ВОСПОМИНАНИЯ О СОКРАТЕ.

КСЕНОФОНТ.

ПЕРЕВОД ЭДВАРДА БИССА.

CASSELL & COMPANY, Limited: ЛОНДОН, ПАРИЖ, НЬЮ-ЙОРК И МЕЛЬБУРН. 1888.

ВВЕДЕНИЕ.

Настоящий перевод «Воспоминаний о Сократе» Ксенофонта был впервые опубликован в 1712 году и печатается здесь по исправленному изданию 1722 года. Его автором был Эдвард Бисс, который в 1702 году выпустил «Искусство английской поэзии» — известную работу, выдержавшую к моменту публикации его перевода «Воспоминаний» уже почти пять изданий. Этот перевод пользовался хорошей репутацией. В 1758 году вышло еще одно его издание. Бисс перевел название книги как «Памятные вещи Сократа». Я заменил «вещи» на «мысли», ибо, будь то изречения или поступки, слова и дела мудреца в равной степени являются выражением его мысли.

Считается, что Ксенофонт в юности был учеником Сократа. Два авторитетных источника свидетельствуют, что во время бегства после битвы при Делии в 424 году до н. э., когда Ксенофонт упал с лошади, Сократ поднял его и пронес на своей спине значительное расстояние. Время смерти Ксенофонта неизвестно, но он был жив спустя шестьдесят семь лет после битвы при Делии.

Когда Кир Младший готовил войну против своего брата Артаксеркса Мнемона, царя Персии, Ксенофонт отправился вместе с ним. После гибели Кира на равнинах Кунаксы варварские вспомогательные войска обратились в бегство, и греки были вынуждены возвращаться как могли из далекого края между Тигром и Евфратом. Ксенофонту пришлось принять участие в руководстве отступлением, и он рассказывает об этом в своей «Анабасисе» — истории похода Кира Младшего и отступления греков. Его возвращение в Грецию состоялось в год смерти Сократа, 399 г. до н. э., однако теперь он был связан со спартанцами, вместе с которыми сражался в 394 г. до н. э. при Коронее. Впоследствии он поселился в Сциллунте в Элиде, где прожил около двадцати лет с женой и детьми. В Сциллунте он, вероятно, написал свою «Анабасис» и некоторые другие книги. В конце концов он был изгнан элейцами. В битве при Мантинее спартанцы и афиняне сражались как союзники, и в этой битве участвовали два сына Ксенофонта; он отправил их в Афины в качестве соратников из Спарты. Его изгнание из Афин было отменено в связи с переменой времен, но нет сведений о том, что он вернулся в Афины. Говорят, что он жил, а возможно, и умер в Коринфе после того, как был изгнан из своего дома в Сциллунте.

Ксенофонт был философом и человеком действия. Он умел проявить себя на военном совете, участвовать в сражении — одна из его книг посвящена обязанностям командира конницы — и показать себя искусным охотником. Он написал книгу о лошадях, а также трактат о собаках и охоте. Он верил в Бога, серьезно размышлял об общественных и политических обязанностях и предпочитал спартанские установления афинским. Он написал жизнеописание своего друга Агесилая II, царя Спарты. Своему деятельному уму он находил применение в написании многих книг. Писал он ясно и по существу; практический склад ума делал его работы интересными. Его «Анабасис» — это правдивая история, столь же увлекательная, как вымысел; его «Киропедия» — вымысел, полный истин. Он написал «Греческую историю», которая продолжила описание событий в Греции с того момента, на котором Фукидид закончил свой труд, и вплоть до битвы при Мантинее. Он написал диалог между Гиероном и Симонидом о положении царя, а также рассмотрел управление небольшим хозяйством в своем «Домострое» — диалоге между Сократом и Критобулом, который включает в себя похвалу земледелию. Он также написал, подобно Платону, «Пир», в котором философы за вином рассуждают о любви и дружбе, и в нем он рисует характер Сократа.

Но лучшим памятником его старому наставнику, философу и другу является этот труд, в котором Ксенофонт собрал в простой и прямой форме взгляды на жизнь, ставшие для него самого ясными благодаря учению Сократа. Ксенофонт повсюду противопоставляет правдивый рассказ ложным обвинениям против Сократа. Он не идеализирует, но чувствует глубоко и ясно показывает ценность мудрости, которая во всех отношениях касается реального поведения людей.

Г. М.

КНИГА I.

ГЛАВА I. СОКРАТ НЕ ПРЕНЕБРЕГАЛ БОГАМИ СВОЕЙ СТРАНЫ И НЕ ВВОДИЛ НОВЫХ.

Я часто задавался вопросом, какими доводами обвинители Сократа могли убедить афинян в том, что он заслуживает смерти перед государством. Ибо, хотя преступления, вмененные ему в вину, были действительно велики — «что он не признает богов государства; что он вводит новых», — и, кроме того, «развращает молодежь», — ни одно из них не могло быть доказано против него в малейшей степени.

Ибо что касается первого, «что он не почитает божеств, которым поклоняется государство», как это можно было доказать, если его часто видели приносящим им жертвы, как в своем доме, так и в общественных храмах, — постоянно почитающим их самым публичным, торжественным и религиозным образом?

Что, по моему мнению, дало его обвинителям благовидный предлог утверждать, будто он вводит новые божества, так это то, что он часто публично заявлял, будто получает советы от божественного голоса, который называл своим Демонием. Но это вовсе не было доказательством. Все, что Сократ выдвигал относительно своего демония, было не более того, что ежедневно выдвигают те, кто верит в гадания и практикует их; и если Сократа, из-за того что он говорил, будто получает сведения от своего гения, нужно обвинять во введении новых божеств, то так же нужно обвинять и их; ибо разве не верно, что те, кто верит в гадания и практикует эту веру, наблюдают за полетом птиц, вопрошают внутренности жертвенных животных и замечают даже неожиданные слова и случайные события? Но они не верят, что птицы, за полетом которых они наблюдают, или люди, которых они встречают случайно, знают об их удаче или неудаче — не верил в это и Сократ, — они лишь верят, что боги используют эти вещи для предсказания будущего; таково было и убеждение Сократа. Толпа, правда, воображает, что именно птицы и вещи, которые им представляются, побуждают их к тому, что для них полезно, или заставляют избегать того, что может им навредить; что же касается Сократа, то он открыто признавал, что демоний был его наставником; и он часто заранее говорил своим друзьям, что им следует делать, а чего не следует, согласно наставлениям, полученным от своего демония; и те, кто верил ему и следовал его советам, всегда находили в этом пользу; как, напротив, те, кто пренебрегал его предостережениями, неизменно раскаивались в своем неверии. Теперь нельзя отрицать, что он должен был заботиться о том, чтобы не прослыть среди своих друзей лжецом или фантазером; и все же как он мог избежать этого порицания, если бы события не подтвердили истинность того, что, как он утверждал, было ему открыто? Поэтому очевидно, что он не стал бы говорить о грядущем, если бы не верил, что говорит правду; но как он мог верить, что говорит правду, если не верил, что боги, которым одним следует доверять в знании грядущего, дают ему знать о нем? И если он верил, что они это делают, как можно говорить, что он не признавал богов?

Он также советовал своим друзьям наилучшим образом выполнять то, что им необходимо было сделать; что же касается дел, исход которых был сомнителен, он отправлял их к оракулам, чтобы узнать, стоит ли ими заниматься или нет. И он полагал, что те, кто намерен успешно управлять своими семьями или целыми городами, крайне нуждаются в получении наставлений с помощью гаданий; ибо, хотя он действительно считал, что каждый человек может выбрать образ жизни, в котором желает жить, и что своим усердием он может стать в нем превосходным, будь то архитектура или земледелие, политика или экономика, государственные доходы или военное дело, — все же во всех этих вещах боги оставили за собой самые важные события, в которые люди сами по себе никак не могут проникнуть. Так, тот, кто сажает прекрасную рощу деревьев, не знает, кто будет собирать плоды; тот, кто строит дом, не может сказать, кто будет в нем жить; полководец не уверен, что будет успешен в своем командовании, как и государственный деятель в своем управлении; тот, кто женится на красивой женщине в надежде быть с ней счастливым, не знает, не станет ли она сама причиной всех его тревог; и тот, кто вступает в великий союз, не уверен, не станут ли в конце концов те, с кем он объединяется, причиной его гибели. Это заставляло его часто говорить, что великое безумие — воображать, будто нет Божественного Провидения, которое управляет этими вещами, и что они могут хоть в чем-то зависеть от человеческой предусмотрительности. Он также считал слабостью докучать богам вопросами, которые мы можем решить сами; как если бы мы спрашивали их, лучше ли взять кучера, который умеет водить, чем того, кто ничего в этом не смыслит? лучше ли взять опытного лоцмана, чем невежду? Одним словом, он считал своего рода нечестием вопрошать оракулы о том, что можно пересчитать или взвесить, ибо мы должны изучать вещи, которые боги соизволили дать нам возможность познать; но мы должны прибегать к оракулам, чтобы получить наставления в том, что превосходит наше знание, ибо боги склонны открывать это тем людям, которые сделали их к себе благосклонными.

Сократ редко сидел дома. По утрам он ходил в места, предназначенные для прогулок и общественных упражнений. Он никогда не пропускал возможности быть в зале или судах в обычный час собраний, а остаток дня проводил там, где обычно встречались самые большие компании. Именно там он беседовал большую часть времени, и всякий, кто хотел его слушать, мог легко это сделать; и все же никто никогда не замечал ни малейшего нечестия ни в его действиях, ни в его словах. Он не забавлял себя рассуждениями о тайнах природы, не пытался исследовать способ сотворения того, что софисты называют миром, и не погружался в причины движения небесных тел. Напротив, он разоблачал глупость тех, кто предается этим созерцаниям; и спрашивал, не после ли того, как они приобрели совершенное знание человеческих вещей, они взялись исследовать божественное, или же они считают себя очень мудрыми, пренебрегая тем, что касается их, чтобы заниматься вещами, которые выше их? Он также удивлялся, что они не видят, как невозможно людям постичь что-либо из всех этих чудес, видя, что те, кто имеет репутацию наиболее знающих в них, придерживаются совершенно разных мнений и не могут договориться лучше, чем кучка глупцов и безумцев; ибо, подобно тому как одни из них не боятся самых опасных и страшных происшествий, в то время как другие трепещут перед тем, что не внушает страха, так и среди этих философов одни полагают, что нет действия, которое нельзя было бы совершить публично, и слова, которое нельзя было бы свободно произнести перед всем миром, в то время как другие, напротив, считают, что мы должны избегать общения с людьми и пребывать в вечном одиночестве. Некоторые презирали храмы и алтари и учили не почитать богов, в то время как другие были настолько суеверны, что поклонялись дереву, камням и неразумным существам. А что касается познания естественных вещей, одни признавали лишь одно бытие; другие допускали бесконечное множество: одни верили, что все вещи находятся в вечном движении; другие — что ничто не движется: одни считали мир полным постоянных рождений и разрушений; другие утверждают, что ничто не рождается и не уничтожается. Он говорил, кроме того, что был бы рад узнать от этих лиц, надеются ли они когда-нибудь применить на практике то, чему научились, как люди, знающие искусство, могут практиковать его, когда пожелают, для собственной выгоды или для службы своим друзьям; или же они воображают, что, узнав причины всех происходящих вещей, они смогут вызывать ветры и дожди и распоряжаться временами года, как им будет нужно; или же они довольствуются одним лишь знанием, не ожидая никакой дальнейшей выгоды.

Вот что он говорил о тех, кто находит удовольствие в подобных занятиях. Что касается его самого, то он размышлял главным образом о том, что полезно и подобает человеку, и находил удовольствие в спорах о благочестии и нечестии, о честности и нечестности, о справедливости и несправедливости, о мудрости и глупости, о мужестве и трусости, о государстве и о качествах государственного деятеля, о правлении и о тех, кто пригоден к управлению; короче говоря, он распространялся на подобные темы, которые подобает знать людям достойным и о которых не должен быть невежествен никто, кроме рабов.

Не удивительно, пожалуй, что судьи Сократа ошиблись в его мнении о вещах, о которых он сам не давал разъяснений; но я удивлен, что они не задумались над тем, что он говорил и делал на глазах у всего мира; ибо когда он был одним из членов Совета и принес обычную присягу точно соблюдать законы, будучи в свою очередь облечен достоинством эпистата, он мужественно противостоял народу, который вопреки всякому разуму требовал, чтобы девять военачальников, двое из которых были Эрасинид и Фрасилл, были преданы смерти; он никогда не давал согласия на эту несправедливость и не был запуган яростью народа или угрозами людей, облеченных властью, предпочитая не нарушать принесенную им присягу, нежели уступить насилию толпы и укрыться от мести тех, кто ему угрожал. В связи с этим он говорил, что боги наблюдают за людьми внимательнее, чем воображает толпа; ибо они верят, что есть вещи, за которыми боги наблюдают, и другие, которые они оставляют без внимания; но он полагал, что боги наблюдают за всеми нашими действиями и всеми нашими словами, что они проникают даже в самые сокровенные наши мысли, что они присутствуют при всех наших совещаниях и что они вдохновляют нас во всех наших делах.

Поэтому удивительно, как афиняне могли позволить убедить себя в том, что Сократ питал какие-либо недостойные мысли о Божестве; он, который никогда не произносил ни единого слова против уважения, должного богам, и никогда не был виновен ни в каком действии, которое отдавало бы хоть малейшим нечестием; но который, напротив, делал и говорил вещи, которые могли исходить только от души поистине благочестивой и которые достаточны, чтобы снискать человеку вечную репутацию благочестия и добродетели.

ГЛАВА II. СОКРАТ НЕ РАЗВРАЩАТЕЛЬ МОЛОДЕЖИ.

Что удивляет меня еще больше, так это то, что некоторые могли поверить, будто Сократ был развратителем молодых людей! Сократ, самый трезвый и самый целомудренный из всех людей, который бодро переносил и холод, и жару; которого никакие неудобства, никакие лишения, никакие труды не могли испугать и который научился желать так мало, что, хотя у него почти ничего не было, ему всегда хватало. Тогда как же он мог учить нечестию, несправедливости, чревоугодию, нечистоте и роскоши? И он был настолько далек от этого, что многих людей отвратил от этих пороков, внушая им любовь к добродетели и вселяя в них надежду на достижение успеха в мире, при условии, что они будут немного заботиться о себе. Тем не менее, он никогда никому не обещал научить добродетели; но, поскольку он публично исповедовал добродетель, он создавал в умах тех, кто общался с ним, надежду стать добродетельными по его примеру.

Он не пренебрегал своим телом и не хвалил тех, кто пренебрегал своим. Подобным образом он порицал обычай некоторых людей, которые едят слишком много, а затем прибегают к бурным упражнениям; но он одобрял еду до насыщения и умеренные упражнения после нее, полагая, что этот метод полезен для здоровья и пригоден для того, чтобы расслабить и отвлечь ум. В одежде он не был ни привередлив, ни расточителен; и то, что я говорю о его одежде, следует понимать и относительно всего его образа жизни. Никто из его друзей не становился алчным в общении с ним, и он отвращал их от этой низменной склонности, как и от всех прочих; ибо он не принимал никакого вознаграждения от тех, кто желал с ним беседовать, и говорил, что это способ обнаружить благородное и великодушное сердце, и что те, кто берет награду, выдают низость души и продают самих себя, потому что налагают на себя необходимость обучать тех, от кого получают жалованье. Он также удивлялся, почему человек, обещающий научить добродетели, должен просить денег; как если бы он не верил, что величайшая из всех выгод состоит в приобретении доброго друга, или как если бы он боялся, что тот, кто благодаря ему станет добродетельным и будет обязан ему столь великим благом, не будет достаточно благодарен за это. Совсем не так Сократ, который никогда не хвастался ничем подобным и был совершенно уверен, что все, кто слушал его и принимал его максимы, будут любить его вечно и будут способны любить и других. После этого всякий, кто говорит, что такой человек развращал молодежь, должен в то же время сказать, что изучение добродетели — это разврат.

Но обвинитель говорит, что Сократ учил презирать строй, установленный в государстве, потому что он утверждал, будто это глупость — выбирать магистратов по жребию; поскольку, если кому-то понадобится лоцман, музыкант или архитектор, он не доверится случаю в выборе такого лица, хотя ошибки, которые могут быть совершены людьми в таких качествах, далеки от того, чтобы иметь столь большое значение, как те, что совершаются в управлении государством. Он говорит, следовательно, что такие аргументы незаметно приучают молодежь презирать законы и делают их более дерзкими и более жестокими. Но, по моему мнению, те, кто изучает искусство благоразумия и кто верит, что сможет стать способным давать добрые советы и наставления своим согражданам, редко становятся людьми жестокого нрава; потому что они знают, что насилие ненавистно и полно опасностей; в то время как, напротив, побеждать убеждением — значит быть полным любви и безопасности. Ибо те, кого мы принудили, питают тайную ненависть к нам, полагая, что мы причинили им зло; но те, кого мы взяли на себя труд убедить, остаются нашими друзьями, полагая, что мы оказали им услугу. Поэтому не те, кто посвящает себя изучению благоразумия, становятся жестокими, а те грубые, неукротимые натуры, у которых много власти в руках, но мало суждения, чтобы ею распорядиться. Он далее говорил, что когда человек желает добиться чего-либо силой, он должен иметь много друзей, чтобы помочь ему: как, напротив, тот, кто может убедить, не нуждается ни в ком, кроме самого себя, и не подвержен пролитию крови; ибо кто предпочел бы убить человека, нежели воспользоваться его услугами, после того как приобрел его дружбу и добрую волю кротостью?

Обвинитель добавляет, в доказательство пагубности учения Сократа, что Критий и Алкивиад, которые были двумя из его самых близких друзей, были очень плохими людьми и причинили много зла своей стране. Ибо Критий был самым ненасытным и жестоким из всех тридцати тиранов; а Алкивиад — самым распутным, самым дерзким и самым наглым гражданином, который когда-либо был у государства. Что касается меня, я не претендую на то, чтобы оправдывать их, и лишь расскажу, по какой причине они общались с Сократом. Это были люди безграничного честолюбия, которые решили, чего бы это ни стоило, управлять государством и заставить говорить о себе. Они слышали, что Сократ живет очень довольный малым или вовсе ничем, что он полностью владеет своими страстями и что его рассуждения столь убедительны, что он склоняет всех людей на ту сторону, на которую пожелает. Размышляя об этом и будучи того нрава, о котором мы упомянули, можно ли подумать, что они желали знакомства с Сократом, потому что были влюблены в его образ жизни и в его умеренность, или потому что верили, что, общаясь с ним, они станут способны правильно рассуждать и хорошо управлять общественными делами? Со своей стороны, я полагаю, что если бы боги предложили им всегда жить, как он, или немедленно умереть, они предпочли бы внезапную смерть. И легко судить об этом по их действиям; ибо, как только они посчитали себя более способными, чем их товарищи, они покинули Сократа, с которым общались только ради цели, которую я упомянул, и полностью бросились в дела.

Может, пожалуй, возникнуть возражение, что ему не следовало беседовать со своими друзьями о вещах, касающихся управления государством, до тех пор, пока он не научил их жить добродетельно. Мне нечего сказать на это; но я замечаю, что все, кто берется учить, обычно делают две вещи: они работают в присутствии своих учеников, чтобы показать им, как следует делать, и они наставляют их также на словах. Теперь, ни одним из этих двух способов никто никогда не учил жить хорошо, как Сократ; ибо всей своей жизнью он был примером незапятнанной честности; а в своих беседах он говорил о добродетели и обо всех обязанностях человека таким образом, что вызывал восхищение у всех своих слушателей. И я также очень хорошо знаю, что Критий и Алкивиад жили очень добродетельно, пока общались с ним; не потому, что они боялись его, а потому, что считали наиболее способствующим своим замыслам жить так в то время.

Многие, кто претендует на философию, будут здесь возражать, что добродетельный человек всегда добродетелен и что, когда человек однажды стал добрым и умеренным, он никогда впоследствии не станет порочным или распутным; потому что привычки, которые могут быть приобретены, однажды став таковыми, никогда больше не могут быть изглажены из ума. Но я не разделяю этого мнения; ибо, как те, кто не использует физические упражнения, неуклюжи и неповоротливы в действиях тела, так и те, кто не упражняет свой ум, неспособны на благородные действия ума и не имеют достаточно мужества, чтобы предпринять что-либо достойное похвалы, ни достаточно власти над собой, чтобы воздержаться от вещей, которые запрещены. По этой причине родители, хотя они достаточно уверены в хорошем природном расположении своих детей, не перестают запрещать им общение с порочными, потому что это гибель для достойных натур, тогда как общение с добрыми людьми — это постоянное размышление о добродетели. Так поэт говорит,

«С кем поведешься, тем и станешь: пример — закон, которому все повинуются. Так с добрыми мы к добру склоняемся, но порочная компания развращает ум».

И другой подобным же образом:

«Добродетель и порок в одном человеке встречаются, и то они выигрывают, то теряют свою почву».

И, по моему мнению, они правы: ибо когда я считаю, что те, кто выучил стихи наизусть, забывают их, если не повторяют часто, так я верю, что те, кто пренебрегает рассуждениями философов, незаметно теряют память о них; и когда они позволили этим превосходным понятиям ускользнуть из своих умов, они в то же время теряют идею вещей, которые поддерживали в душе любовь к умеренности; и, забыв эти вещи, что удивительного, если в конце концов они забудут и умеренность?

Я замечаю, кроме того, что люди, которые предаются разгулу вина или женщин, находят более трудным посвятить себя вещам, которые полезны, и воздержаться от того, что вредно. Ибо многие, кто живет экономно до того, как влюбляются, становятся расточительными, когда эта страсть овладевает ими; до такой степени, что, растратив свои состояния, они вынуждены добывать хлеб способами, которых они устыдились бы прежде. Что же мешает тому, чтобы человек, который был однажды умеренным, перестал быть таковым, и чтобы тот, кто вел добрую жизнь в одно время, не делал этого в другое? Я бы подумал, следовательно, что бытие всех добродетелей, и главным образом умеренности, зависит от практики их: ибо похоть, которая обитает в том же теле, что и душа, побуждает ее постоянно презирать эту добродетель и находить кратчайший путь к удовлетворению только чувств.

Таким образом, пока Алкивиад и Критий общались с Сократом, они были способны, при столь великой помощи, укрощать свои склонности; но после того как они покинули его, Критий, удалившись в Фессалию, погубил себя полностью в компании некоторых распутников; а Алкивиад, видя, что его домогаются несколько знатных женщин из-за его красоты, и позволяя себе быть развращенным льстивыми угодниками, которые искали его расположения ввиду того кредита, который он имел в городе и у союзников; одним словом, находя, что его уважают все афиняне и что никто не оспаривает у него первое место, начал пренебрегать собой и действовал как великий борец, который не берет на себя труд упражняться, когда больше не находит противника, который осмелился бы состязаться с ним.

Если бы мы исследовали, следовательно, все, что с ними произошло; если бы мы рассмотрели, насколько величие их рождения, их интересы и их богатства раздули их умы; если бы мы поразмыслили о дурной компании, в которую они попали, и о многих возможностях, которые у них были для развращения самих себя, можем ли мы удивляться, что, после того как они были так долго вдали от Сократа, они достигли наконец той высоты наглости, до которой, как видели, они поднялись? Если они были виновны в преступлениях, обвинитель будет нагружать ими Сократа и не позволит ему быть достойным похвалы за то, что он удерживал их в границах их долга в течение их юности, когда, по всем признакам, они были бы самыми беспорядочными и наименее управляемыми. Это, однако, не тот способ, которым мы судим о других вещах; ибо кто претендовал на то, что музыкант, лютнист или любое другое лицо, которое обучает, после того как он сделал хорошего ученика, должен быть обвинен в его становлении более невежественным под опекой другого учителя? Если молодой человек заводит знакомство, которое вводит его в разврат, должен ли его отец возлагать вину на первых друзей своего сына, среди которых он всегда жил добродетельно? Не правда ли, напротив, что чем больше он находит, что эта последняя дружба оказывается разрушительной для него, тем больше оснований у него будет хвалить свое прежнее знакомство. И разве сами отцы, которые ежедневно находятся со своими детьми, виновны в их ошибках, если они не подают им дурного примера? Таким образом, они должны были судить о Сократе; если он вел дурную жизнь, было разумно считать его порочным; но если добрую, было ли справедливо обвинять его в преступлениях, в которых он был невиновен?

И все же он мог бы дать своим противникам почву обвинить его, если бы только одобрял или казался одобряющим те пороки в других, от которых он сам держался в стороне: но Сократ питал отвращение к пороку не только в себе, но и во всех остальных. Чтобы доказать это, мне нужно лишь рассказать о его поведении по отношению к Критию, человеку, крайне склонному к разврату. Сократ, заметив, что этот человек питает неестественную страсть к Евтидему и что неистовость ее приведет его так далеко, что заставит преступить границы природы, потрясенный его поведением, приложил всю свою силу разума и аргументов, чтобы отговорить его от столь дикого желания. И в то время как неистовость страсти Крития, казалось, презирала всякое сдерживание или контроль, а скромное увещевание Сократа было проигнорировано, философ, из пылкого рвения к добродетели, разразился такой речью, которая одновременно выражала его собственное сильное внутреннее чувство приличия и порядка и чудовищную постыдность страсти Крития. Этот суровый, но справедливый выговор Сократа, как полагают, был основанием той обиды, которую он питал к нему с тех пор; ибо во время тирании Тридцати, одним из которых был Критий, когда вместе с Хариклом он имел заботу о гражданском управлении города, он не преминул вспомнить это оскорбление и в отместку за него издал закон, запрещающий преподавать искусство рассуждения в Афинах: и не имея в чем упрекнуть Сократа в частности, он трудился сделать его ненавистным, очерняя его обычными клеветами, которые бросают на всех философов: ибо я никогда не слышал, чтобы Сократ говорил, что он преподает это искусство, и не видел ни одного человека, который когда-либо слышал, чтобы он так говорил; но Критий был оскорблен и дал достаточные доказательства этого: ибо после того, как Тридцать приказали предать смерти большое число граждан, и даже самых выдающихся, и дали волю всякого рода насилию и грабежам, Сократ сказал в определенном месте, что он очень удивляется, что человек, который держит стадо скота и из-за своего дурного управления теряет каждый день часть его и позволяет остальным отощать, не признал бы себя очень плохим пастухом своего стада; и что он удивлялся бы еще больше, если бы государственный деятель, который уменьшает каждый день число своих граждан и делает остальных более распутными, не стыдился бы своего управления и не признал бы себя плохим магистратом. Это было доложено Критию и Хариклу, которые немедленно послали за Сократом и, показав ему закон, который они издали, запретили ему беседовать с молодыми людьми. На что Сократ спросил их, позволят ли они ему предложить вопрос, чтобы он мог быть проинформирован о том, чего он не понимает в этом запрете; и его просьба была удовлетворена, он говорил таким образом: «Я вполне готов повиноваться вашим законам; но чтобы я не преступил их по неведению, я желаю узнать от вас, осуждаете ли вы искусство рассуждения, потому что верите, что оно состоит в том, чтобы говорить вещи хорошо, или в том, чтобы говорить их плохо? Если по первой причине, мы должны тогда отныне воздерживаться от того, чтобы говорить, как следует; а если по второй, ясно, что мы должны стремиться говорить хорошо». При этих словах Харикл пришел в ярость и сказал ему: «Поскольку вы притворяетесь, что не знаете вещей, которые так легко известны, мы запрещаем вам говорить с молодыми людьми каким бы то ни было образом». «Достаточно», — ответил Сократ; «но чтобы я не был в вечной неопределенности, прошу, предпишите мне, до какого возраста люди являются молодыми». «Пока они не способны быть членами Совета», — сказал Харикл: «одним словом, не говорите ни с кем моложе тридцати лет». «Как!» — говорит Сократ, — «если я захочу купить что-нибудь у торговца, которому нет тридцати лет, мне запрещено спрашивать его цену?» «Я не это имею в виду», — ответил Харикл: «но я не удивлен, что вы задаете мне этот вопрос, ибо это ваш обычай — спрашивать о многих вещах, которые вы очень хорошо знаете». Сократ добавил: «А если молодой человек спросит меня на улице, где живет Харикл, или знаю ли я, где Критий, должен ли я не давать ему никакого ответа?» «Я не это имею в виду тоже», — ответил Харикл. Здесь Критий, прерывая их беседу, сказал: «В будущем, Сократ, вы не должны иметь ничего общего с городскими торговцами, сапожниками, каменщиками, кузнецами и другими ремесленниками, которых вы так часто приводите в качестве примеров жизни; и которые, как я опасаюсь, совершенно изнурены вашими беседами». «Я должен тогда также», — ответил Сократ, — «опустить следствия, которые я вывожу из этих бесед; и не иметь больше дела со справедливостью, благочестием и другими обязанностями доброго человека». «Да, да», — сказал Харикл; «и я советую вам больше не вмешиваться в дела тех, кто пасет стада волов; в противном случае берегитесь, чтобы не потерять свое собственное». И эти последние слова дали понять, что Критий и Харикл были оскорблены речью, которую Сократ вел против их правления, когда он сравнил их с человеком, который позволяет своему стаду прийти в упадок.

Таким образом, мы видим, как Критий общался с Сократом и какое мнение они имели друг о друге. Я добавлю, более того, что мы не можем научиться ничему у человека, который нам не нравится: поэтому, если Критий и Алкивиад не сделали больших успехов с Сократом, это происходило от того, что они никогда не любили его. Ибо в то самое время, когда они общались с ним, они всегда скорее искали общения с теми, кто был занят общественными делами, потому что у них не было иного замысла, кроме как управлять. Следующая беседа Алкивиада, в частности, которую он имел с Периклом, своим опекуном — который был главным человеком в городе, пока он был еще моложе двадцати лет, — относительно природы законов, подтвердит то, что я сейчас выдвинул.

«Прошу», — говорит Алкивиад, — «объясни мне, что такое закон: ибо, так как я слышу, что хвалят людей, которые соблюдают законы, я воображаю, что эта похвала не могла быть дана тем, кто не знает, что такое закон». «Легко удовлетворить тебя», — ответил Перикл: «закон — это только то, что народ на общем собрании постановляет, объявляя, что должно быть сделано, а что не должно быть сделано». «И скажи мне», — добавил Алкивиад, — «постановляют ли они делать то, что хорошо, или то, что плохо?» «Безусловно, то, что хорошо». Алкивиад продолжал: «А как бы ты назвал то, что постановило бы небольшое число граждан, в государствах, где народ не является господином, а все упорядочено по совету немногих лиц, которые обладают суверенитетом?» «Я назвал бы законом все, что они постановят; ибо законы — это не что иное, как постановления суверенов». «Если тиран тогда постановит что-либо, будет ли это законом?» «Да, будет», — сказал Перикл. «Но что тогда есть насилие и несправедливость?» — продолжал Алкивиад; — «не тогда ли, когда сильнейший заставляет себя слушаться слабейшего, не по согласию, а только силой?» «По моему мнению, это так». «Следует тогда», — говорит Алкивиад, — «что постановления, сделанные принцем без согласия граждан, будут абсолютно несправедливы». «Я так полагаю», — сказал Перикл; — «и не могу допустить, чтобы постановления принца, когда они сделаны без согласия народа, носили имя законов». «А то, что постановляют главные граждане, не добиваясь согласия большинства, является ли это также насилием?» «Нет сомнения в этом», — ответил Перикл; — «и в общем, каждое постановление, сделанное без согласия тех, кто должен ему повиноваться, есть насилие, а не закон». «А то, что постановляет толпа без участия вождей, следует ли считать насилием также, а не законом?» «Без сомнения, это так», — сказал Перикл: — «но когда я был в твоем возрасте, я мог разрешить все эти трудности, потому что я сделал своим делом исследовать их, как ты сейчас». «Дай Бог», — воскликнул Алкивиад, — «я был бы так счастлив, что беседовал с тобой тогда, когда ты понимал эти вопросы лучше». В этом заключался их диалог.

Критий и Алкивиад, однако, недолго оставались с Сократом после того, как поверили, что усовершенствовались и получили некоторые преимущества перед другими гражданами, ибо, помимо того, что они считали его общение не очень приятным, они были недовольны тем, что он брал на себя смелость упрекать их за их ошибки; и таким образом они немедленно бросились в общественные дела, никогда не имея иного замысла, кроме этого. Обычными спутниками Сократа были Критон, Херефонт, Херекрат, Симмий, Кебет, Федон и некоторые другие; никто из которых не общался с ним, чтобы они могли научиться говорить красноречиво, ни на собраниях народа, ни в судах перед судьями; но чтобы они могли стать лучшими людьми и знать, как вести себя по отношению к своим домочадцам, своим родственникам, своим друзьям и своим согражданам. Все эти лица вели очень невинную жизнь; и, рассматриваем ли мы их в их юности или исследуем их поведение в более зрелом возрасте, мы обнаружим, что они никогда не были виновны ни в каком дурном действии, более того, что они никогда не давали ни малейшего повода подозревать их в том, что они таковы.

Но обвинитель говорит, что Сократ поощрял детей презирать своих родителей, заставляя их верить, что он более способен наставлять их, чем они; и говоря им, что, поскольку законы позволяют человеку заковать в цепи своего собственного отца, если он может уличить его в безумии, так, подобным же образом, справедливо, чтобы человек превосходного ума бросил в цепи другого, у кого нет столько понимания. Я не могу отрицать, что Сократ мог сказать что-то подобное; но он не имел в виду это в том смысле, в каком обвинитель хотел бы, чтобы это было принято: и он полностью раскрыл, что означали его слова, когда сказал, что тот, кто претендовал бы на то, чтобы заковывать других из-за их невежества, должен, по той же причине, подчиниться тому, чтобы быть закованным самому людьми, которые знают больше, чем он. Отсюда то, что он спорил так часто о разнице между глупостью и невежеством; и тогда он ясно сказал, что глупцов и безумцев действительно следует заковывать, как ради их собственного интереса, так и ради интереса их друзей; но что те, кто невежествен в вещах, которые они должны знать, должны быть только наставляемы теми, кто понимает их.

Обвинитель продолжает, что Сократ не только учил людей презирать своих родителей, но и своих других родственников тоже; потому что он сказал, что если человек болен или имеет тяжбу в суде, то не его родственники, а врачи или адвокаты полезны ему. Он далее утверждал, что Сократ, говоря о друзьях, сказал, что нет смысла питать добрую волю к какому-либо человеку, если не в нашей власти служить ему; и что единственные друзья, которых мы должны ценить, — это те, кто знает, что хорошо для нас, и может научить нас этому: таким образом, говорит обвинитель, Сократ, убеждая молодежь, что он был мудрейшим из всех людей и наиболее способным поставить других на правильный путь к мудрости, заставил их поверить, что все остальное человечество — ничто по сравнению с ним. Я помню, действительно, что слышал, как он иногда говорил таким образом о родителях, родственниках и друзьях; и он замечал, кроме того, если я не ошибаюсь, что когда душа, в которой обитает понимание, уходит из тела, мы вскоре хороним труп; и даже если это тело нашего ближайшего родственника, мы стремимся убрать его с глаз долой, как только пристойно можем. Далее, хотя каждый человек любит свое тело в большой степени, мы не колеблемся, тем не менее, отсекать от него все, что излишне, по этой причине мы стрижем наши волосы и наши ногти, мы удаляем наши мозоли и наши бородавки, и мы отдаем себя в руки хирургов и терпим прижигания и разрезы; и после того, как они заставили нас претерпеть много боли, мы считаем себя обязанными дать им награду: так, тоже, мы плюем, потому что слюна бесполезна во рту, но, напротив, обременительна. Но Сократ не имел в виду этими или подобными изречениями сделать вывод, что человек должен хоронить своего отца живым или что мы должны отрезать наши ноги и руки; но он имел в виду только научить нас, что то, что бесполезно, презренно, и увещевать каждого человека совершенствоваться и делать себя полезным для других; с той целью, чтобы если мы желаем быть уважаемыми нашим отцом, нашим братом или любым другим родственником, мы не полагались бы так сильно на наше происхождение и кровное родство, чтобы не стремиться делать себя всегда полезными тем, чье уважение мы желаем получить.

Обвинитель говорит далее против Сократа, что он был настолько злонамерен, что выбирал из знаменитых поэтов отрывки, которые содержали худшие наставления, и что он использовал их скрытным образом, чтобы внушить пороки несправедливости и насилия: как этот стих Гесиода,

«Не порицай никакой работы, но порицай праздность».

И он притворяется, что Сократ приводил этот отрывок, чтобы доказать, что поэт имел в виду сказать, что мы не должны считать никакую работу несправедливой или бесчестной, если можем извлечь из нее какую-либо выгоду. Это, однако, было далеко от мыслей Сократа; но, поскольку он всегда учил, что работа и дело полезны и почетны для людей и что праздность — это зло, он заключил, что те, кто занимается чем-либо добрым, действительно заняты; но что игроки и распутные люди, и все, у кого нет занятий, кроме тех, что вредны и порочны, — праздны. Теперь, в этом смысле, не правда ли сказать:—

«Не порицай никакой работы, но порицай праздность»?

Обвинитель также говорит, что Сократ часто повторял, из Гомера, речь Улисса; и отсюда он заключает, что Сократ учил, будто поэт советовал бить бедных и оскорблять простой народ. Но ясно, что Сократ никогда не мог сделать такой дикий и неестественный вывод из этих стихов поэта, потому что он спорил бы против самого себя, так как он был так же беден, как кто-либо другой. Что он имел в виду, следовательно, было только это, что такие, как не являются ни людьми совета, ни исполнения, которые не годятся ни для того, чтобы советовать в городе, ни для того, чтобы служить в армии, и которые, тем не менее, горды и наглы, должны быть приведены к разуму, даже если они обладают большими богатствами. И это было истинным значением Сократа, ибо он любил людей низкого положения и выражал большую вежливость ко всем сортам лиц; до такой степени, что всякий раз, когда с ним советовались, либо афиняне, либо иностранцы, он никогда не брал ничего ни с кого за наставления, которые давал им, но передавал свою мудрость свободно и без награды всему миру; в то время как те, кто стал богат благодаря его щедрости, не вели себя впоследствии так великодушно, но продавали очень дорого другим то, что не стоило им ничего; и, не будучи столь обязательного нрава, как он, не передавали свои знания никому, у кого не было возможности вознаградить их. Одним словом, Сократ сделал город Афины знаменитым по всей земле; и, как Лихас, как говорили, был честью Спарты, потому что он угощал за свой собственный счет всех иностранцев, которые приходили на праздники Гимнопедий, так можно, с гораздо большим основанием, сказать о Сократе, что он был славой Афин, он, который всю свою жизнь совершал постоянное распределение своей доброты и добродетелей и который, держа открытыми для всего мира сокровища неоценимого богатства, никогда не отпускал ни одного человека из своей компании, не сделав его более добродетельным и более усовершенствованным в принципах чести, чем он был прежде. Поэтому, по моему мнению, если бы с ним поступили согласно его заслугам, они должны были бы присудить ему общественные почести, нежели осудить его на позорную смерть. Ибо против кого законы установили наказание смертью? Не для воров ли, для грабителей, для людей, виновных в святотатстве, для тех, кто продает свободных людей? Но где во всем мире можем мы найти человека более невинного во всех этих преступлениях, чем Сократ? Можно ли сказать о нем, что он когда-либо поддерживал переписку с врагом, что он когда-либо разжигал какую-либо смуту, что он когда-либо был причиной восстания или каких-либо других подобных бедствий? Может ли какой-либо человек вменить ему в вину, что он когда-либо удерживал его состояние или причинил ему или ему самому малейший вред? Был ли он когда-либо хотя бы заподозрен в чем-либо из этих вещей? Как же тогда возможно, чтобы он был виновен в преступлениях, в которых был обвинен; поскольку, вместо того чтобы не верить в богов, как говорит обвинитель, очевидно, что он был искренним их почитателем? Вместо того чтобы развращать молодежь, как он далее утверждает против него, он сделал своей главной заботой избавить своих друзей от власти всякой виновной страсти и внушить им пламенную любовь к добродетели, славе, украшению и счастью семей, как и государств? И это будучи фактом (а фактом это является, ибо кто может отрицать это?), не верно ли, что государство было крайне обязано ему и что она должна была воздать ему высочайшие почести?

ГЛАВА III. КАК СОКРАТ ВЕЛ СЕБЯ НА ПРОТЯЖЕНИИ ВСЕЙ СВОЕЙ ЖИЗНИ.

Заметив, следовательно, сам, что все, кто общался с ним, усовершенствовались очень сильно в его общении, потому что он наставлял их не менее своим примером, чем своими беседами, я решил записать в этом труде все, что могу припомнить как о его действиях, так и о словах.

Во-первых, что касается того, что относится к служению богам, он строго следовал совету оракула, который никогда не дает иного ответа тем, кто вопрошает его о том, каким образом они должны приносить жертвы богам или какие почести они должны воздавать умершим, кроме того, что каждый должен соблюдать обычаи своей собственной страны. Таким образом, во всех актах религиозного поклонения Сократ принимал особую заботу не делать ничего вопреки обычаю государства и советовал своим друзьям сделать это правилом их преданности богам, утверждая, что это аргумент суеверия и тщеславия — не соглашаться с установленным поклонением.

Вознося молитвы богам, он просил их лишь о даровании благ, ибо они лучше нас знают, что именно для нас истинно благо; он говорил, что люди, молящие о серебре, золоте или верховной власти, обращаются с такими же нелепыми просьбами, как если бы они просили позволения играть или сражаться, или желали чего-либо иного, исход чего неясен и что с большой вероятностью может обернуться им во вред.

Принося жертвы, он не считал, что его бедность делает их ничтожными в глазах богов; принося жертвы по своим силам, он полагал, что дает не меньше, чем богачи, обременяющие алтари дорогостоящими дарами. Ибо он держался того мнения, что было бы несправедливо со стороны богов находить большее удовольствие в дорогих жертвах, нежели в скудных, так как из этого следовало бы, что подношения нечестивцев были бы для них по большей части более приемлемы, чем дары праведников; если бы это было так, то нам не стоило бы желать прожить и мгновения дольше. Поэтому он полагал, что ничто не столь угодно Божеству, как почитание, воздаваемое ему душами истинно благочестивыми и невинными. В подтверждение этого он часто повторял такие стихи:

«По силам своим приноси ты жертвы бессмертным, / Ибо того лишь хотят благосклонные боги от смертных».

И не только в этом, но и во всех других жизненных обстоятельствах он считал, что лучший совет, который он может дать своим друзьям, — это делать все по своим силам.

Когда он верил, что боги внушают ему сделать что-либо, заставить его принять противоположное решение было так же невозможно, как убедить путника сменить зрячего проводника на того, кто не знает дороги и к тому же слеп. По этой причине он жалел о глупости тех, кто, желая избежать людских насмешек, живет вопреки внушениям и велениям богов; и он с презрением взирал на все ухищрения человеческой рассудительности, когда сравнивал их с божественными откровениями.

Образ его жизни был таков, что всякий, кто последует ему, может быть уверен, с помощью богов, в обретении крепкого телосложения и здоровья, которое нелегко подорвать; и это — без всяких больших затрат, ибо он довольствовался столь малым, что, я полагаю, в целом мире не нашлось бы человека, способного хоть к какому-то труду, который не смог бы заработать достаточно, чтобы прокормить его. Обычно он ел до тех пор, пока находил удовольствие в еде, и, садясь за стол, не желал никакой другой приправы, кроме здорового аппетита. Все виды напитков были ему одинаково приятны, потому что он пил лишь тогда, когда испытывал жажду; и если его иногда приглашали на пир, он легко избегал излишеств в еде и питье, что многим в таких случаях дается с большим трудом. Но тем, кто не владел собой, он советовал никогда не пробовать того, что искушает человека есть, когда он уже не голоден, и побуждает пить, когда жажда уже утолена, ибо именно это портит желудок, вызывает головную боль и приводит душу в расстройство. И он говорил, полушутя-полусерьезно, что, по его убеждению, именно такими яствами Цирцея превращала людей в свиней, и что Улисс избежал этого превращения благодаря совету Гермеса и потому, что обладал достаточной умеренностью, чтобы воздержаться от их вкушения.

Что касается любви, его совет состоял в том, чтобы тщательно избегать общества прекрасных лиц, говоря, что очень трудно находиться рядом с ними и не попасть в силки; и, узнав, что Критобул поцеловал сына Алкивиада, который был очень красивым юношей, он повел об этом беседу с Ксенофонтом в присутствии самого Критобула.

«Скажи мне, Ксенофонт, какое мнение ты до сих пор имел о Критобуле? Поместил ли ты его в разряд людей умеренных и рассудительных или же распущенных и неблагоразумных?» — «Я всегда считал его, — ответил Ксенофонт, — человеком весьма добродетельным и благоразумным». — «Измени свое мнение, — возразил Сократ, — и сочти его более безрассудным, чем если бы он бросился на острия обнаженных мечей или прыгнул в огонь». — «И что же ты видел в его поступках, — спросил Ксенофонт, — что дает тебе повод так о нем отзываться?» — «Как же, он имел безрассудство, — ответил Сократ, — поцеловать сына Алкивиада, который так прекрасен и обаятелен». — «И это все? — сказал Ксенофонт. — Что до меня, то я думаю, что мог бы также охотно подвергнуть себя той же опасности, что и он». — «О несчастный! — ответил Сократ. — Понимаешь ли ты, что происходит с тобой после того, как ты поцеловал прекрасное лицо? Разве ты не теряешь свою свободу? Разве ты не становишься рабом? Разве ты не ввязываешься в огромные расходы, чтобы добыть греховное удовольствие? Разве ты не обнаруживаешь в себе неспособность делать то, что благо, и не подчиняешь ли ты себя необходимости тратить все свое время и силы на погоню за тем, что ты презирал бы, если бы твой разум не был испорчен?» — «Боже мой! — воскликнул Ксенофонт. — Это, право, приписывание удивительной силы поцелую». — «И ты удивлен этим? — ответил Сократ. — Разве нет таких мелких животных, чей укус настолько ядовит, что вызывает нестерпимую боль и даже потерю чувств?» — «Я это прекрасно знаю, — сказал Ксенофонт, — но эти животные оставляют яд после себя, когда жалят». — «И ты думаешь, глупец, — добавил Сократ, — что поцелуи любви не ядовиты, потому что ты не ощущаешь яда? Знай, что прекрасный человек — это более опасное животное, чем скорпионы, ибо последние не могут ранить, если не коснутся нас; но красота поражает на расстоянии: откуда бы мы ни могли лишь взглянуть на нее, она мечет в нас свой яд и ниспровергает наше суждение. И, быть может, по этой причине Эроты изображаются с луками и стрелами, ибо прекрасное лицо разит нас издалека. Поэтому я советую тебе, Ксенофонт, когда тебе случится увидеть красоту, бежать от нее, не оглядываясь. А тебе, Критобул, я считаю уместным предписать себе год отсутствия, что не будет слишком долгим сроком, чтобы исцелиться от твоей раны».

Что касается тех, у кого нет достаточной силы противостоять власти любви, он считал, что им следует рассматривать и использовать ее как действие, на которое душа никогда бы не согласилась, если бы не телесная необходимость; и которое, хотя оно и необходимо, тем не менее не должно доставлять нам беспокойства. Что касается его самого, то его воздержанность была известна всем, и ему было легче избегать ухаживаний за самыми прославленными красавицами, чем другим — уйти от неприятных предметов.

Таким образом, мы видим, каков был его образ жизни в еде, питье и в делах любви. Он полагал, однако, что вкушает эти удовольствия не меньше, чем те, кто доставляет себе много хлопот, чтобы насладиться ими; но что у него не было, подобно им, столь частых поводов для скорби и раскаяния.

ГЛАВА IV. СОКРАТ ДОКАЗЫВАЕТ СУЩЕСТВОВАНИЕ БОЖЕСТВА.

Если есть те, кто верит написанному некоторыми в порядке догадки, будто Сократ действительно был превосходен в побуждении людей к добродетели, но не подталкивал их к достижению в ней значительного прогресса, пусть такие немного поразмыслят над тем, что он говорил не только тогда, когда пытался опровергнуть тех, кто хвастался, будто знает все, но также и в своих дружеских беседах, и пусть затем рассудят, был ли он неспособен продвинуть своих друзей на путях добродетели.

Я, во-первых, изложу беседу, которую он вел с Аристодемом по прозвищу Малый относительно Божества, ибо он слышал, что тот никогда не приносил жертв богам, никогда не обращался к ним с молитвой, никогда не вопрошал оракулов и даже смеялся над теми, кто это делал; он призвал его к ответу следующим образом:

«Скажи мне, Аристодем, есть ли какие-нибудь лица, которых ты ценишь за их достоинства?» Он ответил: «Да, конечно». — «Назови мне их имена», — добавил Сократ. Аристодем ответил: «В эпической поэзии я восхищаюсь Гомером как самым превосходным; в дифирамбах — Меланиппидом; Софоклом — в трагедии; Поликлетом — в ваянии; и Зевксисом — в живописи». — «Каких художников, — сказал Сократ, — ты считаешь наиболее достойными твоего уважения и восхищения: тех ли, кто создает изображения без души и движения, или тех, кто создает живых существ, которые движутся по своей воле и наделены разумением?» — «Без сомнения, последних, — ответил Аристодем, — при условии, что они создают их не случайно, а с суждением и благоразумием». Сократ продолжал: «Поскольку есть вещи, о которых мы не можем сказать, почему они были созданы, и другие, которые явно хороши и полезны, скажи мне, мой друг, что из двух ты скорее примешь за дело благоразумия, нежели случая». — «Разумно, — сказал Аристодем, — полагать, что вещи, которые хороши и полезны, являются делом разума и суждения». — «Не думаешь ли ты тогда, — ответил Сократ, — что первый Создатель человечества замышлял их пользу, когда наделил их различными чувствами, посредством которых воспринимаются предметы: глазами — для видимых вещей, ушами — для звуков? Какая польза была бы нам от приятных ароматов, если бы не были даны ноздри, приспособленные для их восприятия? А что касается удовольствий вкуса, как могли бы мы когда-либо наслаждаться ими, если бы язык не был приспособлен к тому, чтобы различать и смаковать их? Далее, не кажется ли тебе мудро предусмотренным, что, поскольку глаз имеет тонкое устройство, он защищен веком, которое откидывается, когда глаз используется, и закрывает его во время сна? Как хорошо волосы на краю века не пропускают пыль, а бровь своей выпуклостью предотвращает попадание пота со лба в глаз, к его вреду. Как мудро сформировано ухо, чтобы воспринимать все виды звуков и не быть заполненным ни одним из них в ущерб другим. Разве передние зубы всех животных не приспособлены для отрезания надлежащих порций пищи, а коренные — для измельчения ее до удобной величины? Рот, через который мы принимаем пищу, которая нам нравится, удобно расположен прямо под носом и глазами, судьями ее добротности; и то, что оскорбительно и неприятно для наших чувств, по этой причине помещено на надлежащем расстоянии от них. Короче говоря, когда эти вещи расположены в таком порядке и с такой заботой, можешь ли ты хоть на мгновение усомниться в том, чтобы определить, является ли это следствием провидения или случая?» — «Я нисколько не сомневаюсь в этом, — ответил Аристодем, — и чем больше я сосредотачиваю свои мысли на созерцании этих вещей, тем больше убеждаюсь, что все это — шедевр великого мастера, который питает крайнюю любовь к людям». — «Что скажешь ты, — продолжал Сократ, — на то, что он дает всем животным желание к совокуплению и продолжению своего рода; что он внушает матерям нежность и привязанность к воспитанию своего потомства; и что с самого часа их рождения он вселяет в них эту великую любовь к жизни и это огромное отвращение к смерти?» — «Я говорю, — ответил Аристодем, — что это следствие его великой заботы об их сохранении». — «Это еще не все, — сказал Сократ, — ответь мне еще; возможно, ты предпочел бы допросить меня. Ты, я убежден, не невежествен в том, что наделен разумением; думаешь ли ты тогда, что нет где-то еще разумного существа? Особенно если ты примешь во внимание, что твое тело — это лишь немного земли, взятой из той великой массы, которую ты созерцаешь. Влага, которая составляет тебя, — это лишь малая капля той необъятной груды воды, которая образует море; одним словом, твое тело содержит лишь малую часть всех элементов, которые в другом месте находятся в большом количестве. Нет ничего, кроме твоего разумения, которое, по удивительной счастливой случайности, должно было прийти к тебе, я не знаю откуда, если бы его не было в другом месте; и можно ли тогда сказать, что вся эта вселенная и все эти столь обширные и многочисленные тела были расположены в таком порядке без помощи разумного Существа и по чистой случайности?» — «Мне очень трудно понять это иначе, — ответил Аристодем, — потому что я не вижу богов, которые, как ты говоришь, создают и управляют всеми вещами, как я вижу ремесленников, которые выполняют какую-либо работу среди нас». — «Но ты не видишь и своей души, — ответил Сократ, — которая управляет твоим телом; но, поскольку ты не видишь ее, сделаешь ли ты отсюда вывод, что ты вообще ничего не делаешь по ее указанию, а все, что ты делаешь, — по чистой случайности?» Аристодем, теперь колеблясь, сказал: «Я не презираю Божество, но я питаю такое представление о его величии и самодостаточности, что воображаю, будто он не нуждается во мне или моих услугах». — «Ты совершенно неправ, — сказал Сократ, — ибо насколько боги, столь величественные, удостаивают внимать тебе, настолько ты обязан восхвалять и поклоняться им». — «Мне нет нужды говорить тебе, — ответил Аристодем, — что, если бы я верил, что боги интересуются человеческими делами, я бы не пренебрег поклонением им». — «Как! — ответил Сократ. — Ты не веришь, что боги заботятся о людях, они, которые не только дали человеку, наравне с другими животными, чувства зрения, слуха и вкуса, но также дали ему ходить прямо; привилегия, которой не может похвастаться ни одно другое животное, и которая имеет огромное значение для него, чтобы смотреть вперед, на отдаленные предметы, легко обозревать тех, кто выше его, и защищать себя от любого вреда? Кроме того, хотя животные, которые ходят, имеют ноги, которые служат им не для иного использования, кроме как ходить, здесь боги отличили человека тем, что, помимо ног, они дали ему руки, инструменты тысячи великих и полезных действий, благодаря чему он не только превосходит, но и счастливее всех других животных. И далее, хотя все животные имеют языки, ни одно из них не может говорить, как человек; только его язык может формировать слова, которыми он выражает свои мысли и сообщает их другим. Не говоря уже о меньших примерах их заботы, таких как забота, которую они проявляют о наших удовольствиях, не ограничивая людей никаким определенным временем для наслаждения ими, как они сделали это с другими животными».

«Но Провидение заботится не только о наших телах, но и о наших душах: великому Автору всего было угодно не только дать человеку так много преимуществ для тела, но (что является величайшим даром из всех и самым сильным доказательством его заботы) он вдохнул в него разумную душу, и притом самую превосходную из всех, ибо какое из других животных обладает душой, которая знает бытие Божества, кем совершено так много великих и чудесных дел? Есть ли какой-либо вид, кроме человека, который служит и поклоняется ему? Кто из животных может, подобно ему, защитить себя от голода и жажды, от жары и холода? Кто, подобно ему, может находить средства от болезней, может использовать свою силу и способен к обучению, кто так совершенно удерживает вещи, которые видел, слышал, знал? Одним словом, очевидно, что человек — это бог по сравнению с другими живыми видами, учитывая преимущества, которые он естественно имеет перед ними, как телом, так и душой. Ибо, если бы человек имел тело, подобное телу быка, тонкость его разумения не принесла бы ему никакой пользы, потому что он не смог бы выполнить то, что задумал. С другой стороны, если бы это животное имело тело, подобное нашему, все же, будучи лишенным разумения, оно было бы не лучше остальных видов животных. Таким образом, боги одновременно соединили в твоей особе самое превосходное строение тела и величайшее совершенство души; и теперь можешь ли ты все еще сказать, после всего, что они не заботятся о тебе? Что бы ты хотел, чтобы они сделали, чтобы убедить тебя в обратном?» — «Я хотел бы, — ответил Аристодем, — чтобы они послали нарочно, чтобы дать мне знать прямо все, что я должен делать или не делать, подобно тому, как ты говоришь, они дают знать тебе». — «Что! — сказал Сократ. — Когда они произносят какой-либо оракул всем афинянам, ты думаешь, они не обращаются и к тебе тоже, когда через знамения они дают знать грекам о вещах, которые должны произойти, они молчат для тебя одного, и ты единственный человек, которым они пренебрегают? Думаешь ли ты, что боги внушили бы людям это понятие, что именно они могут сделать их счастливыми или несчастными, если бы это действительно не было в их власти? И веришь ли ты, что человеческий род был бы так долго обманут, так и не обнаружив обмана? Разве ты не знаешь, что самые древние и мудрые государства и народы были также самыми благочестивыми, и что человек в возрасте, когда его суждение наиболее зрелое, имеет тогда наибольшую склонность к поклонению Божеству?»

«Мой дорогой Аристодем, учти, что твой ум управляет твоим телом по своему усмотрению: точно так же мы должны верить, что существует ум, разлитый по всей вселенной, который распоряжается всеми вещами согласно своим советам. Ты не должен воображать, что твое слабое зрение может достигать предметов, которые находятся на расстоянии нескольких лиг, а око Божье не может в одно и то же время видеть все вещи. Ты не должен воображать, что твой ум может размышлять о делах Афин, Египта и Сицилии, а провидение Божье не может в один и тот же момент рассмотреть все вещи. Поэтому, как ты можешь испытать благодарность человека, оказав ему любезность, и как ты можешь обнаружить его благоразумие, советуясь с ним в трудных делах, так, если ты хочешь убедиться, как велика сила и благость Бога, искренне примени себя к благочестию и его поклонению; тогда, мой дорогой Аристодем, ты вскоре убедишься, что Божество видит все, слышит все, присутствует везде и в то же время регулирует и наблюдает за всеми событиями вселенной».

Такими беседами Сократ учил своих друзей никогда не совершать никакой несправедливости или постыдного действия, не только в присутствии людей, но даже втайне и когда они одни, поскольку Божество всегда имеет око над нами, и ни одно из наших действий не может быть скрыто от него.

ГЛАВА V. ПОХВАЛА УМЕРЕННОСТИ.

И если умеренность есть добродетель в человеке, как, несомненно, она и есть, давайте посмотрим, можно ли сделать какое-либо улучшение тем, что он сказал о ней. Я приведу здесь одну из его бесед на эту тему:

«Если бы мы были вовлечены в войну, — сказал он, — и нам предстояло выбрать полководца, выбрали бы мы человека, преданного вину или женщинам, и который не мог бы выносить тягот и лишений? Могли бы мы поверить, что такой командир был бы способен защитить нас и победить наших врагов? Или если бы мы лежали на смертном одре и нам предстояло назначить опекуна и наставника для наших детей, чтобы позаботиться об обучении наших сыновей принципам добродетели, о воспитании наших дочерей на путях чести и быть верным в управлении их состояниями, сочли бы мы распутного человека подходящим для этой должности? Доверили бы мы наши стада и наши амбары в руки пьяницы? Положились бы мы на него в ведении какого-либо предприятия; и, короче говоря, если бы нам сделали подарок в виде такого раба, не затруднились бы мы принять его? Если, следовательно, мы питаем столь большое отвращение к распутству в лице самого ничтожного слуги, не должны ли мы сами быть очень осторожны, чтобы не впасть в ту же ошибку? Кроме того, скупой человек имеет удовлетворение от обогащения себя, и, хотя он отнимает чужое имущество, он увеличивает свое; но распутный человек и обременителен для других, и вреден для самого себя. Мы можем сказать о нем, что он вреден для всего мира, и еще более вреден для самого себя, если разорять не только свою семью, но и тело и душу — значит быть вредным. Кто тогда может находить удовольствие в компании того, у кого нет другого развлечения, кроме еды и питья, и кто больше доволен общением с проституткой, чем со своими друзьями? Не должны ли мы тогда практиковать умеренность превыше всего, видя, что она является фундаментом всех других добродетелей; ибо без нее чему мы можем научиться, что есть благо, что сделать, что достойно похвалы? Не является ли состояние человека, погруженного в сладострастие, жалким состоянием как для тела, так и для души? Конечно, по моему мнению, свободный человек должен желать не иметь таких слуг, а слуги, пристрастившиеся к таким грубым беспорядкам, должны искренне молить Небеса, чтобы они попали в руки очень снисходительных хозяев, потому что их гибель будет в противном случае почти неизбежной».

Это то, что Сократ имел обыкновение говорить на эту тему. Но если он казался любителем умеренности в своих речах, он был еще более точным ее блюстителем в своих действиях, показывая себя не только непобедимым для удовольствий чувств, но даже лишая себя удовлетворения от приобретения состояния; ибо он держался того мнения, что человек, который принимает деньги от других, делает себя слугой всех их прихотей и становится их рабом способом, не менее постыдным, чем другие виды рабства.

ГЛАВА VI. СПОР СОКРАТА С АНТИФОНОМ, СОФИСТОМ.

Для этой цели будет нелишним рассказать, в честь Сократа, о том, что произошло между ним и софистом Антифоном, который задумал переманить его слушателей и с этой целью пришел к нему, когда они были с ним, и в их присутствии обратился к нему с такими словами: «Я воображал, Сократ, что философы счастливее других людей; но, по моему мнению, твоя мудрость делает тебя более несчастным, ибо ты живешь так, что ни один лакей не стал бы жить с хозяином, который обращался бы с ним таким же образом. Ты ешь и пьешь скудно, ты одет очень бедно — один и тот же костюм служит тебе летом и зимой — ты ходишь босиком, и за все это ты не берешь денег, хотя это удовольствие — получать их; ибо, после того как человек приобрел их, он живет более изящно и более в свое удовольствие. Если, следовательно, как и во всех других видах искусств, ученики стремятся подражать своим мастерам, должны ли те, кто часто посещает твою беседу, стать похожими на тебя, несомненно, что ты не научил их ничему, кроме как сделать себя несчастными».

Сократ ответил ему следующим образом: «Ты думаешь, Антифон, что я живу так бедно, что я полагаю, ты предпочел бы умереть, чем жить, как я. Но что ты находишь столь странным и трудным в моем образе жизни? Ты винишь меня за то, что я не беру денег; это потому, что те, кто берет деньги, обязаны делать то, что обещают, а я, который не берет ничего, развлекаюсь только с теми, с кем считаю нужным? Ты презираешь мою еду и питье; это потому, что мой рацион не так хорош и не так питателен, как твой, или потому, что он более скуден и дороже, или, наконец, потому, что твой стол кажется тебе лучше? Знай, что человеку, которому нравится то, что он ест, не нужно другого рагу, и что тот, кто находит один вид напитка приятным, не желает другого. Что касается твоего возражения о моей одежде, ты кажешься мне, Антифон, судящим совершенно неверно об этом деле; ибо разве ты не знаешь, что мы одеваемся по-разному только из-за жаркой или холодной погоды, и если мы носим обувь, то это потому, что мы хотели бы ходить легче? Но скажи мне, замечал ли ты когда-нибудь, что холод мешал мне выходить на улицу? Видел ли ты когда-нибудь, чтобы я выбирал прохладные и свежие тени в жаркую погоду? И хотя я хожу босиком, разве ты не видишь, что я хожу, куда хочу? Разве ты не знаешь, что есть некоторые лица очень нежного телосложения, которые постоянными упражнениями преодолевают слабость своей природы и в конце концов выносят тяготы лучше, чем те, кто естественно более крепок, но не приложил усилий, чтобы упражнять и закалять себя, как другие? Таким образом, поэтому, не думай, что я, который всю свою жизнь приучал себя терпеливо переносить всякого рода тяготы, не могу теперь легче подчиниться этому, чем ты, который никогда не думал об этом деле? Если у меня нет острого желания к лакомствам, если я сплю мало, если я не предаюсь никакому постыдному амуру, причина в том, что я провожу свое время более восхитительно в вещах, удовольствие от которых не заканчивается в момент наслаждения, и которые заставляют меня надеяться, кроме того, получить вечную награду. Кроме того, ты очень хорошо знаешь, что когда человек видит, что его дела идут плохо, он обычно не очень весел; и что, напротив, те, кто думает преуспеть в своих замыслах, будь то в земледелии, торговле или любом другом начинании, очень довольны в своих умах. Теперь, думаешь ли ты, что от чего бы то ни было может произойти удовлетворение, равное внутреннему сознанию ежедневного совершенствования в добродетели и приобретения знакомства и дружбы лучших из людей? И если бы нам пришлось служить нашим друзьям или нашей стране, не был бы человек, который живет, как я, более способен к этому, чем тот, кто должен следовать тому образу жизни, который ты считаешь столь очаровательным? Если бы необходимо было носить оружие, кто из двоих был бы лучшим солдатом, тот, кто должен всегда питаться изысканно, или тот, кто довольствуется тем, что находит? Если бы им пришлось перенести осаду, кто продержался бы дольше, тот, кто не может жить без деликатесов, или тот, кто не требует ничего, кроме того, что может быть легко получено? Можно подумать, Антифон, что ты веришь, будто счастье состоит в хорошей еде и питье, и в дорогом и великолепном образе жизни. Что касается меня, я того мнения, что не нуждаться ни в чем вообще — это божественное совершенство, и что нуждаться лишь в малом — значит приблизиться очень близко к Божеству, и отсюда следует, что, поскольку нет ничего более превосходного, чем Божество, то, что приближается ближе всего к нему, является также наиболее близким к высшему совершенству».

В другой раз Антифон обратился к Сократу: «Признаю, ты честный, благонамеренный человек, Сократ; но несомненно, что ты знаешь мало или ничего, и можно вообразить, что ты признаешь это правдой, ибо ты ничего не получаешь за свое обучение. И все же, я убеждаю себя, ты не расстался бы со своим домом или какой-либо мебелью из него без какого-либо вознаграждения, потому что ты считаешь их имеющими некоторую небольшую ценность; нет, ты не расстался бы с ними за меньшее, чем они стоят: если, следовательно, ты считал бы свое обучение стоящим чего-либо, ты получал бы плату за него согласно его ценности; в этом, действительно, ты показываешь себя честным, потому что не хочешь из алчности обмануть кого-либо, но в то же время ты обнаруживаешь также, что знаешь мало, поскольку все твое знание не стоит того, чтобы его покупать».

Сократ ответил ему таким образом: «Существует большое сходство между красотой и учением философов; то, что похвально в одном, таково же и в другом, и оба они подвержены одному и тому же пороку: ибо, если женщина продает свою красоту за деньги, мы немедленно называем ее проституткой; но если она знает, что человек достоинства и положения влюбился в нее, и если она делает его своим другом, мы говорим, что она благоразумная женщина. Точно так же обстоит дело с учением философов; те, кто продает его, — софисты, и подобны публичным женщинам, но если философ наблюдает юношу с отличными способностями и учит его тому, что знает, чтобы получить его дружбу, мы говорим о нем, что он исполняет роль хорошего и добродетельного гражданина. Таким образом, как одни находят удовольствие в прекрасных лошадях, другие — в собаках, а третьи — в птицах; что касается меня, все мое удовольствие — быть с моими добродетельными друзьями. Я учу их всему доброму, что знаю, и рекомендую их всем, кого считаю способными помочь им на пути к совершенству. Мы все черпаем вместе, из одного и того же источника, драгоценные сокровища, которые оставили нам древние мудрецы; мы просматриваем их работы, и если находим что-либо превосходное, мы обращаем на это внимание и выбираем это: короче говоря, мы верим, что сделали большое улучшение, когда начинаем любить друг друга». Это был ответ, который он сделал, и когда я услышал, как он говорит таким образом, я счел его очень счастливым, и что он эффективно побуждал своих слушателей к любви к добродетели.

В другой раз, когда Антифон спросил его, почему он не занимается делами Государства, видя, что считает себя способным сделать других хорошими политиками? он вернул этот ответ: «Был бы я более полезен Государству, если бы взял занятие, чья функция была бы полностью ограничена моей особой и занимала бы все мое время, чем я есть, обучая каждого, как я делаю, и снабжая Республику большим числом граждан, которые способны служить ей?»

ГЛАВА VII. КАКИМ ОБРАЗОМ СОКРАТ ОТВРАЩАЛ ЛЮДЕЙ ОТ САМОМНЕНИЯ И ХВАСТОВСТВА.

Но давайте теперь посмотрим, не увещевал ли он своих друзей к преследованию добродетели, отвращая их от тщеславного хвастовства. Он часто говорил, что нет более короткого пути к славе, чем сделать себя превосходным, а не притворяться таковым. Чтобы доказать это, он привел следующий пример: «Предположим, — сказал он, — что кто-либо хотел бы считаться хорошим музыкантом, не будучи таковым в действительности; какой путь он должен выбрать? Он должен быть осторожен, чтобы подражать великим мастерам во всем, что не является их искусством; он должен, подобно им, иметь прекрасные музыкальные инструменты; он должен, подобно им, сопровождаться большим числом лиц, куда бы он ни пошел, которые должны всегда говорить в его похвалу. И все же он не должен рисковать петь публично: ибо тогда все люди немедленно заметили бы не только его невежество, но и его самомнение и глупость также. И не было бы смешно с его стороны тратить свое состояние, чтобы разрушить свою репутацию? Точно так же, если кто-либо хотел бы казаться великим полководцем или хорошим лоцманом, хотя он не знал ничего ни о том, ни о другом, каков был бы исход этого? Если он не может заставить других поверить в это, это беспокоит его, а если он может убедить их думать так, он еще более несчастен, потому что, если он будет выбран для управления кораблями или для командования армией, он очень плохо справится со своей должностью и, возможно, будет причиной потери своих лучших друзей. Не менее опасно казаться богатым, или храбрым, или сильным, если мы не таковы в действительности, ибо это мнение о нас может доставить нам должности, которые выше наших способностей, и если мы не сумеем выполнить то, что от нас ожидали, нет прощения нашим ошибкам. И если это большой обман — выманить у одного из своих соседей какие-либо из его наличных денег или товаров и не вернуть их ему впоследствии, это гораздо большее бесстыдство и обман для никчемного малого убедить мир, что он способен управлять Республикой». Такими и подобными аргументами он внушал ненависть к тщеславию и хвастовству в умы тех, кто часто посещал его.

КНИГА II.

ГЛАВА I. БЕСЕДА СОКРАТА С АРИСТИППОМ ОБ УДОВОЛЬСТВИИ И УМЕРЕННОСТИ.

Таким же образом, точно так же, он поощрял своих слушателей следующими аргументами поддерживать голод и жажду, сопротивляться искушениям любви, бежать от лени и приучать себя ко всякого рода тяготам. Ибо, будучи сказанным, что один из них жил слишком роскошно, он задал ему этот вопрос: «Если бы тебе доверили, Аристипп, воспитание двух молодых людей, одного — чтобы быть принцем, а другого — частным лицом, как бы ты воспитал их? Давайте начнем с их питания, как являющегося фундаментом всего». — «Это правда, — сказал Аристипп, — что питание — это фундамент нашей жизни, ибо человек должен скоро умереть, если он не будет накормлен». — «Ты приучил бы обоих, — сказал Сократ, — есть и пить в определенный час?» — «Вероятно, я бы сделал это». — «Но кого из двоих, — сказал Сократ, — ты научил бы оставлять еду, прежде чем он насытится, чтобы заняться каким-либо серьезным делом?» — «Того, без сомнения, — ответил Аристипп, — которого я намеревался сделать способным управлять, с той целью, чтобы при нем дела Республики не страдали от промедления». — «Кого из двоих, — продолжал Сократ, — ты научил бы воздерживаться от питья, когда он испытывает жажду, спать мало, ложиться поздно, вставать рано, бодрствовать целые ночи, жить целомудренно, побеждать свои любимые склонности и не избегать тягот, но свободно подвергать себя им?» — «Того же самого, все еще», — ответил Аристипп. — «И если есть какое-либо искусство, которое учит побеждать наших врагов, какому из двоих более разумно учить его?» — «Тому же, — сказал Аристипп, — ибо без этого искусства все остальное не принесло бы ему никакой пользы». — «Я верю, — сказал Сократ, — что человек, который был воспитан таким образом, не позволил бы так легко застать себя врасплох своим врагам, как это делает большая часть животных. Ибо некоторые погибают из-за своего обжорства, как те, кого мы заманиваем приманкой или ловим, предлагая им пить, и кто попадает в силки, несмотря на свои страхи и недоверие. Другие погибают из-за своей распущенности, как перепела и куропатки, которые позволяют себя заманить поддельным голосом своих самок и, слепо следуя любовному пылу, который переносит их, попадают жалко в сети». — «Ты говоришь правду», — сказал Аристипп. — «Ну, тогда, — продолжал Сократ, — не постыдно ли для человека быть пойманным в те же силки, что и неразумные животные? И не случается ли это с прелюбодеями, которые крадутся и прячутся в спальнях и чуланах замужних женщин, хотя они знают, что подвергают себя очень большому риску, и что законы очень строги и суровы против этих преступлений? Они знают, что за ними следят, и что, если их поймают, их не отпустят безнаказанно. Одним словом, они видят наказание и позор, нависшие над головами преступников, подобных им самим. Кроме того, они не невежественны в том, что есть тысяча почетных развлечений, чтобы избавить их от этих постыдных страстей, и все же они бегут очертя голову в самую середину этих опасностей, и что это, как не быть несчастным и отчаянным в высшей степени?» — «Я думаю, что это так», — ответил Аристипп. — «Что скажешь ты на это, — продолжал Сократ, — что самые необходимые и самые важные дела жизни, как дела войны и земледелия, выполняются, вместе с другими, имеющими не меньшее значение, в полях и на открытом воздухе, и что большая часть человечества приучает себя так мало переносить суровость сезонов, страдать от жары и холода? Не является ли это большим пренебрежением? И не думаешь ли ты, что человек, который должен командовать другими, должен закалять себя ко всем этим тяготам?» — «Я думаю, он должен», — ответил Аристипп. — «Поэтому, — ответил Сократ, — если те, кто терпелив и трудолюбив, как мы сказали, достойны командовать, не можем ли мы сказать, что те, кто не может делать ничего из всего этого, никогда не должны претендовать на какую-либо должность?» Аристипп согласился с этим, и Сократ продолжал.

«Раз уж ты знаешь ранг, который каждый из этих двух сортов людей должен занимать, среди которых ты хотел бы, чтобы мы поместили тебя?» — «Меня! — сказал Аристипп. — Почему, поистине, не среди тех, кто управляет; ибо это должность, которую я никогда не выбрал бы. Пусть правят те, у кого есть желание к этому; что касается меня, я не завидую их состоянию. Ибо, когда я размышляю, что мы находим достаточно трудным обеспечивать свои собственные нужды, я не одобряю обременять себя, кроме того, нуждами целого народа; и что, будучи часто вынужденными обходиться без многих вещей, которые мы желаем, мы должны были бы вовлечь себя в занятие, которое сделало бы нас подверженными вине, если бы мы не позаботились обеспечить других всем, в чем они нуждаются: я думаю, есть глупость во всем этом. Ибо республики используют своих магистратов, как я своих рабов, которые должны добывать мне мою еду и питье и все другие необходимые вещи, как я прикажу, и не сметь прикасаться к чему-либо из этого самим; так, тоже, народ хочет, чтобы те, кто управляет Государством, заботились об обеспечении их изобилием всех вещей, и не позволит им делать что-либо для своей собственной выгоды. Я думаю, поэтому, что все, кто доволен суетой дел и созданием занятости для других, наиболее подходят для управления, при условии, что они были воспитаны и обучены способом, который мы упомянули. Но, что касается меня, я желаю вести более тихую и легкую жизнь».

«Давайте, — сказал Сократ, — рассмотрим, ведут ли те, кто управляет, более счастливые жизни, чем их подданные: среди народов, которые известны нам в Азии, сирийцы, фригийцы и лидийцы находятся под империей персов. В Европе меоты подчинены скифам; в Африке карфагеняне царствуют над остальными африканцами. Кто теперь, по твоему мнению, наиболее счастливы? Давайте посмотрим на Грецию, где ты в настоящее время находишься. Чье состояние, думаешь ты, наиболее желательно, тех ли народов, которые правят, или людей, которые находятся под властью других?» — «Я никогда не могу, — сказал Аристипп, — согласиться быть рабом; но есть путь между обоими, который ведет ни к империи, ни к подчинению, и это дорога свободы, по которой я стремлюсь идти, потому что она самая короткая, чтобы прибыть к истинному покою и отдыху». — «Если бы ты сказал, — ответил Сократ, — что этот путь, который ведет ни к империи, ни к подчинению, — это путь, который ведет далеко от всего человеческого общества, ты бы, возможно, сказал что-то; ибо как мы можем жить среди людей и ни командовать, ни подчиняться? Не замечаешь ли ты, что могущественные угнетают слабых и используют их как своих рабов, после того как заставили их стонать под тяжестью угнетения и дали им справедливую причину жаловаться на их жестокое обращение, в тысяче случаев, как общих, так и частных? И если они находят кого-либо, кто не хочет подчиниться игу, они разоряют их страны, портят их зерно, вырубают их деревья и атакуют их, короче говоря, таким образом, что они вынуждены сдаться в рабство, нежели переносить столь неравную войну? Среди частных лиц самих, разве не попирают более сильные и более смелые более слабых?» — «Для того, поэтому, чтобы это не случилось со мной, — сказал Аристипп, — я ограничиваю себя не какой-либо республикой, но бываю иногда здесь, иногда там, и считаю лучшим быть странником, где бы я ни был». — «Это изобретение твое, — ответил Сократ, — очень необычно. Путешественники, я верю, не так сильно теперь беспокоятся на дорогах разбойниками, как прежде, удержанные, я полагаю, судьбой Синниса, Скирона, Прокруста и остальной части той банды. Что тогда? Те, кто поселился в своей собственной стране и вовлечен в управление общественными делами, они имеют законы в свою пользу, имеют своих родственников и друзей, чтобы помочь им, имеют укрепленные города и оружие для своей защиты: сверх того, они имеют союзы со своими соседями: и все же все эти благоприятные обстоятельства не могут полностью укрыть их от попыток и сюрпризов злых людей. Но можешь ли ты, у которого нет никаких из этих преимуществ, кто по большей части путешествует по дорогам, часто опасным для большинства людей, кто никогда не входит в город, где у тебя не меньше кредита, чем у самого ничтожного жителя, и столь же неясен, как несчастные, которые охотятся на собственность других; в этих обстоятельствах, можешь ли ты, я говорю, ожидать быть в безопасности, просто потому, что ты странник, или, возможно, получил паспорта от Государств, которые обещают тебе всякого рода безопасность, приходя или уходя, или если бы это была твоя тяжелая судьба стать рабом, ты сделал бы такого плохого, что хозяин никогда не был бы лучше от тебя? Ибо кто потерпел бы в своей семье человека, который не хотел бы работать, и все же ожидал бы жить хорошо? Но давайте посмотрим, как хозяева используют таких слуг.

«Когда они слишком сладострастны, они заставляют их поститься, пока не доведут их до того, что у них нет большого аппетита заниматься любовью, если они воры, они предотвращают их от воровства, тщательно запирая все, что они могли бы взять: они заковывают их в цепи из страха, что они убегут: если они тупы и ленивы, тогда удары и бичи — это награды, которые мы даем им. Если бы ты сам, мой друг, имел никчемного раба, не принял бы ты те же меры с ним?» — «Я обращался бы с таким малым, — ответил Аристипп, — со всей строгостью, пока не довел бы его служить мне лучше. Но, Сократ, давайте возобновим нашу прежнюю беседу».

«В чем те, кто обучен искусству управления, которое ты, кажется, считаешь большим счастьем, отличаются от тех, кто страдает по необходимости? Ибо ты говоришь, что они должны приучить себя к голоду и жажде, переносить холод и жару, спать мало, и что они должны добровольно подвергать себя тысяче других тягот и лишений. Теперь, я не могу постичь, какая разница между тем, чтобы быть выпоротым добровольно и по принуждению, и мучить свое тело либо одним, либо другим способом, кроме того, что это глупость в человеке — желать страдать от боли». — «Как, — сказал Сократ, — ты не знаешь этой разницы между вещами добровольными и вынужденными, что тот, кто страдает от голода, потому что ему приятно делать это, может также есть, когда у него есть желание; и тот, кто страдает от жажды, потому что он желает, может также пить, когда он хочет. Но не в силах того, кто страдает от того или другого по принуждению и необходимости, облегчить себя едой и питьем в момент, когда он желает этого? Кроме того, тот, кто добровольно принимает какое-либо утомительное упражнение, находит много утешения и довольства в надежде, которая оживляет его. Таким образом, тяготы охоты не обескураживают охотников, потому что они надеются взять дичь, которую преследуют. И все же то, что они берут, хотя они считают это наградой за весь свой труд, конечно, очень малой ценности. Не должны ли они тогда, кто трудится, чтобы получить дружбу добрых людей, или победить своих врагов, или сделать себя способными управлять своими семьями и служить своей стране, не должны ли они, я говорю, радостно предпринять хлопоты и оставаться довольными, осознавая внутреннее одобрение своих собственных умов и уважение и почтение добродетельных? И чтобы убедить тебя, что хорошо налагать труды на самих себя, это максима среди тех, кто обучает молодежь, что упражнения, которые легко выполняются при первой попытке и в которых мы немедленно находим удовольствие, не способны сформировать тело к той бодрости и силе, которая требуется в великих начинаниях, ни запечатлеть в душе какое-либо значительное знание: но что те, которые требуют терпения, применения, труда и усердия, подготавливают путь к прославленным действиям и великим достижениям. Это мнение хороших судей, и Гесиода в частности, который говорит где-то —

«К Пороку мы направляем путь в тесных рядах, / Дорога гладка, и обитель ее близка; / Но высоты Добродетели достигаются с потом и болью, / Ибо так постановили бессмертные силы. / Длинный и грубый подъем ведет к ее воротам, / И, пока вершина не достигнута, труд не утихает».

И с той же целью Эпихарм: —

«Боги даруют свои благословения по цене / Труда —».

Кто отмечает в другом месте —

«Ты, сын лени, избегай чар покоя, / Чтобы боль не последовала —».

«Того же мнения Продик, в книге, которую он написал о жизни Геракла, где Добродетель и Удовольствие делают свой двор этому герою под видом двух красивых женщин. Его слова, насколько я могу помнить, следующие: —

«Когда Геракл, — говорит моралист, — достиг той части своей юности, в которой молодые люди обычно выбирают для себя и показывают, результатом своего выбора, будут ли они, через последующие стадии своих жизней, войти и идти по пути добродетели или порока, он вышел в уединенное место, подходящее для созерцания, там, чтобы обдумать с самим собой, какой из этих двух путей он должен преследовать.

«Когда он сидел там в нерешительности, он увидел двух женщин большего роста, чем обычно, приближающихся к нему. Одна из них имела изящный и приятный вид; ее красота была естественной и легкой, ее особа и форма чистыми и красивыми, ее глаза брошены к земле с приятной сдержанностью, ее движение и поведение полны скромности, и ее одежда бела, как снег. Другая нуждалась во всей природной красоте и пропорции первой; ее особа была раздута, роскошью и покоем, до размера, совершенно непропорционального и некрасивого. Она накрасила свой цвет лица, чтобы он казался более светлым и более румяным, чем он был на самом деле, и стремилась казаться более грациозной, чем обычно, в своей осанке, через смесь аффектации во всех своих жестах. Ее глаза были полны уверенности, и ее платье прозрачным, чтобы тщеславная красота ее особы могла появиться через него с преимуществом. Она бросала свои глаза часто на себя, затем поворачивала их на тех, кто присутствовал, чтобы увидеть, обращал ли кто-либо внимание на нее, и время от времени смотрела на фигуру, которую она делала в своей собственной тени.

«Когда они приблизились, первая продолжала идти тем же размеренным шагом, тогда как вторая, стремясь опередить её, подбежала к Гераклу и обратилась к нему со следующими словами: —

— Я вижу, мой дорогой Геракл, что ты в сомнении, какой жизненный путь тебе избрать. Если же ты станешь моим другом и последуешь за мной, я поведу тебя по самому легкому и самому приятному пути, на котором ты вкусишь все сладости жизни и будешь избавлен от всяких забот. Ты не будешь знать ни войн, ни мирских дел, но будешь лишь помышлять о том, как усладить все свои чувства: вкус — изысканнейшими яствами и вкуснейшими напитками, зрение — самыми приятными зрелищами, обоняние — богатейшими благовониями и ароматами; как наслаждаться объятиями красавиц, отдыхать на мягчайших ложах, делать свой сон сладким и безмятежным и каким образом наслаждаться, не ведая ни малейшей тревоги, всеми этими славными и великими благами.

И, чтобы ты не заподозрил, что источники, из которых ты должен черпать эти бесценные блага, могут когда-нибудь иссякнуть и что тебе, конечно, придется добывать их ценой напряжения ума и совместных трудов и тягот твоего тела, я заранее заверяю тебя, что ты будешь свободно пользоваться всем, что создано усердием других, не испытаешь ни лишений, ни изнурительного труда, но будешь иметь в своем распоряжении всё, что может доставить тебе какое-либо удовольствие или выгоду».

«Геракл, услышав, что предлагает ему эта дама, пожелал узнать её имя, на что она ответила: — Мои друзья и те, кто хорошо знаком со мной и кого я вела за собой, называют меня Счастьем, но мои враги и те, кто желает опорочить мою репутацию, дали мне имя Порок».

«Тем временем приблизилась другая дама и в свою очередь обратилась к нему так: — Я тоже пришла к тебе, Геракл, чтобы предложить свою помощь; я, которая хорошо знаю о твоем божественном происхождении и наблюдала превосходство твоей натуры еще с детских лет, отчего у меня есть основания надеяться, что, если ты последуешь путем, ведущим к моему жилищу, ты предпримешь величайшие начинания и совершишь самые славные деяния, и что благодаря этому я стану более почитаемой и прославленной среди смертных. Но прежде чем пригласить тебя в свое общество и дружбу, я буду откровенна и искренна с тобой и должна положить в основу как непреложную истину то, что нет ничего по-настоящему ценного, что можно было бы приобрести без усилий и труда. Боги установили цену на всякое подлинное и благородное удовольствие. Если ты хочешь снискать благосклонность Божества, ты должен потрудиться, почитая Его; если хочешь, чтобы тебя любили друзья, ты должен стараться оказывать им услуги; если хочешь быть почитаемым каким-либо государством, ты должен быть полезен ему; и если хочешь, чтобы тобой восхищалась вся Эллада за твою честность и доблесть, ты должен приложить усилия, чтобы оказать ей какую-либо выдающуюся услугу. Если хочешь сделать свои поля плодородными и наполнить свои житницы зерном, ты должен трудиться, возделывая почву должным образом. Хочешь ли ты разбогатеть благодаря своим стадам, о них нужно должным образом заботиться; хочешь ли ты расширить свои владения с помощью оружия и стать способным освобождать своих пленных друзей и покорять врагов, ты должен не только учиться у тех, кто опытен в военном искусстве, но и упражнять себя в ведении военных дел; и если хочешь преуспеть в силе своего тела, ты должен держать свое тело в должном подчинении уму и упражнять его трудом и усилиями».

«Здесь Порок прервала её речь: — Видишь ли ты, мой дорогой Геракл, какими долгими и трудными путями эта женщина хочет привести тебя к своим обещанным наслаждениям? Следуй за мной, и я покажу тебе гораздо более короткий и легкий путь к счастью».

— Увы! — ответила богиня Добродетели, чей лик сиял страстью, состоящей из презрения и жалости, — какое счастье можешь ты даровать или какое удовольствие можешь ты вкусить, если никогда ничего не делаешь, чтобы его обрести? Ты, которая насыщаешься всеми удовольствиями прежде, чем почувствуешь к ним аппетит; ты ешь прежде, чем проголодаешься, пьешь прежде, чем почувствуешь жажду; и чтобы потешить свой вкус, тебе нужны искуснейшие повара, чтобы приготовить кушанья; богатейшие вина, чтобы пить с удовольствием, и, чтобы придать вину лучший вкус, ты обыскиваешь все места в поисках льда и снега, чтобы роскошно охладить его в летний зной. Затем, чтобы сделать твой сон непрерывным, тебе нужны мягчайший пух и удобнейшие ложа, и пологий подъем ступеней, чтобы избавить тебя от малейшего беспокойства при восхождении на них. И всего этого едва хватает, небо свидетель! Ибо ты не подготовила себя ко сну никакими делами, а ищешь его лишь потому, что тебе нечего делать. То же самое и в наслаждениях любовью, в которых ты скорее принуждаешь, чем следуешь своим склонностям, и вынуждена прибегать к ухищрениям и даже извращать природу, чтобы поддерживать свои страсти живыми. Вот чему ты учишь своих последователей — бодрствовать большую часть ночи в разгуле и проводить в дремоте всё самое полезное время дня. Хотя ты бессмертна, ты изгой среди богов и презираема добрыми людьми. Никогда не слышала ты самого приятного из всех звуков — похвалы самому себе, и никогда не видела самого приятного из всех зрелищ — доброго дела собственных рук. Кто когда-либо поверит хоть чему-то, что ты говоришь? Кто поможет тебе в нужде, или какой здравомыслящий человек когда-либо решится участвовать в твоих безумных затеях? Те, кто следует за тобой, лишаются сил, когда они молоды, и остаются без мудрости, когда стареют. В юности они воспитываются в праздности и всяческой изнеженности, а старость проводят в трудностях и невзгодах, полные стыда за содеянное и угнетенные бременем того, что им предстоит сделать, — расточители удовольствий в молодости и накопители страданий для своей старости.

Напротив, я беседую с богами и с добрыми людьми, и нет ничего превосходного, совершенного кем-либо из них без моего влияния. Я почитаема превыше всего богами и лучшими из смертных, и это справедливо. Я приятный спутник для ремесленника, верный залог для глав семейств, добрый помощник для слуг, полезный соратник в делах мира, верный союзник в трудах войны и лучший объединитель всех дружеских уз.

Мои почитатели также получают удовольствие от всего, что они едят или пьют, даже не потрудившись для этого, потому что они ждут, когда проснется их аппетит. Их сон слаще, чем у праздных и бездеятельных; и они не чувствуют себя обремененными им, когда просыпаются, и не пренебрегают ради него необходимыми обязанностями жизни. Мои юноши имеют удовольствие быть восхваляемыми теми, кто старше, а те, кто старше, — быть почитаемыми теми, кто молод. Они с утешением оглядываются на свои прошлые поступки и находят радость в своих нынешних занятиях. Благодаря мне они пользуются благосклонностью богов, любовью друзей и почетом со стороны своего отечества; и когда наступает назначенный срок их жизни, они не исчезают в позорном забвении, но живут и процветают в похвалах человечества, вплоть до самого отдаленного потомства».

«Таким образом, мой дорогой Геракл, происходящий от божественных предков, ты можешь обрести, благодаря добродетельному труду и усердию, это самое желанное состояние совершенного счастья».

«Такова была беседа, мой друг, которую богиня вела с Гераклом, согласно Продику. Ты можешь поверить, что он украсил эти мысли более благородными выражениями, чем я. Я от всего сердца желаю, мой дорогой Аристипп, чтобы ты извлек такую пользу из этих божественных наставлений, чтобы и ты смог сделать такой счастливый выбор, который сделает тебя счастливым в течение всего будущего жизненного пути».

ГЛАВА II. БЕСЕДА СОКРАТА СО СВОИМ СТАРШИМ СЫНОМ ЛАМПРОКЛОМ О ПОЧТЕНИИ, ПРИЧИТАЮЩЕМСЯ РОДИТЕЛЯМ.

Сократ, заметив, что его старший сын Лампрокл в ярости на свою мать, обратился к нему так: — Подойди сюда, сын мой. Слышал ли ты когда-нибудь о людях, которых называют неблагодарными? — Очень часто, — ответил юноша. — А знаешь ли ты, — сказал Сократ, — почему их так называют? — Мы называем неблагодарным человека, — ответил Лампрокл, — который, получив добро, не воздает тем же, если представляется случай. — Я думаю, следовательно, — сказал Сократ, — что неблагодарность — это своего рода несправедливость? — Я тоже так думаю, — ответил Лампрокл. Сократ продолжал: — Не задумывался ли ты, какова природа этой несправедливости? Ибо, поскольку несправедливо плохо обращаться с друзьями и, напротив, справедливо заставлять врагов расплачиваться за их поведение, можно ли сказать с таким же основанием, что несправедливо быть неблагодарным по отношению к друзьям и что справедливо быть неблагодарным по отношению к врагам? — После зрелого размышления, — ответил Лампрокл, — я думаю, что преступно поступать несправедливо по отношению к тем и другим. — Если, значит, — продолжал Сократ, — неблагодарность есть несправедливость, то из этого следует, что чем больше милостей мы получили, тем больше несправедливость в том, чтобы не признавать их. Лампрокл согласился с этим выводом, и Сократ продолжал: — Могут ли быть более строгие обязательства, чем те, которые наложены на детей по отношению к их родителям? Ибо именно они дали им бытие и поставили их в условия, позволяющие созерцать все чудеса Природы и приобщаться ко многим благам, явленным перед ними щедростью Провидения, которые столь восхитительны, что нет ничего, чего все люди страшились бы больше, чем оставить их; до такой степени, что все государства установили смерть в качестве наказания за самые тяжкие преступления, ибо ничто не может более эффективно остановить ярость нечестивцев, чем страх смерти. В деле брака мы заботимся не просто об удовлетворении влечения, которое Природа столь сильно вложила в оба пола для их сохранения; нет, эта страсть может быть удовлетворена менее затратным способом, даже на наших улицах и в других местах; но когда мы намереваемся вступить в это состояние, мы выбираем женщину такого вида и сложения, от которой можем ожидать прекрасных детей, и такого нрава и характера, чтобы обеспечить себе будущее счастье. Когда это свершилось, главной заботой мужа становится содержание своей жены и обеспечение своих детей всем полезным для жизни в наибольшем изобилии, какое он может. Со стороны жены — множество её тревог и забот о сохранении своего потомства во время беременности; она отдает ему тогда часть своего питания и жизни; и, перенеся острейшие муки в момент его рождения, она затем вскармливает его грудью и продолжает свою заботу и любовь к нему. Всё это она делает для бедного беспомощного младенца, столь лишенного разума, что он даже не знает той, кто так добра к нему, и не может попросить её о своих нуждах. Полная нежности к благополучию и счастью своего дитя, она проводит всё свое время, день и ночь, стараясь угодить ему, без малейшей надежды на какое-либо вознаграждение за все свои труды. После этого, когда дети достигают возраста, подходящего для обучения, отцы учат их всему доброму, чему могут, для ведения их жизни; и если они знают человека, более способного обучать их, чем они сами, они посылают их к нему, не считаясь с расходами, тем самым показывая всем своим поведением, какое искреннее удовольствие доставило бы им видеть своих детей ставшими людьми добродетельными и честными. — Несомненно, — ответил Лампрокл, — если бы моя мать сделала всё это и в сто раз больше, никто не смог бы терпеть её дурной нрав! — Не думаешь ли ты, — сказал Сократ, — что гнев зверя гораздо труднее переносить, чем гнев матери? — Не такой матери, как она, — сказал Лампрокл. Сократ продолжал: — Что же странного она сделала тебе? Кусала ли она тебя, лягала ли она тебя, как делают звери, когда они в гневе? — У неё язык, который ни один смертный не может вынести, — ответил Лампрокл. — А ты, — ответил Сократ, — сколько огорчений ты доставил ей в младенчестве своим постоянным криком и назойливыми действиями? Сколько беспокойства днем и ночью? Сколько страданий во время твоих болезней? — В худшем случае, — ответил Лампрокл, — я никогда не делал и не говорил ничего, что могло бы заставить её покраснеть. — Увы! — сказал Сократ, — неужели тебе труднее терпеть порывистые выражения твоей матери, чем комедиантам слышать то, что они говорят друг другу на сцене, когда они переходят к самым оскорбительным упрекам? Ибо они легко переносят это, хорошо зная, что, когда один поносит другого, он поносит его не с намерением причинить ему вред; и когда один угрожает другому, он угрожает не с умыслом причинить ему какое-либо зло. Ты, который также полностью убежден в намерениях своей матери и который очень хорошо знаешь, что резкие слова, которые она говорит тебе, исходят не от ненависти, а от того, что она питает к тебе большую привязанность, как же ты можешь сердиться на неё? Не потому ли, что ты воображаешь, будто она желает тебе зла? — Ни в малейшей степени, — ответил Лампрокл; — у меня никогда не было такой мысли. — Что же! — продолжал Сократ; — мать, которая любит тебя; мать, которая во время твоей болезни делает всё, что может, чтобы вернуть тебе здоровье, которая заботится о том, чтобы ты ни в чем не нуждался, которая возносит столько молитв к небу за тебя; ты говоришь, что это плохая мать? По правде говоря, если ты не можешь жить с ней, я скажу, что ты не можешь жить в покое. Скажи мне, вкратце, веришь ли ты, что должен питать какое-либо почтение или уважение к кому бы то ни было? Или тебя не заботит ничья благосклонность и добрая воля, ни даже, скажем, полководца или какого-либо другого магистрата? — Напротив, — сказал Лампрокл, — я очень стараюсь снискать добрую волю всех людей. — Возможно, ты бы постарался приобрести добрую волю своего соседа, чтобы он оказал тебе добрые услуги, такие как дать тебе огня, когда ты в нем нуждаешься, или, когда с тобой случается какое-либо несчастье, поспешно помочь тебе? — Да, я бы постарался. — А если бы ты путешествовал с кем-либо, по морю или по суше, считал бы ты безразличным, любят тебя или нет? — Нет, конечно. — Неужели ты настолько опустился, Лампрокл, — ответил Сократ, — что готов трудиться, чтобы приобрести добрую волю этих людей, и при этом ничего не сделаешь для своей матери, которая любит тебя несравненно больше, чем они? Знаешь ли ты, что Государство не занимается обычными случаями неблагодарности; что оно не принимает к сведению такие преступления и что оно пренебрегает наказанием тех, кто не воздает любезностью за полученные услуги? Но если кто-либо неуважителен к своим родителям, для такой неблагодарности предусмотрено наказание; законы отвергают его как изгоя и не позволяют ему занимать какую-либо государственную должность, потому что среди нас общепринято мнение, что жертва, принесенная нечестивой рукой, не может быть угодна богам и полезна Государству. Никто не может поверить, что человек с таким характером может быть способен совершить какое-либо великое или достойное деяние или исполнить роль праведного судьи. Такое же наказание установлено также для тех, кто после смерти своих родителей пренебрегает почитанием их похорон: и это особенно тщательно проверяется при расследовании жизни тех, кто выдвигает свои кандидатуры на должности.

«Поэтому, сын мой, если ты мудр, ты будешь молить Небо простить тебе проступки, совершенные против твоей матери, дабы милости Божества продолжали пребывать с тобой и чтобы ты не лишился их из-за неблагодарного поведения. Позаботься также, чтобы общество не обнаружило презрения, которое ты выказываешь ей, ибо тогда ты будешь порицаем и оставлен всем миром; ибо, если возникнет подозрение, что ты не испытываешь благодарности за благодеяния, оказанные тебе родителями, никто не поверит, что ты будешь благодарен за любые добрые поступки, которые другие могут сделать для тебя».

ГЛАВА III. СОКРАТ ПРИМИРЯЕТ ХЕРЕФОНТА И ХЕРЕКРАТА, ДВУХ БРАТЬЕВ, КОТОРЫЕ РАНЕЕ БЫЛИ В ССОРЕ.

Два брата, которых звали Херефонт и Херекрат, враждовали друг с другом. Сократ был знаком с ними и очень хотел сделать их друзьями. Встретившись поэтому с Херекратом, он обратился к нему так: — Неужели и ты один из тех, кто предпочитает быть богатым, чем иметь брата, и кто не учитывает, что богатство, будучи неодушевленным, нуждается в защите, тогда как брат сам по себе является хорошей защитой, и, в конце концов, что денег больше, чем братьев? Ибо не является ли нелепостью, когда такие люди воображают, что брат причиняет им зло, потому что они не пользуются его состоянием? Почему они не говорят также, что весь мир причиняет им зло, потому что они не владеют тем, что принадлежит остальному человечеству? Но они верят, и не без основания, что лучше жить в обществе и быть обеспеченным умеренным состоянием, чем единолично владеть всем, что есть у их соседей, и быть подверженным опасностям, неразлучным с одиночеством. Тем не менее, они не придерживаются того же мнения относительно общества своих братьев. Если они богаты, они покупают себе рабов, чтобы те служили им, они приобретают себе друзей, чтобы те поддерживали их; но своими братьями они пренебрегают; как будто брат не так пригоден для дружбы, как другой человек. А ведь это имеет большое значение для зарождения и укрепления дружбы — быть рожденными от одних родителей и воспитанными вместе, поскольку даже звери, как мы видим, сохраняют некоторую склонность к тем, кто произошел от одной матери и был вскормлен и выращен вместе. К тому же, человек, у которого есть брат, больше уважаем, и люди более осторожны, чтобы обидеть его. Херекрат ответил ему так: —

— Ты действительно прав, говоря, что хороший брат — это большое счастье; и, если нет очень веской причины для раздора, я думаю, что братья должны немного терпеть друг друга и не расставаться по пустякам; но когда брат во всем терпит неудачу и является полной противоположностью того, кем он должен быть, хочешь ли ты, чтобы человек делал невозможное и продолжал пребывать в добром согласии с таким лицом? Сократ ответил: — Разве твой брат обижает весь мир, так же как и тебя? Разве никто не отзывается о нем хорошо? — Это, — сказал Херекрат, — одна из главных причин ненависти, которую я питаю к нему, ибо он достаточно хитер, чтобы нравиться другим; но всякий раз, когда мы двое встречаемся, можно подумать, что его единственная цель — поссориться со мной. Сократ ответил: — Не происходит ли это от того, что я собираюсь сказать? Когда кто-либо хочет воспользоваться лошадью и не знает, как управлять ею, он не может ожидать от неё ничего, кроме неприятностей. Так, если мы не знаем, как вести себя по отношению к нашему брату, думаешь ли ты, что мы можем ожидать от него чего-то, кроме беспокойства? — Почему ты воображаешь, — сказал Херекрат, — что я невежествен в том, как я должен вести себя с братом, поскольку я могу показать ему столько же любви и уважения, как в словах, так и в действиях, сколько он может показать мне? Но когда я вижу, что человек пытается всячески досадить мне, должен ли я выражать какую-либо добрую волю к этому человеку? Нет; это то, чего я не могу сделать и даже не буду пытаться. — Я поражен, слыша, как ты говоришь таким образом, — сказал Сократ; — умоляю, скажи мне, если бы у тебя была собака, которая была бы хороша для охраны твоих стад, которая ластилась бы к твоим пастухам, но скалила зубы и рычала всякий раз, когда ты попадаешься ей на пути, не стал бы ты, вместо того чтобы сердиться на неё, приласкать её, чтобы она узнала тебя? Теперь ты говоришь, что хороший брат — это большое счастье; ты признаешься, что знаешь, как оказывать услуги, и все же не применяешь это на практике, чтобы примириться с Херефонтом. — Боюсь, у меня не хватает умения, чтобы добиться этого. — Я думаю, — сказал Сократ, — что в этом деле не потребуется никакого необычайного умения; и я уверен, что у тебя достаточно сил, чтобы побудить его желать тебе добра и высоко ценить тебя. — Умоляю, — воскликнул Херекрат, — если ты знаешь какое-либо искусство, которым я обладаю, чтобы стать любимым, дай мне знать немедленно, ибо до сих пор я никогда не замечал ничего подобного. — Ответь мне, — сказал Сократ. — Если бы ты хотел, чтобы один из твоих друзей пригласил тебя на свой пир, когда он совершает жертвоприношение, какой образ действий ты бы предпринял? — Я бы начал с того, что пригласил бы его на свой. — А если бы ты хотел побудить его позаботиться о твоих делах в твое отсутствие, когда ты в отъезде, что бы ты сделал? — Я бы сначала, в его отсутствие, позаботился о его делах. — А если бы ты хотел, чтобы иностранец принял тебя в своей семье, когда ты приедешь в его страну, какой метод ты бы применил? — Я бы радушно принял его в своем доме, когда он приедет в этот город, и постарался бы способствовать скорейшему завершению его дел, чтобы он мог оказать мне такую же услугу, когда я буду в городе, где он живет. — Странно, — сказал Сократ, — что ты, знающий обычные методы расположения к себе, не хочешь потрудиться применить их. Почему ты колеблешься начать применять эти методы? Не потому ли, что боишься, что, если ты начнешь с брата и первым сделаешь ему добро, ты покажешься человеком низкого духа и подобострастным? Поверь мне, мой друг, ты никогда по этой причине не покажешься таковым. Напротив, я считаю, что это удел героической и великодушной души — предупреждать наших друзей добротой, а врагов — доблестью. Действительно, если бы я думал, что Херефонт более подходит, чем ты, чтобы предложить примирение, я бы попытался убедить его предупредить тебя; но я считаю тебя более подходящим для того, чтобы уладить это дело, и верю, что ты добьешься этого скорее, чем он. — То, что ты говоришь, абсурдно и недостойно тебя, — ответил Херекрат. — Хочешь ли ты, чтобы я сломал лед; я, который младший брат? Забыл ли ты, что среди всех народов честь начать предоставляется старшему? — Как ты это понимаешь? — сказал Сократ. — Разве младший брат не должен уступать первенство старшему? Разве он не должен вставать, когда тот входит, уступать ему лучшее место и молчать, чтобы дать ему высказаться? Не медли, поэтому, дольше делать то, что я желаю от тебя; иди и попытайся умилостивить своего брата. Он примет тебя с распростертыми объятиями; достаточно того, что он друг чести и великодушного нрава, ибо, как нет более быстрого способа снискать добрую волю низких и бедных, чем быть щедрым к ним, так ничто не имеет большего влияния на ум человека чести и достоинства, чем относиться к нему с уважением и дружбой. Херекрат возразил: — Но когда я сделаю то, что ты говоришь, если мой брат не станет лучше, что тогда? — Какой вред будет тебе от этого? — сказал Сократ. — Это покажет твою доброту и то, что ты любишь его, и выставит его человеком со злым нравом, не заслуживающим того, чтобы ему оказывали услуги. Но я придерживаюсь мнения, что этого не случится, и когда он увидит, что ты атакуешь его любезностями и добрыми услугами, я уверен, что он постарается превзойти тебя в этом добром и великодушном состязании. Ты сейчас находишься в самом жалком положении, какое только можно вообразить. Это как если бы руки, которые Бог дал нам взаимно для помощи друг другу, использовались только для того, чтобы мешать друг другу, или как если бы ноги, которые по божественному провидению были созданы, чтобы помогать друг другу при ходьбе, были заняты только тем, чтобы мешать друг другу двигаться вперед. Не было бы тогда великим невежеством и в то же время великим несчастьем обращать себе во вред то, что было создано только для нашей пользы? Теперь, несомненно, Бог дал нам братьев только для нашего блага; и что два брата — это большее преимущество друг для друга, чем может быть для любого из них иметь две руки, две ноги, два глаза и другие подобные члены, которые удвоены в нашем теле и которые Природа предназначила быть братьями. Ибо руки не могут одновременно дотянуться до двух вещей, находящихся на расстоянии нескольких саженей друг от друга; ноги не могут вытянуться с конца одной сажени до другой; глаза, которые, кажется, видят так далеко, не могут одновременно видеть переднюю и заднюю часть одного и того же объекта; но когда два брата — хорошие друзья, никакое расстояние не может помешать им служить друг другу.

ГЛАВА IV. БЕСЕДА СОКРАТА О ДРУЖБЕ.

Я помню также беседу, которую я слышал, как он вел о дружбе, и которая может быть очень полезна для нашего наставления в том, какими средствами мы должны приобретать себе друзей и каким образом мы должны жить с ними. Он сказал, «что большинство людей согласны с тем, что настоящий друг — это драгоценное сокровище, и что, тем не менее, нет ничего, ради чего мы так мало трудимся, как приобретение друзей. Мы заботимся, — сказал он, — о покупке домов, земель, рабов, стад и домашнего имущества, и когда они у нас есть, мы стараемся сохранить их, но хотя признано, что друг способен доставить нам гораздо большее счастье, чем любая из этих вещей или все они вместе взятые, однако как мало людей заботятся о том, чтобы приобрести себе друга, или, когда они его имеют, обеспечить его дружбу? Более того, некоторые люди настолько глупы, что предпочитают своих рабов своим друзьям. Иначе как мы можем объяснить их отсутствие беспокойства о последних, когда они находятся в беде или болезни, и в то же время их крайнюю тревогу о выздоровлении первых, когда они находятся в таком же состоянии? Ибо тогда немедленно посылают за врачами и применяют все средства, какие только можно придумать для их облегчения. Если случится, что оба они умрут, они будут больше сожалеть о потере своего раба, чем своего друга, и прольют больше слез над могилой первого, чем последнего. Они заботятся обо всем, кроме своих друзей; они будут изучать и обращать большое внимание на малейшую мелочь в своих делах, которые, возможно, не нуждаются в их заботе, но пренебрегают своими друзьями, которые нуждаются. Короче говоря, хотя у них много имений, они знают их все; но хотя у них мало друзей, они не знают их числа; до такой степени, что если их попросят назвать их, они сразу приходят в замешательство, настолько мало их друзья занимают их мысли. Тем не менее, нет ничего сравнимого с хорошим другом; ни один раб не предан так нашей особе или интересам; ни одна лошадь не может оказать нам столь великую услугу; одним словом, ничто не является столь полезным для нас во всех случаях. Ибо настоящий друг восполняет все нужды и отвечает на все требования другого, будь то в ведении его частных дел или в управлении общественными. Если, например, его друг обязан оказать услугу какому-либо человеку, он помогает ему в этом; если он подвергается какой-либо опасности, он немедленно летит ему на помощь. В одно время он отдает ему часть своего имущества, в другое — помогает ему трудом своих рук; иногда он помогает ему убеждать, иногда — принуждать; в процветании он усиливает его радость, радуясь вместе с ним; в невзгодах он уменьшает его печали, разделяя их. Польза, которую человек может извлечь из своих рук, глаз, ушей, ног, — ничто по сравнению с услугой, которую один друг может оказать другому. Ибо часто то, что мы не можем сделать для собственной выгоды, чего мы не видели, о чем не думали и не слышали, когда затрагивались наши собственные интересы, чего мы не преследовали для себя, друг сделал для своего друга. Как глупо было бы тратить столько труда на возделывание небольшого сада деревьев, потому что мы ожидаем от него каких-то плодов, и при этом не прилагать никаких усилий для возделывания того, что заменяет целое состояние — я имею в виду Дружбу — почву самую славную и плодородную, где мы наверняка соберем самые прекрасные и лучшие плоды!»

ГЛАВА V. О ДОСТОИНСТВЕ И ЦЕННОСТИ ДРУЗЕЙ.

К тому, что я изложил выше, я добавлю здесь еще одну его беседу, насколько я могу припомнить, в которой он призывал своих слушателей исследовать самих себя, чтобы они могли узнать, какую ценность их друзья могут придавать им; ибо, увидев человека, который бросил своего друга в крайней нищете, он задал Антисфену этот вопрос в присутствии самого этого человека и нескольких других: — Можем ли мы установить цену на друзей, как мы делаем это на рабов? Один раб может стоить двадцать драхм, другой не стоит и пяти; такой-то будет стоить пятьдесят драхм, другой принесет сотню. Более того, мне говорят, что Никий, сын Никерата, дал даже шестьсот драхм за одного раба, чтобы тот был надзирателем его серебряных рудников. Думаешь ли ты, что мы могли бы также установить цены на друзей? — Я полагаю, что можем, — ответил Антисфен; — ибо есть люди, которыми я предпочел бы быть любимым, чем иметь двадцать драхм; другие, за чью привязанность я не отдал бы и пяти. Я знаю также некоторых, за чью дружбу я отдал бы всё, что имею. — Если это так, — сказал Сократ, — было бы хорошо, чтобы каждый человек подумал, сколько он может стоить для своих друзей, и чтобы он постарался сделать себя как можно более ценным в их глазах, дабы они не оставили его; ибо когда я слышу, как один жалуется, что его друг предал его; другой — что тот, кого он считал верным, предпочел небольшую выгоду сохранению своей дружбы, я размышляю над этими историями и спрашиваю, не склонны ли мы, подобно тому как мы продаем никчемного раба за то, что можем за него получить, также избавиться от плохого друга, когда нам предлагают за него больше, чем он стоит? Потому что я не вижу, чтобы люди расставались со своими рабами, если они хороши, или оставляли своих друзей, если они верны.

ГЛАВА VI. О ВЫБОРЕ ДРУЗЕЙ.

Следующая беседа Сократа с Критобулом может научить нас, как мы должны испытывать друзей и с кем хорошо заключать дружбу: — Если бы мы должны были выбрать друга, — сказал ему Сократ, — какую предосторожность мы должны были бы принять? Не должны ли мы искать человека, который не предан роскоши, пьянству, женщинам или праздности? Ибо с этими пороками он никогда не смог бы быть очень полезен ни своему другу, ни самому себе. — Это несомненно, — ответил Критобул. — Тогда, — сказал Сократ, — если бы мы нашли человека, который любил жить на широкую ногу, хотя у него не было состояния, чтобы поддерживать расходы, и который, имея ежедневную необходимость пользоваться кошельками своих друзей, своими действиями показывал бы, что всё, что вы ему одалживаете, — это потеря, и что если вы не одолжите ему, он будет обижаться на вас, не думаешь ли ты, что такой человек был бы очень неподходящим для дружбы? — В этом нет сомнений, — сказал Критобул. — А если бы мы нашли другого, — продолжал Сократ, — который был бережлив в том, что имел, но который, с другой стороны, был настолько алчен, что было бы совершенно неуместно иметь с ним дело, потому что он всегда был бы очень готов получать, но никогда — отдавать? — По моему мнению, — сказал Критобул, — это был бы худший друг, чем предыдущий. — А если бы мы нашли человека, который был настолько увлечен желанием обогатиться, что не направлял свой ум ни на что другое, кроме как на то, чтобы получить всё, что только мог загрести? — Нам не следует иметь с ним ничего общего, — ответил Критобул, — ибо он не был бы полезен никому, кроме самого себя. — Если бы мы нашли сварливого человека, — продолжал Сократ, — который каждый день готов был бы вовлекать всех своих друзей в новые раздоры и ссоры, что бы ты подумал о нем? — Что его следует избегать, — ответил Критобул. — А если человек, — сказал Сократ, — был свободен от всех этих недостатков и был лишь такого нрава, что желал получать услуги, но никогда не заботился о том, чтобы воздать ими, что бы ты подумал о нем? — Что он тоже не был бы подходящим для дружбы, — ответил Критобул; — и действительно, отвергнув столь многих, я едва ли могу сказать, кого нам следует выбрать. — Мы должны выбрать, — сказал Сократ, — человека, который был бы полной противоположностью всем тем, кого мы упомянули, который был бы умерен в своих манерах, верен в своих обещаниях и искренен во всех своих действиях; который считал бы делом чести не быть превзойденным в любезностях, так что было бы выгодно иметь с ним дело. — Но как мы можем быть уверены во всем этом, — сказал Критобул, — прежде чем испытаем его? — Когда мы хотим вынести суждение о ваятелях, — ответил Сократ, — мы не обращаем внимания на то, что они говорят о себе, но рассматриваем их работы; и тот, кто уже сделал хорошие статуи, — это человек, о котором у нас наилучшее мнение относительно тех, что он сделает в будущем. Примени это к вопросу, который ты задал мне, и будь уверен, что человек, который хорошо служил своим прежним друзьям, вероятно, проявит не меньшую привязанность к тем, кто придет после; как мы можем с большой долей уверенности предположить, что конюх, которого мы раньше видели хорошо ухаживающим за лошадьми, способен ухаживать за другими. — Но, — сказал Критобул, — когда мы нашли человека, достойного нашего выбора, как мы должны заключить с ним дружбу? — В первую очередь, — ответил Сократ, — мы должны узнать, одобряют ли это боги. — Но предполагая, что они не отговаривают нас, как нам захватить эту драгоценную добычу? — Не охотой, как мы ловим зайцев, — сказал Сократ; — ни сетями, как мы ловим птиц, ни силой, как мы берем наших врагов; ибо очень трудно снискать чью-либо дружбу против его воли или остановить его силой и задержать в тюрьме, как раба, видя, что такое дурное обращение заставило бы его скорее желать нам зла, чем любить нас. — Что же тогда мы должны делать? — продолжал Критобул. — Рассказывают, — ответил Сократ, — что есть слова столь могущественные, что те, кто знает их, делают себя любимыми, произнося их, и что есть также другие чары для той же цели. — И где можно выучить эти слова? — добавил Критобул. — Разве ты не читал у Гомера, — ответил Сократ, — что Сирены говорили, чтобы очаровать Улисса? Начало его таково —

«О, останься! О, гордость Эллады, Улисс, останься!»

— Ты говоришь правду, — продолжал Критобул; — но разве они не говорили то же самое другим, чтобы остановить и их? — Вовсе нет, — сказал Сократ, — они очаровывали этими словами только великодушных людей, которые были влюблены в добродетель. — Я начинаю понимать тебя, — сказал Критобул, — и, видя, что это очарование, которое столь могущественно, чтобы пленять и захватывать ум, есть не что иное, как похвала, ты имеешь в виду, что мы должны хвалить человека таким образом, чтобы он не заподозрил, что мы смеемся над ним; иначе, вместо того чтобы снискать его привязанность, мы навлечем на себя его ненависть; ибо для человека, который знает, что он мал и слаб, было бы невыносимо, если бы его хвалили за изящную внешность, за то, что он хорошо сложен и обладает крепким телосложением. — Но знаешь ли ты другие чары? — Нет, — ответил Сократ; — но я действительно слышал, что Перикл знал их великое множество, с помощью которых он очаровывал Государство и снискал благосклонность и уважение всех. Критобул продолжал: — Что сделал Фемистокл, чтобы стать столь уважаемым? — Он не использовал никаких других чар, — сказал Сократ, — кроме выдающихся услуг, которые он оказал Государству. — Что равносильно тому, — ответил Критобул, — что для того, чтобы снискать дружбу великих, мы должны сделать себя способными совершать великие деяния.

— И можешь ли ты думать, — сказал Сократ, — что кто-либо может разделить дружбу людей достойных, не обладая ни одним хорошим качеством? — Почему нет? — ответил Критобул; — я видел презренных риторов, любимых самыми известными ораторами, и людей, которые ничего не знали о войне, живущих в близости с великими полководцами. — Но видел ли ты людей, которые ни на что не годны (ибо это вопрос, о котором мы говорим), чтобы они приобрели каких-либо значимых друзей? — Признаюсь, я не видел, — ответил Критобул; — тем не менее, поскольку невозможно человеку, не имеющему никакой ценности, иметь дружбу людей достойных и заслуженных, скажи мне, приобретает ли человек, который приобретает характер достоинства и заслуг, в то же время дружбу всех, кто обладает этим превосходным характером? — Причина, по которой ты задаешь этот вопрос, я полагаю, — ответил Сократ, — заключается в том, что ты часто наблюдаешь раздоры среди тех, кто одинаково дорожит честью и все они предпочли бы умереть, чем совершить низкий поступок; и ты удивлен, что вместо того, чтобы жить в дружбе, они не согласны друг с другом и иногда их труднее примирить, чем самых подлых из всех людей. — Это несчастье, — добавил Критобул, — которое случается не только среди частных лиц; ибо раздоры, даже войны, случаются иногда, вспыхивая в самых благоустроенных республиках, где добродетель в высшем почете и где порок презирается в высшей степени. Теперь, когда я обдумываю эти соображения в своем уме, я не знаю, куда идти в поисках друзей; ибо невозможно, как мы видим, для порочных культивировать истинную дружбу между собой. Может ли существовать истинная и прочная дружба среди неблагодарных, праздных, алчных, вероломных и распутных? Нет, ибо люди с таким характером будут взаимно подвергать себя ненависти и презрению; ненависти — из-за пагубных последствий их пороков; презрению — из-за их безобразия. Также, с другой стороны, мы не можем ожидать, как ты хорошо заметил, найти дружбу между добродетельным человеком и человеком противоположного характера. Ибо как могут те, кто совершает преступления, быть в добром согласии с теми, кто питает к ним отвращение? Но что больше всего сбивает меня с толку, мой дорогой Сократ, это видеть людей достоинства и добродетели, преследующих друг друга и старающихся изо всех сил сокрушить и погубить своих антагонистов, когда, в разных интересах, оба борются за самые прибыльные посты Государства. Я совершенно не в состоянии объяснить такое поведение принципами дружбы; ибо, когда я ежедневно наблюдаю, как благороднейшие привязанности ума вырываются с корнем низкими видами интереса, я сильно сомневаюсь, существует ли какая-либо настоящая дружба и привязанность в мире. — Мой дорогой друг, — ответил Сократ, — это дело очень запутанное; ибо, если я не ошибаюсь, Природа вложила в людей принципы как дружбы, так и раздора. Дружбы — потому что они нуждаются друг в друге, они сострадают их несчастьям, они облегчают друг другу нужды и они благодарны за помощь, которую они оказывают друг другу: раздора — потому что одна и та же вещь, будучи приятной для многих, они стремятся обладать ею и стараются вредить и мешать друг другу в своих замыслах. Так раздор и гнев порождают войну, алчность подавляет доброжелательность, зависть порождает ненависть. Но дружба, преодолевая все эти трудности, находит добродетельных и объединяет их вместе. Ибо из побуждения к добродетели они предпочитают жить спокойно в скромном положении, чем обрести империю над всей землей ценой бедствий войны. Когда они страдают от голода или жажды, они переносят их с постоянством, пока не смогут облегчить себя, не будучи обременительными для кого-либо. Когда в какое-либо время их желания наслаждений любовью становятся бурными и упрямыми, тогда разум, или самообладание, берет в руки вожжи, сдерживает стремительность страсти, удерживает её в должных границах и не позволяет им преступить великое правило своего долга. Они наслаждаются тем, что законно принадлежит им, и настолько далеки от узурпации прав и собственности других, что даже отдают им часть того, что имеют. Они улаживают свои разногласия таким образом, что все остаются в выигрыше, и ни у кого нет причин жаловаться. Они никогда не бывают настолько увлечены гневом, чтобы совершить какой-либо поступок, о котором они могли бы впоследствии пожалеть. Зависть — это страсть, о которой они не знают, потому что они живут во взаимном общении того, чем обладают, и считают то, что принадлежит их друзьям, вещами, находящимися в их собственном владении. Отсюда ты видишь, что добродетельные не только не противостоят, но и помогают друг другу в делах Государства; ибо те, кто ищет почестей и высоких должностей только для того, чтобы иметь возможность обогатиться и осуществлять жестокую тиранию, или жить легкой и изнеженной жизнью, — безусловно, очень порочны и несправедливы, и они никогда не могут надеяться жить в дружбе с каким-либо человеком.

«Но почему тот, кто не желает никакой власти, а только лучше защитить себя от порочных, или помочь своим друзьям, или быть полезным своей стране; почему такой человек, я говорю, не должен согласиться с другим, чьи намерения совпадают с его собственными? Не потому ли, что он был бы менее способен служить Государству, если бы имел добродетельных соратников в управлении делами? Если бы в турнирах и других играх самым сильным было позволено вступать в союз против более слабых, они бы неизбежно были победителями во всех состязаниях и выиграли бы все призы; по этой причине им не позволяют этого делать. Поэтому, в делах Государства, поскольку никому не возбраняется объединяться с кем он пожелает, чтобы делать добро Государству, не выгоднее ли, когда мы занимаемся управлением, заключать дружбу с людьми чести и порядочности, которые, как правило, также являются наиболее знающими и способными, и иметь их своими соратниками, чем делать их своими противниками? Ибо очевидно, что когда человек вовлечен в борьбу, он должен иметь кого-то, кто помог бы ему, и что он будет нуждаться во многих, если те, кому он противостоит, доблестны и могущественны. К тому же, он должен быть щедрым и давать подарки тем, кто поддерживает его ссору, чтобы поощрить их к более решительной и энергичной защите. Теперь, вне всякого спора, гораздо лучше оказывать услуги добрым, хотя их всего лишь несколько, чем порочным, которых великое множество, потому что первые легко переходят на вашу сторону; тогда как последние с трудом склоняются даже самыми лучшими милостями, и притом в величайшем изобилии, чтобы поддержать ваш интерес.

«Как бы то ни было, Критобул, наберись мужества, старайся только стать добродетельным, а затем смело ищи дружбы честных людей; это своего рода охота, в которой я могу быть полезен тебе, потому что я от природы склонен любить. Я энергично атакую тех, кого люблю, и трачу всё свое искусство, чтобы стать любимым ими. Я стараюсь зажечь в их умах пламя, подобное моему, и заставить их желать моего общества так же страстно, как я жажду их. Ты нуждаешься в этом умении, когда хочешь заключить дружбу с кем-либо. Не скрывай же от меня секретов своей души, но дай мне знать, кто они, те, к кому ты питаешь расположение: ибо, сделав своей целью нравиться тем, кто был мне приятен, я верю, что благодаря долгому опыту я теперь получил некоторое значительное понимание стремлений и путей людей». — Я давно жаждал, — сказал Критобул, — научиться этому искусству, особенно если оно может быть использовано, чтобы снискать мне дружбу тех, чьи особы не только красивы и благородны, но чьи умы наполнены и украшены всякой добродетелью. Сократ ответил: — Но мой метод запрещает использовать насилие, и я придерживаюсь мнения, что все люди бежали от несчастной Сциллы, потому что она удерживала их силой: тогда как Сирены не применяли насилия ни к кому и использовали только свои мелодичные голоса, чтобы задержать тех, кто проходил мимо них, так что все останавливались, чтобы послушать, и позволяли себе быть незаметно очарованными музыкой их песен. — Будь уверен, — сказал Критобул, — что я не буду применять никакого насилия к тем, чью дружбу я хотел бы снискать, и поэтому не медли дольше учить меня своему искусству. — Дашь ли ты мне слово также, — сказал Сократ, — что ты даже не поцелуешь их? — Я обещаю тебе, — сказал Критобул, — я не буду, если только они не будут очень красивыми людьми. — Ты ошибаешься в этом деле, — ответил Сократ; — красивые не позволяют таких вольностей; но некрасивые предоставляют их достаточно свободно, потому что они очень хорошо знают, что если какая-либо красота и приписывается им, то это только в знак уважения к красоте души. — Я не буду преступать в этом пункте, — сказал Критобул; — только передай мне секрет, который ты знаешь, чтобы приобретать друзей».

«Когда ты захочешь с кем-либо подружиться, — сказал Сократ, — позволь мне сказать ему, что ты питаешь к нему большое уважение и желаешь быть его другом». «От всего сердца, — ответил Критобул, — ибо, конечно, никто не может желать зла человеку, который его уважает». «А если я добавлю к этому, — продолжал Сократ, — что, поскольку ты высоко ценишь его достоинства, ты испытываешь к нему большую привязанность, не сочтешь ли ты это неуместным?» «Нисколько, — сказал Критобул, — ибо я знаю, что мы питаем большую симпатию к тем, кто относится к нам доброжелательно». «Тогда я могу, — сказал Сократ, — говорить в таком духе тем, кого ты хочешь расположить к себе: но позволишь ли ты мне также заявить, что твое величайшее удовольствие — иметь хороших друзей, что ты проявляешь о них большую заботу, что ты взираешь на их добрые дела с такой же радостью, как если бы совершил их сам, и что ты радуешься их удаче так же, как своей собственной: что ты никогда не устаешь, когда служишь им, и что ты считаешь славой благородного человека превосходить своих друзей в благодеяниях, а врагов — в доблести? Таким образом, я думаю, я буду очень полезен тебе в обретении хороших друзей». «Почему ты спрашиваешь у меня позволения, — сказал Критобул, — как будто ты не можешь говорить обо мне все, что пожелаешь?» «Нет, в самом деле, — ответил Сократ, — ибо я помню, что однажды сказала Аспасия: свахи успешны в своем деле, когда говорят правду о тех, от чьего имени они сватают, но браки, заключенные благодаря их лжи, несчастны, потому что те, кого обманули, ненавидят друг друга и еще больше ненавидят того, кто их свел. И поэтому, по той же причине, я думаю, что не должен лгать, восхваляя тебя». «Значит, ты лишь до тех пор мой друг, — ответил Критобул, — что если у меня есть какие-либо хорошие качества, заставляющие меня уважать, ты поможешь мне; если же нет, то ничего не будешь выдумывать в мою пользу». «А ты думаешь, — сказал Сократ, — что я оказал бы тебе больше услуги, расточая ложные похвалы, которых ты не заслуживаешь, нежели побуждая тебя заслужить похвалу всех людей? Если ты сомневаешься в этом, подумай о последствиях. Если, например, я скажу владельцу корабля, что ты отличный кормчий, и он на этом основании доверит тебе управление судном, на что ты сможешь надеяться, чтобы не погибнуть? Или если я публично скажу, что ты опытный полководец или великий политик, и если ты, благодаря этой репутации, которую я несправедливо создал для тебя, будешь возведен в высшую магистратуру, каким опасностям ты подвергнешь свою жизнь и судьбу государства? Или если я заставлю какого-нибудь частного лица поверить, что ты хороший домохозяин, и он впоследствии доверит тебе заботу о своей семье, не разоришь ли ты его состояние и не подвергнешь ли себя насмешкам и презрению? Это означает, Критобул, что самый короткий и верный путь жить в мире с честью — это быть в действительности тем, чем мы хотим казаться: и если ты понаблюдаешь, то обнаружишь, что все человеческие добродетели возрастают и укрепляются благодаря практике и опыту. Послушайся же моего совета и трудись над их приобретением: но если ты придерживаешься иного мнения, пожалуйста, дай мне знать». «Мне было бы стыдно, — ответил Критобул, — противоречить тебе: ибо против столь разумного утверждения нельзя привести никаких веских или твердых возражений».

ГЛАВА VII. СОКРАТ ПОКАЗЫВАЕТ АРИСТАРХУ, КАК ИЗБАВИТЬСЯ ОТ БЕДНОСТИ.

Сократ питал крайнюю нежность к своим друзьям, и если по неосторожности они попадали в какую-либо беду, он старался утешить их своими добрыми советами; если они страдали от бедности, он делал все возможное, чтобы облегчить их положение, уча всех людей, что они должны взаимно помогать друг другу в нужде. Я приведу несколько примеров его поведения в таких случаях.

Встретив Аристарха, который выглядел очень подавленным, он сказал ему: «Я вижу, Аристарх, что тебя что-то тревожит, но открой причину своей печали друзьям, и, возможно, мы сможем тебя утешить». «Действительно, — сказал он, — я в великой скорби; ибо со времени недавних смут многие люди бежали в Пирей, и так случилось, что мои сестры, племянницы и двоюродные сестры — все они оказались на моем попечении, так что мне приходится содержать не менее четырнадцати человек. Ты прекрасно знаешь, что мы не получаем никакой прибыли от наших земель, так как враги являются хозяевами открытой местности; наши дома в городе пустуют, так как в Афинах сейчас очень мало людей; никто не хочет покупать товары; никто не даст денег в долг под какие-либо проценты, и я полагаю, что скорее можно найти их посреди улицы, чем найти, где занять. И я очень обеспокоен тем, что не смогу помочь своим родственникам, которых вижу готовыми погибнуть, в то время как мне невозможно содержать их при нынешней нехватке всего необходимого». Сократ, выслушав его терпеливо, сказал ему: «Как же так получается, что Керамон, у которого так много людей в семье, находит средства не только содержать их, но и обогащаться за счет прибыли, которую они ему приносят, а ты боишься умереть с голоду, потому что у тебя в семье много людей?» «Причина, — ответил Аристарх, — в том, что у Керамона только рабы, о которых нужно заботиться, а я должен обеспечивать людей, которые свободны». Сократ продолжал: «К кому ты питаешь большее уважение: к рабам Керамона или к людям, которые находятся в твоем доме?» «Между ними нет сравнения», — сказал Аристарх. «Не постыдно ли тогда, — ответил Сократ, — что Керамон богатеет за счет тех, кого ты признаешь менее ценными, а ты беднеешь и оказываешься в стесненных обстоятельствах, хотя держишь в своем доме людей благородного происхождения, которых ценишь больше?» «Ни в коем случае, — сказал Аристарх, — между ними большая разница; рабы, которых держит Керамон, владеют какими-то ремеслами, а люди, которые у меня, получили свободное воспитание и не владеют никакими». «Разве не может тот, — ответил Сократ, — кто умеет делать что-либо полезное, считаться владеющим ремеслом?» «Да, конечно». «А разве, — продолжал Сократ, — овсяная мука, хлеб, одежда для мужчин и женщин, кафтаны, плащи и другие подобные изделия — это не очень полезные вещи?» «Без сомнения». «А разве люди в твоем доме не умеют делать что-либо из этого?» «Напротив, — сказал Аристарх, — я думаю, они умеют делать все это». «Чего же ты тогда боишься, — добавил Сократ? — Почему ты жалуешься на бедность, раз ты знаешь, как разбогатеть? Разве ты не видишь, каким богатым стал Навсикид, какими многочисленными стадами он владеет и какие огромные суммы он ссужает государству? Что же сделало этого человека таким богатым? Ничто иное, как одно из тех производств, о которых мы упоминали, — изготовление овсяной муки. Ты видишь также, что Кирт содержит всю свою семью и живет в достатке на то, что заработал, будучи пекарем. А как добывает себе средства к существованию Демей из дема Колит? Изготовлением кафтанов. Что позволяет Менону жить так безбедно? Его производство плащей. А разве большинство жителей Мегары не живут достаточно хорошо благодаря торговле плащами и короткими куртками?» «Я признаю все это, — сказал Аристарх, — но все же есть разница между этими людьми и мной: ибо, в то время как у них есть варвары, которых они купили и заставляют работать, что приносит им доход, я, со своей стороны, держу в доме только дам и господ, людей свободных, а некоторые из них — мои собственные родственники. Неужели ты хочешь, чтобы я заставил их работать?» «И потому, что они свободны и твои родственники, — сказал Сократ, — ты думаешь, что они должны только есть и спать? Замечаешь ли ты, что те, кто живет в праздности и покое, ведут более комфортную жизнь, чем другие? Считаешь ли ты их более довольными, более веселыми, то есть более счастливыми, чем тех, кто занимается каким-либо из тех ремесел, о которых мы упоминали, или чем-либо другим, что способствует пользе или удобству жизни? Воображаешь ли ты, что праздность и лень способствуют изучению необходимых вещей; что они могут позволить нам сохранить то, что мы уже выучили; что они помогают укрепить тело или сохранить его здоровье; что они могут помочь нам разбогатеть или сохранить то, что мы уже имеем; и веришь ли ты, что труд и прилежание ни на что не годны? Почему твои дамы выучили то, что, по твоим словам, они знают? Считали ли они это бесполезными вещами и решили ли никогда не применять их на практике? Или, напротив, было ли это с расчетом на то, чтобы занять себя этими делами и получить от них какую-то выгоду? Больше ли мудрости в том, чтобы сидеть сложа руки и ничего не делать, чем заниматься делами, которые полезны в жизни и приносят доход? И не разумнее ли человеку работать, чем сидеть сложа руки, думая, как ему прожить? Сказать тебе мое мнение, Аристарх? Что ж, я придерживаюсь того мнения, что в том положении, в котором ты находишься, ты не можешь любить своих гостей, а они тебя — по той причине, что ты, с одной стороны, чувствуешь, что они для тебя обуза, а они, с другой стороны, видят, что ты беспокоен и недоволен ими. И есть опасение, что недовольство будет расти с обеих сторон, и чувство прошлых одолжений сойдет на нет; но когда ты заставишь их работать, ты начнешь любить их, потому что они будут приносить тебе некоторую прибыль; а когда они увидят, что ты смотришь на них с большей благосклонностью, они не преминут полюбить тебя еще больше. Память о твоей доброте будет для них более приятной, и обязательства, которые они имеют перед тобой, будут больше. Одним словом, вы будете более добрыми родственниками и лучшими друзьями. Конечно, если бы то, что им предстояло делать, было чем-то достойным порицания, лучше было бы умереть, чем думать об этом; но то, что они могут делать, почетно и подобает их полу, и всякий, кто умеет делать что-то хорошо, выполнит это с честью и удовольствием. Поэтому не откладывай больше предложение им, так как это будет столь выгодно для всех вас, и будь уверен, что они примут его с радостью и удовольствием». «Боже мой! Какой прекрасный план ты предложил! Действительно, я не могу не одобрить его; более того, он произвел такое чудесное впечатление на мой ум, что, хотя я недавно был против того, чтобы вообще занимать деньги, потому что видел, что, потратив их, я не буду в состоянии вернуть их, теперь я решил пойти и попытаться, где я могу занять их на любых условиях, чтобы купить инструменты и другие материалы, чтобы мы могли приступить к работе».

То, что было предложено, было немедленно исполнено. Аристарх купил то, что ему было нужно; он сделал запас шерсти, и дамы работали с утра до ночи. Это занятие отвлекло их от меланхолии, и вместо беспокойства, которое было раньше между ними и Аристархом, они начали жить во взаимном удовлетворении. Дамы любили его как своего защитника, а он считал их людьми, которые были очень полезны и необходимы ему.

В заключение, некоторое время спустя Аристарх пришел к Сократу, рассказал ему все дело с большим довольством и сказал, что женщины начали жаловаться, что только он один бездельничает. «Почему бы тебе не напомнить им, — сказал Сократ, — басню о собаке? Ибо в те дни, когда звери могли говорить, согласно басне, овца сказала своему хозяину: “Ты странный человек; мы даем тебе шерсть, ягнят и сыры, а ты не даешь нам ничего, кроме того, что мы можем найти на земле; а собака, которая не приносит тебе никакой прибыли, пользуется твоей добротой, ибо ты кормишь ее тем же хлебом, который ешь сам”. Собака, подслушав эту жалобу, ответила ей: “Не без причины я пользуюсь таким хорошим обращением. Это я защищаю вас; это я мешаю ворам унести вас, а волкам — сосать вашу кровь. Если бы я не была всегда на страже вокруг вас, вы бы не осмелились даже выйти на пастбище”. Этот ответ послужил причиной того, что овцы добровольно уступили собаке почет, на который претендовали ранее. Подобным же образом дай и этим дамам понять, что именно ты являешься их опекуном и защитником, и что ты следишь за ними ради их безопасности с такой же заботой, с какой верная и мужественная собака следит за стадом, вверенным ее попечению. Скажи им, что благодаря тебе никто не смеет причинить им вред, и что именно благодаря тебе они живут в покое и безопасности».

ГЛАВА VIII. СОКРАТ УБЕЖДАЕТ ЕВТИДЕМА ОСТАВИТЬ ПРЕЖНИЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ И ЗАНЯТЬСЯ БОЛЕЕ ПОЛЕЗНЫМ И ПОЧЕТНЫМ ДЕЛОМ.

В другой раз, встретив Евтидема, одного из своих старых друзей, которого он давно не видел, он спросил его, откуда он пришел? «В настоящее время, — ответил Евтидем, — я пришел не из-за границы; но к концу войны я вернулся из путешествия, которое совершил, ибо, потеряв все имущество, которое у меня было на границе, а отец не оставил мне ничего в Аттике, я был вынужден работать, чтобы прокормиться, и я считаю, что лучше делать это, чем быть обузой для других; к тому же я больше не могу ничего занять, потому что у меня не осталось ничего, что можно было бы заложить». «И как долго еще, — сказал Сократ, — ты думаешь, ты сможешь работать, чтобы прокормиться?» «Увы! Лишь недолгое время», — ответил Евтидем. «Тем не менее, — ответил Сократ, — когда ты состаришься, тебе будет стоить чего-то содержать себя, и все же ты тогда не сможешь ничего заработать». «Ты говоришь сущую правду». «Тебе лучше, — продолжал Сократ, — заняться сейчас делом, которое позволит тебе отложить что-то на старость, и поступить на службу к какому-нибудь богатому человеку, которому нужен домоправитель, чтобы иметь надзор за его работниками, собирать его плоды, сохранять то, что принадлежит ему, чтобы он мог вознаградить тебя за службу, которую ты ему оказываешь». «Мне было бы очень трудно, — ответил Евтидем, — смириться с тем, чтобы быть рабом». «И все же, — сказал Сократ, — магистраты в республиках и все, кто находится на должностях, не считаются поэтому рабами; напротив, они почитаются почетными». «Как бы то ни было, — сказал Евтидем, — я никогда не могу думать о том, чтобы поступить на какую-либо должность, где я мог бы быть подвергнут порицанию, ибо я не хотел бы, чтобы меня осуждал другой». «Но где, — сказал Сократ, — ты найдешь какую-либо работу, в которой человек был бы абсолютно совершенен и совершенно свободен от порицания? Ибо очень трудно быть настолько точным, чтобы иногда не ошибаться, и даже если бы мы не ошиблись, трудно избежать порицания плохих судей; и я счел бы очень странным и удивительным, если бы на той самой работе, которой, по твоим словам, ты сейчас занят, ты был настолько ловким и опытным, что никто не нашел бы ничего предосудительного».

«Что тебе, следовательно, следует соблюдать, так это избегать тех, кто делает своим делом находить недостатки без причины, и иметь дело с более справедливыми людьми; браться за то, что ты действительно можешь выполнить, отвергать то, к чему ты чувствуешь себя непригодным; и когда ты взялся что-либо делать, выполнять это самым превосходным и совершенным образом, каким можешь. Таким образом, ты будешь менее подвержен порицанию, найдешь облегчение своей бедности, будешь вести более легкую жизнь, будешь вне опасности и в достаточной мере обеспечишь потребности своей старости».

ГЛАВА IX. КАКИМ ОБРАЗОМ СОКРАТ НАУЧИЛ СВОЕГО ДРУГА КРИТОНА ИЗБАВИТЬСЯ ОТ НЕКОТОРЫХ ДОНОСЧИКОВ, КОТОРЫЕ ПОЛЬЗОВАЛИСЬ ЕГО МЯГКИМ ХАРАКТЕРОМ.

Однажды Критон, встретив Сократа, пожаловался ему, что человеку, который хочет сохранить то, что имеет, очень трудно жить в Афинах; «ибо, — сказал он, — на меня сейчас подают в суд некоторые люди, хотя я никогда не причинил им ни малейшего вреда, а только потому, что они знают, что я лучше дам им немного денег, чем ввяжусь в судебные неприятности». Сократ сказал ему: «Держишь ли ты собак, чтобы мешать волкам приближаться к твоим стадам?» «Тебе не нужно сомневаться, что держу», — ответил Критон. «Не должен ли ты также, — ответил Сократ, — держать человека, который был бы способен отогнать всех тех, кто беспокоит тебя без причины?» «Я бы сделал это от всего сердца, — сказал Критон, — но я боюсь, что в конце концов он тоже обернется против меня». «Почему так? — сказал Сократ. — Разве не лучше служить такому человеку, как ты, и получать от него одолжения, чем иметь его своим врагом? Ты можешь быть уверен, что в этом городе много людей, которые сочли бы себя очень счастливыми, если бы были удостоены твоей дружбы».

После этого им довелось увидеть некоего человека по имени Архедем, который был человеком очень хороших способностей, красноречивым и чрезвычайно искусным в ведении дел; но при этом очень бедным и в низком положении, ибо он не был того низкого нрава, чтобы брать все, что мог получить, любыми средствами, но он был любителем справедливости и честных людей и испытывал отвращение к тому, чтобы богатеть или возвышаться путем доносов и клеветы; ибо он считал, что нет ничего более низкого, чем эта жалкая практика тех негодяев, называемых сикофантами или доносчиками. Критон бросил на него взгляд, и всякий раз, когда ему привозили из его загородных домов зерно, вино, масло или что-либо другое, он посылал ему часть этого; когда он приносил жертвы, он приглашал его на пиры и оказывал ему много подобных любезностей. Архедем, видя, что двери этого дома открыты для него во все времена, и что он всегда находит такой благоприятный прием, отбросил все свои прежние зависимости и полностью доверился Критону; затем он сразу же занялся тем, чтобы разузнать характеры тех сикофантов, которые клеветали на Критона или доносили на него, и обнаружил, что они виновны во многих преступлениях и что у них огромное количество врагов. Это побудило его взяться за них, и он привлек одного из них к суду за преступление, которое подвергло бы его телесному наказанию или, по крайней мере, денежному штрафу. Этот человек, который знал, что его дело плохо и что он не может оправдаться, применил всевозможные уловки, чтобы избавиться от Архедема, который, однако, не отпускал его, пока тот не освободил Критона и не дал ему денег сверх того, в счет неприятностей и расходов. Он вел несколько его дел с таким же успехом, что заставило Критона считать себя счастливым, имея его; и как когда у пастуха есть отличная собака, другие пастухи рады привести свои стада поближе к его, чтобы они тоже были в безопасности, так и несколько друзей Критона начали искать его расположения и умоляли его одолжить им Архедема для их защиты. Он, со своей стороны, был рад услужить Критону; и в конце концов было замечено, что не только Критон жил спокойно, но и все его друзья; и если кто-то упрекал Архедема в том, что корысть сделала его креатурой своего господина, и что он обожает его и так верен и ревностен в своей службе, он отвечал ему так: «Что из двух вы считаете более позорным — оказывать услуги людям благородным, от которых мы получили одолжения, и вступать в их дружбу, чтобы объявить войну плохим людям, или пытаться причинить вред людям чести и сделать их своими врагами, чтобы плохие люди могли быть нашими друзьями?» С тех пор Критон заключил тесную дружбу с Архедемом, и все его друзья также стали относиться к нему с большим уважением.

ГЛАВА X. СОКРАТ СОВЕТУЕТ ДИОДОРУ ОТДАТЬ ДОЛЖНОЕ ЗАСЛУГАМ ГЕРМОГЕНА И ПРИНЯТЬ ЕГО СЛУЖБУ И ДРУЖБУ.

Сократ, встретив однажды Диодора, обратился к нему так: «Если бы один из твоих рабов убежал, стал бы ты утруждать себя его поисками?» «Да, конечно, — ответил он, — и я бы дал публичное объявление и пообещал награду тому, кто привел бы его ко мне». «А если бы один из них заболел, стал бы ты заботиться о нем и посылать за врачами, чтобы попытаться спасти его жизнь?» «Без сомнения, я бы сделал это». «А если бы ты увидел, — ответил Сократ, — одного из своих друзей — то есть человека, который оказывает тебе в тысячу раз больше услуг, чем раб, — доведенным до крайней нужды, не должен ли ты помочь ему? Я говорю это тебе по поводу Гермогена. Ты прекрасно знаешь, что он не неблагодарен и что он постыдился бы принять от тебя хоть малейшее одолжение и не отплатить тебе тем же. Ты знаешь также, что множество рабов не стоят одного человека, который служит добровольно, который служит с рвением и привязанностью, и который не только способен делать то, о чем его просят, но и может сам придумать многое, что может быть нам полезно; который хорошо рассуждает, который предвидит, что может случиться, и от которого мы можем ожидать получения доброго совета. Теперь лучшие управляющие считают за правило, что когда мы находим что-то ценное, что продается дешево, мы должны покупать это. Подумай об этом, ибо, как сейчас идут дела, ты можешь приобрести себе много друзей по дешевке». «Ты прав, — ответил Диодор, — и поэтому, пожалуйста, пришли Гермогена ко мне». «Извини меня в этом, — ответил Сократ, — ты сделал бы так же хорошо, если бы сам пошел к нему, чем посылать за ним».

Эта беседа послужила причиной того, что Диодор пошел к Гермогену и за небольшое вознаграждение обязал его быть своим другом; после чего Гермоген стал проявлять особую заботу о том, чтобы угодить Диодору, и искал все возможности служить ему и доставлять ему удовлетворение.

КНИГА III.

ГЛАВА I. О КВАЛИФИКАЦИИ ПОЛКОВОДЦА.

Давайте теперь посмотрим, как Сократ был полезен тем, кто желал подготовить себя к должностям, связанным с доверием и честью, советуя им усердно заниматься изучением своих обязанностей, чтобы они могли приобрести совершенное знание о них.

Услышав, что в Афины прибыл некий Дионисодор, который взялся обучать военному искусству, он обратился со следующей речью к одному из своих друзей, который претендовал на один из самых высоких постов в армии:—

«Было бы позорным делом, — сказал ему Сократ, — для человека, который стремится быть начальником над другими, пренебрегать обучением тому, как командовать, когда представляется столь прекрасная возможность; более того, я думаю, что он скорее заслуживал бы наказания, чем человек, который взялся бы сделать статую, не обучившись ремеслу скульптора; ибо, поскольку на войне вся судьба республики вверяется полководцу, следует предполагать, что его хорошее руководство принесет успех, а его ошибки повлекут за собой большие потери. И поэтому человек, который пренебрег бы тем, чтобы сделать себя способным к такой должности, и все же претендовал бы на нее, должен быть сурово наказан». Этими доводами он убедил этого молодого человека пройти обучение.

После того как юноша вообразил, что приобрел некоторые знания в этом искусстве, он вернулся, чтобы нанести визит Сократу, который, подшучивая над ним, обратился к присутствующим таким образом: «Не думаете ли вы, господа, что, как Гомер, говоря об Агамемноне, дает ему прозвище почтенного, мы должны также даровать тот же эпитет этому молодому человеку, который по праву заслуживает называться этим именем, поскольку, подобно ему, он научился командовать? Ибо, как человек, умеющий играть на лютне, является музыкантом, хотя он никогда не касается ее; и как тот, кто сведущ в искусстве медицины, является врачом, хотя он никогда не практикует; так и этот молодой человек, научившись командовать, стал полководцем, хотя никто из нас никогда не отдаст свой голос за то, чтобы сделать его таковым. Напротив, тщетно тому, кто не умеет командовать, добиваться избрания; он ни на йоту не станет лучшим полководцем от этого, не более, чем тот, кто ничего не знает о медицине, является лучшим врачом, потому что имеет репутацию такового». Затем, повернувшись к молодому человеку, он продолжал: «Но поскольку может случиться, что кто-то из нас удостоится чести командовать полком или ротой в войсках, которые должны составить твою армию, чтобы мы не были совсем невежественны в военном искусстве, скажи нам, с чего он начал обучать тебя». «С того, чем он закончил, — ответил молодой человек, — ибо он показал мне только порядок, который должен соблюдаться в армии, будь то при марше, расположении лагерем или в бою». «Но что это, — сказал Сократ, — по сравнению со многими другими обязанностями, возложенными на полководца? Он должен, кроме того, заботиться о приготовлениях к войне; он должен снабжать солдат необходимыми боеприпасами и провизией; он должен быть изобретательным, трудолюбивым, прилежным, терпеливым, быстро схватывающим; он должен быть мягким и строгим одновременно; он должен быть открытым и скрытным; он должен уметь сохранять свое и брать чужое; он должен быть расточительным и грабителем; он должен быть щедрым и скупым; он должен быть осторожным и все же предприимчивым. Я признаю, что он должен также уметь выстраивать свои войска в боевой порядок, и, действительно, порядок и дисциплина — самые важные вещи в армии, и без них невозможно получить от войск никакой другой службы, кроме как от беспорядочной кучи камней, кирпичей, бревен и черепицы; но когда все находится на своем месте, как в здании, когда фундамент и покрытие сделаны из материалов, которые не сгниют и которые никакая влага не повредит, таких как камни и черепица, и когда кирпичи и бревна используются на своих местах в теле здания, они вместе составляют дом, который мы ценим среди наших самых значительных приобретений». Здесь молодой человек, перебивая его, сказал:—

«Это сравнение напоминает мне о другой вещи, которую полководцы должны соблюдать; а именно, ставить своих лучших солдат в первые и последние ряды, а остальных — в середину; чтобы те, кто в первом ряду, могли вести их за собой, а те, кто в последнем, подталкивать их вперед». «Он научил тебя также, — сказал Сократ, — как отличать хороших солдат от плохих, иначе это правило не может быть тебе полезно; ибо если бы тебе пришлось считать деньги на столе и тебе приказали положить лучшие по краям, а худшие в середину, как бы ты мог это сделать, если бы тебе не показали, как различать хорошее и плохое?» «Действительно, — ответил молодой человек, — он не учил меня тому, о чем ты упоминаешь; и, полагаю, мы должны сами научиться различать хороших солдат от плохих». «Если хочешь, — продолжал Сократ, — давай рассмотрим, как полководец должен вести себя в этом деле. Если бы нужно было взять какие-то деньги, не должен ли он заставить самых корыстных идти впереди? Если бы это было действие, сопряженное с большой опасностью, не должен ли он послать самых честолюбивых, потому что это люди, которые из желания славы бросаются в самую гущу опасностей? А что касается их, то тебе не составило бы большого труда узнать их, ибо они достаточно охотно обнаруживают себя. Но скажи мне, когда этот учитель показывал тебе различные способы построения армии, учил ли он тебя, когда использовать один способ, а когда другой?» «Вовсе нет», — ответил он. «И все же, — ответил Сократ, — не всегда следует соблюдать один и тот же порядок, и не всегда отдавать одни и те же команды, но их нужно менять в зависимости от различных обстоятельств». «Он не учил меня ничего подобного», — сказал молодой человек. «Иди же к нему, — добавил Сократ, — и спроси его об этом; ибо если он хоть что-то знает в этом деле и имеет хоть каплю чести, ему будет стыдно, что он взял твои деньги и отправил тебя обратно столь плохо обученным».

ГЛАВА II. ХАРАКТЕР ДОБРОГО ПРАВИТЕЛЯ.

В другой раз он спросил полководца, которого афиняне недавно избрали, почему Гомер называет Агамемнона пастырем народов? «Не потому ли, — сказал он, — что, как пастух должен заботиться о своих стадах, чтобы они были здоровы и ни в чем не нуждались, так и полководец должен заботиться о том, чтобы всегда содержать своих солдат в хорошем состоянии, следить за тем, чтобы они были обеспечены провизией, и довести до счастливого завершения замысел, который заставил их взяться за оружие, а именно — победить своих врагов и жить счастливее впоследствии? И почему тот же поэт хвалит Агамемнона также за то, что он —

«И добрый царь, и храбрый воин»?

Ибо разве не правда, что для того, чтобы завоевать правителю репутацию щедрого и воина в придачу, недостаточно быть храбрым в своем собственном лице и сражаться с бесстрашием; но он должен также воодушевить всю армию и быть причиной того, чтобы каждый солдат вел себя подобно ему? А чтобы завоевать репутацию доброго и милостивого правителя, недостаточно обеспечить свои частные дела, он должен также позаботиться о том, чтобы изобилие и счастье были видны во всех местах его владений. Ибо цари избираются не для того, чтобы заботиться только о себе, но чтобы сделать счастливыми людей, которые их избирают. Все люди вступают в войну только для того, чтобы обеспечить свой собственный покой, и выбирают командиров, чтобы у них были проводники, которые вели бы их к цели, которую они себе ставят. Полководец, следовательно, должен подготовить путь к удаче тем, кто возвысил его до этого достоинства; это самый славный успех, которого он может желать, так как ничто не может быть для него более позорным, чем поступать наоборот».

Мы видим из этой беседы, что Сократ, намереваясь дать идею доброго правителя, почти ничего не требовал от него, кроме того, чтобы он делал своих подданных счастливыми.

ГЛАВА III. О ДЕЛЕ ПОЛКОВОДЦА КОННИЦЫ.

Сократ в другой раз, как я хорошо помню, имел следующую беседу с начальником конницы:—

«Какова была твоя причина, — сказал Сократ, — желать этой должности? Я не могу думать, что это было для того, чтобы ты мог маршировать первым во главе войск, ибо конные лучники должны маршировать перед тобой. Не могу я также поверить, что это было для того, чтобы сделать себя известным, ибо нет людей более известных, чем безумцы. Возможно, это было потому, что ты думал, что сможешь исправить то, что было не так в коннице, и сделать войска лучше, чем они есть, с той целью, чтобы, если республике случится использовать их, ты мог бы оказать своей стране какую-то выдающуюся услугу». «Это мой замысел», — ответил другой. «Было бы хорошо, если бы ты мог сделать это, — сказал Сократ, — но разве твоя должность не обязывает тебя присматривать за лошадьми и всадниками?» «Безусловно». «Какой курс ты тогда возьмешь, — продолжал Сократ, — чтобы получить хороших лошадей?» «Это не мое дело — следить за этим, — ответил полководец, — каждый всадник должен заботиться о себе сам». «А что, — сказал Сократ, — если они приведут тебе лошадей, чьи ноги и копыта ни на что не годны, или которые настолько слабы и тощи, что не могут поспевать за другими, или настолько упрямы и порочны, что было бы невозможно заставить их держать строй, какую пользу ты мог бы ожидать от такой конницы? Какую службу ты смог бы оказать государству?» «Ты во многом прав, Сократ, и я обещаю тебе, что буду следить за тем, какие лошади в моих войсках». «А не будешь ли ты также присматривать за всадниками?» «Да», — ответил он. «По моему мнению, тогда, — ответил Сократ, — первое, что ты должен сделать, — это заставить их научиться садиться на лошадь». «Без сомнения, — ответил полководец, — ибо таким образом они легче спаслись бы, если бы случилось, что их сбросили с лошадей». Сократ продолжал: «Ты должен также заставить их упражняться, иногда здесь, иногда там, и особенно в местах, подобных тем, где обычно находится враг, чтобы они могли быть хорошими всадниками во всех видах местности; ибо, когда тебе придется сражаться, ты не будешь посылать приказ врагу прийти к тебе на равнину, где ты привык упражнять свою конницу. Ты должен также приучить их метать копье; и если ты хочешь сделать их очень храбрыми парнями, ты должен вдохнуть в них принцип чести и воспламенить их яростью против врага». «Не бойся, — сказал он, — что я буду жалеть свой труд». «Но думал ли ты, — возобновил Сократ, — о средствах сделать себя послушным? Ибо без этого все твои храбрые всадники не принесут тебе никакой пользы». «Это правда, — сказал он, — но как я добьюсь этого от них?» «Разве ты не знаешь, — сказал Сократ, — что во всем люди охотно подчиняются тем, кого считают наиболее способными? Так, во время нашей болезни мы охотнее всего подчиняемся предписаниям лучших врачей; на море — самому искусному кормчему; а в делах земледелия — тому, у кого больше всего опыта в этом». «Все это я признаю». «Тогда следует предполагать, что в управлении конницей тот, кто покажет, что понимает это лучше всех, будет тем человеком, которому другие будут больше всего рады подчиняться». «Но если я дам им увидеть, что я наиболее достоин командовать, будет ли этого достаточно, чтобы заставить их подчиняться мне?» «Да, конечно, — сказал Сократ, — если ты сможешь убедить их к тому же, что их честь и безопасность зависят от этого послушания». «И как я смогу заставить их осознать это?» «С меньшим трудом, — ответил Сократ, — чем было бы доказать, что лучше быть добродетельным, чем порочным». «Тогда полководец, — добавил другой, — должен изучать искусство хорошо говорить?» «Воображаешь ли ты, — сказал Сократ, — что он сможет исполнять свою должность, не произнеся ни слова? Именно с помощью речи мы узнаем, что законы повелевают нам изучать для ведения нашей жизни. Никакое превосходное знание не может быть достигнуто без использования речи; лучший метод обучения — это беседа, и те, кто досконально сведущ в науках, говорят под аплодисменты всего мира. Но замечал ли ты, — продолжал он, — что во всех случаях афиняне выделяются среди всех греков и что ни одна республика не может показать таких юношей, как Афины? Например: когда мы посылаем отсюда хор музыкантов в храм Аполлона на остров Делос, несомненно, что никто, сравнимый с ними, не посылается из других городов; не потому, что у афинян лучшие голоса, чем у других, и не потому, что их тела более крепкие и лучше сложены, но причина в том, что они более любят честь, и это желание чести — то, что побуждает людей к превосходным действиям. Не думаешь ли ты, следовательно, что если бы о нашей коннице хорошо заботились, она превзошла бы конницу других народов в красоте оружия и лошадей, в порядке хорошей дисциплины и в храбрости в бою; при условии, что афиняне были бы убеждены, что это будет средством приобрести им славу и известность?» «Я твоего мнения». «Иди же и позаботься о своих войсках, — сказал Сократ, — сделай их полезными для себя, чтобы ты мог быть таковым для республики». «Твой совет хорош, — сказал он, — и я немедленно последую ему».

ГЛАВА IV. БЕСЕДА СОКРАТА С НИКОМАХИДОМ, В КОТОРОЙ ОН ПОКАЗЫВАЕТ, ЧТО ЧЕЛОВЕК, ИСКУСНЫЙ В СВОЕМ СОБСТВЕННОМ ДЕЛЕ И УПРАВЛЯЮЩИЙ СВОИМИ ДЕЛАМИ С БЛАГОРАЗУМИЕМ И ПРОНИЦАТЕЛЬНОСТЬЮ, МОЖЕТ, КОГДА ПРЕДСТАВЛЯЕТСЯ СЛУЧАЙ, СТАТЬ ХОРОШИМ ПОЛКОВОДЦЕМ.

В другой раз Сократ, встретив Никомахида, который шел из собрания, где они выбирали магистратов, спросил его: «Кого они выбрали командовать армией?» Никомахид ответил: «Увы! Афиняне не выбрали меня; меня! который провел всю свою жизнь в оружии и прошел все степени солдата; который был сначала рядовым часовым, затем капитаном, потом полковником конницы, и который весь покрыт ранами, полученными в битвах» (при этих словах он обнажил грудь и показал большие шрамы, оставшиеся в нескольких местах его тела); «но они выбрали Антисфена, который никогда не служил в пехоте, который даже в коннице никогда не делал ничего примечательного, и чей единственный талант состоит в том, что он знает, как добывать деньги». «Тем лучше, — сказал Сократ, — ибо тогда армия будет хорошо оплачена». «Купец, — ответил Никомахид, — знает, как добывать деньги так же хорошо, как и он; и следует ли из этого, что он пригоден быть полководцем?» «Ты не замечаешь, — ответил Сократ, — что Антисфен любит честь и желает превзойти всех других во всем, за что берется, что является очень необходимой квалификацией для полководца. Разве ты не замечал, что всякий раз, когда он давал комедию народу, он всегда получал приз?» «Есть большая разница, — ответил Никомахид, — между командованием армией и отдачей приказов относительно комедии». «Но, — сказал Сократ, — хотя Антисфен не понимает музыки или законов сцены, все же он нашел тех, кто был искусен в том и другом, и с их помощью преуспел чрезвычайно хорошо». «А когда он будет во главе армии, — продолжал Никомахид, — я полагаю, ты хочешь, чтобы он нашел также кого-то, чтобы отдавать приказы, и кого-то, чтобы сражаться за него?» «Почему нет? — ответил Сократ, — ибо если в делах войны он проявит такую же заботу, чтобы обеспечить себя людьми, искусными в этом искусстве и способными дать ему совет, как он сделал это в деле с пьесами, я не вижу, что должно помешать ему одержать победу в первом так же, как и во втором. И весьма вероятно, что он будет более доволен потратить свое сокровище, чтобы одержать полную победу над врагом, что принесет честь и пользу всей республике, чем нести большие расходы на зрелища, чтобы превзойти своих граждан в великолепии и одержать победу, которая не может быть почетной ни для кого, кроме него самого и членов его трибы». «Мы должны тогда сделать вывод, — сказал Никомахид, — что человек, который хорошо знает, как дать комедию, хорошо знает, как командовать армией?» «Давайте лучше заключим, — ответил Сократ, — что каждый человек, у которого достаточно суждения, чтобы знать вещи, необходимые для его замыслов, и который может их добыть, никогда не может потерпеть неудачу, занимается ли он сценой, или управляет государством, или командует армией, или управляет семьей».

«Действительно, — возобновил Никомахид, — я никогда не мог подумать, что ты скажешь мне также, что хороший домохозяин станет хорошим полководцем». «Пойдем же, — сказал Сократ, — давай рассмотрим, в чем состоит обязанность одного и другого, и посмотрим, какая связь существует между этими двумя состояниями. Разве не должны оба держать тех, кто под ними, в подчинении и послушании?» «Я признаю это». «Разве не должны оба заботиться о том, чтобы использовать каждого в деле, к которому он пригоден? Разве не должен он наказывать тех, кто поступает плохо, и вознаграждать тех, кто поступает хорошо? Разве они не должны заставлять себя уважать теми, кем они командуют? Не должны ли они одинаково укреплять себя друзьями, чтобы помочь им в случае необходимости? Не должны ли они знать, как сохранять то, что принадлежит им, и быть прилежными и неутомимыми в исполнении своего долга?» «Я признаю, — ответил Никомахид, — что все, что ты сказал, касается их в равной степени; но если бы им пришлось сражаться, это было бы не одно и то же для них обоих». «Почему? — сказал Сократ. — Разве у обоих нет врагов?» «Есть». «И не было бы преимуществом для обоих одержать над ними верх?» «Я допускаю это, — сказал Никомахид, — но для чего будет полезна экономия, когда им придется вступить в бой?» «Именно тогда она будет наиболее необходима, — ответил Сократ. — Ибо когда хороший домохозяин видит, что наибольшая прибыль, которую он может получить, — это победить, и что наибольший убыток, который он может понести, — это быть побежденным, он подготовит себя со всеми преимуществами, которые могут принести ему победу, и будет тщательно избегать всего, что может быть причиной его поражения. Так, когда он видит свою армию хорошо обеспеченной всем необходимым и в состоянии, которое, кажется, обещает хороший успех, он даст своим врагам сражение; но когда ему чего-то не хватает, он будет избегать вступления в бой с ними. Так ты видишь, как экономия может быть полезна ему; и поэтому, Никомахид, не презирай тех, кто применяет себя к ней; ибо между управлением семьей и управлением государством единственная разница — это разница в большем или меньшем числе; ибо во всем остальном между ними много сходства. Суть того, что я выдвинул, заключается в том, что без людей не могло бы быть никакой политики или никакой экономики, что они часто исполняются одними и теми же лицами, и что те, кто призван к управлению республикой, — это те самые люди, которых великие люди нанимают для своих частных дел. Наконец, что те, кто использует подходящих людей для своих различных дел, успешны в своей экономике и в политике; и что, напротив, те, кто терпит неудачу в этом пункте, совершают большие ошибки как в одном, так и в другом».

ГЛАВА V. БЕСЕДА МЕЖДУ СОКРАТОМ И ПЕРИКЛОМ ОТНОСИТЕЛЬНО ТОГДАШНЕГО СОСТОЯНИЯ РЕСПУБЛИКИ АФИНЫ, В КОТОРОЙ СОКРАТ ИЗЛАГАЕТ МЕТОД, С ПОМОЩЬЮ КОТОРОГО АФИНЯНЕ МОГУТ ВОССТАНОВИТЬ СВОЙ ДРЕВНИЙ БЛЕСК И РЕПУТАЦИЮ.

Сократ однажды, находясь в компании с Периклом, сыном великого Перикла, начал следующую беседу:—

«Я надеюсь, что когда ты будешь командовать армией, республика будет более успешной и приобретет больше славы в своих войнах, чем прежде». «Я был бы рад этому, — ответил Перикл, — но я вижу мало вероятности этого». «Мы можем подвергнуть это дело испытанию, — сказал Сократ. — Разве не правда, что беотийцы не более многочисленны, чем афиняне?» «Я знаю это». «И они не более храбры или сильны?» «Правда, они не таковы». «Веришь ли ты, что они лучше соглашаются между собой?» «Совсем наоборот, — сказал Перикл, — ибо существует большое недопонимание между большинством беотийцев и фиванцев из-за больших трудностей, которые последние создают для первых, и у нас нет ничего подобного». «Но беотийцы, — ответил Сократ, — удивительно честолюбивы и любезны; и это те качества, которые естественно побуждают людей подвергать себя опасности ради славы и своей страны». «Афиняне, — ответил Перикл, — не уступают им ни в одном из этих качеств». «Это правда, — ответил Сократ, — что нет народа, чьи предки совершили бы более храбрые действия и в большем количестве, чем предки афинян. И эти домашние примеры возбуждают нас к мужеству и создают в нас истинную любовь к добродетели и храбрости». «Несмотря на все это, — продолжал Перикл, — ты видишь, что после поражения Толмида при Лебадии, где мы потеряли тысячу человек, и после другого несчастья, которое случилось с Гиппократом при Делии, величие афинян пало так низко, а мужество беотийцев так возросло, что они, которые даже в своей собственной стране не осмеливались смотреть афинянам в лицо без помощи лакедемонян и других государств Пелопоннеса, теперь угрожают Аттике своими собственными силами. И что афиняне, которые прежде разоряли Беотию, когда она не была защищена иностранными войсками, начинают, в свою очередь, бояться, что беотийцы предадут Аттику огню и мечу». «По моему мнению, — ответил Сократ, — правитель должен быть очень доволен, обнаружив республику в таком состоянии, ибо страх делает народ более осторожным, более послушным и более покорным. Тогда как слишком большая безопасность сопровождается беспечностью, роскошью и непослушанием. Это ясно видно на людях, которые находятся в море. Когда они ничего не боятся, на корабле нет ничего, кроме путаницы и беспорядка; но когда они опасаются, что на них нападут пираты или что над их головой нависла буря, они не только делают все, что им приказано, но даже соблюдают глубокое молчание, ожидая приказа своего капитана, и ведут себя так же пристойно и организованно в своем поведении и движениях, как те, кто танцует на публичном представлении».

«Мы согласимся тогда, — ответил Перикл, — что афиняне послушны. Но как нам поступить, чтобы создать в них соревнование подражать добродетели своих предков, сравняться с их репутацией и восстановить счастье их века в нынешнем?» «Если бы мы хотели, — ответил Сократ, — чтобы они овладели имуществом, которое находится во владении других, нам нужно только сказать им, что оно перешло к ним от их праотцев, и они немедленно захотят вернуть его. Если бы мы хотели поощрить их занять первое место среди добродетельных, мы должны убедить их, что это принадлежит им по праву с глубокой древности, и что если они позаботятся о том, чтобы сохранить за собой это преимущество, они неизбежно также превзойдут других в силе. Мы должны часто напоминать им, что самые древние из их предшественников были высоко ценимы благодаря своей великой добродетели». «Ты хочешь, чтобы тебя поняли, — сказал Перикл, — что ты говоришь о споре двух божеств относительно покровительства городу Афины, в котором граждане, во времена Кекропа, были выбраны арбитрами благодаря своей добродетели». «Ты прав, — сказал Сократ, — но я хотел бы, чтобы им напомнили также о рождении и воспитании Эрихтония, и о войне, которая была в его время против соседних народов; как и о той, которая была предпринята в пользу потомков Геракла против народа Пелопоннеса, и, короче говоря, обо всех других войнах, которые были во времена Тесея, в которых наши предки всегда считались самыми доблестными людьми своего века. Если ты считаешь нужным, им можно также рассказать, что сделали потомки этих древних и наши предшественники последнего века. Их можно представить им как сопротивляющихся иногда только своими собственными силами народам, которым повиновалась вся Азия, чьи владения простирались в Европу до Македонии, и которые унаследовали могущественную империю от своих отцов вместе с грозными силами, и которые уже были известны многими великими подвигами. Иногда ты должен рассказывать им о победах, которые они одержали на море и на суше совместно с лакедемонянами, которые также считаются очень храбрым народом. Им следует рассказать также, что, поскольку среди греков возникли большие волнения и большая часть из них сменила места своего жительства, афиняне всегда оставались в своей стране, что они были выбраны несколькими народами для арбитража их разногласий, и что угнетенные всегда бежали к ним за защитой». «Когда я размышляю обо всем этом, — сказал Перикл, — я удивлен, видя республику настолько павшей с того, чем она была». «По моему мнению, — ответил Сократ, — она вела себя подобно тем людям, которые, имея слишком большое преимущество над своими соперниками, начинают пренебрегать собой и в конце концов становятся малодушными, ибо после того, как афиняне увидели себя возвышенными над другими греками, они предались праздности и в конце концов выродились».

«Что же им теперь делать, — спросил Перикл, — чтобы вновь обрести блеск своей древней добродетели?» «Им нужно лишь вспомнить, — ответил Сократ, — каковы были упражнения и дисциплина их предков, и если они, подобно им, предадутся этим занятиям, то, несомненно, достигнут их совершенства; если же они не пожелают следовать этому примеру, пусть подражают народам, которые ныне стоят во главе; пусть соблюдают тот же образ действий, следуют тем же обычаям, и будьте уверены, они сравняются с ними, если не превзойдут их, приложив к тому старания». «Ты, по-видимому, придерживаешься мнения, мой дорогой Сократ, что добродетель весьма отдалилась от нашего Государства? И в самом деле, когда афиняне станут почитать старость, как это делают спартанцы, если они начинают насмехаться над пожилыми людьми, даже над собственными отцами? Когда же они приучат себя к мужественным упражнениям того Государства, если они не только пренебрегают хорошим сложением и активностью тела, но и смеются над теми, кто стремится их приобрести? Когда они будут послушны магистратам, те, кто считает славой презирать их? Когда они будут в полном единстве, те, кто вместо того чтобы помогать, ежедневно вредят друг другу и завидуют друг другу больше, чем всем остальным людям? Они каждый день ссорятся в публичных и частных собраниях; они каждый день судятся друг с другом и предпочли бы найти собственную выгоду в разорении своих соседей, нежели получить честную прибыль, взаимно помогая друг другу. Магистраты не заботятся об управлении Государством далее того, что касается их собственных интересов, и поэтому они изо всех сил стараются занять должности и власть; и по этой причине в управлении государством так много невежества и злобы, и такие распри, и так много различных партий среди частных лиц. И я очень боюсь, что это зло зайдет так далеко, что в конце концов не будет от него лекарства, и что Государство падет под тяжестью своих несчастий».

«Не бойся этого, — сказал Сократ, — и не верь, что афиняне страдают неизлечимой болезнью. Разве ты не замечаешь, как искусны и послушны они на море, что в состязаниях за призы они точно исполняют приказы тех, кто там председательствует, и в комедиях как охотно они подчиняются тому, что им велено делать?» «Я вижу это хорошо, — ответил Перикл, — и не могу не удивляться, что они так готовы повиноваться в этих и подобных случаях, а военные, которые должны быть избранной частью граждан, так мятежны и непокорны». «А что ты скажешь, — продолжал Сократ, — о Совете Ареопага; разве не все они люди большого достоинства? Знаешь ли ты судей, которые исполняют свою должность с большей честностью, и которые более точно соблюдают законы, которые более верно вершат правосудие для частных лиц и которые более достойно справляются со всякого рода делами?» «Я не виню их», — сказал Перикл. «Не отчаивайся же в афинянах, — добавил Сократ, — как в народе неуправляемом». «Но именно на войне, — ответил Перикл, — требуется большая дисциплина, большая скромность и послушание, а этих вещей афинянам совершенно недостает в таких случаях». «Возможно, — продолжал Сократ, — и те, кто ими командует, мало знают о своем собственном долге. Разве ты не замечаешь, что никто не берется управлять группой музыкантов, или комедиантов, или танцоров, или борцов, если он не способен на это; и что все, кто берет на себя такие обязанности, могут дать отчет, где они обучились упражнениям, в которых стали мастерами? Наши несчастья на войне, следовательно, я очень опасаюсь, должны в значительной мере объясняться плохим воспитанием наших полководцев».

«Я очень хорошо знаю, что ты не из их числа и что ты с пользой для себя использовал время, которое провел, изучая военное искусство и другие похвальные упражнения. Я полагаю также, что в записках твоего отца, великого Перикла, ты нашел много редких военных хитростей и что своим усердием ты также собрал множество других. И я не сомневаюсь, что ты часто размышляешь об этих делах, чтобы в тебе не было недостатка в том, что может быть полезно полководцу. Настолько, что если ты сомневаешься в чем-либо, ты немедленно прибегаешь к тем, кто это знает, и не жалеешь ни подарков, ни любезностей, чтобы склонить их помочь тебе и научить тебя тому, чего ты не знаешь». «Увы! Сократ, — сказал Перикл, — ты льстишь мне, и льстишь во многом, в чем, боюсь, я испытываю недостаток; но этим ты наставляешь меня в моем долге».

На это Сократ, прервав его: «Я, — сказал он, — дам тебе совет. Разве ты не замечал, что на высоких горах, которые являются границами Аттики и отделяют ее от Беотии, дороги, по которым ты по необходимости должен пройти, чтобы попасть из одной страны в другую, очень неровные и узкие?» «Да, замечал». «Скажи мне, кроме того, разве ты никогда не слышал, что мисийцы и писидийцы, которые владеют выгодными местами, где они живут в пределах владений царя Персии, вооружаются легко и совершают постоянные набеги на соседние провинции, и тем самым доставляют много хлопот подданным этого царя, и сохраняют свою собственную свободу?» «Я слышал об этом». «Вероятно также, — продолжал Сократ, — что если бы афиняне овладели горами, которые лежат между Беотией и Аттикой, и если бы они позаботились послать туда несколько молодых людей с оружием, пригодным для набегов, наши враги понесли бы от них большой ущерб, и все эти горы послужили бы великим валом, чтобы прикрыть нашу страну от их оскорблений». «Я верю тому, что ты говоришь, — ответил Перикл, — и считаю все советы, которые ты мне дал, очень хорошими». «Если ты считаешь их таковыми, — ответил Сократ, — постарайся, мой друг, применить их на практике; ибо если какой-либо из них увенчается успехом, ты получишь честь, а Государство — прибыль; и даже если они не увенчаются успехом, Государству нечего будет опасаться, а тебе не будет ни малейшего бесчестия».

ГЛАВА VI. СОКРАТ ОТГОВАРИВАЕТ ГЛАВКОНА, ВЕСЬМА САМОУВЕРЕННОГО ЮНОШУ, ОТ ТОГО, ЧТОБЫ БРАТЬ НА СЕБЯ УПРАВЛЕНИЕ ГОСУДАРСТВОМ, К ЧЕМУ ОН БЫЛ НЕПРИГОДЕН.

Молодой человек по имени Главкон, сын Аристона, настолько вбил себе в голову мысль управлять Государством, что еще до того, как ему исполнилось двадцать лет, он часто выступал перед народом, чтобы рассуждать о государственных делах; и не в силах были его родственники или друзья отговорить его от этого намерения, хотя весь мир смеялся над ним из-за этого, и хотя иногда его силой стаскивали с трибуны. Сократ питал к нему симпатию из-за Платона и Хармида, и только он один заставил его изменить свое решение. Он встретил его и обратился к нему столь привлекательным образом, что сначала вынудил его выслушать свою речь. Он начал с ним так:

«Ты, значит, хочешь управлять Государством, мой друг?» «Хочу», — ответил Главкон. «Ты не можешь, — ответил Сократ, — иметь более благородного замысла; ибо если ты сможешь осуществить его, ты станешь полновластным. Ты сможешь служить своим друзьям, ты возвысишь свою семью, ты расширишь границы своей страны, ты будешь известен не только в Афинах, но и по всей Греции, и, возможно, твоя слава долетит даже до варварских народов, как это было со славой Фемистокла. Короче говоря, куда бы ты ни пришел, тебя будут уважать и восхищаться тобой».

Эти слова польстили Главкону и расположили его слушать Сократа, который продолжал в таком духе: «Но несомненно, мой дорогой друг, что если ты желаешь быть удостоенным почестей, ты должен быть полезен Государству». «Безусловно», — сказал Главкон. «Я заклинаю тебя, скажи мне, — ответил Сократ, — какова первая услуга, которую ты желаешь оказать Государству?» Главкон обдумывал, что ответить, когда Сократ продолжил: «Если бы ты намеревался составить состояние одного из своих друзей, ты бы постарался сделать его богатым, и, таким образом, возможно, ты сделаешь своим делом обогащение Государства». «Я бы сделал», — ответил Главкон. «Разве не было бы способом обогатить Государство, — ответил Сократ, — увеличение его доходов?» «Очень вероятно, что так», — сказал Главкон. «Скажи мне тогда, в чем состоят доходы Государства и до какой суммы они могут доходить? Я полагаю, ты особенно изучал этот вопрос, чтобы, если что-то будет потеряно с одной стороны, ты знал, где восполнить это с другой, и что если какой-то фонд внезапно иссякнет, ты мог бы немедленно установить другой на его месте». «Клянусь, — ответил Главкон, — я никогда не думал об этом». «Скажи мне, по крайней мере, расходы Государства, ибо, без сомнения, ты намерен сократить излишние». «Я и об этом никогда не думал», — сказал Главкон. «Тебе лучше, значит, отложить на другое время свой замысел обогащения Государства, чего ты никогда не сможешь сделать, пока не знаешь ни его расходов, ни доходов».

«Есть и другой способ обогатить Государство, — сказал Главкон, — о котором ты не упоминаешь, и это разорение его врагов». «Ты прав, — ответил Сократ; — но для этого необходимо быть сильнее их, иначе мы рискуем потерять то, что имеем. Тот, следовательно, кто говорит о начале войны, должен знать силы обеих сторон, чтобы, если его сторона сильнее, он мог смело советовать войну, а если она слабее, он мог отговорить народ от участия в столь опасном предприятии». «Все это верно». «Скажи мне тогда, — продолжал Сократ, — насколько сильны наши силы на море и на суше и насколько сильны наши враги?» «Действительно, — сказал Главкон, — я не могу сказать тебе этого внезапно». «Если у тебя есть их список в письменном виде, пожалуйста, покажи его мне, я был бы рад услышать, как его прочитают». «Я никогда не составлял их списка». «Я вижу, значит, — сказал Сократ, — что мы не вступим в войну так скоро; ибо вероятно, что масштаб предприятия помешает тебе зрело взвесить все его последствия в начале твоего правления. Но, — продолжал он, — ты думал о защите страны, ты знаешь, какие гарнизоны необходимы, а какие нет; ты знаешь, какое количество войск достаточно в одном гарнизоне и недостаточно в другом; ты прикажешь усилить необходимые гарнизоны и распустишь те, что бесполезны?» «Я был бы того мнения, — сказал Главкон, — чтобы не оставлять ни одного из них, потому что они разоряют страну под предлогом ее защиты». «Но, — возразил Сократ, — если бы все гарнизоны были убраны, ничто не помешало бы первому встречному унести то, что ему угодно. Но откуда ты знаешь, что гарнизоны ведут себя так плохо? Ты был на месте, ты видел их?» «Вовсе нет; но я подозреваю, что это так». «Когда, следовательно, мы будем уверены в этом, — сказал Сократ, — и сможем говорить на более веских основаниях, чем простые догадки, мы предложим этот совет Сенату». «Будет очень уместно так и сделать», — сказал Главкон.

«Мне приходит на ум также, — продолжал Сократ, — что ты никогда не был на серебряных рудниках, чтобы исследовать, почему они приносят теперь не так много, как прежде». «Ты прав, я никогда там не был». «Действительно, говорят, что место это очень нездоровое, и это может служить тебе оправданием». «Ты теперь подшучиваешь надо мной», — сказал Главкон. Сократ добавил: «Но я полагаю, ты по крайней мере наблюдал, сколько зерна производят наши земли, на сколько времени его хватит для снабжения нашего города и сколько еще нам понадобится на весь год, чтобы тебя не застала врасплох нехватка хлеба, но ты мог бы своевременно отдать распоряжения о необходимых запасах». «Много же нужно сделать, — сказал Главкон, — если мы должны заботиться обо всех этих вещах». «Это так, — ответил Сократ; — и даже невозможно хорошо управлять собственными семьями, если мы не знаем всего, что требуется, и не заботимся о том, чтобы это обеспечить. Как видишь, поэтому, что наш город состоит из более чем десяти тысяч семей, и поскольку трудно следить за ними всеми сразу, почему ты не попытался сначала поправить дела своего дяди, которые приходят в упадок, чтобы, дав доказательство своей заботы, верности и способности в этом меньшем доверенном деле, ты мог бы взять на себя большее? Но теперь, когда ты находишь себя неспособным помочь частному лицу, как ты можешь думать о том, чтобы вести себя так, чтобы быть полезным целому народу? Должен ли человек, у которого нет сил нести стофунтовый груз, браться за ношу, которая гораздо тяжелее?» «Я оказал бы хорошую услугу своему дяде, — сказал Главкон, — если бы он принял мой совет». «Как! — ответил Сократ; — ты до сих пор был неспособен управлять своим дядей, который является лишь одним человеком, и ты воображаешь, когда потерпел неудачу в этом, управлять всеми афинянами, чьи умы так переменчивы и непостоянны? Берегись, мой дорогой Главкон, берегись, чтобы слишком большое желание славы не сделало тебя презираемым. Подумай, как опасно говорить и заниматься вещами, которых мы не понимаем. Какую фигуру в мире представляют те самоуверенные и опрометчивые люди, которые так поступают: и ты сам можешь судить, приобретают ли они больше уважения, чем порицания, больше ли ими восхищаются, чем презирают. Подумай, напротив, с каким почетом относятся к человеку, который прекрасно понимает, что он говорит и что он делает, и тогда ты признаешь, что слава и аплодисменты всегда были наградой истинной заслуги, а позор — наградой невежества и дерзости. Если, следовательно, ты хочешь быть удостоенным почестей, старайся быть человеком истинной заслуги, ибо если ты вступишь в управление Государством с умом более проницательным, чем обычно, я не удивлюсь, если ты преуспеешь во всех своих замыслах».

ГЛАВА VII. СОКРАТ УБЕЖДАЕТ ХАРМИДА, ЧЕЛОВЕКА ЗАСЛУЖЕННОГО И БОЛЬШИХ СПОСОБНОСТЕЙ, НО ВЕСЬМА СКРОМНОГО И НЕУВЕРЕННОГО В СЕБЕ, ВЗЯТЬ НА СЕБЯ УПРАВЛЕНИЕ ГОСУДАРСТВОМ.

Поскольку Сократ, который всегда был бдителен к интересам своей страны и заботился о благе каждого, с кем беседовал, с одной стороны, старался отговорить людей, не имевших к тому способностей, как бы они ни стремились к этому, от вступления в какие-либо ответственные должности, так, с другой стороны, он всегда помнил о том, чтобы убедить тех, кто был застенчив и неуверен, взять на себя управление Государством, при условии, что он знал, что они обладают надлежащими талантами и способностями для этого. В подтверждение чего мы здесь расскажем о его беседе с Хармидом, сыном Главкона. Сократ, который знал его как человека здравого смысла и заслуг, более способного управлять Государством, чем кто-либо из тех, кто тогда занимал этот пост, но при этом человека весьма неуверенного в себе — того, кто боялся народа и был сильно настроен против участия в общественных делах, — обратился к нему в таком духе:

«Скажи мне, Хармид, если бы ты знал человека, который мог бы завоевать призы на публичных играх и тем самым прославить себя и приобрести славу своей стране, что бы ты сказал о нем, если бы он отказался выставить себя на состязание?» «Я бы сказал, — ответил Хармид, — что он человек малодушный, женоподобный». «А если бы человек был способен управлять Государством, увеличивать его мощь своими советами и возвышать себя этим к высокой степени почестей, не заклеймил бы ты его также малодушием, если бы он не представил себя для исполнения обязанностей?» «Возможно, я бы так и сделал, — сказал Хармид; — но почему ты задаешь мне этот вопрос?» «Потому что ты способен, — ответил Сократ, — управлять делами Государства, и все же ты избегаешь этого, хотя в качестве гражданина ты обязан заботиться об общем благе». «И в чем же ты заметил эту способность во мне?» «Когда я видел тебя в беседе с государственными министрами, — ответил Сократ; — ибо если они сообщают тебе какие-либо дела, я вижу, что ты даешь им хорошие советы, а когда они совершают какие-либо ошибки, ты делаешь им разумные замечания». «Но есть очень большая разница, мой дорогой Сократ, — ответил Хармид, — между рассуждением в частном порядке и состязанием публичным образом перед народом». «И все же, — ответил Сократ, — искусный арифметик может считать так же хорошо в присутствии нескольких человек, как и в одиночестве; и те, кто умеет хорошо играть на лютне в своих кабинетах, играют так же хорошо и в компании». «Но ты знаешь, — сказал Хармид, — что страх и стыд, которые так естественны для человека, влияют на нас больше в публичных собраниях, чем в частных компаниях». «Возможно ли, — сказал Сократ, — чтобы ты мог беседовать так непринужденно с людьми знающими и авторитетными, и чтобы у тебя не хватило уверенности говорить с глупцами? Ты боишься предстать перед красильщиками, сапожниками, каменщиками, кузнецами, рабочими и маклерами? Ибо из таких состоят народные собрания. Это то же самое, что быть самым опытным в школе фехтования и бояться удара неумелого человека, который никогда не держал в руках рапиру. Таким образом, ты, хотя говоришь смело в присутствии главных людей Государства, среди которых, возможно, могли бы найтись те, кто презирал бы тебя, тем не менее не осмеливаешься говорить в присутствии неграмотной толпы, которая ничего не знает о государственных делах и которая не способна презирать тебя, и ты боишься, что они будут смеяться над тобой». «Разве они обычно не смеются над теми, кто говорит лучше всех?» — сказал Хармид. «Точно так же, — сказал Сократ, — делают и знатные люди, с которыми ты беседуешь каждый день; и я удивлен, что у тебя хватает красноречия и убедительного смысла, чтобы привести их к разумным доводам, и что ты не считаешь себя способным даже приблизиться к другим. Учись лучше познавать себя, Хармид, и остерегайся впасть в ошибку, которая почти всеобща; ибо все люди достаточно любопытно вникают в дела других, но никогда не заглядывают в свою собственную грудь, чтобы исследовать себя, как следует».

«Не будь же больше столь небрежен в этом деле, рассмотри себя с большим вниманием и не упускай случаев служить Государству и делать его, если возможно, более процветающим, чем оно есть. Это будет благословение, влияние которого снизойдет не только на других граждан, но и на твоих лучших друзей и на тебя самого».

ГЛАВА VIII. СПОР СОКРАТА С АРИСТИППОМ О ДОБРЕ И ПРЕКРАСНОМ.

Однажды Аристипп предложил Сократу каверзный вопрос, намереваясь застать его врасплох; и это в качестве мести за то, что тот ранее поставил его в тупик: но Сократ ответил ему осторожно, как человек, у которого нет иной цели в своих беседах, кроме совершенствования своих слушателей.

Вопрос, который задал ему Аристипп, заключался в том, знает ли он в мире хоть что-нибудь хорошее, и если бы Сократ ответил ему, что пища, или питье, или богатство, или здоровье, или сила, или мужество — это хорошие вещи, он немедленно показал бы ему, что может случиться так, что они очень плохи. Поэтому он дал ему такой ответ, какой следовало; и поскольку он очень хорошо знал, что когда мы чувствуем какое-либо недомогание, мы искренне желаем найти средство от него, он сказал ему: «Ты спрашиваешь меня, например, знаю ли я что-нибудь, что хорошо от лихорадки?» «Нет», — сказал Аристипп. «Или от болей в глазах?» — сказал Сократ. «Тоже нет». «Ты имеешь в виду что-нибудь, что хорошо против голода?» «Ни в коей мере», — ответил Аристипп. «Я обещаю тебе, — сказал Сократ, — что если ты спросишь меня о хорошей вещи, которая ни на что не годится, я не знаю такой вещи и не имею с ней ничего общего».

Аристипп настаивал еще больше и спросил его, знает ли он какую-нибудь прекрасную вещь. «Я знаю очень много», — сказал Сократ. «Они все похожи друг на друга?» — продолжал Аристипп. «Ни в коей мере, — ответил Сократ, — ибо они очень отличаются друг от друга». «И как возможно, чтобы две прекрасные вещи были противоположны одна другой?» «Это, — сказал Сократ, — видно каждый день на людях: прекрасное сложение и расположение тела для бега очень отличается от прекрасного сложения и расположения для борьбы: совершенство и красота щита в том, чтобы хорошо прикрывать того, кто его носит. Напротив, совершенство и красота дротика в том, чтобы быть легким и пронзающим». «Ты отвечаешь мне, — сказал Аристипп, — так же, как ты ответил мне раньше, когда я спрашивал тебя, знаешь ли ты какую-нибудь хорошую вещь». «А ты думаешь, — ответил Сократ, — что добро и прекрасное — это разные вещи? Разве ты не знаешь, что вещи, которые прекрасны, являются также и хорошими в том же смысле? Было бы ложью сказать о добродетели, что в определенных случаях она прекрасна, а в других — хороша. Когда мы говорим о людях чести, мы соединяем эти два качества и называем их превосходными и хорошими. В наших телах красота и добро всегда относятся к одной и той же цели. Одним словом, все вещи, которые приносят хоть какую-то пользу в мире, считаются прекрасными и хорошими в отношении предмета, для которого они пригодны». «При таком раскладе ты мог бы найти красоту в корзине для переноски навоза», — сказал Аристипп. «Да, если она хорошо сделана для этого использования, — ответил Сократ; — и, напротив, я бы сказал, что золотой щит был бы уродлив, если бы он был плохо сделан». «Ты бы сказал, — продолжал Аристипп, — что одна и та же вещь может быть прекрасной и уродливой одновременно?» «Я бы сказал, что она может быть хорошей и плохой. Часто то, что хорошо от голода, плохо от лихорадки; и то, что хорошо от лихорадки, очень плохо от голода; часто то, что прекрасно делать в беге, уродливо делать в борьбе; и то, что прекрасно делать в борьбе, уродливо в беге. Ибо все вещи считаются прекрасными и хорошими, когда их сравнивают с теми, которым они подходят или к лицу, так же как они считаются уродливыми и плохими, когда их сравнивают с теми, которым они не к лицу».

Таким образом, мы видим, что когда Сократ говорил, что прекрасные дома — это самые удобные, он достаточно ясно учил, каким образом мы должны их строить, и рассуждал так: «Разве не должен тот, кто строит дом, стремиться главным образом к тому, чтобы сделать его наиболее приятным и наиболее удобным?» Это положение было принято, и он продолжал: «Разве не приятно иметь дом, который прохладен летом и тепл зимой? И не происходит ли это в зданиях, которые выходят фасадом на юг? Ибо лучи солнца проникают в комнаты зимой, а летом проходят только над крышей. По этой причине дома, которые выходят фасадом на юг, должны быть очень высокими, чтобы они могли принимать солнце зимой; и, напротив, те, которые выходят фасадом на север, должны быть очень низкими, чтобы они были менее подвержены холодным ветрам этой стороны». Короче говоря, он имел обыкновение говорить, что у того очень прекрасный и очень приятный дом, кто может жить там с легкостью во все времена года и хранить там в безопасности все, что у него есть; но что касается живописи и других украшений, то в них больше хлопот, чем удовольствия.

Он сказал далее, что уединенные места, и такие, которые можно видеть издалека, очень подходят для возведения алтарей и строительства храмов; ибо хотя мы находимся на расстоянии от них, все же это удовлетворение — молиться в поле зрения святых мест, и поскольку они находятся в стороне от людских мест, невинные души находят больше благочестия в приближении к ним.

ГЛАВА IX. СОКРАТ ДАЕТ ПОДХОДЯЩИЕ ОТВЕТЫ НА МНОЖЕСТВО ВОПРОСОВ, ПРЕДЛОЖЕННЫХ ЕМУ.

В другой раз, когда его спросили, можно ли научиться мужеству как искусству или это дар природы, он ответил: «По моему мнению, как мы видим много тел, которые от природы более энергичны, чем другие, и которые лучше переносят усталость, так есть некоторые души, которые от природы более храбры и смотрят опасностям в лицо с большей решимостью. Ибо я вижу некоторых людей, которые живут при одних и тех же законах, которые воспитаны в одних и тех же обычаях, и которые не все одинаково доблестны. Тем не менее я верю, что воспитание и упражнения добавляют много к природному мужеству. Откуда происходит то, что скифы и фракийцы не осмеливаются противостоять лакедемонянам с пиками и щитами; и, напротив, что лакедемоняне не стали бы сражаться против фракийцев со щитами и дротиками, ни против скифов с луками? Я вижу, что это так и во всех других вещах, и что когда некоторые люди лучше предрасположены от природы к определенным вещам, чем другие люди, они очень продвигаются и совершенствуются в этих вещах благодаря изучению и усердию. Это показывает, что те, кто наиболее облагодетельствован природой, так же как и те, к кому она была менее снисходительна, должны усердно применять себя к вещам, которыми они хотели бы снискать себе репутацию».

Он не допускал никакой разницы между знанием и умеренностью; и он считал, что тот, кто знает, что хорошо, и принимает это, кто знает, что плохо, и избегает этого, является ученым и умеренным; и когда его спросили, верит ли он, что те, кто очень хорошо знает, что должно быть сделано, но поступает совершенно иначе, являются учеными и умеренными? «Напротив, — ответил он, — они очень невежественны и очень глупы, ибо, по моему мнению, каждый человек, который из большого количества возможных вещей, которые ему предлагаются, может различить, что для него наиболее выгодно сделать, никогда не упускает этого сделать; но все, кто не управляет собой хорошо и как должно, не являются ни учеными, ни людьми с хорошей моралью».

Он сказал также, что справедливость и всякая другая добродетель — это только наука, потому что все действия справедливости и других добродетелей хороши и почетны; и что все, кто знает красоту этих действий, не находят ничего более очаровательного; как, напротив, те, кто невежественен в них, не могут совершить ни одного добродетельного действия, или, если они пытаются сделать это, обязательно совершат его неправильным образом. Так что только те лица, которые обладают этой наукой, могут совершать справедливые и хорошие действия; но все справедливые и хорошие действия совершаются посредством добродетели, следовательно, справедливость и добродетель — это только наука.

Он сказал, более того, что глупость противоположна знанию, и все же он не допускал, чтобы невежество было глупостью; но что не знать себя или воображать, что знаешь то, чего не знаешь, — это слабость, близкая к глупости. И он заметил, что среди простонародья человека не обвиняют в глупости за то, что он ошибается в вещах, которые неизвестны большинству людей в мире, но за то, что он ошибается в вещах, в которых никто не ошибается, кто хоть что-нибудь знает; как если бы кто-нибудь подумал, что он настолько высок, что обязан наклоняться, когда входит в городские ворота; или если бы он подумал, что он настолько силен, что может взяться нести на спине целые дома, или сделать любую другую вещь, видимым образом невозможную, люди сказали бы, что он лишился рассудка, чего они не говорят о тех, кто совершает лишь некоторые легкие экстравагантности; и как они дают имя любви только сильной привязанности, так они дают имя глупости только чрезвычайному расстройству ума.

Размышляя о природе зависти, он сказал, что это определенная душевная скорбь, которая происходит не от несчастья друзей или удачи врагов, но (что очень удивительно) только от процветания друзей. «Ибо, — сказал он, — тех можно поистине назвать завистливыми, кто не может вынести вида счастья своих друзей». Но некоторые, удивляясь, возможно ли человеку скорбеть о доброй удаче своего друга, он оправдал истинность того, что выдвинул, сказав им прямо, что есть люди, которые столь по-разному относятся к своим друзьям, что, пока те находятся в беде и несчастье, они будут сострадать им и помогать, но когда они здоровы и процветают, будут досадовать на них и завидовать им. «Но это, — сказал он, — порок, от которого свободны мудрые и хорошие люди, и который никогда не встречается, кроме как в слабых и порочных умах».

Что касается праздности, он сказал, что заметил, что большинство людей всегда в действии, ибо те, кто играет в кости или кто служит для того, чтобы рассмешить других, что-то делают, но в действительности они праздны, потому что могли бы занять себя более полезно. К чему он добавил, что никто не находит досуга, чтобы оставить хорошее занятие ради плохого, и что если бы он это сделал, то заслужил бы большего порицания, поскольку у него не было недостатка в чем-то, что можно было бы сделать раньше.

Он сказал также, что скипетр не делает короля, и что принцы и правители — это не те, кого случай или выбор народа возвели в эти достоинства, ни те, кто утвердил себя в них обманом или силой, но те, кто знает, как командовать; ибо если бы было позволено, что долг принца — командовать, как долг подданного — повиноваться, он показал в результате этого, что на корабле, где есть несколько человек, честь командования им отдается тому, кто наиболее способен к этому, и что все повинуются ему, не исключая даже владельца судна; что также в земледелии тот, кому принадлежит земля, повинуется своим слугам, если они понимают сельское хозяйство лучше, чем он сам; что таким образом больные повинуются врачам, а те, кто учится упражнениям, — своим учителям; более того, что даже женщины являются хозяевами мужчин в работе с иглой, потому что они понимают это лучше, чем они; короче говоря, что во всех вещах, которые требуют заботы и усердия, люди управляют собой, когда думают, что способны делать это; в противном случае они оставляют себя под руководством тех, кого считают более способными, и заботятся о том, чтобы иметь их под рукой для этой цели. И если кто-нибудь делал ему такое возражение, что тиран волен не верить лучшим советам, он отвечал: «Почему ты говоришь, что он волен не делать этого, видя, что он сам понесет от этого ущерб? Ибо каждый человек, который закрывает уши перед добрым советом, совершает ошибку, и эта ошибка всегда сопровождается некоторым ущербом». И если говорили, что тирану позволено предавать смерти людей с лучшими способностями и пониманием в его Государстве, он отвечал снова: «Ты думаешь, что он не наказан потерей своих главных опор, или что он отделается легким наказанием? Является ли управление таким образом способом сохранить себя? или, скорее, не является ли это верным средством ускорить свою собственную гибель?»

Будучи спрошен, какое лучшее занятие для человека, чтобы посвятить себя ему, он ответил: «Делать хорошо»; и будучи спрошен далее, является ли удача результатом изучения, «Напротив, — сказал он, — я думаю, что удача и изучение — это две противоположные вещи; ибо то, что я называю удачей, — это когда человек встречает то, что ему необходимо, без хлопот поиска; но когда он встречает какой-либо успех после утомительного поиска и труда, это результат изучения. Это то, что я называю делать хорошо; и я думаю, что все, кто находит удовольствие в этом изучении, по большей части успешны и приобретают уважение людей и привязанность Божества. Таковы те, кто сделал себя превосходными в экономике, в медицине и в политике; но тот, кто не знает ни одной вещи в совершенстве, не полезен ни людям, ни любим богами».

ГЛАВА X. СОКРАТ, В БЕСЕДЕ С НЕСКОЛЬКИМИ РЕМЕСЛЕННИКАМИ, ХУДОЖНИКОМ, СКУЛЬПТОРОМ И ОРУЖЕЙНИКОМ, ПОКАЗЫВАЕТ СВОЕ МАСТЕРСТВО И ХОРОШИЙ ВКУС В ИЗЯЩНЫХ ИСКУССТВАХ.

Поскольку Сократ стремился быть полезным во всех своих беседах, он никогда не оказывался в компании даже с ремесленниками, чтобы не сказать чего-то, что могло бы быть полезным для них. Зайдя однажды в мастерскую художника Паррасия, он развлекал себя с ним следующим образом:

«Разве живопись, — сказал он, — не есть изображение всего, что мы видим? Ибо с помощью нескольких цветов вы изображаете на холсте горы и пещеры, свет и тьму; вы заставляете замечать разницу между мягкими вещами и твердыми, между вещами гладкими и шероховатыми; вы придаете юность и старость телам; и когда вы хотите изобразить совершенную красоту, поскольку невозможно найти тело, у которого не было бы какого-либо изъяна, ваш способ — рассматривать несколько, и, беря то, что прекрасно в каждом из них, вы делаете одно, которое совершенно во всех своих частях». «Мы так и делаем», — сказал Паррасий. «Можете ли вы изобразить также, — сказал Сократ, — что есть самого очаровательного и самого прекрасного в человеке, я имею в виду склонность?» «Как ты думаешь, — ответил Паррасий, — мы можем нарисовать то, что не может быть выражено никакой пропорцией, ни каким-либо цветом, и что не имеет ничего общего ни с одной из тех вещей, которые ты упомянул, и которые карандаш может имитировать; одним словом, вещь, которую нельзя увидеть?» «Разве сами взгляды людей, — ответил Сократ, — не выдают либо ненависть, либо дружбу?» «По моему мнению, выдают», — сказал Паррасий. «Вы можете тогда сделать так, чтобы ненависть и дружба проявлялись в глазах?» «Я признаю, что можем». «Думаете ли вы также, — продолжал Сократ, — что те, кто беспокоится либо о невзгодах, либо о процветании друзей, сохраняют тот же взгляд, что и те, кто совершенно равнодушен к тому и другому?» «Ни в коей мере, — сказал он, — ибо во время процветания наших друзей наши взгляды веселы и полны радости, но в их невзгодах мы выглядим пасмурными и подавленными». «Это, значит, может быть изображено также?» «Может». «Кроме того, — сказал Сократ, — великолепие, щедрость, низость ума, трусость, скромность, благоразумие, дерзость, грубость — все проявляется во взгляде человека, сидящего или стоящего». «Ты говоришь правду». «И не может ли карандаш имитировать все это также?» «Может». «И в чем вы находите больше удовольствия, — сказал Сократ, — в созерцании картины человека, чей внешний вид обнаруживает хорошее природное расположение и свидетельствует о честном человеке, или того, кто носит на своем лице следы порочной склонности?» «Нет никакого сравнения между ними», — сказал Паррасий.

В другой раз, беседуя со скульптором Клитоном, он сказал ему: «Я не удивляюсь, что ты делаешь такую большую разницу между статуей человека, который бежит наперегонки, и того, кто стоит на своем месте, чтобы ждать своего противника, с которым он должен бороться, или боксировать, или состязаться во всех видах защиты; но что восхищает зрителей, так это то, что твои статуи кажутся живыми. Я хотел бы знать, каким искусством ты запечатлеваешь на них эту удивительную живость?» Клитон, удивленный этим вопросом, стоял, обдумывая, что ответить, когда Сократ продолжил: «Возможно, ты уделяешь большое внимание тому, чтобы сделать их похожими на живых людей, и это причина того, что они кажутся живыми также». «Это так», — сказал Клитон. «Ты должен тогда, — ответил Сократ, — наблюдать очень точно в различных позах тела, каковы естественные расположения всех частей, ибо когда некоторые из них наклоняются вниз, другие поднимаются вверх; когда некоторые сжимаются, другие растягиваются; когда некоторые напряжены от усилия, другие расслабляются; и когда ты имитируешь все это, ты делаешь свои статуи очень близкими к жизни». «Ты говоришь правду», — сказал Клитон. «Разве не правда также, — ответил Сократ, — что это большое удовлетворение для зрителей видеть все страсти человека, который находится в действии, хорошо выраженными? Таким образом, в статуе гладиатора, который сражается, ты должен имитировать суровость взгляда, с которым он угрожает своему врагу; напротив, ты должен придать ему, когда он победитель, взгляд веселости и довольства». «Нет сомнения в том, что ты говоришь». «Мы можем тогда заключить, — сказал Сократ, — что дело отличного скульптора — выражать различные чувства и страсти души, представляя такие-то и такие-то движения и позы тела, которые обычно проявляются в реальной жизни всякий раз, когда ум так-то и так-то затронут».

В другой раз, когда Сократ был в мастерской оружейника Пистия, который показывал ему несколько корсетов, которые были очень хорошо сделаны: «Я восхищаюсь, — сказал Сократ ему, — изобретением этих доспехов, которые покрывают тело в местах, где оно больше всего нуждается в защите, и тем не менее не являются помехой для движений рук и плеч; но скажи мне, почему ты продаешь комплекты доспехов, которые ты делаешь, дороже, чем другие мастера города, поскольку они не прочнее и не из лучше закаленного или более ценного металла?» «Я продаю их дороже, чем другие, — ответил Пистий, — потому что они сделаны лучше, чем их». «В чем состоит это мастерство?» — сказал Сократ, — в весе или в размере доспехов? И все же ты делаешь их не все одного веса и не одного размера, а чтобы подходили каждому человеку». «Они должны быть впору, — сказал Пистий, — иначе они были бы бесполезны». «Но разве ты не знаешь, — ответил Сократ, — что некоторые тела хорошо сложены, а другие нет?» «Я знаю это хорошо». «Как же тогда, — продолжал Сократ, — ты можешь сделать хорошо сложенный комплект доспехов для плохо сложенного тела?» «Будет достаточно, если они будут впору ему, — ответил Пистий; — ибо то, что впору, сделано хорошо». «Ты того мнения, значит, — добавил Сократ, — что нельзя судить, хорошо ли сделана вещь, рассматривая ее просто саму по себе, но в отношении человека, который должен ее использовать; как если бы ты сказал, что щит хорошо сделан для того, кому он впору, и точно так же о костюме и любой другой вещи вообще. Но я думаю, что есть другое удобство в том, чтобы иметь хорошо сделанный комплект доспехов». «Что ты считаешь таковым?» — сказал Пистий. «Я думаю, — ответил Сократ, — комплект доспехов, который хорошо сделан, не нагружает носителя так сильно, как плохо сделанный, даже если он весит столько же. Ибо плохо сделанные доспехи, слишком сильно давя на плечи или вися обременительно на какой-либо другой части, становятся почти невыносимыми и сильно мешают человеку, который их носит. Но те доспехи, которые, как и должно, распределяют равный вес на все части тела, которые прилегают к шее, плечам, груди, спине и бедрам, можно сказать, приклеены к телу и ничего не весят». «За это, — сказал Пистий, — я ценю доспехи, которые делаю. Это правда, что некоторые предпочитают расстаться со своими деньгами за доспехи, которые позолочены и тонко вырезаны, но если при всем этом они не сидят удобно на них, я думаю, они покупают богатое неудобство». Сократ продолжал: «Но поскольку тело не всегда в одной и той же позе, но иногда сгибается, а иногда выпрямляется, как могут доспехи, которые очень впору, быть удобными и легкими?» «Они никогда не могут быть», — сказал Пистий. «Твое мнение, следовательно, — сказал Сократ, — что лучшие доспехи — это не те, которые наиболее впору и прилегают ближе всего к телу, а те, которые не мешают человеку, который их носит». «Ты тоже того же мнения, — ответил Пистий, — и ты понимаешь дело правильно».

ГЛАВА XI. БЕСЕДА СОКРАТА С ТЕОДОТОЙ, АФИНСКОЙ ДАМОЙ НЕ ЛУЧШЕЙ РЕПУТАЦИИ; В КОТОРОЙ ОН СТАРАЕТСЯ, САМЫМ ИСКУСНЫМ И ПРИВЛЕКАТЕЛЬНЫМ ОБРАЗОМ, СКЛОНИТЬ ЕЕ ОТ ПРЕСТУПНЫХ УДОВОЛЬСТВИЙ, К КОТОРЫМ ОНА БЫЛА ПРИВЯЗАНА, К БОЛЕЕ ВОЗВЫШЕННЫМ И НЕВИННЫМ РАДОСТЯМ ФИЛОСОФИИ И ДОБРОДЕТЕЛИ.

В Афинах была очень красивая дама по имени Теодота, которая имела репутацию распутной женщины. Кто-то говорил о ней в присутствии Сократа и говорил, что она самая красивая женщина во всем мире; что все художники ходили к ней, чтобы нарисовать ее портрет, и что их очень хорошо принимали в ее доме. «Я думаю, — сказал Сократ, — мы должны пойти посмотреть на нее тоже, ибо мы будем лучше способны судить о ее красоте после того, как увидим ее сами, чем по голому рассказу других». Человек, который начал беседу, поощрил это дело, и в тот же момент они все отправились в дом Теодоты. Они застали ее с художником, который рисовал ее портрет; и, рассмотрев ее не спеша, когда художник закончил, Сократ начал так: «Думаете ли вы, что мы больше обязаны Теодоте за то, что она предоставила нам возможность увидеть ее красоту, чем она нам за то, что мы пришли посмотреть на нее? Если все преимущество на ее стороне, должно быть признано, что она обязана нам; если оно на нашей, должно быть признано, что мы обязаны ей». Некоторые из компании, сказав, что есть основания так думать, Сократ продолжил такими словами: «Разве она уже не получила преимущество от того, что приняла похвалы, которые мы ей расточали? Но это будет еще большим для нее, когда мы сделаем известным ее достоинство во всех компаниях, в которые мы приходим; но что касается нас самих, что мы уносим отсюда, кроме желания насладиться вещами, которые мы видели? Мы уходим отсюда с душами, полными любви и беспокойства; и с этого времени мы должны повиноваться Теодоте во всем, что ей угодно нам приказать». «Если это так, — сказала Теодота, — я должна вернуть вам много благодарностей за ваш приход сюда». Тем временем Сократ заметил, что она была великолепно одета и что ее мать выглядела также как женщина достойного положения. Он увидел большое количество женщин-служанок, элегантно одетых, и что весь дом был богато обставлен. Он воспользовался случаем отсюда, чтобы осведомиться о ее обстоятельствах в мире и спросить ее, есть ли у нее поместье в земле или дома в городе, или рабы, чей труд обеспечивал расходы ее семьи. «У меня нет, — ответила она, — ничего из этого; мои друзья — мой доход. Я существую на их щедрость».

На что Сократ заметил, что «дружба — одно из величайших благословений в жизни, ибо хороший друг может заменить собой все владения, какие бы то ни было». И он посоветовал Теодоте попробовать все свое искусство, чтобы приобрести себе любовников и друзей, которые могли бы сделать ее счастливой. Дама, спросив Сократа, есть ли какие-либо хитрости, которые можно использовать для этой цели, он ответил, что «есть», и продолжил упоминать несколько: «Некоторые для привлечения внимания мужчин, некоторые для проникновения в их сердца; другие для обеспечения их привязанностей и управления их страстями». На что Теодота, чья душа тогда была открыта для любого впечатления, приняв добродетельный замысел Сократа во всей этой беседе за намерение другого рода, воскликнула в восторге: «Ах! Сократ, почему бы тебе не помочь мне с друзьями?» «Я помогу, — ответил Сократ, — если ты сможешь убедить меня сделать это». «И какие средства я должна использовать, чтобы убедить тебя?» «Ты должна изобрести средства, — сказал Сократ, — если хочешь, чтобы я служил тебе». «Тогда приходи ко мне почаще», — добавила Теодота. Сократ посмеялся над простотой женщины и в шутку сказал ей: «У меня нет достаточно досуга, чтобы приходить и видеть тебя; у меня есть как публичные, так и частные дела, которые отнимают слишком много моего времени. Кроме того, у меня есть любовницы, которые не позволят мне быть вдали от них ни днем, ни ночью, и которые против меня самого используют те самые чары и колдовство, которым я их научил». «И у тебя есть знание в этих вещах тоже?» — сказала она. «Почему Аполлодор и Антисфен, — ответил Сократ, — никогда не оставляют меня? почему Кебет и Симмий покидают Фивы ради моей компании? Этого они не сделали бы, если бы я не был мастером каких-то чар». «Одолжи их мне, — сказала Теодота, — чтобы я могла применить их против тебя и очаровать тебя приходить ко мне». «Нет, — сказал Сократ, — но я очарую тебя и заставлю тебя прийти ко мне». «Я приду, — сказала Теодота, — если ты пообещаешь сделать мне приятный прием». «Я обещаю тебе, что сделаю, — ответил Сократ, — при условии, что со мной не будет никого, кого я люблю больше, чем тебя».

ГЛАВА XII. О НЕОБХОДИМОСТИ УПРАЖНЕНИЙ ДЛЯ ЗДОРОВЬЯ И СИЛЫ ТЕЛА.

Среди других, кто часто посещал Сократа, был молодой человек по имени Эпиген, который был очень неловок в своей фигуре и поведении и приобрел плохую привычку тела, никогда не изучив и не использовав никаких упражнений. Сократ упрекнул его за это и сказал ему, что недостойно любого человека быть столь небрежным к самому себе. Эпиген слегка ответил, что он не обязан делать лучше. «Ты не менее обязан к этому, — ответил Сократ, — чем те, кто тренирует себя для Олимпийских игр. Ибо веришь ли ты, что сражаться за свою жизнь против врагов Государства, что мы все обязаны делать, когда афиняне соизволят приказать нам, — это менее важный случай, чем состязаться с противниками за приз? Сколько людей есть, которые из-за недостатка сил погибают в сражениях; или прибегают к бесчестным средствам, чтобы искать своего спасения? Некоторые попадают в плен и остаются в рабстве все остальные дни своей жизни, или вынуждены платить столь большой выкуп, что заставляет их жить бедными и несчастными все последующие времена: другие плохо думают о себе, и их слабость приписывается трусости. И ты ценишь так мало все эти несчастья, которые постоянно сопровождают плохую привычку тела, и кажутся ли они тебе столь незначительными? По моему мнению, нет никаких тягот в упражнениях, которые не были бы более легкими и более приятными. Но, возможно, ты презираешь преимущества хорошего сложения тела: тем не менее они значительны; ибо люди в таком состоянии наслаждаются совершенным здоровьем, они крепки и активны, они выходят из сражений с честью, они избегают опасностей, они помогают своим друзьям, они оказывают великие услуги своей стране. По этим причинам их хорошо принимают, куда бы они ни пришли, они в хорошей репутации у всех людей, они достигают самых высоких должностей, они живут более почетно и более легко, и они оставляют своему потомству самые благородные примеры. Если, следовательно, ты не практикуешь военные упражнения публично, ты не должен пренебрегать делать это в частном порядке, но применять себя к ним со всем возможным усердием».

«Поддержание тела в активном и здоровом состоянии никогда не принесет вам вреда; а поскольку мы не можем совершить ничего без участия тела, несомненно, что хорошее сложение будет для нас большим подспорьем во всех наших начинаниях. Даже в занятиях науками, где, казалось бы, в нем меньше всего нужды, мы знаем многих людей, которые никогда не могли добиться значительных успехов из-за слабого здоровья. Забывчивость, меланхолия, потеря аппетита и безумие — это болезни, которые обычно происходят от недугов тела; и эти болезни порой овладевают разумом с такой силой, что стирают даже малейшие воспоминания о том, что мы знали прежде. Но при хорошем здоровье нам нечего опасаться подобного, и, следовательно, нет такого труда, который благоразумный человек не согласился бы понести охотно, чтобы избежать всех этих несчастий. И, право, стыдно человеку состариться, не испытав собственной силы и не увидев, какой степени ловкости и совершенства он может достичь, чего он никогда не узнает, если сочтет себя бесполезным; ибо ловкость и сила приходят не сами собой, а благодаря практике и упражнениям».

ГЛАВА XIII. РАЗЛИЧНЫЕ ИЗРЕЧЕНИЯ СОКРАТА.

Когда некий человек был раздосадован тем, что поприветствовал того, кто не ответил ему взаимностью, Сократ сказал ему: «Смешно с твоей стороны оставаться равнодушным, когда ты встречаешь на пути больного, и досадовать на то, что встретил грубияна».

2. Другой говорил, что потерял аппетит и ничего не может есть. Сократ, услышав это, сказал ему, что может научить его средству от этого. Когда человек спросил, что это за средство, он ответил: «Постись некоторое время, и я ручаюсь, что ты будешь здоровее, потратишь меньше денег и после этого будешь есть с большим удовольствием».

3. Другой жаловался, что вода, поступающая в цистерну, теплая, и все же он вынужден ее пить. «Тебе следует радоваться этому, — сказал Сократ, — ибо это готовая баня для тебя, когда бы ты ни пожелал искупаться». «Она слишком холодная для купания», — ответил тот. «Разве твои слуги, — спросил Сократ, — испытывают какие-либо неудобства, когда пьют ее или купаются в ней?» «Нет, но я удивляюсь, как они могут это терпеть». «Разве она, — продолжал Сократ, — теплее, чем вода в храме Асклепия?» «Она и близко не такая теплая». «Видишь, — сказал Сократ, — что тебе угодить труднее, чем твоим собственным слугам или даже самим больным».

4. Хозяин, жестоко избивший своего слугу, спросил Сократа, почему он так сердится на него. Хозяин ответил: «Потому что он пьяница, лентяй, любит деньги и всегда бездельничает». «Допустим, это так, — сказал Сократ, — но будь судьей самому себе и скажи мне, кто из вас двоих больше заслуживает наказания за эти пороки?»

5. Другой затруднялся предпринять путешествие в Олимпию. «В чем причина, — сказал ему Сократ, — что ты так боишься ходить, ты, который почти весь день ходишь взад-вперед по своему дому? Тебе следует рассматривать это путешествие лишь как прогулку и думать, что ты будешь идти утром до обеда, а после полудня до ужина, и таким образом незаметно для себя окажешься в конце пути. Ибо несомненно, что за пять или шесть дней ты проходишь пешком большее расстояние, чем нужно, чтобы добраться из Афин в Олимпию. Скажу тебе еще одно: гораздо лучше отправиться в путь на день раньше, чем на день позже; ибо обременительно быть вынужденным совершать долгие переходы; и, напротив, большое облегчение — иметь преимущество в один день. Поэтому тебе лучше поторопиться с отъездом, чем быть вынужденным спешить в дороге».

6. Другой, рассказывая ему, что совершил большое путешествие и крайне устал, услышал от Сократа вопрос, нес ли он что-нибудь. Тот ответил, что не нес ничего, кроме своего плаща. «Ты был один?» — спросил Сократ. «Нет, со мной был раб». «Разве он не был нагружен?» — продолжал Сократ. «Да, он нес все мои вещи». «И как он чувствовал себя в дороге?» «Намного лучше, чем я». «А если бы тебе пришлось нести то, что нес он, что бы с тобой стало?» «Увы! — сказал он, — я бы никогда не смог этого сделать». «Разве не стыдно, — добавил Сократ, — человеку вроде тебя, прошедшему все упражнения, не быть способным вынести столько же тягот, сколько его раб?»

ГЛАВА XIV. СОКРАТ ПРЕДЛАГАЕТ НЕКОТОРЫЕ ПРАВИЛА ДЛЯ ЛУЧШЕЙ ОРГАНИЗАЦИИ ОБЩЕСТВЕННЫХ ПИРОВ.

Сократ, заметив, что на общественных ужинах каждый приносил свое блюдо с мясом и что иногда одни приносили больше, а другие меньше, имел обыкновение, когда это случалось, приказывать слуге ставить самое маленькое блюдо в центр стола и давать понемногу от него всем присутствующим. Никто не мог из вежливости отказаться от этого, ни уклониться от того, чтобы поступить так же со своим блюдом, так что каждый пробовал все, и все ели поровну. Это в некоторой степени изгоняло роскошь и расточительность с таких пиров. Ибо те, кто потратил бы много денег на деликатесы, уже не стремились к этому, потому что им пришлось бы делиться с другими так же, как и с самими собой.

Однажды, находясь на таких собраниях и увидев молодого человека, который ел мясо без хлеба, он воспользовался случаем, чтобы подшутить над ним по поводу вопроса, возникшего относительно присвоения имен. «Можем ли мы привести причины, — сказал он, — почему человека называют мясоедом — то есть пожирателем мяса? — ведь каждый человек ест мясо, когда оно у него есть; и я не верю, что именно по этой причине человека так называют». «И я тоже», — сказал один из присутствующих. «Но, — продолжал Сократ, — если человек находит удовольствие в том, чтобы есть мясо без хлеба, не считаете ли вы его, в самом деле, мясоедом?» «Я полагаю, было бы трудно найти другого, кто больше заслуживал бы этого имени». На что кто-то другой, взяв слово, сказал: «Что вы думаете о том, кто с небольшим количеством хлеба съедает много мяса?» «Я бы, — ответил Сократ, — также счел его мясоедом; и в то время как другие просят у богов в своих молитвах даровать им изобилие плодов, такие люди в своих прошениях, вероятно, молились бы только об изобилии мяса».

Молодой человек, которого имел в виду Сократ, заподозрив, что тот говорит о нем, взял немного хлеба, но продолжал есть много мяса с ним. Сократ заметил его и, указывая на него пальцем тем, кто сидел рядом, сказал им: «Обратите внимание на вашего соседа и посмотрите, мясо ли заставляет его есть хлеб, или хлеб заставляет его есть мясо».

В другом подобном случае, увидев человека, который макал один и тот же кусок мяса в несколько соусов, он сказал: «Возможно ли приготовить соус, который стоил бы дороже и был бы не так хорош, как тот, что сделан путем смешивания сразу нескольких разных соусов? Ибо, поскольку ингредиентов больше, чем обычно, он, несомненно, стоит дороже; но затем, поскольку мы смешиваем вещи, которые повара никогда не смешивали, потому что они плохо сочетаются друг с другом, мы, безусловно, портим все блюдо; и разве не смешно быть придирчивым в выборе хороших поваров и в то же время быть настолько причудливым, чтобы изменять вкус блюд, которые они приготовили? Кроме того, когда мы привыкаем есть таким образом несколько блюд сразу, мы не получаем такого удовлетворения, когда у нас больше нет этого разнообразия. В то время как человек, который довольствуется тем, что ест только одно блюдо за раз, не находит большого неудобства в том, чтобы иметь лишь одно мясное блюдо на обед».

Он также сделал такое замечание: чтобы выразить то, что другие греки называли «есть трапезу», афиняне говорили «хорошо угощаться»; и что слово «хорошо» показывает нам, что мы должны есть только такие вещи, которые не расстроят ни тело, ни ум, которые легко достать и приобрести без больших затрат. Откуда он сделал вывод, что только те, кто живет умеренно и трезво, могут по праву называться хорошо угощающимися — то есть хорошо питающимися.

КНИГА IV.

ГЛАВА I. О ТОМ, ЧТО ЛЮДИ С ХОРОШИМИ ПРИРОДНЫМИ ЗАДАТКАМИ, РАВНО КАК И ТЕ, КТО ОБЛАДАЕТ БОЛЬШИМ СОСТОЯНИЕМ, НЕ ДОЛЖНЫ СЧИТАТЬ СЕБЯ ВЫШЕ ОБУЧЕНИЯ. НАОБОРОТ, ПЕРВЫЕ ДОЛЖНЫ С ПОМОЩЬЮ УЧЕНИЯ СОВЕРШЕНСТВОВАТЬ СВОЙ ГЕНИЙ, А ВТОРЫЕ — ПРИОБРЕТЕНИЕМ ЗНАНИЙ ДЕЛАТЬ СЕБЯ ЦЕННЫМИ.

Как мы уже отмечали, с Сократом всегда можно было чему-то научиться; и следует признать, что его общество и беседы были весьма назидательны, поскольку даже сейчас, когда его больше нет среди нас, его друзьям все еще полезно вспоминать о нем. И, право, говорил ли он, чтобы развлечься, или говорил серьезно, он всегда ронял несколько примечательных наставлений на пользу всем, кто его слушал.

Он часто говорил, что влюблен, но легко было заметить, что он был увлечен не красотой чьего-либо лица, а добродетелями ума.

Признаками хорошего гения, говорил он, являются следующие: здравое суждение, цепкая память и пламенное желание полезных знаний; то есть когда человек легко усваивает то, чему его учат, и прочно удерживает то, что выучил, а также когда он любознателен, чтобы знать все, что необходимо для хорошего управления семьей или государством; одним словом, когда человек стремится получить глубокое знание о людях и обо всем, что относится к человеческим делам. И его мнение заключалось в том, что когда эти хорошие природные задатки культивируются должным образом, такие люди не только счастливы сами и благоразумно управляют своими семьями, но и способны делать счастливыми других и способствовать процветанию государств.

С одной стороны, поэтому, когда он встречал тех, кто считал себя людьми способными и по этой причине пренебрегал обучением, он доказывал им, что люди с лучшими природными задатками — это те, кто больше всего нуждается в обучении; и для этой цели он приводил пример горячего коня, который, обладая большим мужеством и большей силой, чем другие, приносит нам очень большую пользу, если его объездить и приучить в молодости; но если этим пренебречь, он становится настолько порочным и неуправляемым, что мы не знаем, что с ним делать. Так и собаки хорошей породы, которые от природы наиболее сильны и горячи, превосходны для охоты, если их хорошо обучить; в противном случае они склонны становиться бродячими и не слушаться команд. Подобным образом среди людей те, кто наделен величайшими преимуществами природы, кому она дала больше всего мужества и величайшую силу, чтобы позволить им преуспеть в своих начинаниях, являются также наиболее добродетельными и приносят больше пользы, чем другие, когда получают хорошее образование; но если они остаются без обучения, они впадают в излишества зла и становятся наиболее пагубными для себя и других. Просто из-за незнания своего долга они часто вовлекаются в очень злые замыслы; а будучи властными и жестокими, их очень трудно удержать в рамках и заставить изменить свое решение, что и является причиной того, что они причиняют много вреда.

С другой стороны, когда он видел кого-либо из тех людей, которые кичатся своим состоянием и которые верят, что, будучи людьми высокого положения, они выше обучения или не нуждаются в нем, потому что одни лишь их богатства достаточны, чтобы снискать им уважение мира и позволить преуспеть во всех их начинаниях, он стремился убедить их в их ошибке и показать им, что и они нуждаются в обучении. Он говорил им, что глуп тот человек, который воображает, что может отличить полезные вещи от вредных, никогда не узнав разницы; или кто, не различая их, наивно думает, что, поскольку у него есть средства купить все, что он пожелает, он может поэтому делать все, что может привести к его выгоде; или кто, считая себя неспособным делать то, что полезно для него самого, тем не менее думает, что он благополучен в мире и находится в безопасном и счастливом состоянии жизни. Что также является глупостью для человека — убеждать себя, что, будучи богатым и не имея заслуг, он сойдет за человека способного; или что, не имея репутации человека способного, он тем не менее будет уважаем.

ГЛАВА II. БЕСЕДА МЕЖДУ СОКРАТОМ И ЕВТИДЕМОМ, В КОТОРОЙ ОН УБЕЖДАЕТ ЭТОГО МОЛОДОГО ЧЕЛОВЕКА, ИМЕВШЕГО ВЫСОКОЕ МНЕНИЕ О СЕБЕ, В ТОМ, ЧТО ОН НИЧЕГО НЕ ЗНАЕТ.

Когда Сократ, с другой стороны, находил тех, кто тешит себя верой в то, что они хорошо обучены, и кто хвастается своей собственной достаточностью, он никогда не упускал случая наказать тщеславие таких людей. О его поведении в этом отношении я расскажу следующий пример —

Ему сказали, что Евтидем скупил несколько работ самых знаменитых поэтов и софистов и что это приобретение настолько раздуло его высокомерие, что он уже считал себя величайшим человеком по части учености и способностей в этом веке и претендовал не меньше чем на то, чтобы быть первым человеком в городе, как в ведении переговоров, так и в публичных выступлениях. Тем не менее он был еще так молод, что его не допускали на народные собрания, и если у него было какое-то дело, требующее ходатайства, он обычно приходил и помещался в одной из лавок, находившихся рядом с судами. Сократ, заметив его местопребывание, не преминул прийти туда же с двумя или тремя своими друзьями; и там, вступив в разговор, был поднят вопрос: благодаря ли совершенствующим беседам философов или только силе своих природных задатков Фемистокл превзошел всех своих соотечественников в мудрости и доблести и выдвинулся на такой высокий ранг и к такому великому уважению, что все Государство устремляло на него свои взоры, когда их дела требовали руководства человека храброго и мудрого? Сократ, который хотел поразмыслить над Евтидемом, ответил, что «человек должен быть очень глупым, чтобы верить, что механические искусства (которые сравнительно являются вещами лишь малой важности) нельзя изучить без учителей; и все же искусство управления Государствами, которое является вещью величайшего значения и требует величайшего усилия человеческого благоразумия, приходит в ум само собой». И это было все, что произошло в этой первой встрече.

После этого Сократ, заметив, что Евтидем всегда избегает его общества, опасаясь, что его примут за одного из его поклонников, атаковал его более открыто; и однажды, когда он оказался там, где был он, обратился к остальным присутствующим с такими словами: «Конечно, господа, судя по занятиям этого молодого человека, весьма вероятно, что когда он достигнет возраста, позволяющего ему присутствовать на народных собраниях, если там возникнет какой-либо важный вопрос для обсуждения, он не преминет высказать о нем свое суждение; и, по моему мнению, он представил бы свою речь очень приятным вступлением, если бы начал с того, что дал им понять, что никогда ничему не учился ни у одного человека; он должен обратиться к ним со словами такого рода: —

«Господа, я никогда ничему не был обучен, я никогда не посещал беседы людей способных, я никогда не брал на себя труд искать учителя, который был бы способен обучить меня. Напротив, господа, я не только испытывал отвращение к тому, чтобы учиться у других, но мне было бы даже очень жаль, если бы верили, что я это делал; тем не менее я осмелюсь сказать вам то, что случай подскажет мне по этому поводу». В таком духе те, кто представляет себя, чтобы быть принятыми в качестве врачей, могли бы представить подобную речь, как например: — «Господа, у меня никогда не было учителя, который научил бы меня этой науке; ибо, право, я никогда не хотел учиться ей и даже иметь репутацию того, что я ей учился; тем не менее примите меня в качестве врача, и я постараюсь стать ученым в этом искусстве, проводя эксперименты на ваших собственных телах»».

Все присутствующие рассмеялись этому приятному предисловию, и с того времени Евтидем никогда не избегал общества Сократа, как делал это раньше; но он никогда не пытался говорить, полагая, что его молчание будет аргументом в пользу его скромности. Сократ, желая вышутить его из этого ошибочного представления, заговорил с ним таким образом: —

«Я удивляюсь, что те, кто желает научиться играть на лютне или хорошо ездить верхом, не пытаются научиться этому в одиночку; но что они ищут учителей, решив делать все, что они им велят, и верить всему, что они говорят, поскольку нет другого пути достичь совершенства в этих искусствах; и что те, кто надеется однажды управлять Государством и выступать перед народом, воображают, что могут стать способными делать это сами по себе, внезапно. Тем не менее следует признать, что эти занятия труднее других, поскольку среди огромного числа лиц, которые проталкивают себя на должности, так немногие исполняют свой долг так, как должны. Это показывает нам, что от тех, кто хотел бы подготовить себя к этим должностям, требуется больше труда и усердия, чем для чего-либо другого».

Этими беседами Сократ, подготовив ум Евтидема к тому, чтобы прислушаться к тому, что он намеревался сказать ему, и вступить с ним в конференцию, пришел в другой раз один в ту же лавку и, заняв место рядом с этим молодым человеком, сказал ему: «Я слышал, что ты был любознателен в покупке множества хороших книг». «Я был, — сказал Евтидем, — и продолжаю делать это каждый день, намереваясь иметь столько, сколько смогу достать». «Я очень хвалю тебя, — сказал Сократ, — за то, что ты предпочитаешь копить сокровище знаний и мудрости, а не денег. Ибо ты свидетельствуешь этим, что не придерживаешься мнения, будто богатство, или серебро и золото, могут сделать человека более ценным, то есть более мудрым или лучшим человеком; но что только писания и наставления философов и других прекрасных писателей являются истинными богатствами, потому что они обогащают добродетелью умы тех, кто ими обладает». Евтидем был рад услышать, как он это говорит, полагая, что он одобряет его метод; и Сократ, заметив его удовлетворение, продолжал: «Но каков твой замысел собирать так много книг? Намереваешься ли ты быть врачом? В этой науке много книг». «Это не мой замысел», — сказал Евтидем. «Будешь ли ты тогда архитектором? — сказал Сократ, — ибо это искусство требует ученого человека. Или ты изучаешь геометрию или астрологию?» «Ничего из этого». «Намереваешься ли ты быть чтецом героических стихов? — продолжал Сократ, — ибо мне говорили, что у тебя есть все работы Гомера». «Ни в коем случае», — ответил Евтидем, — «ибо я заметил, что люди этой профессии действительно знают наизусть множество стихов, но во всем остальном они по большей части очень дерзки». «Возможно, ты влюблен в ту благородную науку, которая создает политиков и экономистов и которая делает людей способными управлять и быть полезными другим и самим себе?» «Это то, чему я стремлюсь научиться, — сказал Евтидем, — и что я страстно желаю знать». «Это возвышенная наука, — ответил Сократ; — это то, что мы называем королевской наукой, потому что она поистине является наукой царей. Но взвесил ли ты этот пункт, может ли человек преуспеть в этой науке, не будучи честным человеком?» «Я взвесил, — сказал молодой человек, — и даже придерживаюсь мнения, что только честные люди могут быть хорошими гражданами». «А ты честный человек?» — сказал Сократ. «Надеюсь, что я, — ответил Евтидем, — такой же честный человек, как и другой». «Скажи мне, — сказал Сократ, — можем ли мы знать, кто является честными людьми, по тому, что они делают, как мы знаем, какой профессии человек, по его работе?» «Можем». «Тогда, — сказал Сократ, — как архитекторы показывают нам свои работы, могут ли честные люди показать нам свои?» «Несомненно», — ответил Евтидем; «и нетрудно показать вам, какие работы являются делами справедливости, а какие — несправедливости, о которых мы так часто слышим». «Давай, — сказал Сократ, — сделаем два знака, один (J), чтобы обозначить справедливость, другой (I), чтобы обозначить несправедливость; и запишем под одним из них все работы, которые принадлежат справедливости, а под другим — все, которые принадлежат несправедливости?» «Сделай, — сказал Евтидем, — если считаешь нужным».

Сократ, сделав то, что предложил, продолжал свою беседу: — «Разве люди не лгут?» «Очень часто», — ответил Евтидем. «Под какой заголовок мы поместим ложь?» «Под заголовок несправедливости», — сказал Евтидем. «Разве люди иногда не обманывают?» «Безусловно». «Куда мы поместим обман?» — сказал Сократ. «Под несправедливость». «А причинение вреда своему ближнему?» «Туда же». «А продажу свободных людей в рабство?» «Все в то же место». «А запишем ли мы что-нибудь из всего этого, — сказал Сократ, — под заголовок справедливости?» «Ничего из этого», — ответил Евтидем; «было бы странно, если бы мы это сделали». «Но что, — ответил Сократ, — когда полководец грабит город врага и обращает в рабство всех жителей, скажем ли мы, что он совершает несправедливость?» «Ни в коем случае». «Признаем ли мы тогда, что он совершает акт справедливости?» «Без сомнения». «А когда он обманывает своих врагов на войне, разве он не поступает хорошо?» «Очень хорошо». «А когда он разоряет их землю и забирает их скот и зерно, разве он не поступает справедливо?» «Несомненно, он поступает так, — сказал Евтидем; — и когда я ответил вам, что все эти действия несправедливы, я думал, что вы говорили о них только в отношении друга к другу». «Мы должны, поэтому, — ответил Сократ, — поместить среди действий справедливости те самые действия, которые мы приписали несправедливости, и мы установим только это различие: что справедливо вести себя так по отношению к нашим врагам; но что поступать так с нашими друзьями — это несправедливость, потому что мы должны жить с ними честно и без всякого обмана». «Я так думаю», — сказал Евтидем. «Но, — продолжал Сократ, — когда полководец видит, что его войска начинают падать духом, если он заставляет их поверить, что к нему идет большое подкрепление, и этой хитростью внушает свежую отвагу солдатам, под какой заголовок мы поместим эту ложь?» «Под заголовок справедливости», — ответил Евтидем. «А когда ребенок не хочет принимать лекарство, в котором он крайне нуждается, и его отец дает его ему в порции бульона, и благодаря этому ребенок поправляется, к чему мы отнесем этот обман?» «Также к справедливости». «А если человек, который видит своего друга в отчаянии и боится, что он убьет себя, прячет от него меч или вырывает его из его рук силой, что мы скажем об этом насилии?» «Что это справедливо», — ответил Евтидем. «Заметь, что ты говоришь, — продолжал Сократ; — ибо из твоих ответов следует, что мы не всегда обязаны жить с нашими друзьями честно и без всякого обмана, как мы согласились, что должны». «Нет; конечно, мы не обязаны, и если мне будет позволено взять назад то, что я сказал, я очень свободно меняю свое мнение». «Лучше, — сказал Сократ, — изменить мнение, чем упорствовать в неправильном. Но есть еще один пункт, который мы не должны оставлять без исследования, и это относится к тем, чьи обманы наносят вред их друзьям; ибо я спрашиваю тебя, кто наиболее несправедлив: те, кто с преднамеренным умыслом обманывают своих друзей, или те, кто делает это по неосторожности?» «Действительно, — сказал Евтидем, — я не знаю, что ответить, ни во что верить, ибо вы так полностью опровергли то, что я сказал, что то, что казалось мне раньше в одном свете, теперь кажется мне в другом. Тем не менее я осмелюсь сказать, что наиболее несправедлив тот, кто обманывает своего друга намеренно». «Думаешь ли ты, — сказал Сократ, — что можно научиться быть справедливым и честным, так же как мы учимся читать и писать?» «Думаю, можно». «Кого, — добавил Сократ, — ты считаешь наиболее невежественным: того, кто читает неправильно нарочно, или того, кто читает неправильно, потому что не может читать лучше?» «Последнего из них», — ответил Евтидем; «ибо другой, который ошибается ради удовольствия, не обязан ошибаться, когда ему угодно». «Тогда, — сделал вывод Сократ, — тот, кто читает неправильно намеренно, умеет читать; но тот, кто читает неправильно без умысла, — невежественный человек». «Ты говоришь правду». «Скажи мне также, — продолжал Сократ, — кто лучше знает, что должно быть сделано и что относится к справедливости: тот, кто лжет и обманывает с преднамеренным умыслом, или тот, кто обманывает без намерения обмануть?» «Совершенно ясно, — сказал Евтидем, — что это тот, кто обманывает с преднамеренным умыслом». «Но ты сказал, — ответил Сократ, — что тот, кто умеет читать, более образован, чем тот, кто не умеет читать?» «Я так сказал». «Следовательно, тот, кто лучше знает, каковы обязанности справедливости, более справедлив, чем тот, кто их не знает». «Похоже, что так, — ответил Евтидем, — и я не очень хорошо знаю, как я пришел к тому, чтобы сказать то, что сказал». «Действительно, — сказал Сократ, — ты часто меняешь свое мнение и противоречишь тому, что говоришь; и что бы ты сам подумал о человеке, который претендовал на то, чтобы говорить правду, и все же никогда не говорил одно и то же; который, указывая тебе одну и ту же дорогу, показывал бы тебе иногда восток, иногда запад, и который, называя одну и ту же сумму, находил бы больше денег в одно время, чем в другое; что бы ты подумал о таком человеке?» «Он заставил бы всех людей думать, — ответил Евтидем, — что он ничего не знает о том, о чем претендует знать».

Сократ настаивал на своем еще больше и спросил его: «Слышал ли ты когда-нибудь, что некоторые люди имеют низкие и рабские умы?» «Слышал». «Говорится ли это о них потому, что они образованны, или потому, что они невежественны?» «Конечно, потому что они невежественны». «Возможно, — сказал Сократ, — это потому, что они не понимают ремесла кузнеца?» «Ни в коем случае не поэтому». «Это потому, что они не знают, как построить дом или сшить обувь?» «Ни в коем случае, — сказал Евтидем; — ибо большинство тех, кто искусен в таких профессиях, также имеют низкие и рабские умы». «Этот характер, тогда, — продолжал Сократ, — должен быть дан тем, кто невежествен в благородных науках и кто не знает, что справедливо, а что почетно?» «Я так полагаю». «Мы должны, поэтому, Евтидем, делать все, что можем, чтобы избежать впадения в это позорное невежество, которое опускает нас так низко». «Увы, Сократ! — воскликнул он, — я не буду лгать по этому поводу; я думал, что знаю что-то в философии и что я выучил все, что необходимо знать человеку, который желает практиковать добродетель; но судите, как я огорчен, видя, что после всех моих трудов я не способен ответить вам относительно вещей, которые я должен знать прежде всего; и все же я в замешательстве, какой метод преследовать, чтобы сделать себя более способным и знающим в вещах, которые я желаю понять». На это Сократ спросил его, был ли он когда-нибудь в Дельфах, и Евтидем ответил, что был там дважды. «Не заметил ли ты, — сказал Сократ, — что где-то на фронтоне храма есть эта надпись: „Познай самого себя“?» «Помню, — ответил он, — я читал ее там». «Недостаточно, — ответил Сократ, — прочитать ее. Стали ли вы лучше от этого наставления? Брали ли вы на себя труд обдумать, что вы такое?» «Думаю, я знаю это достаточно хорошо, — ответил молодой человек, — ибо мне было бы очень трудно узнать что-либо другое, если бы я не знал самого себя». «Но чтобы человек хорошо знал самого себя, — сказал Сократ, — недостаточно, чтобы он знал свое имя; ибо, как человек, который покупает лошадь, не может быть уверен, что знает, что она такое, прежде чем не проедет на ней, чтобы увидеть, спокойна она или упряма, горяча она или вяла, быстра она или тяжела — короче говоря, прежде чем он не испытает все, что есть хорошего и плохого в ней, — подобным образом человек не может сказать, что знает самого себя, прежде чем не испытает, к чему он пригоден и что он способен делать». «Это правда, — сказал Евтидем, — что тот, кто не знает своей собственной силы, не знает самого себя». «Но, — продолжал Сократ, — кто не видит, какое великое преимущество дает это знание человеку и как опасно ошибаться в этом деле? Ибо тот, кто знает самого себя, знает также, что хорошо для него самого. Он видит, что он способен делать, а что не способен; применяя себя к вещам, которые он может делать, он добывает свой хлеб с удовольствием и счастлив; и не пытаясь делать вещи, которые он не может делать, он избегает опасности впасть в ошибки и увидеть себя несчастным. Зная самого себя, он знает также, как судить о других и как использовать их услуги для своей собственной выгоды, чтобы либо получить себе какое-то благо, либо защитить себя от какого-то несчастья; но тот, кто не знает самого себя и ошибается в мнении, которое имеет о своих собственных способностях, ошибается также в знании других и в ведении своих собственных дел. Он невежествен в том, что необходимо для него, он не знает, что предпринимает, ни понимает средства, которые использует, и это причина того, что успех никогда не сопутствует его предприятиям и что он всегда впадает в несчастья. Но человек, который ясно видит свои собственные замыслы, обычно достигает цели, которую себе ставит, и в то же время приобретает репутацию и честь. По этой причине даже равные ему рады следовать его советам; а те, чьи дела находятся в беспорядке, умоляют его о помощи и бросаются в его руки, полагаясь на его благоразумие, чтобы поправить свои дела и восстановить их прежнее хорошее состояние. Но тот, кто предпринимает то, чего не знает, обычно делает плохой выбор и преуспевает еще хуже; и нынешний ущерб — не единственное наказание, которое он претерпевает за свою опрометчивость. Он опозорен навсегда; все люди смеются над ним, все люди презирают и плохо говорят о нем. Подумай также, что происходит с Государствами, которые ошибаются в своей собственной силе и объявляют войну Государствам, более могущественным, чем они сами; некоторые полностью разорены, другие теряют свою свободу и вынуждены принимать законы от завоевателей».

«Я полностью удовлетворен, — сказал Евтидем, — что многое зависит от знания самого себя. Надеюсь, вы теперь скажете мне, с чего человек должен начать исследовать самого себя». «Ты знаешь, — сказал Сократ, — какие вещи хороши, а какие плохие?» «Действительно, — ответил Евтидем, — если бы я не знал этого, я был бы самым невежественным из всех людей». «Тогда скажи мне свои мысли по этому вопросу», — сказал Сократ. «Во-первых, — сказал Евтидем, — я считаю, что здоровье — это благо, а болезнь — зло, и что все, что способствует любому из них, разделяет те же качества. Таким образом, питание и упражнения, которые поддерживают тело в здоровье, очень хороши; и, напротив, те, что вызывают болезни, вредны». «Но не лучше ли было бы сказать, — ответил Сократ, — что здоровье и болезнь являются обоими благами, когда они являются причинами какого-либо блага, и что они являются обоими злами, когда они являются причинами какого-либо зла?» «А когда это может когда-либо случиться, — сказал Евтидем, — что здоровье является причиной какого-либо зла, а болезнь — причиной какого-либо блага?» «Это может случиться, — ответил Сократ, — когда войска собираются для какого-либо предприятия, которое оказывается фатальным; когда люди садятся на корабли, которым суждено погибнуть в море; ибо люди, которые находятся в добром здравии, могут быть вовлечены в эти несчастья, в то время как те, кто из-за своих немощей оставлены дома, будут избавлены от бедствий, в которых погибают другие». «Ты говоришь правду, — сказал Евтидем, — но ты видишь также, что люди, которые находятся в добром здравии, присутствуют в удачных случаях, в то время как те, кто прикован к своим постелям, не могут быть там». «Должно быть, поэтому, признано, — сказал Сократ, — что эти вещи, которые иногда полезны, а иногда вредны, не являются скорее хорошими, чем плохими». «Это, действительно, следствие вашего аргумента», — ответил Евтидем; «но нельзя отрицать, что знание — это хорошая вещь; ибо что есть такого, в чем знающий человек не имел бы преимущества перед невежественным?» «А разве ты не читал, — сказал Сократ, — что случилось с Дедалом за то, что он знал так много превосходных искусств, и как, попав в руки Миноса, он был задержан силой и увидел себя сразу изгнанным из своей страны и лишенным своей свободы? Чтобы завершить свое несчастье, улетая со своим сыном, он стал причиной того, что тот был жалко потерян, и не смог, в конце концов, спастись сам; ибо, попав в руки варваров, он снова был сделан рабом. Знаешь ли ты также приключение Паламеда, которому так завидовал Улисс за его великие способности и который погиб жалко от клеветнических ухищрений этого соперника? Сколько великих людей также Царь Персии приказал схватить и увезти из-за их восхитительных способностей, и которые теперь томятся под ним в вечном рабстве?» «Но, допуская, что это так, как вы говорите, — добавил Евтидем, — вы, конечно, позволите, чтобы удача была благом?» «Позволю, — сказал Сократ, — при условии, что эта удача состоит из вещей, которые несомненно хороши». «А как может быть, чтобы вещи, которые составляют удачу, не были безошибочно хорошими?» «Они являются, — ответил Сократ, — если только ты не причисляешь к ним красоту и силу тела, богатства, почести и другие вещи такого рода». «А как может человек быть счастлив без них?» «Скорее, — сказал Сократ, — как может человек быть счастлив с вещами, которые являются причинами стольких несчастий? Ибо многие ежедневно развращаются из-за своей красоты; многие, кто слишком полагается на свою собственную силу, угнетены бременем своих начинаний. Среди богатых некоторые теряются в роскоши, а другие попадают в сети тех, кто ждет их состояний. И, наконец, репутация и почести, которые приобретаются в Государствах, часто являются причиной их гибели, кто ими обладает». «Конечно, — сказал Евтидем, — если я неправ, восхваляя удачу, я не знаю, о чем мы должны просить Божество». «Возможно, также, — ответил Сократ, — ты никогда не рассматривал это, потому что думаешь, что знаешь это достаточно хорошо».

«Но, — продолжал он, меняя предмет их беседы, — видя, что ты готовишь себя к тому, чтобы вступить в управление нашим Государством, где народ является хозяином, без сомнения, ты размышлял о природе этого Государства и знаешь, что такое демократия?» «Ты должен верить, что я знаю». «А думаешь ли ты, что возможно, — сказал Сократ, — знать, что такое демократия или народное Государство, не зная, что такое народ?» «Я не думаю, что могу». «А что такое народ?» — сказал Сократ. «Под этим именем, — ответил Евтидем, — я имею в виду бедных граждан». «Ты знаешь, тогда, кто такие бедные?» «Знаю, — сказал Евтидем. «Знаешь ли ты также, кто такие богатые?» «Знаю и это». «Скажи мне, тогда, кто такие богатые и кто такие бедные?» «Я считаю бедных, — ответил Евтидем, — теми, у кого нет достаточно, чтобы обеспечить свои необходимые расходы, а богатых — теми, у кого больше, чем им нужно». «Но замечал ли ты, — ответил Сократ, — что есть определенные лица, которые, хотя у них очень мало, имеют тем не менее достаточно и даже откладывают кое-что из этого; и, напротив, есть другие, у которых никогда не бывает достаточно, как бы велики ни были их состояния и владения?» «Ты напоминаешь мне, — сказал Евтидем, — о чем-то очень подходящем, ибо я видел даже некоторых князей настолько нуждающихся, что они были вынуждены забирать состояния своих подданных и совершать много несправедливостей». «Мы должны, тогда, — сказал Сократ, — поместить таких князей в разряд бедных, а тех, у кого небольшие состояния, но кто управляет ими хорошо, — в число богатых». «Я должен дать согласие на все, что вы говорите, — ответил Евтидем, — ибо я слишком невежествен, чтобы противоречить вам; и я думаю, что будет лучше для меня с этого момента хранить молчание, ибо я почти готов признаться, что не знаю ничего вовсе».

Сказав это, он удалился, полный замешательства и презрения к самому себе, начиная осознавать, что он действительно является человеком, который мало или ничего не значит. И он был не единственным человеком, которого Сократ таким образом убедил в их невежестве и недостаточности, многие из которых больше никогда не приходили видеть его и ценили его меньше из-за этого. Но Евтидем не поступил так, как они. Напротив, он верил, что невозможно улучшить свои способности, кроме как часто беседуя с Сократом, до такой степени, что он никогда не оставлял его, если только какое-то важное дело не призывало его, и он даже находил удовольствие в том, чтобы подражать некоторым его действиям. Сократ, видя его таким изменившимся по сравнению с тем, кем он был, бережно относился к тому, чтобы сказать ему что-либо, что могло бы раздражить или обескуражить его; но заботился о том, чтобы говорить более свободно и прямо с ним о вещах, которые он должен знать и к которым должен применять себя.

ГЛАВА III. ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ДОБРОГО НАДЗИРАЮЩЕГО ПРОВИДЕНИЯ. — КАКИЕ ВОЗВРАТЫ БЛАГОДАРНОСТИ И ДОЛГА ЛЮДИ ДОЛЖНЫ ВОЗДАВАТЬ БОГУ ЗА ЕГО МИЛОСТИ. — ЧЕСТНАЯ И ДОБРАЯ ЖИЗНЬ — ЛУЧШАЯ ПЕСНЬ БЛАГОДАРЕНИЯ ИЛИ НАИБОЛЕЕ ПРИЕМЛЕМАЯ ЖЕРТВА БОЖЕСТВУ.

Поскольку Сократ считал добродетель и благочестие двумя великими столпами Государства и был полностью убежден, что все другие качества, какими бы они ни были, без знания и практики этих, вместо того чтобы позволить людям делать добро, послужили бы, напротив, тому, чтобы сделать их более злыми и более способными причинять вред. По этой причине он никогда не настаивал на том, чтобы его друзья вступали в какую-либо государственную должность, пока сначала не наставлял их в их долге перед Богом и человечеством. Но, прежде всего, он стремился внушить в их умы благочестивые чувства к Божеству, часто демонстрируя перед ними высокие и благородные описания Божественной силы, мудрости и доброты. Но видя, что многие уже написали то, что слышали от него по разным поводам на эту тему, я ограничусь тем, что расскажу некоторые вещи, которые он сказал Евтидему, когда я сам присутствовал.

«Разве ты никогда не размышлял, Евтидем, о великой доброте Божества в том, чтобы давать людям все, в чем они нуждаются?» «Действительно, я никогда не размышлял», — ответил он. «Ты видишь, — ответил Сократ, — как очень необходим свет для нас и как боги дают его нам». «Ты говоришь правду, — ответил Евтидем, — и без света мы были бы как слепые». «Но поскольку мы нуждаемся в покое, они дали нам ночь, чтобы отдыхать в ней; ночь, которая из всех времен наиболее подходит для покоя». «Вы правы, — сказал Евтидем, — и мы должны воздать им много хвалы за это». «Более того, — продолжал Сократ, — поскольку солнце является светящимся телом и яркостью своих лучей открывает нам все видимые вещи и показывает нам часы дня; и поскольку, напротив, ночь темна и неясна, они сделали звезды, чтобы они появлялись, которые во время отсутствия дня отмечают часы нам, благодаря чему мы можем делать много вещей, в которых нуждаемся. Они также сделали луну, чтобы она светила, которая не только показывает нам часы ночи, но и учит нас знать время месяца». «Все это правда», — сказал Евтидем. «Разве ты не заметил также, что, нуждаясь в питании, они снабжают нас им посредством земли? Как превосходно времена года упорядочены для плодов земли, которых у нас такое изобилие и такое разнообразие, что мы находим не только то, чем удовлетворить наши реальные нужды, но и удовлетворить даже саму роскошь». «Эта доброта богов, — воскликнул Евтидем, — является свидетельством великой любви, которую они питают к людям». «Что ты скажешь, — продолжал Сократ, — о том, что они дали нам воду, которая так необходима для всего? Ибо это то, что помогает земле производить плоды и что способствует, вместе с влияниями свыше, довести их до зрелости; она помогает питать нас и, будучи смешанной с тем, что мы едим, делает это более легко приготовленным, более полезным и более восхитительным; короче говоря, будучи столь универсального использования, разве это не восхитительное провидение, которое сделало ее такой общей? Что ты скажешь о том, что они дали нам огонь, который защищает нас от холода, который освещает нас, когда темно, который необходим нам во всех ремеслах и без которого мы не можем обойтись в самых превосходных и полезных изобретениях людей?» «Без преувеличения, — сказал Евтидем, — эта доброта огромна». «Что ты скажешь, кроме того, — продолжал Сократ, — видеть, что после зимы солнце возвращается к нам и что соразмерно тому, как он доводит новые плоды до зрелости, он увядает и сушит те, чей сезон проходит; что после того, как он оказал нам эту услугу, он удаляется, чтобы его жар не беспокоил нас; а затем, когда он вернулся к определенной точке, которую не может преступить, не подвергая нас опасности умереть от холода, он возвращается снова, чтобы занять свое место в этой части небес, где его присутствие наиболее выгодно для нас? И поскольку мы не смогли бы вынести ни холода, ни жары, если бы переходили в одно мгновение из одной крайности в другую, не восхищаешься ли ты тем, что эта планета приближается к нам и удаляется от нас такими точными и медленными степенями, что мы достигаем двух крайностей, почти не замечая изменения?» «Все эти вещи, — сказал Евтидем, — заставляют меня сомневаться, есть ли у богов что-либо еще делать, кроме как служить человечеству. Одна вещь ставит меня в тупик, что иррациональные животные участвуют во всех этих преимуществах вместе с нами». «Как! — сказал Сократ, — и ты сомневаешься, находятся ли сами животные в мире для какой-либо другой цели, кроме как для службы человеку? Какие другие животные делают, как мы, используют лошадей, волов, собак, коз и остальных? Более того, я придерживаюсь мнения, что человек получает не так много преимуществ от земли, как от животных; ибо большая часть человечества живет не плодами земли, а питает себя молоком, сыром и мясом зверей; они получают господство над ними, они делают их ручными и используют их к своей великой выгоде на войне и для других жизненных необходимостей». «Я признаю это, — сказал Евтидем, — ибо некоторые из них намного сильнее человека, и все же они настолько послушны ему, что он делает с ними все, что пожелает».

«Восхищайся еще больше добротой богов, — сказал Сократ, — и подумай, что, поскольку в мире существует бесконечное число превосходных и полезных вещей, но очень разных природ, они дали нам внешние чувства, которые соответствуют каждому из этих чувственных объектов, и посредством которых мы можем воспринимать и наслаждаться всеми ими. Они, кроме того, наделили нас разумом и пониманием, которые позволяют нам различать вещи, которые открывают нам чувства, исследовать различные природы вещей полезных и вещей вредных и так знать по опыту, что выбирать, а что отвергать. Они также дали нам речь, посредством которой мы сообщаем наши мысли друг другу и наставляем друг друга в знании всего, что превосходно и хорошо; посредством которой также мы публикуем наши законы и управляем Государствами. Наконец, поскольку мы не всегда можем предвидеть, что должно случиться с нами, ни знать, что будет лучше для нас сделать, боги предлагают нам также свою помощь посредством оракулов; они открывают будущее нам, когда мы идем советоваться с ними, и учат нас, как вести себя в делах жизни».

Тут Евтидем, прервав его, сказал: «И в самом деле, в этом отношении боги более благосклонны к тебе, чем к остальным людям, поскольку они, не дожидаясь, пока ты обратишься к ним за советом, сами дают тебе знать, что следует и чего не следует делать». «Значит, ты признаешь, что я говорил тебе правду, — сказал Сократ, — когда утверждал, что боги существуют и что они проявляют великую заботу о людях; но не жди, что они явятся тебе и предстанут перед твоими глазами. Пусть тебе будет достаточно созерцать их дела, поклоняться им и быть убежденным, что именно так они являют себя людям, ибо среди всех богов, столь щедрых к нам, нет ни одного, кто сделал бы себя видимым, чтобы одарить нас своими милостями. А тот Верховный Бог, который создал Вселенную и поддерживает это великое творение, чья каждая часть исполнена красоты и совершенства; Он, по чьей воле ни одна из этих частей не стареет со временем и всегда сохраняет бессмертную силу, Он, кроме того, по чьей воле они неукоснительно повинуются Его законам с готовностью, превосходящей наше воображение, — Он, повторяю, достаточно видим в столь многих чудесных творениях, творцом которых Он является, но наши глаза не могут проникнуть даже в Его чертоги, чтобы созерцать Его в этих великих трудах, и именно поэтому Он всегда остается невидимым. Подумай только: солнце, которое, кажется, открыто взору всего мира, не позволяет нам пристально смотреть на себя, и всякий, кто имеет дерзость попытаться сделать это, наказывается внезапной слепотой. К тому же все, чем пользуются боги, невидимо; молния мечет сверху, она сокрушает все на своем пути, но мы не видим, как она падает, не видим, как она поражает, не видим, как она возвращается. Ветры невидимы, хотя мы видим разрушения, которые они ежедневно причиняют, и легко чувствуем, когда они становятся неистовыми. Если есть в человеке что-то, что причастно божественной природе, так это его душа, которая, вне всякого спора, направляет и управляет им, и все же мы не можем ее видеть. Пусть же все это научит тебя не пренебрегать Божеством и не сомневаться в Нем из-за того, что Он невидим; учись познавать Его присутствие и силу по видимым проявлениям этого в окружающем тебя мире; будь убежден во всеобщей заботе и провидении всеобъемлющего Божества по тем благам, которые Он ниспосылает всем Своим творениям, и непременно почитай и служи этому Богу подобающим образом».

«Я уверен, — сказал Евтидем, — что никогда не умалю уважения, должного богам; и меня даже печалит, что не каждый человек может в достаточной мере воздать за те блага, которые он от них получает». «Не скорби об этом, — сказал Сократ, — ибо ты знаешь, какой ответ обычно дает Дельфийский оракул тем, кто вопрошает, что им следует делать, чтобы принести угодную жертву. „Следуй обычаю своего государства“, — говорит он им. А ведь повсюду принят обычай, чтобы каждый приносил им жертвы по своим силам; и, следовательно, нет лучшего и более благочестивого способа чтить богов, чем этот, поскольку они сами предписывают и одобряют его. Истинно то, что мы не должны жалеть ничего из того, что в наших силах предложить, ибо это было бы явным пренебрежением. Когда же человек сделал все, что было в его силах, ему не следует ничего бояться и следует надеяться на все; ибо откуда мы можем разумно надеяться на большее, как не от тех, в чьей власти даровать нам величайшее благо? И каким иным путем мы можем легче получить его, как не став угодными им? А как мы можем лучше стать угодными им, чем исполняя их волю?»

Таково было учение Сократа, и этим наставлением, которое всегда сопровождалось образцовым благочестием, он значительно преуспел в воспитании своих друзей в духе благочестия.

ГЛАВА IV. ПРИМЕРЫ НЕУКОННОЙ ЧЕСТНОСТИ СОКРАТА. — ЕГО БЕСЕДА С ГИППИЕМ О СПРАВЕДЛИВОСТИ.

Относительно справедливости нельзя сказать, что Сократ скрывал свое мнение о ней, ибо он ясно выказывал свои убеждения как поступками, так и словами, как публично, так и в частной жизни, ставя своей целью служить каждому человеку и повиноваться магистратам и законам; до такой степени, что как в армии, так и в городе его послушание и прямота делали его заметным среди всех прочих. Он полностью проявил честность своей души, когда председательствовал в народных собраниях; он никогда не утверждал постановления, противоречащего законам; он один защищал дело справедливости против усилий толпы и противостоял насилию, которому никто, кроме него, не был способен сопротивляться. Далее, когда Тридцать приказывали ему что-либо несправедливое, он не повиновался им. Так, когда они запретили ему разговаривать с молодыми людьми, он не обратил внимания на их запрет, а когда они отдали приказ ему, как и некоторым другим гражданам, привести к ним некоего человека, которого они намеревались казнить, он один не стал ничего делать, потому что этот приказ был несправедлив. Точно так же, когда он был обвинен Мелитом, хотя в таких случаях другие пытаются склонить судей на свою сторону лестью и постыдными просьбами, которые часто приносят им помилование, он не стал прибегать ни к одной из этих низких уловок, противных законам, и все же он мог бы очень легко добиться оправдания, если бы мог заставить себя хоть в малейшей степени уступить обычаю, но он предпочел умереть, в точности соблюдая законы, нежели спасти свою жизнь, действуя вопреки им, ибо он глубоко презирал всякие низкие или окольные пути; и таков был ответ, который он дал нескольким своим друзьям, советовавшим ему поступить иначе.

Поскольку я сейчас иллюстрирую характер Сократа в отношении справедливости, я в то же время расскажу о беседе, которую, как я помню, он вел на эту тему с Гиппием Элидским.

Гиппий долгое время не был в Афинах; прибыв туда, он случайно оказался в том месте, где Сократ беседовал с некоторыми людьми, говоря им, что если кто-то хочет обучиться ремеслу, то нет недостатка в учителях, чтобы научить его; более того, если кто-то хочет обучить лошадь, то найдется достаточно людей, готовых взяться за это; но если кто-то желает научиться быть добродетельным человеком или обучить тому, чтобы его сын или кто-либо из его семьи стал таковым, то трудно узнать, к кому обратиться. Гиппий, подшучивая над ним, сказал: «Что же, Сократ, ты все повторяешь то же самое, что я слышал от тебя так давно?» «Более того, — ответил Сократ, — и всегда на одну и ту же тему; но ты, возможно, будучи столь ученым, не всегда говоришь одно и то же на одну и ту же тему». «Действительно, — сказал Гиппий, — я всегда стараюсь сказать что-то новое». «Возможно ли это? — ответил Сократ. — Прошу тебя, скажи мне, если бы тебя спросили, сколько букв в моем имени и какие они, ответил бы ты иногда одним образом, а иногда другим? Или если бы тебя спросили, не десять ли будет дважды пять, не всегда ли ты говорил бы одно и то же?» «В таких предметах, — сказал Гиппий, — я был бы обязан говорить то же самое, что и ты; но поскольку мы ведем речь о справедливости, я полагаю, что могу сейчас сказать о ней такие вещи, против которых ни ты, ни кто-либо другой не сможет сделать никаких возражений». «Боже мой! — воскликнул Сократ. — Какое великое хвастовство! Честное слово, Гиппий, ты сделал удивительное открытие! И у тебя есть основания гордиться им; ибо, позволь мне сказать, если ты сможешь утвердить хотя бы одно мнение о справедливости, судьи больше не будут разделены в своих суждениях, не будет больше распрей, не будет больше судебных тяжб, не будет больше мятежей среди граждан, не будет больше войн между государствами. Действительно, мне очень досадно покидать тебя, прежде чем ты научишь меня этому секрету, который, как ты говоришь, ты открыл». «Даю тебе слово, — ответил Гиппий, — что ничего не скажу тебе об этом, пока ты сам сначала не выскажешь свое мнение о справедливости; ибо это твой старый способ — допрашивать других, а затем высмеивать их, опровергая то, что они сказали; но ты никогда не высказываешь своих собственных мнений, чтобы не быть обязанным давать им обоснование». «Почему ты возводишь на меня это обвинение? — сказал Сократ. — Ведь я постоянно показываю всему миру, что я считаю справедливым». «Как ты это показываешь?» — спросил Гиппий. «Если я не объясняю это словами, — ответил Сократ, — то мои поступки говорят об этом достаточно ясно; и неужели ты думаешь, что поступки не заслуживают большего доверия, чем слова?» «Гораздо большего, — сказал Гиппий, — потому что многие могут говорить одно, а делать другое; более того, мы видим, что на самом деле многие, кто проповедует справедливость другим, сами весьма несправедливы; но этого нельзя сказать о человеке, каждый поступок которого благ и который никогда в жизни не совершал несправедливого дела». «Знаешь ли ты тогда, — сказал Сократ, — что я обвинял кого-либо из злобы, что я сеял раздор среди друзей, что я поднимал мятежи в Государстве; словом, что я совершил какую-либо иную несправедливость?» «Ни в коей мере», — сказал он. «Что ж, тогда, — добавил Сократ, — не считаешь ли ты справедливым того, кто не совершает никакой несправедливости?» «Теперь ясно, — сказал Гиппий, — что ты намерен уклониться и не хочешь говорить прямо, ни дать нам точное определение справедливости. Ибо все это время ты показывал только то, чего не делают справедливые люди, но не то, что они делают». «Я думал, — сказал Сократ, — что дал сразу и хорошее определение, и ясный пример справедливости, когда назвал ее воздержанием от совершения несправедливости. Но раз ты не хочешь признать это, посмотри, удовлетворит ли тебя такое: я говорю, что справедливость — это не что иное, как соблюдение законов». «Ты хочешь сказать, — спросил Гиппий, — что соблюдать законы — значит быть справедливым?» «Да», — ответил Сократ. «Я не могу постичь твою мысль», — сказал Гиппий. «Разве ты не знаешь, — продолжал Сократ, — что такое законы в Государстве?» «Законы, — ответил Гиппий, — это то, что граждане постановили по всеобщему согласию». «Тогда, — заключил Сократ, — тот, кто живет в соответствии с этими постановлениями, соблюдает законы; а тот, кто действует вопреки им, является нарушителем законов». «Ты говоришь правду». «Разве не верно также, — продолжал Сократ, — что тот, кто повинуется этим постановлениям, поступает справедливо, а тот, кто не повинуется им, поступает несправедливо?» «Да». «Но, — сказал Сократ, — тот, кто поступает справедливо, — справедлив, а тот, кто поступает несправедливо, — несправедлив?» «Без сомнения». «Следовательно, — сказал Сократ, — всякий, кто соблюдает законы, — справедлив, а всякий, кто их не соблюдает, — несправедлив». «Но как можно вообразить, — возразил Гиппий, — что законы — это благо и что хорошо повиноваться им, если даже те, кто их создал, исправляют, изменяют и отменяют их так часто?» На это Сократ ответил: «Когда ты порицаешь тех, кто повинуется законам, потому что они подвержены отмене, ты поступаешь так же, как если бы ты смеялся над своими врагами за то, что они сохраняют хорошую оборонительную позицию во время войны, потому что ты мог бы сказать им, что однажды наступит мир: и таким образом ты осудил бы тех, кто великодушно подвергает свою жизнь опасности ради служения своей стране. Знаешь ли ты, — добавил он, — что Ликург никогда не смог бы сделать Государство Спарты более превосходным, чем другие государства, если бы не поставил своей главной заботой склонить граждан к самому точному соблюдению законов? К этому стремятся и все хорошие магистраты, ибо Государство, послушное законам, счастливо в мирное время и непобедимо на войне. Более того, ты знаешь, что согласие — это великое счастье в Государстве. Оно ежедневно рекомендуется народу; и во всей Греции установлен обычай заставлять граждан клясться жить в добром согласии друг с другом, и каждый из них дает такую клятву. Теперь, я не верю, что это единство требуется от них только для того, чтобы они могли выбирать одну и ту же труппу комедиантов или музыкантов, и не для того, чтобы они одобряли одних и тех же поэтов или все находили удовольствие в одних и тех же развлечениях, но для того, чтобы они все единодушно повиновались законам, ибо это повиновение есть залог безопасности и счастья Государства. Согласие, следовательно, настолько необходимо, что без него хорошее государственное устройство и власть не могут существовать ни в каком Государстве, равно как хорошее управление и порядок — ни в какой семье».

«В частной жизни, точно так же, насколько выгодно повиноваться законам? Каким иным способом мы можем вернее избежать наказаний и заслужить награды? Какое более благоразумное поведение мы можем соблюдать, чтобы всегда выигрывать наши судебные дела и никогда не проигрывать их! Кому мы должны с большей уверенностью доверить наше имущество или наших детей, чем тому, кто считает своим долгом соблюдать законы? Кто может больше заслужить перед своей страной? Кому она может безопаснее доверить государственные посты и на кого она может справедливее возложить высшие почести, чем на доброго и честного человека? Кто лучше исполнит свой долг по отношению к отцу или матери, по отношению к своим родственникам или домочадцам, по отношению к своим друзьям, своим согражданам или своим гостям? Кому враг скорее доверится в соблюдении перемирия или в выполнении мирного договора? С кем мы скорее предпочли бы заключить союз? Кому союзники охотнее дадут командование своими армиями или управление своими городами? От кого мы можем скорее надеяться на благодарный ответ за доброту, чем от человека, который строго соблюдает законы? И, следовательно, кому люди будут более готовы оказать добрую услугу, чем тому, в чьей благодарности они уверены? С кем люди будут более рады заключить дружбу и, следовательно, против кого люди будут менее склонны совершать враждебные действия, чем против того человека, у которого все являются доброжелателями и друзьями, а немногие или никто — недоброжелателями или врагами? Таковы, Гиппий, преимущества соблюдения законов. И теперь, показав тебе, что соблюдение законов — это то же самое, что и справедливость, если ты придерживаешься иного мнения, прошу, дай мне знать». «Действительно, Сократ, — ответил Гиппий, — то, что ты сказал о справедливости, в точности совпадает с моими убеждениями о ней». «Разве ты никогда не слышал, — продолжал Сократ, — о некоторых законах, которые не записаны?» «Ты имеешь в виду законы, — ответил Гиппий, — которые приняты по всей земле». «Думаешь ли ты тогда, — добавил Сократ, — что это все человечество создало их?» «Это невозможно, — сказал Гиппий, — потому что все люди не могут быть собраны в одном месте, и они говорят не все на одном языке». «Кто же тогда, по-твоему, дал нам эти законы?» «Боги, — ответил Гиппий, — ибо первая заповедь для всех людей — почитать богов». «И разве не заповедано повсюду почитать своего отца и мать?» «Да, конечно», — сказал Гиппий. Сократ продолжал: «А то, что отцы и матери не должны вступать в брак со своими собственными детьми, разве это тоже не общая заповедь?» «Нет, — ответил Гиппий, — этот последний закон не является Божественным законом, потому что я вижу, что некоторые люди нарушают его». «Они не лучше соблюдают и другие, — сказал Сократ, — но заметь, что никто не нарушает безнаказанно закон, установленный богами. За это преступление предусмотрены неизбежные наказания; но мы легко защищаем себя от строгости человеческих законов после того, как нарушили их, либо скрываясь, либо защищаясь открытой силой». «И что это за наказание, — сказал Гиппий, — которого отцам, вступающим в брак со своими собственными детьми, невозможно избежать?» «Оно очень велико, — сказал Сократ, — ибо что может быть более прискорбным для людей, желающих иметь детей, чем иметь очень плохих детей?» «А откуда ты знаешь, — продолжал Гиппий, — что у них будут плохие дети? Что помешает им, если они сами добродетельны, иметь детей, которые будут такими же?» «Недостаточно, — ответил Сократ, — чтобы отец и мать были добродетельны: они должны, кроме того, оба быть в расцвете и совершенстве своего возраста. Теперь, веришь ли ты, что семя людей, которые слишком молоды или которые уже в преклонном возрасте, равно семени людей, которые в полной силе?» «Маловероятно, что это так», — сказал Гиппий. «А какое лучшее?» — продолжал Сократ. «Без сомнения, — сказал Гиппий, — семя человека в его силе». «Следовательно, — продолжал Сократ, — семя людей, которые еще не достигли своей полной силы или которые уже миновали ее, не является хорошим». «По всем признакам, это не так». «В этом возрасте, значит, нам не следует заводить детей?» — сказал Сократ. «Я так думаю». «Такие, следовательно, кто предается своей похоти в столь несвоевременном соитии, будут иметь очень слабых детей?» «Я признаю, что будут». «А разве слабые дети — не плохие?» «Они таковы», — сказал Гиппий.

«Скажи мне еще, — сказал Сократ, — разве не является всеобщим законом делать добро тем, кто сделал добро нам?» «Да, — сказал Гиппий, — но многие нарушают этот закон». «И они наказываются за это, — ответил Сократ, — видя, как их лучшие друзья покидают их, и что они вынуждены следовать за теми, кто питает к ним отвращение. Ибо разве не лучшие друзья те, кто оказывает любезности всякий раз, когда их просят? И если тот, кто получил услугу, пренебрегает признать ее или возвращает ее злом, не навлекает ли он на себя их ненависть своей неблагодарностью? И все же, находя свою выгоду в сохранении их доброй воли, не к ним ли он обращается с наибольшим усердием?» «Очевидно, — сказал Гиппий, — что это боги установили такие вещи; ибо, когда я размышляю о том, что каждый закон несет в себе наказание для нарушителя, я признаю, что это дело рук более превосходного законодателя, чем человек». «А думаешь ли ты, — сказал Сократ, — что боги создают законы, которые несправедливы?» «Напротив, — ответил Гиппий, — очень трудно кому-либо, кроме богов, создавать законы, которые справедливы». «Следовательно, Гиппий, — сказал Сократ, — согласно самим богам, „повиноваться законам — значит быть справедливым“».

Таково было то, что сказал Сократ на тему справедливости, и, поскольку его поступки соответствовали его словам, он изо дня в день вселял большую любовь к справедливости в умы тех, кто общался с ним.

ГЛАВА V. О ВРЕДЕ НЕУМЕРЕННОСТИ И ПРЕИМУЩЕСТВАХ ТРЕЗВОСТИ.

Теперь я изложу доводы, которые Сократ использовал, чтобы побудить своих друзей к совершению добрых дел, ибо, будучи того мнения, что умеренность — это большое преимущество для тех, кто желает совершить что-либо превосходное, он сначала показал им своим образом жизни, что никто не превзошел его в упражнении в этой добродетели; и в своих беседах он призывал своих слушателей прежде всего к практике ее, и, поскольку его мысли были постоянно заняты средствами достижения добродетели, он сделал это также предметом всех своих рассуждений.

Я помню, что, беседуя однажды с Евтидемом об умеренности, он высказался в таком духе: «По твоему мнению, Евтидем, является ли свобода очень ценной вещью?» «Ценнее всего», — ответил Евтидем. «Веришь ли ты, что человек, который является рабом чувственных удовольствий и находит себя неспособным делать добро, наслаждается своей свободой?» «Ни в коей мере». «Ты признаешь, значит, что делать добро — значит быть свободным, а быть лишенным возможности делать его из-за какого-либо препятствия — значит не быть свободным?» «Я так думаю», — сказал Евтидем. «Ты веришь, значит, — сказал Сократ, — что распутные люди не свободны?» «Да». «Веришь ли ты также, — продолжал Сократ, — что распущенность не только мешает делать добро, но и принуждает делать зло?» «Я думаю, что это так». «Что бы ты тогда сказал о господине, который мешал бы тебе заниматься тем, что честно, и заставлял бы тебя браться за какое-нибудь постыдное занятие?» «Я сказал бы, что он очень злой господин», — ответил Евтидем. «А какое из всех рабств самое худшее?» — добавил Сократ. «Служить злым господам», — сказал Евтидем. «Следовательно, — заключил Сократ, — распутные находятся в жалком рабстве». «Без сомнения». «Разве не распущенность также, — сказал Сократ, — лишает людей мудрости, благороднейшего дара богов, и ввергает их в невежество, глупость и всякого рода беспорядки? Она лишает их досуга, чтобы заниматься полезными вещами, в то время как она топит их в чувственных удовольствиях; и она захватывает их умы до такой степени, что, хотя они часто знают, какой путь лучший, они жалко погрязают в худшем». «Это так». «Не можем мы ожидать найти умеренность или скромность в распутном человеке, поскольку действия умеренности и распущенности совершенно противоположны». «В этом нет сомнения», — сказал Евтидем. «Я не думаю также, — добавил Сократ, — что возможно вообразить что-либо, что заставляет людей пренебрегать своим долгом больше, чем распущенность». «Ты говоришь правду». «Есть ли что-либо более пагубное для человека, — сказал Сократ, — чем то, что лишает его рассудка, заставляет его принимать и лелеять вещи, которые вредны, избегать и пренебрегать тем, что полезно, и вести жизнь, противоположную жизни добрых людей?» «Нет ничего», — сказал Евтидем. Сократ продолжал: «И не можем ли мы приписать противоположные эффекты умеренности?» «Без сомнения». «И не вероятно ли, что причина противоположных эффектов — благо?» «Безусловно». «Следовательно, мой дорогой Евтидем, — сказал Сократ, — умеренность — это очень хорошая вещь?» «Несомненно, это так». «Но размышлял ли ты, — продолжал Сократ, — что распущенность, которая претендует на то, чтобы вести людей к удовольствиям, не может привести их туда, но обманывает их, оставляя их в разочаровании, пресыщении и отвращении? И задумывался ли ты о том, что умеренность и трезвость одни дают нам истинный вкус к удовольствиям? Ибо природа распущенности — не терпеть ни голода, ни жажды, ни усталости от долгого бодрствования, ни сильных желаний любви, которые, тем не менее, являются истинными предпосылками для того, чтобы есть и пить с наслаждением, и находить изысканное удовольствие в мягком приближении сна и в наслаждениях любви. Вот причина, по которой невоздержанные находят меньше удовлетворения в этих действиях, которые необходимы и часто совершаются. Но умеренность, которая приучает нас ждать необходимости, — это единственное, что заставляет нас чувствовать крайнее удовольствие в этих случаях». «Ты прав», — сказал Евтидем. «Именно эта добродетель, — сказал Сократ, — ставит людей в состояние доведения до совершенства как ума, так и тела, делая их способными хорошо управлять своими семьями, быть полезными своим друзьям и своей стране и побеждать своих врагов, что не только очень приятно из-за преимуществ, но и очень желательно из-за удовлетворения, которое сопутствует этому. Но распутные не знают ничего из этого, ибо на какую долю могут они претендовать в добродетельных действиях, они, чьи умы полностью заняты погоней за сиюминутными удовольствиями?» «Согласно тому, что ты говоришь, — ответил Евтидем, — человек, преданный сладострастию, непригоден ни для какой добродетели». «А какая разница, — сказал Сократ, — между иррациональным животным и сладострастным человеком, который не обращает внимания на то, что лучше, но слепо гонится за тем, что наиболее приятно? Только умеренным свойственно исследовать, какие вещи лучше, а какие нет, а затем, после того как они обнаружили разницу с помощью опыта и рассуждения, принять благое и избежать дурного, что делает их одновременно самыми счастливыми, самыми добродетельными и самыми благоразумными».

Таков был итог этой беседы с Евтидемом. Теперь Сократ говорил, что беседы называются так потому, что обычай состоял в том, чтобы встречаться и совещаться вместе, дабы различать вещи согласно их различным видам, и он советовал часто проводить эти беседы, потому что это упражнение, которое совершенствует и делает людей поистине великими, учит их становиться превосходными политиками и созревать в суждении и понимании.

ГЛАВА VI. ДРУЗЬЯ СОКРАТА ПРИОБРЕТАЮТ, ОБЩАЯСЬ С НИМ, ПРЕВОСХОДНЫЙ СПОСОБ РАССУЖДЕНИЯ. — МЕТОД, КОТОРЫЙ ОН СОБЛЮДАЛ В СПОРАХ, ПОКАЗАН НА НЕСКОЛЬКИХ ПРИМЕРАХ. — О РАЗЛИЧНЫХ ВИДАХ ПРАВЛЕНИЯ. — КАК СОКРАТ ЗАЩИЩАЛ СВОИ МНЕНИЯ.

Я покажу далее, как друзья Сократа научились так хорошо рассуждать, часто общаясь с ним. Он считал, что те, кто прекрасно понимает природу вещей, могут очень хорошо объясняться относительно них, но что человек, который не обладает этим знанием, часто обманывает себя и других тоже. Поэтому он постоянно совещался со своими друзьями, никогда не уставая от этого упражнения. Было бы очень трудно рассказать, как он определял каждую конкретную вещь. Поэтому я упомяну только то, что считаю достаточным, чтобы показать, какой метод он соблюдал в рассуждении. И, во-первых, давайте посмотрим, как он рассуждает о благочестии.

«Скажи мне, — сказал он Евтидему, — что такое благочестие?» «Это очень превосходная вещь», — ответил Евтидем. «А кто такой благочестивый человек?» — сказал Сократ. «Человек, который служит богам». «Законно ли, — добавил Сократ, — служить богам так, как нам угодно?» «Ни в коем случае, — сказал Евтидем, — существуют законы, созданные для этой цели, которые должны соблюдаться». «Тот, значит, кто соблюдает эти законы, будет знать, как он должен служить богам?» «Я так думаю». «И не верно ли, — продолжал Сократ, — что тот, кто знает один способ служения богам, верит, что нет лучшего способа, чем его?» «Это верно». «И не будет ли он осторожен в том, как он делает иначе?» «Я верю, что будет». «Тот, значит, кто знает законы, которые должны соблюдаться в служении богам, будет служить им согласно законам?» «Без сомнения». «Но тот, кто служит богам так, как предписывают законы, служит им так, как должен?» «Правда, он делает так». «А тот, кто служит богам так, как должен, — благочестив?» «В этом не может быть сомнения». «Таким образом, значит, — сказал Сократ, — у нас есть истинное определение благочестивого человека: тот, кто знает, каким образом он должен служить богам?» «Я так думаю», — сказал Евтидем.

«Скажи мне далее, — продолжал Сократ, — законно ли для людей вести себя друг с другом так, как им угодно?» «Ни в коем случае, — ответил Евтидем, — существуют также определенные законы, которые они должны соблюдать между собой». «И живут ли они, — сказал Сократ, — кто живет вместе согласно этим законам, так, как должны?» «Да». «И живут ли те, кто живет так, как должен, хорошо?» «Конечно, они живут». «И понимает ли тот, кто знает, как хорошо жить с людьми, хорошо, как управлять своими делами?» «Вероятно, что может». «Теперь, веришь ли ты, — сказал Сократ, — что некоторые люди повинуются законам, не зная, что законы предписывают?» «Я не верю в это». «А когда человек знает, что он должен делать, думаешь ли ты, что он верит, что он не должен делать это?» «Я не думаю так». «А знаешь ли ты каких-либо людей, которые поступают иначе, чем они верят, что должны поступать?» «Никаких». «Они, значит, кто знает законы, которые люди должны соблюдать между собой, делают то, что эти законы предписывают?» «Я верю, что так». «И делают ли те, кто делает то, что законы предписывают, то, что справедливо?» «Безусловно». «И те, кто делает то, что справедливо, — справедливы тоже?» «Никто, кроме них, не является таковым». «Мы можем, следовательно, хорошо заключить, — сказал Сократ, — что справедливые — это те, кто знает законы, которые люди должны соблюдать между собой?» «Я признаю это», — сказал Евтидем.

«А что касается мудрости, — продолжал Сократ, — что мы скажем, что это такое? Скажи мне, считаются ли люди мудрыми в отношении вещей, которые они знают, или в отношении тех, которые они не знают?» «Не может быть сомнения, — ответил Евтидем, — но что это в соображении того, что они знают; ибо как может человек быть мудрым в вещах, которых он не знает?» «Тогда, — сказал Сократ, — люди мудры благодаря своему знанию?» «Не может быть иначе». «Является ли мудрость чем-то иным, кроме того, что делает нас мудрыми?» «Нет». «Мудрость, следовательно, — это только знание?» «Я так думаю». «И веришь ли ты, — сказал Сократ, — что в силах человека знать все?» «Не так много, как даже сотая часть». «Невозможно, значит, — сказал Сократ, — найти человека, который мудр во всем?» «Действительно, это так», — сказал Евтидем. «Следовательно, — сказал Сократ, — каждый человек мудр в том, что он знает?» «Я верю, что так».

«Но можем ли мы, этим же способом сравнения, судить о природе блага?» «Как?» — сказал Евтидем. «Думаешь ли ты, — сказал Сократ, — что одна и та же вещь полезна всем людям?» «Ни в коем случае». «Веришь ли ты, что одна и та же вещь может быть полезна одному и вредна другому?» «Я думаю, что может». «Тогда не является ли благо тем, что полезно?» «Да, конечно». «Следовательно, „то, что полезно, — это благо для того, кому оно полезно“». «Это правда».

«Не то же ли самое с тем, что прекрасно? Ибо можешь ли ты сказать, что тело или сосуд прекрасны и подходят для всего мира?» «Ни в коем случае». «Ты скажешь, значит, что это прекрасно в отношении вещи, для которой оно подходит?» «Да». «Но скажи мне, имеет ли то, что считается прекрасным для одной вещи, то же отношение к другой, как к той, для которой оно подходит?» «Нет». «Тогда „все, что имеет какое-либо применение, считается прекрасным в отношении вещи, к которой относится это применение“?» «Я так думаю».

«А что ты скажешь о мужестве? — добавил Сократ. — Является ли оно превосходной вещью?» «Очень превосходной», — ответил Евтидем. «Но веришь ли ты, что оно полезно в случаях малого значения?» «Да; но оно необходимо в великих делах». «Думаешь ли ты, что оно приносит большую пользу в опасностях, — продолжал Сократ, — не осознавать опасность, в которой мы находимся?» «Я не того мнения». «В таком случае, — сказал Сократ, — те, кто не напуган, потому что не видят опасности, ни в коей мере не доблестны». «В этом нет сомнения, — сказал Евтидем, — ибо иначе нашлись бы некоторые глупцы и даже трусы, которых пришлось бы считать храбрыми». «А кто те, кто боится того, чего не следует бояться?» «Они менее храбры, чем другие», — ответил Евтидем. «Они, следовательно, — сказал Сократ, — кто показывает себя доблестным в опасных случаях, — это те, кого ты называешь храбрыми; а те, кто ведет себя в них недостойно, — это те, кого ты называешь трусами?» «Очень верно». «Думаешь ли ты, — добавил Сократ, — что какие-либо люди доблестны в таких случаях, кроме тех, кто знает, как вести себя в них?» «Я не думаю, что есть». «А не являются ли те, кто ведет себя недостойно, теми же, кто не знает, как вести себя?» «Я верю, что они таковы». «А не ведет ли себя каждый человек так, как он верит, что должен вести себя?» «Без сомнения». «Скажем ли мы, значит, что те, кто ведет себя плохо, знают, как они должны вести себя?» «Ни в коем случае». «Они, следовательно, кто знает, как вести себя, — это те, кто ведет себя хорошо?» «Они и никто другие». «Давай заключим, значит, — сказал Сократ, — что те, кто знает, как вести себя хорошо в опасностях и трудных случаях, — это храбрые, а те, кто не знает, как это делать, — это трусы». «Это мое мнение», — сказал Евтидем.

Сократ имел обыкновение говорить, что царское правление и тираническое правление — это действительно два вида монархии, и что между ними есть такая разница: что при царском правлении подданные повинуются добровольно и что все делается согласно законам Государства; но что при тираническом правлении народ повинуется силой и что все законы сведены к единственной воле суверена.

Относительно других видов правления он говорил: что когда должности в Государстве даются добрым гражданам, этот вид Государства называется аристократией, или правлением добрых людей; когда, напротив, магистраты выбираются согласно их доходам, это называется плутократией, или правлением богатых; и когда весь народ допускается, без различия, к занятию должностей, это демократия, или народное правление.

Если кто-либо возражал против мнения Сократа по какому-либо делу, не приводя убедительного довода, его обычаем было возвращать дискурс к первому положению и начинать с него поиск истины. Например: если Сократ хвалил какого-либо конкретного человека, а кто-то из присутствующих называл другого и утверждал, что он более доблестен или более опытен в делах, он защищал свое мнение следующим образом: —

«Ты утверждаешь, — сказал бы он, — что тот, о ком ты говоришь, — лучший гражданин, чем человек, которого я хвалил. Давайте рассмотрим, в чем заключается долг доброго гражданина и какой человек наиболее почитаем в Государстве. Не признаешь ли ты, что в отношении управления государственными доходами в самом высоком почете тот, кто, занимая эту должность, сберегает Государству больше всего денег? В отношении войны — это тот, кто одерживает больше всего побед над врагами. Если нам предстоит заключить договор с другими Государствами, это тот, кто может ловко привлечь на сторону Государства тех, кто раньше противостоял его интересам. Если мы должны обратить внимание на то, что происходит в народных собраниях, это тот, кто разрушает заговоры, кто усмиряет мятежников, кто поддерживает согласие и единство среди граждан». Это будучи признанным, он применял эти общие правила к спору в вопросе и делал истину ясно видимой даже для глаз тех, кто противоречил ему. Что касается его самого, когда он брался рассуждать о чем-либо, он всегда начинал с самых общих и повсеместно принятых положений и имел обыкновение говорить, что сила аргументации заключается в этом. И, действительно, из всех людей, которых я когда-либо видел, я не знаю никого, кто мог бы так легко заставить других признать истинность того, что он хотел доказать им. И он говорил, что Гомер, говоря об Улиссе, называл его „верным или никогда не ошибающимся оратором“, потому что он имел искусство подкреплять свои аргументы принципами, которые были признаны всеми людьми.

ГЛАВА VII. МЕТОД, КОТОРЫЙ СЛЕДУЕТ СОБЛЮДАТЬ В УЧЕБЕ. — ИСКУССТВА И НАУКИ ПОЛЕЗНЫ ЛИШЬ ПОСТОЛЬКУ, ПОСКОЛЬКУ ОНИ СПОСОБСТВУЮТ ТОМУ, ЧТОБЫ СДЕЛАТЬ ЛЮДЕЙ МУДРЕЕ, ЛУЧШЕ ИЛИ СЧАСТЛИВЕЕ. — ПУСТЫЕ И БЕСПОЛЕЗНЫЕ ЗНАНИЯ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ОТВЕРГНУТЫ.

Я полагаю теперь, что то, что я сказал, было достаточным доказательством откровенности и искренности, с которыми Сократ общался со своими друзьями и доводил до них свои мнения. Остается теперь сказать что-то о крайней заботе, которую Сократ проявлял для продвижения своих друзей, и о том, как близко он принимал к сердцу, чтобы они не были невежественны ни в чем, что могло бы быть полезным для них, дабы они не нуждались в помощи других в своих собственных делах. По этой причине он применял себя к тому, чтобы исследовать, в чем каждый из них был сведущ; затем, если он считал, что в его силах научить их чему-либо, что честный и достойный человек должен знать, он учил их таким вещам с невероятной готовностью и привязанностью; если нет, он сам отводил их к учителям, которые были способны обучить их. Но он решал про себя, насколько человек, хорошо образованный в своих занятиях, должен знать все.

Так, относительно геометрии он говорил, что мы должны знать ее достаточно, чтобы нас не обманули в мере, когда мы покупаем или продаем землю, когда мы делим наследство на доли или измеряем работу работника, и что это было так легко знать, что если бы человек применил себя хоть немного к практике таких вещей, он вскоре узнал бы даже протяженность и окружность всей земли и как измерить ее; но он не одобрял, чтобы человек погружался в самую глубину этой науки и ломал себе голову над тем, не знаю какими фигурами, хотя он сам был экспертом в ней, ибо он говорил, что не видит, для чего были хороши все эти тонкости и изобретения, которые занимают всю жизнь человека и отвлекают его от других более необходимых занятий.

Точно так же он был того мнения, что человек должен уделять некоторое время астрономии, чтобы он мог знать по звездам час ночи, какой день месяца и в каком времени года мы находимся, чтобы мы могли знать, когда сменить часового ночью и когда лучше всего отправиться в море или предпринять путешествие, и, короче говоря, чтобы мы могли знать, как делать все в свое надлежащее время. Он говорил, что все это легко выучить, общаясь с моряками, или с теми, кто ходит на охоту ночью, или другими, кто профессионально знает эти вещи; но он очень отговаривал от проникновения дальше в эту науку, как, например, знать, какие планеты не находятся в одном склонении, объяснять все их различные движения, знать, как далеко они находятся от земли, за какое время они совершают свои обороты и каковы их различные влияния, ибо он считал эти науки совершенно бесполезными, не потому, что он сам был невежественен в них, а потому, что они занимают все наше время и отвлекают нас от лучших занятий. В конце концов, он не мог допустить слишком любопытного исследования чудесного мастерства Божества в устройстве Вселенной, так как это тайна, которую ум не может постичь, и потому что это не действие, угодное Богу, — пытаться обнаружить то, что Он хотел бы скрыть от нас. Он считал также, что опасно смущать ум этими возвышенными спекуляциями, как это делал Анаксагор, который претендовал на то, чтобы быть очень знающим в них, ибо, уча, что солнце — это то же самое, что огонь, он не учитывает, что огонь не ослепляет глаза, но что невозможно выдержать блеск солнца. Он не размышлял также, что солнце чернит небо, чего огонь не делает; ни, наконец, что тепло солнца необходимо земле для производства деревьев и плодов, но что тепло огня сжигает и убивает их. Когда он говорил также, что солнце — это только камень, охваченный огнем, он не учитывал, что камень не блестит в огне и не может долго оставаться в нем, не сгорая, тогда как солнце остается всегда и является неисчерпаемым источником света.

Сократ советовал также учить арифметику, но не забавлять себя тщеславными любопытствами этой науки, установив это правило во всех своих занятиях и во всех своих беседах — никогда не выходить за пределы того, что полезно.

Он призывал своих друзей заботиться о своем здоровье и с этой целью советоваться с учеными; и соблюдать, кроме того, каждому в своем частном случае, какая пища, какое питье и какое упражнение лучше всего для него, и как использовать их, чтобы сохранить себя в здоровье. Ибо когда человек таким образом изучил свою собственную конституцию, он не может иметь лучшего врача, чем он сам.

Если кто-либо желал попытаться или изучить вещи, которые были выше силы или способности человеческой природы, он советовал ему обратиться к гаданию; ибо тот, кто знает, какими средствами боги обычно выражают свою волю людям или как они обычно дают им совет и помощь, такой человек никогда не упускает возможности получить от Божества все то руководство и помощь, которые необходимы ему.

ГЛАВА VIII. ПОВЕДЕНИЕ СОКРАТА СО ВРЕМЕНИ ЕГО ОСУЖДЕНИЯ ДО ЕГО СМЕРТИ. — ЕГО ХАРАКТЕР, ПОДВЕДЕННЫЙ В НЕСКОЛЬКИХ СЛОВАХ.

В заключение: если, потому что Сократ был приговорен к смерти, кто-либо должен поверить, что он был лжецом, говоря, что у него был добрый демон, который направлял его и давал ему инструкции, что он должен или не должен делать, пусть он рассмотрит, во-первых, что он достиг такого возраста, что если бы он не умер тогда, когда умер, он не мог бы прожить намного дольше; что, умирая тогда, когда он умер, он избежал самой утомительной части жизни, в которой ум теряет много своей силы; и что в возмещение этого он открыл всему миру величие своей души, приобрел для себя бессмертную славу защитой, которую он сделал перед своими судьями, ведя себя с искренностью, мужеством и честностью, которые были действительно удивительны, и принимая свой приговор с терпением и решимостью ума, которые никогда не будут равны; ибо всеми признано, что никто никогда не переносил смерть с большей стойкостью, чем Сократ.

Он прожил тридцать дней после своего осуждения, потому что Делийские праздники пришлись на тот месяц, и закон запрещает предавать кого-либо смерти, пока освященное судно, которое посылается на остров Делос, не вернется в Афины. В течение этого времени его друзья, которые видели его постоянно, не находили в нем никаких перемен; но что он всегда сохранял то спокойствие ума и приятность характера, которые прежде заставляли весь мир восхищаться им. Теперь, конечно, никто не может умереть с большей стойкостью, чем эта; это, несомненно, самая славная смерть, которую можно вообразить; но если это самая славная, то это самая счастливая; и если это самая счастливая, то это самая угодная Божеству.

Гермоген сказал мне, что, будучи с ним немного после того, как Мелит обвинил его, он заметил, что он, казалось, уклонялся от разговора об этом деле: откуда он воспользовался случаем сказать ему, что было бы не лишним для него подумать о том, что он должен ответить в своем собственном оправдании. На что Сократ ответил: «Веришь ли ты, что я делал что-либо другое всю свою жизнь, кроме как думал об этом?» И Гермоген, спрашивая его, что он имел в виду, говоря так? Сократ сказал ему, что он сделал это всем делом своей жизни — исследовать, что справедливо и что несправедливо; что он всегда лелеял справедливость и ненавидел несправедливость, и что он не верил, что есть какой-либо лучший способ оправдать себя.

Гермоген сказал далее ему: «Разве ты не знаешь, что судьи часто приговаривали невиновных к смерти только потому, что их ответы оскорбляли их, и что, напротив, они часто оправдывали виновных?» «Я знаю это очень хорошо, — ответил Сократ, — но я уверяю тебя, что, настроившись думать, что я должен сказать своим судьям, демон, который советует мне, отговорил меня от этого». На что Гермоген, казалось, был удивлен, Сократ сказал ему: «Почему ты удивлен, что этот Бог считает лучшим для меня покинуть этот мир, чем продолжать дольше в нем? Конечно, ты не невежественен в том, что я жил так хорошо и так приятно, как любой человек, если жить хорошо — это, как я полагаю, не иметь никакой заботы, кроме как о добродетели, и если жить приятно — это находить, что мы сделали некоторый прогресс в ней. Теперь, у меня есть веская причина верить, что это мой счастливый случай, что я всегда имел твердое внимание к добродетели и делал прогресс в ней, потому что я чувствую, что мой ум в это время не подводит меня, более того, у меня есть искреннее свидетельство моей совести, что я выполнил свой долг; и в этой вере я укрепляю себя беседой, которую я имел с другими, и сравнивая себя с ними. Мои друзья тоже верили в то же самое обо мне, не потому, что они желают мне добра, ибо в этом смысле каждый друг думал бы столько же о своем друге, но потому, что они думали, что они продвигались в добродетели благодаря моей беседе.

«Если бы я должен был жить дольше, возможно, я впал бы в неудобства старости: возможно, мое зрение ослабло бы, мой слух подвел бы меня, мое суждение стало бы слабым, и у меня было бы больше хлопот учиться, больше удерживать то, что я выучил; возможно, тоже, в конце концов, я нашел бы себя неспособным делать добро, которое я делал раньше. И если, чтобы завершить мое несчастье, я не имел бы никакого чувства моей нищеты, не была бы жизнь бременем для меня? И, с другой стороны, скажем, я имел бы чувство этого, не огорчало бы это меня без меры? Как дела стоят сейчас, если я умру невиновным, позор падет на тех, кто является причиной моей смерти, поскольку всякого рода беззаконие сопровождается позором. Но кто когда-либо обвинит меня, потому что другие не признали мою невиновность, ни не сделали мне справедливости? Прошлый опыт позволяет нам видеть, что те, кто страдает от несправедливости, и те, кто совершает ее, не оставляют одинаковой репутации после своей смерти. И таким образом, если я умру по этому случаю, я более чем уверен, что потомство будет больше чтить мою память, чем память тех, кто осуждает меня; ибо будет сказано обо мне, что я никогда не делал никакого зла, никогда не давал никакого плохого совета никому; но что я трудился всю свою жизнь, чтобы побудить к добродетели тех, кто общался со мной».

Таков был ответ, который Сократ дал Гермогену и нескольким другим. Одним словом, все добрые люди, которые знали Сократа, ежедневно сожалеют о его потере до сего часа, размышляя о преимуществе и улучшении, которые они получили в его компании.

Что касается меня самого, найдя его человеком, которого я описал, то есть сказать, столь благочестивым, чтобы не делать ничего без совета Божества; столь справедливым, чтобы никогда ни в малейшей степени не обидеть ни одного человека, и сделать очень значительные услуги многим; столь целомудренным и умеренным, чтобы никогда не предпочесть восторг и удовольствие скромности и честности; столь благоразумным, чтобы никогда не ошибиться в распознавании добра и зла, и никогда не иметь нужды в совете других, чтобы сформировать правильное суждение о том или другом; более того, наиболее способным совещаться и решать во всех видах дел, наиболее способным исследовать людей, упрекать их за их пороки и побуждать их к добродетели; найдя, я говорю, все эти совершенства в Сократе, я всегда считал его самым добродетельным и самым счастливым из всех людей; и если кто-либо не моего мнения, пусть он возьмет на себя труд сравнить его с другими людьми и судить о нем впоследствии.