрофическим принесением в жертву американских интересов. В то же время мистер Нокс едва не упустил еще одну возможность возвысить свою фигуру над ораторами-популистами, которые сегодня в массе своей составляют Сенат.

В ходе той памятной схватки сенатор Лодж успел нажить врагов в том или ином лагере каждой сенатской фракции. Ему нельзя было доверять: он не мог удержаться на одной позиции и до утра, меняя ее по мере того, как того требовала конъюнктура, до тех пор, пока большинство его коллег, особенно непримиримые, не пришли в крайнее раздражение. В один из самых критических моментов сенатор Бора обратился к сенатору Ноксу с призывом вырвать лидерство у сенатора от Массачусетса, намекая, что тот заручится поддержкой «твердолобых» на предстоящем съезде в Чикаго. Мистер Нокс не питает теплых чувств к мистеру Лоджу, но он отказался даже рассматривать это предложение. Он остался равнодушен. Его последний крупный политический шанс пошел прахом.

Как я уже говорил, мистер Нокс может быть весьма очаровательным, но я сомневаюсь, что он искренне восхищается кем-либо из государственных деятелей, с которыми общался, или может назвать кого-то из них, с чисто личной точки зрения, своим другом, за возможным исключением Эндрю Меллона, назначение которого на пост министра финансов он пробил. Разумеется, он по-своему симпатизирует многим коллегам, особенно тем, кто восхищается им самим, но это совсем другое дело. Близость, обычно подразумеваемая под словом «дружба», в таких отношениях отсутствует.

К некоторым из виднейших людей, с которыми он был знаком, он питал совершенно явную неприязнь. Говорят, он считал, что президент Гардинг упустил реальную возможность, не пригласив его на пост государственного секретаря, однако его разочарование было несколько смягчено тем обстоятельством, что мистера Рута на этот пост также не позвали.

Мистер Нокс предпочитает рассматривать мистера Рута как удачливого юриста, который присвоил себе львиную долю заслуг за великие труды Джона Хэя. К талантам мистера Лоджа он относится еще более пренебрежительно. А в мистере Хьюзе он сомневается.

Его отношение к государственному секретарю уходит корнями во времена страховых скандалов. Тогда мистер Фрик попросил мистера Нокса провести расследование и предложить план действий во избежание национальной катастрофы. Мистер Нокс проделал это в присущей ему тщательной и скрупулезной манере. Чуть позже, когда мистер Хьюз был назначен для проведения публичного расследования, ему был представлен доклад Нокса, и, по словам самого автора, он последовал именно указанным в нем курсом, создав себе национальную репутацию и заложив фундамент своей общественной карьеры. Заслуги мистера Нокса отмечены не были. Высказывалось предположение, что этот инцидент мог послужить иллюстрацией того, как два великих ума ищут одно и то же русло. Мистер Нокс так не считает.

Несмотря на свои разочарования и неудачи, исполненный достоинства коротышка-сенатор из Пенсильвании, столь много раз бывавший на волосок от величия, судя по всему, считает, что справился бы со всем чуточку лучше любого из тех, кто его достиг, предоставь ему обстоятельства такую возможность. Возможно, и справился бы. Быть названным просто равнодушным — комплимент, которого заслуживают немногие.

РОБЕРТ ЛАНСИНГ

Тот, кто верит в удачу, должен изучить карьеру Роберта Лансинга. Мистер Лансинг, вероятно, полагает, что капризница фортуна сыграла с ним злую шутку: вознеся его на олимпийские высоты, она свергла его столь же внезапно, сколь и возвысила.

Истинным несчастьем Роберта Лансинга было неумение разыграть свою удачную карту. Удивительно, как люди боятся смерти. Единственной надеждой бывшего государственного секретаря на бессмертие было совершение политического самоубийства, но у него не хватило ни мужества, ни дальновидности, чтобы броситься на собственный меч.

Когда Вудро Вильсон впервые был избран президентом, он назначил мистера Брайана государственным секретарем. Мнение, которое Вильсон питал о мистере Брайане, нам всем хорошо известно. Вильсон не был склонен давать волю своим мыслям, но однажды, с пером в руке, он позволил себе роскошь высказать то, что думает, и выразил благочестивую надежду, что кто-нибудь разнесет выдающегося небрасца в пух и прах и тем самым избавит Демократическую партию от этого вечного кандидата, бывшего для нее настоящим чемоданом без ручки.

Всякое бывает; мистер Вильсон как частное лицо мог говорить и думать все, что ему заблагорассудится; в качестве же президента он был вынужден сделать мистера Брайана государственным секретарем. Поскольку мистер Брайан ничего не смыслил в истории, еще меньше разбирался в европейской политике и питал превосходное презрение к дипломатии — дипломатии, согласно постулатам брайанизма, представляющей собой нечестную и безнравственную игру, в которой иностранные игроки вечно пытаются перехитрить добродетельного и наивного американца, — ему приставили политическую няньку, наставника и опекуна в лице Джона Бассетта Мура, за плечами которого была долгая и блестящая карьера юриста-международника и дипломата. Сам же мистер Брайан был занят поисками тепленьких местечек для заслуживающих поощрения демократов, проповедью и внедрением добродетелей виноградного сока в дипломатическом корпусе, а также вынашиванием планов о том, как перековать мечи на пишущие машинки, превратив войну в забытое искусство. Тем временем мистер Мур выполнял всю серьезную работу департамента.

Никакие два человека не могли быть более непохожи друг на друга, чем мистер Брайан и мистер Мур: мистер Брайан — сгусток несвязанных эмоций, для которого броская фраза или несостоятельная теория дороже естественного закона или мудрости философа; мистер Мур — интеллект, подчинивший свои эмоции и для которого факты важны так же, как математика для инженера. Это был брак по расчету без любви; он не мог долго продержаться. Мистер Мур устал от причуд своего шефа и примерно год спустя вернулся в исполненную достоинства тишь Колумбийского университета.

Дело было в начале 1914 года. А теперь вернемся к причудливому плетению нитей судьбы. Мистер Мур покинул департамент, оставив вакантной должность юрисконсульта — должность до того момента столь малоизвестную, что широкая публика, если вообще задумывалась об этом, полагала, что ее занимающий является штатным юристом департамента, в то время как на деле он представляет собой заместителя министра, каково теперь и официальное наименование этой должности.

На этом этапе своей карьеры мистер Лансинг был связан с департаментом в качестве советника по международным делам и представлял США во многих международных арбитражах. Он был известен узкому и избранному кругу юристов, специализирующихся на международном праве, но для широкой публики его имя ничего не говорило. Он всегда был исправным демократом, хотя и был женат на дочери покойного Джона В. Фостера, завершившего свою долгую и блестящую дипломатическую карьеру на посту государственного секретаря в кабинете президента Гаррисона после отставки мистера Блейна.

Мистер Лансинг много лет прожил в Вашингтоне, и когда к власти пришла новая демократическая администрация, он счел, что его заслуги перед партией дают ему право на признание, и стал добиваться назначения третьим помощником государственного секретаря. Третий помощник государственного секретаря — это официальный распорядитель по протоколу при правительстве. Когда королевские особы или иные видные лица прибывают в эту страну в качестве гостей нации, третий помощник госсекретаря выступает в роли церемониймейстера. В его обязанности входит следить за тем, чтобы все формальности соблюдались надлежащим образом и ничто не омрачало досуг визитеров; от имени Государственного департамента он рассылает приглашения на похороны послов или инаугурацию президента. Но по какой-то причине эта похвальная амбиция мистера Лансинга потерпела крах.

У мистера Мура были знания, эрудиция и опыт, но ему было отказано в даре прорицания. Знай он, что спустя несколько месяцев полупомешанный юнец в богом забытом месте станет бессознательным орудием, способным поджечь весь мир, он, несомненно, смирился бы с чудаковатыми идеями и странными методами мистера Брайана и держался бы за свое кресло в Государственном департаменте, а о мистере Лансинге никто бы и не услышал. Но в поворотный момент карьеры мистера Мура удача отвернулась от него, и бенефициаром стал мистер Лансинг. Мистер Лансинг, который был бы удовлетворен назначением третьим помощником государственного секретаря — незначительным местом в иерархии, — был назначен мистером Вильсоном юрисконсультом Государственного департамента.

Это назначение не вызвало никакого ажиотажа. В марте 1914 года иностранные дела мало волновали американцев. Была, конечно, Мексика и Япония; были привычные рутинные вопросы, составлявшие обычную работу департамента; но небеса были безмятежны; об убийствах, изнасилованиях и внезапной смерти никто и не помышлял; «Ллойдс», готовый заключать пари на что угодно — от погоды до океанской трагедии, — выписал бы страховой полис на сохранение мира в Европе по смехотворно низкой ставке; любой политик, достаточно опрометчивый, чтобы предсказать войну для Соединенных Штатов в течение трех лет, вызвал бы беспокойство у друзей и профессиональную озабоченность у своего лечащего врача. Похоже, мистер Лансинг свалился в теплое и солидное местечко, которое не стало бы чрезмерно утруждать его физические или умственные силы. Он мог поздравить себя со счастливой звездой.

Несколько месяцев спустя ситуация изменилась. Государственный департамент стал не только центром, вокруг которого вращался весь механизм правительства, но на нем оказалось сосредоточено внимание всей страны и помыслы Европы. Юрисконсульт департамента был выведен из безвестности; депеши воюющим сторонам за подписью «Лансинг» публиковались в газетах, он выступал с заявлениями, у него брали интервью; он принимал послов, и когда посол посещал Государственный департамент, это отзывалось в нервных центрах по всему миру. Снова, несколько месяцев спустя, в июне 1915 года, мистер Брайан любезно услужил мистеру Вильсону, разнеся себя в пух и прах, и мистер Лансинг был назначен государственным секретарем. Мало кто поднимался по служебной лестнице столь стремительно. У него не было причин жаловаться на свою удачу.

Мистер Вильсон делал весьма необычные назначения — как заметил один проницательный наблюдатель, он умел разглядеть мотивы, но не людей, — и его назначение мистера Лансинга в кризисный момент было бы необъяснимым, если бы оно не выглядело логичным с точки зрения рассуждений самого Вильсона. Мистер Вильсон не приглашал в качестве соратников равных себе по интеллекту людей или тех, кто осмеливался бы ему оппонировать; Государственному департаменту требовался номинальный глава, однако Вильсон решил быть собственным государственным секретарем и взять бразды правления внешней политикой в свои руки. Ни один великий человек, ни один человек, достаточно великий, чтобы быть государственным секретарем в период мирового потрясения, не согласился бы на подобное унижение; никакой человек, дорожащий собственным самоуважением, не смог бы долго оставаться государственным секретарем при Вильсоне. Государственный секретарь или любой другой член кабинета министров должен, разумеется, подчинять свои суждения президентским, ибо президент — это высшая инстанция. Но Вильсон пошел дальше; он обрушил на мистера Лансинга почти беспрецедентные оскорбления; он превратил великий пост государственного секретаря в фарс, а его обладателя наделил полномочиями не большими, чем у простого переписчика.

Возможно, мистер Вильсон разбирался в людях лучше, чем полагали его критики; возможно, мистер Вильсон полностью раскусил мистера Лансинга и знал, до каких пределов тот может зайти.

Природа вовсе не предназначала мистера Лансинга быть лидером людей, бороться за великое дело или вступать в физическую либо интеллектуальную схватку. Его жизнь была слишком пресной для этого, да и от природы он ленив. Он любит музыку, живопись, поэзию и классическую литературу и разбирается в них лучше дилетанта. Он баловался стихами, рисует и пишет, но без особого блеска. Случай сделал его юристом, но на самом деле он был создан художником; шедевров он бы не создал, ибо гениальность ему не свойственна, но он был бы счастлив в своем труде и, возможно, стал бы источником вдохновения для людей с большим талантом. Не будучи фанатиком или догматиком, он глубоко религиозен; религия имеет для него смысл, а не является лишь условностью; у него есть кодекс, которому он всегда следовал, и идеалы, которые он пронес сквозь жизнь; он снисходителен в своих суждениях и никогда не позволял предрассудкам влиять на свои поступки; он, если воспользоваться столь часто искажаемым словом, джентльмен, и его девиз — Noblesse oblige. Показателем того уровня, который он для себя установил, было восхитительное самообладание, проявленное им после внезапной отставки из кабинета. Он не стал искать оправданий через газеты, ни изображать из себя жертву, ни ублажать свои чувства разоблачениями президента; он не докучал окружающим выслушиванием своих обид и не намекал туманно на какие-то разоблачения. Он сохранил молчание и занялся своими делами, как и подобает джентльмену.

Почему, могут спросить, человек с таким количеством прекрасных качеств произвел столь плачевное впечатление? Ответ, возможно, заключается в том, что он страдает от изъянов своих достоинств — достоинств, как мы вынуждены признать, прекрасных; пожалуй, слишком прекрасных для столь грубого мира.

Когда слабый и довольно покладистый человек, безмерно довольный собственным возвышенным положением, вынужден иметь дело с человеком железной воли, безжалостным в своих методах, он неизменно оказывается в проигрыше. Учитывая темпераментные изъяны мистера Лансинга и влияние его воспитания, его неудача не представляет собой никакой загадки.

До того как мистер Лансинг стал государственным секретарем, он никогда не знал ответственности. Практически вся его жизнь прошла в подчиненном положении: он с усердием и интеллектом выполнял возложенные на него задачи, но всегда подчиняясь более сильному уму. Ничто так не разрушает характер или интеллект, как привычка человека постоянно обращаться к кому-то за указаниями или вдохновением; всегда играть роль подчиненного перед превосходящим по разуму лицом. Годами мистер Лансинг участвовал во множестве международных арбитражей, что теоретически являлось великолепной подготовкой для будущего государственного секретаря, но на практике уничтожило бы творческий и управленческий потенциал человека куда более сильного, чем Роберт Лансинг.

Во всей мишуре международных отношений нет ничего более фарсового, чем международный арбитраж. Ему всегда предшествует колоссальный народный подъем. Захватывают судно, проводят границу на несколько градусов севернее или южнее привычной линии, или что-то еще столь же тривиальное воспламеняет патриотические сердца. Флаг оскорблен, обидевшая нация — захватчик земель, национальная честь должна быть восстановлена. Государственные секретари пишут ноты, послы получают инструкции, пресса бесится, произносятся речи; общественности советуют сохранять спокойствие, но ее также уверяют, что никаких уступок не будет. Спустя несколько недель публика забывает об оскорблении или о том, как ее обокрали; однако ответственные чиновники, никогда не позволявшие себе терять самообладание, продолжают излюбленное времяпрепровождение — написание нот.

Месяцы, а иногда и годы тянутся чередой, затем новый государственный секретарь или министр иностранных дел, чтобы очистить доску, предлагает покончить с этим ребячеством путем международного арбитража. Еще недели, а чаще месяцы уходят на согласование круга ведения, и наконец спор передается в «непредвзятый арбитражный трибунал». Обе стороны назначают агентов и секретарей, внушительную рать адвокатов, технических экспертов; а поскольку адвокаты всегда хорошо оплачиваются, у них есть добросовестная обязанность отрабатывать свой гонорар.

Требуются еще месяцы на подготовку дела, которое часто выливается во множество печатных томов; и чем больше томов, тем больше все довольны, поскольку объем свидетельствует о значимости. Арбитры, хотя и руководствуются принципами права, прекрасно знают, чего от них ждут, и редко разочаровывают эти ожидания. Почти неизменно их решение представляет собой компромисс, столь искусно нюансированный, что ни одна из сторон не может провозгласить победу, но при этом ни одна не терпит унижения поражения. Поскольку к тому времени обе нации уже давным-давно забыли первопричину ссоры, их народы вполне счастливы, когда им сообщают, что решение вынесено в их пользу. В качестве младшего адвоката имя мистера Лансинга фигурирует во многих международных арбитражах, и это была именно та работа, к которой он был приспособлен.

Если бы мистер Лансинг был человеком более крепкого закала, он вернул бы свой портфель мистеру Вильсону еще в 1916 году, ибо президент писал ноты воюющим сторонам и даже в качестве формальной вежливости не консультировался со своим государственным секретарем; он слишком явно давал понять, что не считает его советы стоящими того, чтобы о них спрашивать. Мистер Лансинг слишком дорожил своим официальным положением, чтобы легко с ним расстаться, и в этом заключается еще одна странность этого человека. Несколько тщеславный, державший себя гораздо выше, чем о нем думал окружающий мир, мало кто так наслаждался властью, как он. Но он оставался тихим и скромным джентльменом, каким был всегда; и он уж точно не мог тешить себя иллюзиями, будто для него найдется пост еще выше.

Мистер Лансинг не набрался смелости подать в отставку в 1916 году. В следующем году Соединенные Штаты вступили в войну, и он, вполне естественно, не мог покинуть свой пост; однако в 1919 году мистеру Лансингу представилась еще одна возможность, и он все равно остался непреклонен. В своем публичном признании он рассказал нам, что пытался отговорить Президента от поездки в Париж. Мистер Вильсон, как обычно, остался непреклонен, а мистер Лансинг покорно последовал за ним в его свите.

Затем мистер Лансинг, разумеется, уже не мог подать в отставку, но в Париже подвергся еще более грубому унижению: его полностью отстранили от доверия Президента; он писал мистеру Вильсону письма, на которые Президент не удостаивался отвечать; мистер настолько плохо представлял себе происходящее, что за информацией обращался к китайским делегатам! Звучит невероятно; еще более невероятным кажется то, что госсекретарь мог поставить себя в столь унизительное положение, а сделав это, пригласил весь мир разделить его позор. Но он изложил все это в своей книге так, будто верил, что это послужит ему исчерпывающим оправданием, вместо того чтобы осознать: это — обвинительный приговор.

Странные противоречия! Можно было бы ожидать, что человек чувствительный, никогда не искавший публичности, лишенный всякого гения саморекламы, будет жаждать забвения парижского эпизода, станет избегать публичного обнажения себя и своих унижений, однако мистер Лансинг, судя по всему, наслаждается собственным препарированием. Президент дает ему пощечину; движимый гордостью, он созывает весь мир посмотреть на следы от исполнительной ладони. Он чувствует жжение и пускается в пространную защиту, чтобы доказать, будто это — стигматы мученичества. Был составлен договор, который он не одобрял, однако он подписал его без угрызений совести. Не смирившись с отставкой в Париже, он вернулся в Вашингтон так, будто ничего не произошло, чтобы вновь возобновить свои раболепные отношения с Президентом.

Нам говорят, что возможность стучится в дверь человека лишь единожды, но пока возможность громыхала у портала мистера Лансинга, «его слух был заткнут ватой безразличия».

В начале 1920 года мистер Вильсон уволил его — жестоко, резко, с раздражением инвалида, слишком уставшего, чтобы быть справедливым, — по причине столь очевидно неискренней, что мистер Лансинг вызвал сочувствие всей страны. Ему следовало либо сказать правду тогда же, либо навсегда хранить молчание; а останься он нем, из этой тайны родился бы миф. Вымышленный Лансинг стал бы историческим персонажем. Но ему непременно понадобилось написать книгу. Читать ее неприятно. Она не делает ее автора героем.

Тем не менее она отвечает на вопрос, который любопытствующие задавали во время его назначения: «Почему Президент сделал мистера Лансинга госсекретарем?»

БОУИС ПЕНРОУЗ

Самой яркой жертвой американской склонности к преувеличениям является старший сенатор от штата Пенсильвания Боуис Пенроуз. У него внешность и фигура, которые так и просятся на карикатуру. Достаточно всего нескольких метких штрихов, чтобы превратить его массивную фигуру и тяжелый подбородок в слепок типичного босса — института, к которому американский народ питает простительную нежность в нынешние дни политического шарлатанства. Ибо, что ни говори худшего о внушительном сонме боссов от Твида до наших дней, им многое прощалось за то, что они были самими собой. Именно поэтому, пожалуй, одурманенная публика так нежно смакует совершенно вымышленный образ Пенроуза, который, подоприши подушками и пристроив телефон у изголовья кровати, руководит сражающимися делегатами в Чикаго, обратившимися в чистом отчаянии к Уоррену Гардингу.

Пенроуз не презирает атрибутику боссизма. Если говорить правду, ему, пожалуй, нравится мысль о том, что его представляют крутым хозяином партийных судеб. Он знает, что подобная репутация внушает благоговение, если не уважение, со стороны рядовых членов — от скромного партийного агитатора на участке до джентльмена крупных дел, который обеспечивает необходимые средства на избирательную кампанию. Это имеет свою ценность, как сентиментальную, так и практическую, поскольку американский народ любит создавать себе политических идолов. Политики, которые на данный момент вершит судьбы нации, изображены столь искаженно, столь озарены достоинствами и наделены пороками, совершенно им не свойственными, что они зачастую приобретают совершенно фиктивную личность, которая тем не менее ходит в народном сознании как подлинная.

Ничто не может быть более гротескным, например, чем образ сенатора Смута, который является всего лишь возвышенным мальчиком на побегушках, в качестве одного из арбитров республиканской политики; или образ сенатора Лоджа, который благодаря одной лишь силе лидерства сдерживает разношерстные республиканские элементы в Сенате от того, чтобы они не пустились во все тяжкие. Это журналистский материал, рассчитанный на массовое воображение, которому правда кажется слишком пресной.

Боуис Пенроуз служит цели удовлетворения национального аппетита к тому, что редакторы журналов называют «динамичным чтивом».

Но настоящий Боуис Пенроуз совсем не таков, каким его рисуют. При беглом взгляде он может показаться физиологическим, психологическим и политическим анахронизмом. По крайней мере, он достаточно отличается от своих коллег, чтобы быть, если не откровенно загадочным, то не до конца понятным. Есть в нем нечто фундаментальное. Он внушает определенное благоговение, которое, возможно, и не является магнетическим, но производит тот же эффект на окружающих; где он сидит — там и во главе стола.

Сомневаюсь, что Лодж, Нокс или Хьюз когда-либо смогли постичь секрет его власти; они слеплены из другого теста. Его коллеги ухмыляются его чудачествам — у него за спиной, — но подходят к нему с уважением, подобающим мэтру. Многие из них восхищаются им, немало тех, кто его ненавидит, но боятся его абсолютно все. Довольно любопытно, что сенатор Ла Фолетт, сам находившийся на вершине отстаивания висконсинской прогрессивной идеи, пожалуй, поддерживал более дружеские отношения со старшим сенатором от Пенсильвании, нежели любой из прочих лидеров тех реакционных сил, с которыми он вел борьбу. Он знал, на чем стоит Пенроуз, и весьма вероятно, что за внешней сдержанностью Пенроуза крылась доля восхищения методами грозного маленького коллеги, который по-своему был более неумолимым боссом, чем Пенроуз когда-либо мечтал быть. Взаимопонимание существовало, даже если оно никогда не оформлялось словесно.

У Пенроуза есть особенности, которые ставят его в совершенно особую нишу. Он избегает беседы как праздной манерности. Он не любит пожимать руки, предпочитая китайский манер держать свою руку на собственном обширном брюхе. Когда он вообще считает необходимым заговорить, он высказывает сущую правду в своем понимании, не заботясь о чувствах тех, к кому ему доводится обращаться. Результаты зачастую оказываются настолько нелепыми, особенно когда он вступает в пикировку с трибуны Сената, что ему приписывают куда более ярко выраженное чувство юмора, чем он обладает на самом деле. Сомневаюсь, что он всегда осознает комический элемент, и подозреваю: пойми он, что его замечания вызовут смех, он намеренно избрал бы менее сатирический или легкомысленный способ выражения.

Эта темпераментная черта проиллюстрирована эпизодом в зале Сената, произошедшим не так давно. Войдя, Пенроуз обнаружил свое кресло занятым демократическим коллегой, который переоценил свою способность к сомнительному зелью, что сбывается в наши дни вольфстивизма [Примечание: игра слов в оригинале связана с «Volsteadism», т.е. сухим законом], и состояние которого было очевидно всем присутствующим в зале и на хорах. Пенроуз — пожалуй, самая широко известная персона в Сенате. Его возвышающаяся фигура делает его заметным. Но большинство из бесчисленных зевак, посещающих Капитолий, не отличают одного сенатора от другого. Для опознания они полагаются на небольшие схемы с рассадкой в зале, на каждой из которых указана фамилия сенатора.

Так вот, Пенроуз мог или не мог подозревать, что эти зеваки, следуя своим схемам, примут храпящую развалившуюся фигуру за него самого. Он решил исключить любую возможность ошибки и, обратившись к председателю с обычной торжественностью, произнес: «Господин Президент, я хочу, чтобы председательствующий зафиксировал тот факт, что место старшего сенатора от Пенсильвании не занималось им самим на нынешней сессии. Его занимает другой». На хорах раздался громовой смех; сонный сенатор поплелся на свою сторону прохода, а сенаторы по простоте душевной приписали сенатору Пенроузу совершенно непреднамеренный юмор.

Жизнь мистера Пенроуза — дело куда более серьезное, чем большинство людей себе представляет. И она стала еще серезнее некоторое время назад, когда его схватила болезнь, и его брат, врач, прописал диетические правила, ограничивающие свободу, которой он некогда пользовался без ограничений. Было что-то львиное в тощей фигуре в инвалидном кресле, на котором он вернулся в Сенат с больничной койки. Поразительно было то, что он выздоровел; еще поразительнее было то, что он подчинился суровым правилам, установленным его доктором, пусть даже этим доктором был его собственный брат. То, с каким затаенным дыханием пенсильванские политики ждали бюллетеней от его постели, стало ярким признанием власти, которой он владеет.

Эволюция Боуиса Пенроуза представляет собой забавный комментарий к американской политике во многих отношениях. Спустя три года после окончания Гарвардского колледжа он был избран в легислатуру штата Пенсильвания по списку реформаторов. Его избрание стало поводом для великого ликования со стороны добрых людей Филадельфии. И ликовать им было за что. Они наконец вбили клин в зловещую политическую машину, которая принесла городу братской любви дурную славу муниципалитета, управляемого боссами.

Их молодой лидер обладал богатством, что имеет свои преимущества, и социальным положением, которое для филадельфийца дорого как сама жизнь. Более того, он обладал способностями и всем тем, что ведет к успеху. Его слава как лидера реформаторов прокатилась по всей стране и за морями. Джеймс Брайс в первом издании своей «Американской содружести» привел его в качестве примера безупречного типа молодых американцев, которые пробуждались в те времена, чтобы вырвать муниципальное управление и правительство штатов из тисков порочной системы боссов.

В последующих изданиях «Американской содружести» вы не найдете упоминаний о мистере Пенроузе. Что-то случилось с ним и с движением реформ. Ударил ли по нему гром с небес или удар пришелся от Мэтью Стэнли Куэя — не имеет значения. Факт в том, что после нескольких лет проживания в Гаррисбурге, резиденции правительства содружества Пенсильвании, он посовещался сам с собой и торжественно решил, что Провидение никогда не выбирало его апостолом политического тысячелетия.

Большинство людей рождаются радикалами, а умирают консерваторами. Развитие это идет постепенно и представляет собой результат многолетнего опыта. Но Пенроуз раскаялся, пока еще было время исправить свою ошибку. Он искал очень короткий путь. Он перешел прямо из легислатуры в республиканскую организацию Филадельфии и выступил в качестве ее кандидата на пост мэра. Но его бывшие друзья, реформаторы, в тот год оказались на подъеме, и он потерпел поражение.

История, которую рассказывали о нем в то время — правдива она или нет, — будто он объявил о своей готовности взять в жены любую почтенную девицу, которую изберет организация, поскольку его приспешники называли его холостяцкий статус причиной его поражения, весьма для него типична. «Организация», Республиканская партия, составляет его политическое кредо и философию. Он посвятил ей свою жизнь. «Партия» — это его жизнь, его религия, его семья, его хобби. В глубине души он верит, что судьба американского народа настолько неразрывно переплетена с ее судьбами, что ее уничтожение было бы ничем иным, как национальным харакири.

Он не считает Республиканскую партию идеальной, но полагает, что она настолько идеальна, насколько вообще может быть идеальной любая политическая организация. У него нет никаких иллюзий относительно людей, которых она выбирает на высокие посты. Его никогда не тревожат рассказы о политической коррупции или взяточничестве, если только они не достаточно серьезны, чтобы поставить под угрозу предстоящие выборы. В противном случае это всего лишь неприятные инциденты, возникающие в жизни любой деловой организации.

Будь он полновластным хозяином, он не стал бы терпеть политическую коррупцию точно так же, как не стал бы терпеть убийство; но поскольку он не полновластен и не может диктовать всем людям, он принимает их усилия в интересах организации, даже если их руки могут оказаться слегка испачканы. Подобно мудрому полководцу, набирающему добровольческую армию, он не педантичен в выборе рядовых, лишь бы они были способны выполнять возложенные на них задачи. Ни один искатель душ не верил в то, что цель оправдывает средства, искреннее, чем Боуис Пенроуз верит в то, что его добытчики голосов оправданы в том, что слегка натягивают кодекс на благо организации — особенно если она действительно находится в опасности.

Точно так же, как он верит в Республиканскую партию, он верит в высокий тариф — чем выше, тем лучше. Процветание без протекционизма немыслимо. За время своей вашингтонской карьеры, длившейся более двадцати лет, его постоянно изображали карикатурно в качестве орудия интересов — человека, на которого они могли положиться, чтобы поднять тарифную стену на дюйм-другой ради собственной выгоды.

Он поднимал ее всякий раз, когда у него выпадала такая возможность, но отнюдь не по приписанной причине. Он никому не слуга. Предположение о том, что Боуис Пенроуз лично когда-либо наживался финансово на политике, слишком абсурдно, чтобы рассматривать его хоть мгновение. Разумеется, он ожидает, что интересы, которым партия служит посредством тарифной защиты, спасут партию на выборах, и обычно они это делают. Но это, по мнению старшего сенатора от Пенсильвании, и есть суть здоровой политики.

Как бы невероятно это ни звучало в наши дни, сенатор Пенроуз искренне считает, что большинство людей зависит своим ежедневным хлебом от успеха весьма небольшой группы финансистов, магнатов — или как там еще вам угодно называть великих лидеров мира бизнеса.

Многолетний опыт убедил его в том, что человеческий рак по большей части состоит из безнадежно беспечных людей и что значительная часть земного шара обезлюдела бы от голода и болезней, если бы не дальновидность, способность и бережливость той горстки лидеров, которую предоставило Провидение. Он смотрит на себя как на одно из орудий Провидения и искренне верит, что политика, которую он поддерживал со времен своего раннего опыта с реформаторами, ответственна за счастье и процветание не одной семьи. Он счел бы верхом абсурда, если бы кто-то из этих бедных, достойных, но невежественных людей ожидал благ, которыми они наслаждались, без защиты, предоставляемой их работодателям Республиканской партией.

Путем этого несколько непопулярного метода рассуждений он считает, что из всех людей в публичной политике он вел самую упорную и последовательную борьбу за народные массы. Несомненно, именно эта невозмутимая вера и искренняя убежденность в собственной правоте позволили ему удерживать ту огромную власть, которую он осуществляет со времени ухода Нельсона Олдрича из Сената.

Я изложил его политическую философию довольно подробно, потому что он, пожалуй, является самым неправильно понятым человеком в Вашингтоне. Люди склонны смотреть на него как на возвеличенного босса, который торгует политикой так, как другие люди торгуют товарами; — это едва ли справедливая оценка данного человека. Он считает себя избранным лидером наиболее интеллектуальных людей великого содружества, который оказывает колоссальную услугу стране. Я тоже не согласен с такой оценкой. Но, в конце концов, мне кажется, что страна перед ним в долгу за то, что он оставался искренним тогда, когда иной путь был бы более выгодным. Какое облегчение — найти хотя бы одного человека, которого никогда не называли лицемером.

Сенатор Пенроуз не ненавидит демократов; он не считает их достаточно важными для этого; он их просто презирает. По его мнению, это низший класс человеческих существ, которому нельзя доверять дела нации. Реформаторы раздражают его. Они либо корыстолюбивые лицемеры, либо заблуждаются. Ни в том, ни в другом случае у него нет ни времени, ни склонности слушать их предложения или принимать во внимание их проклятия.

Он испытывал неизменную ненависть к Теодору Рузвельту, когда тот находился в Белом доме, но преданно поддерживал его до тех пор, пока тот оставался лидером партии. Когда полковник Рузвельт взбунтовался, ненависть прошла весь путь до конца. Его зачислили в главные преступники за то, что он разнес организацию.

Пенроуз представляет собой загадку для тех, кто знает его лишь поверхностно, особенно для тех, кто смотрит на жизнь через розовые очки культуры. Они дивится тому, до какой степени ему удавалось диктовать свою волю людям, кажущимся его превосходящими. Я слышал, как некоторые называли его пещерным человеком, другие — грубияном; но он не то и не другое. Он соблюдает правила приличия настолько, насколько это необходимо, но только постольку-поскольку. Он нетерпим к посредственности; он не потерпит глупости и презирает лицемерие. Я бы не сказал, что у него плохие манеры; у него их вовсе нет.

На протяжении недавнего затмения Республиканской партии, начавшегося с дезертирства Рузвельта, ни один член не остался столь стойким, как лидер от Пенсильвании. Он принял неизбежное и выжидал своего часа, подобно политикам старой школы, редким видным уцелевшим примером которой он является. Конъюнктурность не входит в его склад ума; он не предпринимал никаких усилий, чтобы оставаться на виду, ибо он от партии, партии принадлежит и за партию горой.

Теперь, когда партия снова вернулась к власти, не один из его коллег подозревает, что Пенроуз, если позволит здоровье, выйдет из тени в качестве реального лидера сенатского большинства. Его политическое прошлое против него. Но он разбирается в людях, а его выучка под началом Олдрича не забыта.

УИЛЬЯМ БОРА

В своем лучшем проявлении жизнь для Уильяма Бора — не более чем хлопотное паломничество к могиле.

Это не значит, что он мизантроп или провидец с искаженным зрением. Напротив, его симпатии широки, и он обладает неуловимым очарованием, которое ярче проявлялось в первые годы его политической карьеры, чем теперь. Но по какой-то причине, вероятно, темпераментной, он имеет обыкновение зацикливаться на опасностях, подстерегающих республику — опасностях, порой весьма реальных. Тем не менее час в его присутствии чаще всего угнетает; он оставляет ощущение надвигающейся беды. На его горизонте мало светлых пятен.

Не совсем ему в упрек то, что его более почтенные коллеги считают его молодым человеком — ему пятьдесят шесть; и это не означает лишь задержку в политическом развитии. Несмотря на весь свой пессимизм, он сохраняет определенную свежесть, если не воинственность духа, которая ставит в тупик не только тех, кто давно привык к партийному ярму, но и тех, кого опыт научил искусству компромисса. Ибо Бора ненавидит дисциплину, которую влечет за собой организация, несмотря на свое уважение к организации, и не любит компромиссы, как бы часто к ним ни прибегал.

Это может объясняться тем фактом, что ему не приходилось с боем пробиваться наверх по нижним ступенькам политики — он попал в Сенат из адвокатской конторы в Айдахо одним пиротехническим прыжком, когда ему было всего сорок два, — а также тем, что по своему складам он удивительно внеполитичен. Если отбросить его сенатское окружение, его гораздо легче представить себе приверженцем академической культуры, университетским профессором, моральным крестоносцем и даже поэтом, нежели политиком.

В его складе ума кроется глубинная кельтская жилка, чем, возможно, объясняются его меланхоличность, эмоциональность и импульсивность. Эти черты постоянно дают о себе знать. Много лет он зарывался в мрачном номере сенатского офисного здания, как можно дальше от своих коллег. Там он живет в атмосфере академической тишины. Там он читает и учится неустанно, вдали от безумной толпы политики. Эта отстраненность, вероятно, породила подозрительность, которая накладывает отпечаток на его поступки. У него нет близких друзей, нет соратников, которые называли бы его «Билл». Он не светский человек. Его редко видят там, где собираются мужчины и женщины. Он практически неизвестен в том странном бедламе, состоящем в основном из карьеристов и официальных позёров, который именуется вашингтонским бомондом. Он не курит, не пьет и не играет. Единственное расслабление он находит на спине западной кобылы в Рок-Крик-парке, где его можно увидеть каждое утро совершающим конную прогулку — в одиночку. Он ездит верхом не ради удовольствия; это предписано его врачом, и это дело сугубо утилитарное. Если он и испытывает хоть малейшую долю того прилива бодрости, который ощущают люди в седле, ему удается тщательно это скрывать.

На трибуне Сената он совершенно другой человек. Там его несомненный дар ораторского искусства получает полный простор, и когда он говорит, коллеги обычно слушают не потому, что согласны с тем, что он говорит, а потому, что зачарованы легким и мелодичным течением его слов. В его речах чувствуется отблеск Ингерсолла, они полны аллитераций и ритмичных фраз. У него есть чувство формы, столь удручающе отсутствующее у его заикающихся и косноязычных коллег, ибо ораторское искусство в Сенате находится, пожалуй, в зачаточном состоянии. Но, как ни странно, лишь изредка он производит неизгладимое впечатление. Его красноречие журчит, подобно воде, и оставляет едва ли больший след.

Вся политическая карьера мистера Бора характеризовалась импульсивностью, которая принесла ему ореол популярности, но никогда не позволяла пожинать плоды кропотливого труда. В разное время это заставляло его рвать отношения практически с каждой фракцией, к которой он себя причислял. «Пул» регулярных республиканцев чувствовал, что на него никогда нельзя положиться; «прогрессивный» элемент находил его непостоянным, и временами он угрожал разрушить партийный дом республиканцев и принести гибель кому-нибудь из лидеров, которые ему не по душе.

Это проиллюстрировано замечанием, которое он сделал мне весенним утром 1919 года, когда республиканское отношение к Лиге Наций все еще находилось в стадии формирования. Бора был «убежден», что Элиху Рут и Уилл Хейс замышляют заговор с целью склонить республиканцев к принятию Лиги, и вполне серьезно заявил, что он почти пришел к выводу о необходимости сокрушить Республиканскую партию, чтобы спасти страну. Рут, по его словам, был пробританским до мозга костей, а Хейс, как он утверждал, был обольщен великими международными банкирами, трепетавшими перед проволочками с заключением мира.

«Если такие люди будут возглавлять Республиканскую партию, — завил он, — то чем раньше она будет уничтожена, тем лучше». Конечно, он не стал выступать с трибун. Он так часто не выполнял свои угрозы бунта, что они больше не вызывают былого страха. Хотя он неоднократно поворачивался спиной к организации, ему удавалось избегать участи изгоя. Эта странная черта политического консерватизма ярко проявилась в 1912 году, когда Рузвельт ополчился на машину. На протяжении всех бурных дней того бурного чикагского съезда сенатора Бора можно было найти рядом с тем единственным лидером, к которому он питал неизменное уважение. Он был с ним до самого последнего момента перед тем, как жребий был брошен. В одиннадцатый час он почти преуспел в том, чтобы убедить мистера Рузвельта отказаться от его безумного замысла. Они заперлись вдвоем в вечер шумного собрания прогрессистов в отеле через дорогу.

«Мы подошли к распутице, полковник, — сказал Бора своему вождю. — Досюда я шел с тобой. Дальше идти не могу». Он убеждал Рузвельта не делать шаг, который означал бы развал партии и поражение. Рузвельт колебался. Но прежде чем он успел принять решение, Бора разыскал комитет от собрания бунтарей, ворвался в комнату и с энтузиазмом объявил, что все готово к демонстрации, которая ознаменует новую политическую эру.

Рузвельт, держа шляпу в руке, повернулся к Бора и сказал: «Видишь ли, я не могу сейчас предать своих друзей». Экс-президент пошел своей дорогой, а Бора вернулся в старое республиканское лоно.

С того времени и по сей день он следовал собственным путем, который, к счастью для Республиканской партии, оставался в рамках организации, однако его отношения с товарищами не отличаются ни близостью, ни безмятежностью. Некоторые республиканцы, которых можно простить за то, что они не понимают человека, не уважающего ни партийные декреты, ни традиции, считают, что Бора настолько американец, что обладает одной из черт коренного индейца — иными словами, что он хитер и не станет вести игру по правилам организации. У него есть привычка делать слишком много мысленных оговорок. Я не совсем уверен, что эти обвинения выдержали бы проверку перед лицом беспристрастного трибунала. Я скорее склонен верить в то, что для поддержания своего положения в Сенате Бора пришлось стать прожженным дельцом.

К счастью для себя, он слишком значительная фигура, чтобы ее игнорировать или задвигать, и ему удается быть силой в партии, которая питает к нему неприязнь.

Он фактически является партией сам по себе. Им невозможно управлять с помощью обычных политических методов. Его избирательный округ невелик и, судя по всему, предан ему, а штат его находится далеко; он не обязан выполнять утомительную политическую работу, которая лишает сенаторов политической независимости. Каким бы сомнительным активом он ни казался, его ловкость и ораторские способности таковы, что в качестве пассива он был бы крайне опасен. Сообщение о том, что Бора идет напролом, действует на республиканских лидеров примерно так же, как паника в банке действует на финансовых тузов. Они не до конца уверены, когда именно все это прекратится. Бора знает, что большинство людей, с которыми он имеет дело, — из глины, и с жуткой точностью рассчитывает ту степень, в которой он может заставить их пойти навстречу его требованиям.

Этот метод срабатывал не всегда. Он оказался поразительно неудачным в случае с сенатором Пенроузом. Бора — антипод Пенроуза, которого он терпеть не может. Несколько лет назад он истолковал замечание, сделанное сенатором от Пенсильвании в адрес другого сенатора, как выпад против собственной политической этики, вернее, ее отсутствия. В худшем случае это была мелкая стычка, и Пенроуз никогда не признавал правильности трактовки Бора, однако с тех пор Бора не имеет с ним ничего общего. Когда нынешний Конгресс формировался, Бора объявил, что сорвет партийный кокус, если Пенроуз будет намечен на пост председателя Комитета по финансам, на который он имел право по правилу старшинства. Ситуация была щекотливой. Республиканцы имели шаткое большинство в Сенате, и если бы кто-то из них откололся от организации, это могло означать переход контроля к демократам. Лидеры были встревожены и пытались умиротворить несговорчивого сенатора от Айдахо всеми доступными средствами, вплоть до предоставления гарантий того, что сенатор от Пенсильвании проголосует против Мирного договора и Лиги Наций, которые предположительно составляли его жизненный интерес в то время. Он отказался идти на компромисс и заявил, что Пенроуз должен уйти. Ему предлагали любые назначения в комитетах, какие только он или его друзья пожелали бы, и он принял их, но как должное по праву.

Пенроуз был полон решимости не уступать ради удовлетворения прихоти коллеги, как он это расценивал. Он сидел в своем кабинете, час за часом получая доклады о душевном состоянии Бора. За день до кокуса Бора шепнул, что намерен выдвинуть против лидера от Пенсильвании обвинения, которые произведут сенсацию независимо от того, как это отразится на партии или стране. Доклад принесли Пенроузу. Вместо того чтобы задрожать, он передал Бора, что тот может говорить о его политической карьере все, что ему угодно, но если он выдвинет какие-либо личные обвинения, то пожалеет об этом до конца своих дней. Бора, казалось, все понял. Он даже не явился на кокус, и Пенроуз был должным образом избран. Торговался ли он за места в комитетах или затеял борьбу по политическим соображениям — это вопрос, на который сможет ответить только он сам, если у кого-то хватит дерзости спросить.

Та же ярость его привязанностей и антипатий проявляется в его отношении к британцам и его поддержке ирландского дела. Во время визита британской миссии в Вашингтон вице-президент Маршалл назначил сенатора Бора членом комитета, созданного для сопровождения британских гостей в зал. Бора воспринял это как личное оскорбление.

«У Маршалла извращенное чувство юмора, — заявил он. — Он знает, что я не люблю британцев и презираю лицемера Бальфура». Это чувство, вероятно, в значительной мере объяснялось ирландскими корнями, которые Бора может отследить в своей родословной, а также темпераментным неприятием британских методов поддержания контроля над зависимыми народами.

Сенатора Бора трудно охарактеризовать с политической точки зрения. Его самая яркая черта — непоследовательность. Долгое время на заре прогрессивного движения он проявлял явную склонность к «оппозиционности» и голосует за большинство мер, спонсорство которых приписывали «прогрессистам», но когда более радикальные лидеры стали выступать за отзыв судей, Бора восстал и произнес такую инвективу, память о которой сохранилась в Капитолии. Это была одна из немногих его речей, возымевших непреходящий эффект, и, как ни странно, это была именно та речь, которую вполне мог бы произнести Рут или Нокс.

Всегда были основания полагать, что Бора никогда не был в большем восторге от Ла Фолетта в расцвете его сил или от Хайрама Джонсона, чем от «реакционных» лидеров, с которыми он зачастую находился в открытом конфликте. Когда последний обольстился надеждой получить республиканскую номинацию, Бора считался его главным сторонником. Когда Джонсон устранил Лаудена и Вуда и, казалось, устранил Гардинга, Бора проявил больший интерес к кандидатуре Нокса. Он хотел видеть Нокса во главе списка главным образом потому, что знал: Нокс — непримиримый враг Лиги Наций. В ту роковую пятницу вечером в Чикаго, когда стали проявляться признаки тенденции в сторону Гардинга, сенатор от Айдахо был встревожен, готов выставить кандидатуру Нокса и умолял Джонсона перенаправить своих делегатов в ту сторону.

Бора весьма преуспел в сокрытии собственных амбиций, возможно потому, что он осторожнее некоторых своих импульсивных коллег, или потому, что ему никогда не выпадало удобного случая для их публичного заявления. Но среди тех, кто следил за его карьерой, крепко сидит подозрение, что его единственным великим желанием было стать преемником Рузвельта. Это могло быть одной из причин его антагонизма по отношению к политикам старого режима вроде Пенроуза, которые перегородили ему путь в этом направлении, и его непостоянной преданности прогрессизму, отстаиваемому другими. Неспособность реализовать эту амбицию могла в некоторой степени объяснить его более позднюю сдержанность и подозрительность к политикам вообще. Он продемонстрировал ярко выраженное недоверие к ним. Единственным исключением был дерзкий посол при Сент-Джеймсском дворе, который в своем РЕВЬЮ и в своем ЕЖЕКВАРНИКЕ льстил сенатору от Айдахо с такой незаурядной степенью свободы, которая могла бы заставить более доверчивого человека проявить скептицизм.

У сенатора от Айдахо впереди слишком много лет, чтобы оправдывать прогнозы относительно его карьеры. Каковы бы ни были его недостатки, они не затмевают полностью его достоинств. Вполне возможно, что ему еще представится случай выступить в качестве рупора популярного движения, что он проделает с несомненной искренностью и красноречием, и в таком случае он все еще может стать доминирующей фигурой в американской политике.