Электронный текст подготовлен Сюзанн Шеллл, Мартином Петтитом и группой онлайн-корректоров Проекта «Гутенберг» (http://www.pgdp.net)         ДОЛГИЙ ДЕНЬ ИСТОРИЯ ОДНОЙ НЬЮ-ЙОРКСКОЙ ТРУДЯЩЕЙСЯ ДЕВУШКИ, РАССКАЗАННАЯ ЕЮ САМОЙ     НЬЮ-ЙОРК ИЗДАТЕЛЬСТВО «СЕНЧУРИ КО.» 1905   Авторское право, 1905 г., «Сенчури Ко.» Published October, 1905   ТИПОГРАФИЯ ДЕ ВИННА   МОИМ ТРЕМ «ПОДРУГАМ» Счастливой, удачливой Минни; Бесси, сохранившейся в светлой памяти; и той другой, молчаливой фигуре в трагедии Неудачи — затерянной надолго, оступившейся Юнис, с надеждой на то, что, если она все еще жива, ее глаз случайно упадет на эту страницу и, прочитав послание этой книги, она прислушается. CONTENTS     CHAPTERPAGE I In which I Arrive in New York3 II In which I Start Out in Quest of Work16 III I Try "Light" Housekeeping in a Fourteenth-street Lodging-house27 IV Wherein Fate Brings Me Good Fortune in One Hand and Disaster in the Other44 V In which I am "Learned" by Phœbe in the Art of Box-making58 VI In which Phœbe and Mrs. Smith Hold Forth upon Music and Literature75 VII In which I Acquire a Story-book Name and Make the Acquaintance of Miss Henrietta Manners92 VIII Wherein I Walk through Dark and Devious Ways with Henrietta Manners108 IX Introducing Henrietta's "Special Gentleman-friend"123 X In which I Find Myself a Homeless Wanderer in the Night142 XI I Become an "Inmate" of a Home for Working Girls151 XII In which I Spend a Happy Four Weeks Making Artificial Flowers180 XIII Three "Lady-friends," and the Adventures that Befall Them197 XIV In which a Tragic Fate Overtakes my "Lady-friends"215 XV I Become a "Shaker" in a Steam-laundry229 XVI In which it is Proved to Me that the Darkest Hour Comes Just Before the Dawn249 Epilogue266 ДОЛГИЙ ДЕНЬ   I ГДЕ Я ПРИБЫВАЮ В НЬЮ-ЙОРК Дождь падал крупными серыми каплями на световой фонарь в крыше той маленькой комнатки, в которой я открыла глаза тем февральским утром, с которого начинается хронологическое повествование этой автобиографии. Меня разбудил звонок, и его резкие, фальшивые отголоски все еще дрожали в холодном сумраке рассвета. Лежа там, я задавалась вопросом, действительно ли я слышала звон колокольчика или мне это только приснилось. Все вокруг меня было таким чужим, до боли новым. Никогда раньше я не просыпалась в этой унылой, без окон маленькой комнатке и никогда раньше не лежала на этой узкой, неприветливой кровати. Пристально вглядываясь в залитый дождем световой фонарь, я пыталась думать, вспомнить хоть что-то из обстоятельств, которые могли бы объяснить мое появление в этой комнате и то, как я легла на эту раскладушку. Когда? И как? И почему? Как все это казалось необъяснимым в те первые одурманенные моменты после этого резкого пробуждения! А затем, по мере того как фантазии сна постепенно обретали некий смутный порядок в просыпающейся памяти, ко мне пришло туманное осознание событий предшествующих двадцати четырех часов — долгого пути и усталости от него; бесконечного фриза пролетающих пейзажей с их унылыми заснеженными просторами, размытыми черными очертаниями городков; визга паровоза, когда он мчался сквозь темноту; звона паромных колоколов и затем, наконец, медленного плавания по черной реке к гигантскому городу и внутрь него, возвышавшемуся великолепным видением на фоне лиловой ночи, ярус за ярусом и башня за башней, мириады их огней горели рядом со звездами, город, какой пророки видели в видениях, город, который мечтательное детство воображает в толпе летних облаков на закате. Внезапно из этого хаотичного воспоминания о неземных великолепиях возникло острое, щемящее воспоминание о свежей могиле на продуваемом ветрами холме в западной Пенсильвании. С не меньшей внезапностью фуга громыхающих паровозов, пронзительных свистков и печальных, сладких перезвонов паромных колоколов слилась в звенящую музыку устрашающей монодии: «РАБОТАЙ ИЛИ УМИРАЙ С ГОЛОДУ, РАБОТАЙ ИЛИ УМИРАЙ С ГОЛОДУ!» И тогда я вспомнила! Неквалифицированная, одинокая, почти без гроша в кармане восемнадцатилетняя девушка, совершенно одна на белом свете, я была чужой в незнакомом городе, который еще даже не видела при дневном свету. Я была беспризорницей и бродяжкой в могучем городе Нью-Йорке. Сюда я приехала жить и трудиться — из мирной монотонности провинциального городка в бурю и натиск широкого, широкого рабочего мира. Теперь уже окончательно проснувшись, я соскочила с кровати на холодную клеенку и чиркнула спичкой о кучу бумаги и лучины в маленькой печурке. Посреди пола под световым фонарем образовалась лужица воды, и капающая сверху капель задела рукав моей блузки и пропитала подошвы моей единственной пары туфель. Я оделась так быстро, как только позволяли холод и мокрая одежда. На умывальнике я обнаружила маленький жестяной кувшин и в пару к нему маленький жестяной таз и осторожно поплескалась в холодной, несвежей воде. Еще один резкий звонок, и я спустилась по темной лестнице в подвал к завтраку, гадая, удастся ли мне узнать мисс Джемисон; ведь я лишь мельком видела свою новую хозяйку пансиона по прибытии в предыдущую полночь. Завернутая в выцветшее кимоно из французской фланели, с лицом, измазанным колькремом, с волосами, закрученными на бигуди-«папильотки», она встретила меня и обсудила условия на лестничной площадке перед дверью своей спальни, пока горничная провожала меня наверх. Сделав поправку на уничтожающие молодость и красоту эффекты кимоно, бигуди и колькрема и подставив вместо них соответственно аккуратный корсет, взбитый помпадур и напудренное лицо, я примерно знала, чего ожидать от мисс Джемисон при дневном свете. Низкорослая, пухлая блондинка лет сорока с небольшим, предсказала я себе. Секретарь Женской христианской ассоциации, куда я написала за несколько недель до этого за информацией о респектабельных и дешевых пансионах, ответила мне, прислав несколько имен и адресов, среди которых был адрес мисс Эльмиры Джемисон, «дамы с очень высокими христианскими идеалами». Мисс Джемисон не обманула моих ожиданий. Она идеально оправдала все мои заранее сложившиеся представления о том, как она будет выглядеть в подобающем наряде. Заметив меня в тот самый момент, когда я переступила порог двери столовой, она тут же налетела на меня и потащила к месту, где девочка в грязном белом фартуке начала выгружать с подноса звякающую посуду прямо у меня под носом, в то время как другая служанка швырнула мне на тарелку влажную теплую салфетку. Мой завтрак состоял из разнородных маленьких порций всякой всячины в коллекции тарелок, и ела я это без особого аппетита. В двух больших комнатах, занимавших, казалось, весь цокольный этаж, завтракало несколько десятков человек. Они ели за маленькими столиками, поставленными донельзя близко друг к другу. Постепенно мои общие наблюдения сузились до людей за моим собственным столом. Я заметила сидевшего напротив молодого человека в очках и с тщательно расчесанной бородой; пожилую даму с бельмом на левом глазу, сидевшую в дальнем конце стола; маленькую, суетливую, глуповатую на вид и очень некрасивую женщину, сидевшую рядом с бородатым молодым человеком; и молодую девушку с танцующими, озорными черными глазами, сидевшую со мной по соседству. Бородатый молодой человек говорил без умолку, и, судя по кудахтающему смеху суетливой женщины и предельно заинтересованному выражению лица дамы с бельмом, тема была захватывающей. Постепенно я обнаружила, что предметом обсуждения была не кто иной, как наша общая хозяйка пансиона, и постепенно я также поймала себя на том, что слушаю историю карьеры мисс Эльмиры Джемисон в качестве поставщицы крова и стола для малоимущих и бездомных смертных. Пять лет назад мисс Джемисон приехала в этот потрепанный, хотя и весьма респектабельный район и открыла небольшой пансион на соседней улице. Она прибыла из какого-то провинциального городка в штате, а ее комодов и кроватей едва хватило на то, чтобы обставить маленький старомодный дом, который она сняла на несколько лет. Мисс Джемисон была гением — гением того типа, который свойственен нашей эпохе. Она не была «неряхой», какой казалась. Это эпитет не мой, а того молодого человека, которому я обязана этой информацией. О нет; мисс Джемисон была кем угодно, только не «неряхой», в чем вскоре убеждался каждый, кому доводилось иметь с ней дело хоть сколько-нибудь долго. Проницательная, требовательная, до гроша считающая пенни и доллары деловая женщина скрывалась под маской ее добродушного лица и вида материнской заботы. Мисс Джемисон с самого начала своей карьеры озарило назвать свой небольшой «мошеннический» пансион в честь основателя особого вероучения, исповедуемого прихожанами соседней церкви. В результате «Калвин» немедленно заполнился бездомными пресвитерианами или бездомными друзьями и знакомыми пресвитериан. Они не только заполнили ее дом, но и хлынули через край, и для того чтобы разместить излишки, мисс Джемисон сняла соседний дом. Мисс Джемисон теперь была успешной хозяйкой пансиона в масштабах, достаточных для того, чтобы удовлетворить стремления менее смышленой женщины. Но она жаждала кормить и селить представителей других деноминаций. Из предложенного ассортимента она выбрала следующими методистов и вскоре запустила несколько процветающих домов под благочестивым названием «Уэсли», каковое имя, увековеченное крупными черными буквами на медной вывеске, вскоре превратилось в подлинный магнит для ищущих пансиона методистов. Третьим и последним предприятием энергичной дамы и тем самым, которое должно было принести ей наибольший процент дохода, стало создание заведения, обитательницей которого я так недавно стала. Из всех трех пансионов мисс Джемисон этот был самым большим и притом самым дешевым и демократичным: по каковой характеристике он лишь разделял природу той конкретной разновидности церковной публики, которую он стремился привлечь, а именно гетеродоксального элемента, собиравшегося в огромных количествах в церкви Олл-Пиплс. Здание Олл-Пиплс представляло собой большое некрасивое кирпичное сооружение. Изначально оно было спроектировано под роллердром. Олл-Пиплс, как церковь называли вроде как в разговорной речи, была одним из самых популярных мест отправления культа в городе. Каждое воскресенье, как на утренних, так и на вечерних богослужениях, большой каток был забит до отказа людьми, которых привлекала хорошая музыка не меньше, чем популярные проповеди весьма популярного духовного лица. Значительный процент этой огромной паствы пополнялся за счет транзитного элемента населения, обитающего в съемных комнатах и пансионах. Благодаря своей демократичности и отсутствию всяких церемоний это была церковь, которая привлекала в особенности тех, кто не имел ни связей, ни привязанностей. В это святилище одинокий молодой человек (или девушка) церковного склада почти наверняка забредал рано или поздно, если его испытательный срок чужака приходился на эту часть города. Хитроумная мисс Джемисон повесила табличку с надписью «Олл-Пиплс» на каждую из дверей шести домов напротив церкви, которые она приобретала один за другим по мере роста своего бизнеса. Бездомные и одинокие люди, приходившие в Олл-Пиплс за духовным подкреплением или чтобы утолить любопытство, оставались, чтобы стать клиентами «специального воскресного» комплексного обеда мисс Джемисон за тридцать пять центов, подававшегося в подвале одного из домов; либо покупали талон на питание за четыре доллара, который давал им право на двадцать один обед, подаваемый в подвале другого дома; либо за сумму в пять долларов и выше обеспечивали себе привилегию недельного проживания и трехразового питания, подаваемого в подвале еще одного из домов. Такова история мисс Джемисон, подробно рассказанная за завтраком тем воскресным утром. Поздно во второй половине дня я вышла на прогулку и бродила кругом, тоскуя по дому и чувствуя себя одинокой. Когда я вернулась, обед уже закончился, и столовая была почти пуста — лишь немногие оставались, чтобы посплетничать за десертом и кофе. За моим столом ушли все, кроме молодой девушки с темными глазами, в которой я интуитивно почувствовала очень милую и приятную особу. Когда я приблизилась к столу, она подняла глаза от книги, которую читала, и отвесила мне робкий легкий поклон, а увидев, что я с таким удовольствием отвечаю на него, тут же дружелюбно улыбнулась. Судя по тому мелькнувшему впечатлению, которое я получила от нее во время утренней трапезы, она показалась мне очень симпатичной в элегантной, туго накрахмаленной блузке в мужском стиле. В тот вечер она выглядела еще привлекательнее в облегающем шерстяном платье темно-винного цвета. Я также заметила, когда садилась рядом с ней, что она была необычайно крупной женщиной. — Ну как тебе пансион к этому часу? — спросила она с обнадеживающей улыбкой, на которую я ответила столь одобрительно, сколь позволяли воспоминания об унылой комнате на верхнем этаже и присутствие неаппетитного обеда, расставленного передо мной. — Ну, я думаю, что это просто отстой, если извините за мой французский, — рассмеялась мисс Плимптон, отрезая ножом квадратик масла с общей тарелки и передавая его мне. — И я полагаю, ты думаешь так же, только ты слишком вежлива, чтобы разносить жратву в пух и прах, как это делаем все мы. Но со временем ты привыкнешь. Я была точно такой же, когда впервые начала жить по пансионах, но теперь я с этим мужественно покончила. — Я сама здесь чуть больше недели, — продолжила она в своей откровенной и располагающей манере. — Я видела тебя сегодня утром и сразу поняла, что ты чувствуешь. Я думала, что умру от тоски по дому, когда приехала. Ни единая душа не заговорила со мной за четыре дня. Не то чтобы кто-то особенно хотел заводить знакомство с этим стадом, просто я из тех людей, которым обязательно нужно с кем-то перекинуться словечком. Так что сегодня утром я сказала себе, увидев тебя, что наберусь смелости, подойду и заговорю с тобой, даже если ты меня отшьешь. И именно поэтому я подождала тебя сегодня вечером. Я ответила, что рада ее неформальности; отсутствие формальностей было тем значением, которое я истолковала из ее сленга, гораздо более современного и энергичного, чем тот, к которому я привыкла в речи маленькой деревушки. Пока я ела, мы разговаривали. Мы немного поговорили о самых разных вещах, которые нас совершенно не интересовали, и очень много — о самих себе и превратностях судьбы, сведших наши жизни вместе и пересекших их таким образом за ужином у мисс Джемисон, — о темах, в которые мы погружались со всем пылом и счастливым эгоизмом юности. В этом эгоизме я преобладала в большей степени, возможно, из-за моего меньшего на три-четыре года жизненного опыта. Прежде чем мы встали из-за стола, я рассказала мисс Плимптон историю своей жизни такой, какой она прожита до сих пор. Из ее собственной истории я знала лишь то, что она была родом с Запада, что некоторое время работала в Чикаго и приехала в Нью-Йорк с миссией, подобной моей собственной, — искать работу. Мы вместе отправились в ее комнату, которая была такой же маленькой и обшарпанной, как моя собственная, и несколько минут спустя мы сидели вокруг маленькой печки «Дженни Линд», прислушиваясь к приятному потрескиванию свежеразведенного огня. Обе помолчали несколько минут. Затем заговорила моя новая подруга. — На что это тебе напоминает? — медленно спросила она. — Ты имеешь в виду потрескивание лучины и щелканье угля, когда пламя начинает его лизать? — спросила я. — У-м-м, да; потрескивание дерева и щелканье угля, — мечтательным тоном произнесла девушка. — Дом! — воскликнула я быстрее молнии. — Это заставляет меня думать о доме — о том доме, который у меня был, — и у меня затуманились глаза. — Тоже мне! Дом! — мягко ответила она. — Забавно, правда, что у нас так много совершенно одинаковых мыслей? Но я полагаю, это потому, что мы обе выросли в деревне. — В деревне! — удивленно воскликнула я. — А я думала, ты из Чикаго. — О нет; я из деревни. Я не уезжала в Чикаго, пока мне не исполнилось двадцать. Я всю жизнь прожила на ферме в Айове, пока не отправилась искать работу в Чикаго после того, как умер отец и я осталась совсем одна на свете. Мы жили в самой дикой части штата — в той части, которую называют «Большим Лесом». О, я все знаю о жизни на фронтире. И нет почти никакого вида «выживания в диких условиях», которого я бы не испытала. Я к этому рождена. Она засмеялась, открывая дверцу печки, так как колено трубы уже раскалилось докрасна и угрожало пожаром тонкой дощатой перегородке позади, отделявшей маленькую комнату от комнаты следующего постояльца. Громкий стук в дощатую перегородку испугал нас. Мы прислушались на несколько мгновений — сначала с тревогой, — а затем поняли, что шум был лишь протестом сонливого постояльца. Вскоре, по мере того как мы продолжали разговаривать, удары каблуком по стене стали настойчивее. Мы услышали, как открываются двери в коридоре, и высокий хриплый голос призвал к тишине далеко не вежливыми фразами. Поэтому я прошептала «Спокойной ночи» и на цыпочках направилась к собственной двери. Так началось мое знакомство с Минни Плимптон — знакомство, которое, переросшее позже в теплую дружбу, должно было оказать неизмеримое влияние на мою жизнь. II ГДЕ Я ОТПРАВЛЯЮСЬ НА ПОИСКИ РАБОТЫ Когда я проснулась на следующее утро, то обнаружила, что тяжесть тоски по дому давит мне на сердце — тоски по чему-то, что, увы, существовало уже только в памяти. Затем я вспомнила о девушке этажом ниже и вскоре уже одевалась с легким сердцем, спеша поскорее спуститься к завтраку. Я была несколько разочарована, обнаружив, что она уже позавтракала и ушла. Я вышла на крыльцо, окликнула разносчика газет и вернулась в свою спальню под световым фонарем. С надеждой, рожденной юностью и неопытностью, я теперь систематически обратилась к разделу «Требуется помощь — Женщины». Признаюсь, поначалу я была амбициозна заниматься лишь тем, что предпочитала считать «благопристойной» работой. Я проработала одну зиму учительницей в деревенской школе у себя дома, и моя гордость и ум естественно подталкивали меня к желанию делать что-то, в чем я могла бы задействовать свою голову, свой язык, свою сообразительность — словом, что угодно, только не руки. Объявления, на которые я отвечала, сулили занятие благородного или полублагородного характера: компаньонки для дам; молодые девушки для чтения вслух слепым джентльменам и инвалидам; ассистентки в кабинетах врачей и дантистов, а также для приемных в фотоателье. Все они просили отвечать «собственным почерком, только по почте». Я ответила на десятки подобных писем без всякого успеха. Существовал также другой вид иллюзорных объявлений, на которые я отвечала в щедрых количествах по наивности этих ранних дней. Это были те обманчиво сформулированные запросы в адрес «бойких, умных дам — без хождения по домам». И не менее щедрыми были результаты, которые я получала. Они сыпались лавиной с каждой почтой от контор патентных лекарств, издателей подписных книг, производителей новинок — все в поисках агентов по разноске для торговли их хламом. Я могла бы сберечь много излишних усилий и сохранить множество почтовых марок, если бы мне посчастливилось заручиться советом мисс Плимптон на протяжении этой первой недели. Но мисс Плимптон уехала на несколько дней. Я не видела ее с тех пор, как мы расстались в воскресенье вечером; однако в понедельник вечером, когда я пришла в столовую, я обнаружила торопливую записку о том, что она уехала из города по поводу работы и увидится со мной позже. Вот и все. Я обнаруживала, что скучаю по ней все сильнее по мере того, как тянулась неделя. Между тем, однако, я не позволяла сентиментальности прерванного знакомства мешать моим поискам работы и не сидела сложа руки в пансионе мисс Джемисон в ожидании ответов. У меня в кармане было всего несколько долларов, и по ту сторону этих нескольких долларов я видела голод, глядящий мне прямо в лицо, если я не найду работу в самое ближайшее время. Я планировала свои поиски работы так же систематически, как могла бы проводить генеральную уборку. Как только ежедневный улов «вакансий» просеивался и определенная квота рассылалась письменно, я отправлялась делать личные заявления тем, кто в этом нуждался. Это оказалось еще более удручающим занятием, чем эпистолярный процесс, поскольку стоял жуткий холод, а улицы были заполнены слякотью и снегом. Расстояния были бесконечными, и с каждым днем мои небольшие сбережения таяли с пугающей быстротой на бесчисленные поездки в транспорте и частые чашки кофе в придорожных закусочных. Я проехала мили и мили территории — на трамвае, на поезде надземки и пароме — в Бруклин, в Гарлем, в Джерси-Сити и Ньюарк, только чтобы добраться до места промерзшей и голодной и быть допрошенной потрепанным мужчиной с патентным приспособлением для подъема печных крышек, ремешком для блузки, приспособлением для поддержания дамского шлейфа или новой шваброй — чем угодно, всем подряд, что настойчивый агент может продать расточительной жене американского работяги. К концу недели я была вынуждена искать другой пансион, а также продолжать поиски работы. Моя маленькая спальня под световым фонарем и трехразовое питание далеко не изобильной и отвратительно приготовленной пищей требовали внесения пяти долларов в неделю вперед. Имея в кошельке всего несколько долларов и перспективу работы все еще далеко впереди, ничто на свете не казалось мне столь же желательным, как возможность провести оставшиеся дни в доме мисс Джемисон и завтракать до бесконечности в ее темной подвальной столовой. Снова настало воскресное утро. Я пробыла в городе неделю и, казалось, была ни на шаг ближе к тому, чтобы заработать на жизнь, чем в день, когда я отправилась в путь. Я приобрела небольшой опыт, но он стоил почти пяти драгоценных долларов, истраченных на проезд в общественном транспорте и почтовые марки; миль и миль ходьбы по грязным, слякотным улицам; и принесения в жертву моего дневного обеда, который мне могли бы завернуть с собой в пансионе без дополнительной платы, но который моя глупая тщеславность не позволяла мне носить под мышкой. Снова воскресное утро, и все еще нет мисс Плимптон. Когда я добралась до столовой, она была предметом обсуждения. Дама с бельмом и ее подруга рассуждали о том, как хорошо она всегда одевается, и одна из них удивлялась, как ей удается это делать, раз у нее нет видимых источников дохода. Доктор Перкинс, казалось, не разделял поворота, который принял разговор, и внезапно полностью устранился из него. Но сплетницы продолжали кудахтать, пока их не остановило резкое восклицание с другого конца стола. — Прошу прощения, — сухо вмешался доктор, — но я буду вынужден попросить вас сменить тему. Вы говорите о молодой леди, о которой не знаете абсолютно ничего! Сплетницы молча закончили завтрак и вскоре шаркая удалились в спальных туфлях. — Старые кашелки! — энергично произнес доктор. — Жизнь в пансионе плодит их. Пансион — не место ни для кого. Он извращает все естественные инстинкты — умственные, моральные и физические. Вы вряд ли поверите, но я так долго живу в пансионах, что больше не могу переваривать по-настоящему здоровую пищу. Когда мы наконец встали, собираясь уходить, он протянул мне карточку, на которой я позже прочла эту поразительную надпись крупным черным шрифтом: «Безболезненный Перкинс»; а ниже, более мелким шрифтом, информацию о том, что удаление или пломбирование моляров, коронки и мостовидные протезы либо установка искусственных зубов будут выполнены Безболезненным Перкинсом «Особенно Приятным Способом», и что он «Предрасположен к Популярным Центам». Не имея книг для чтения, рекламных объявлений для ответа и подруги для сплетен, день тянулся передо мной унылой, тоскливой пустыней, когда я случайно вспомнила о церкви через дорогу, кое-что из истории которой я слышала от Безболезненного Перкинса. И я присоединилась к толпе незнакомцев, вливавшихся в двери «Олл-Пиплс» под музыку сладкозвучного колокола. Я пришла рано, но зрительный зал был забит до отказа, и меня провели к походному стулу в проходе. Толпа не напоминала фешенебельный Нью-Йорк, хотя там присутствовало много красивых, ухоженных мужчин и женщин. Но почти каждый был аккуратно и прилично, если не хорошо одет. Многие лица выглядели такими же грустными и одинокими, как и я чувствовала себя. Они казались чужаками — бездомными странниками, пришедшими сюда в церковь не столько ради богослужения, сколько для того, чтобы соприкоснуться с человеческими существами. Я была слишком усталой, слишком разочарованной, чтобы даже слушать то, что говорил проповедник с искренним голосом. Две девушки, сидевшие прямо передо мной, внимательно слушали, передавая друг другу маленький пакетик мятных леденцов, и я завидовала их дружбе, о которой свидетельствовал этот украдкой передаваемый пакетик леденцов. Если бы у меня были хоть какие-то перспективы получить работу на следующей неделе, я бы тоже могла послушать проповедника. В текущих же условиях мой слух был настроен лишь на устрашающий рефрен, преследовавший меня всю неделю: «Работа или умирай с голоду, работа или умирай с голоду!» Через некоторое время я попыталась взять себя в руки и вникнуть в проповедь, которая заставляла огромную паству затаить дыхание. Она была о Добром Самаритянине. Я услышала несколько предложений. Затем голос проповедника снова затерялся в этом настойчивом рефрене. Обед в полдень и ужин вечером в темном доме через дорогу, а моей подруги все не было. Сплетницы были заняты как никогда, поскольку Безболезненного Перкинса не было. В понедельник утром я пешком направилась на восток, через Юнион-сквер. Снег шел всю ночь и продолжал сыпаться большими цветистыми хлопьями. Деревья под своими мягкими, пушистыми тяжестями выглядели точь-в-точь как те, что растут только в детской книжке с картинками. Решетчатые скамейки были покрыты мягкими белыми одеяниями, еще не тронутыми, поскольку завсегдатаи лавочных ночлежек не выходили так рано утром. Я встала необычайно рано, отправляясь на двойные поиски. Первый пункт моего списка — «Пансион и комната, хороший район, $3.00» — привел меня к югу через Четырнадцатую улицу, забитую и перегруженную утренним трафиком. Тротуары были заполнены спешащими толпами — фабричными рабочими, фабричными девчонками, механиками, авангардом великой рабочей армии. Я разыскивала жилище миссис Макгиннисс на улице, которая мало заботится о формальности номеров. Беседа с водителем молочного фургона принесла удручающую новость о том, что я могу отыскать его где-то между Первой и Второй авеню, и я поспешила дальше по улице, которая уходила вдаль и опускалась под фермами надземной железной дороги. Линия крылец по обе стороны представляла собой бесконечную перспективу мелких, убогих лавочек, мясных магазинов и питейных заведений. Зажатый между фабрикой бумажных коробок и кузнечной мастерской, я обнаружила номер миссис Макгиннисс. Это был пятиэтажный краснокирпичный арендный дом, точно такой же, как все остальные, возвышающиеся над крыльцами этой нищенской улицы. Засаленный клочок бумаги, наклеенный под кнопкой, сообщал возможным посетителям, что миссис Макгиннисс живет на пятом этаже, что ее звонок не работает и что следует «нажимать на кнопку Гуггенхеймов». Гуггенхеймы отозвались щелчком сверху. Я поднялась по пролету темной лестницы, на вершине которого выстроилась засада из многочисленных маленьких Гуггенхеймов, высыпавших наружу в нижних кальсонах и юбках. Их мать в бигуди дала четкие указания для моего продвижения наверх. — Здесь живет миссис Макгиннисс? — поинтересовалась я у отечной неряхи, открывшей на мой стук. — Я это она. Манера миссис Макгиннисс была агрессивной. Сознавая свои голые, намокшие руки и капающий ситцевый фартук, она, очевидно, вообразила, что перепутала меня с прачкой вместо хозяйки ее собственного дома, и продемонстрировала свое возмущение ледяной сдержанностью. — Я пансионов не держу и всякую дрянь, что ни попадя шляется, тоже не подбираю. Я согласилась, что это прекрасные качества для хозяйки пансиона, после чего, несколько смягчившись, она провела меня через пропахший паром коридор в душную спальню. В ней было одно окно, выходящее в световой колодец, заполненный веревками с полощущимся бельем и паутиной пожарных лестниц. Решетчатая кровать, комод, умывальник с кувшином без носка и усеянный пятнами брюссельский ковер завершали обстановку, и от всего этого исходили старые запахи вареной капусты и мыльной пены. — Есть одна вещь, однако, которую я терпеть не могу, и это сигареты. Я уже приняла последнюю девицу в свой дом, которая курит сигареты, какую собираюсь терпеть. Поглядите на этот прекрасный ковер! Поглядите на него! Весь прожжен дырами там, где эта шлюха разбрасывала спички. Я поспешила уйти, вежливо пообещав обдумать условия миссис Макгиннисс. Жилище миссис Каннингем находилось всего в нескольких кварталах отсюда. Миссис Каннингем жила не в квартире, а в относительной респектабельности «комнат наверху» над кричащим похоронным бюро. Она оказалась ирландкой с пахнущим джином дыханием. Ее глаза были голубыми и подслеповатыми и дружелюбно глядели сквозь массивные очки в большой оправе со следами сильного ремонта, в которых одно из стеклышек полностью отсутствовало. Она была обходительной и отвечала на мои вопросы с почти сентиментальной нежностью, называя меня «дорогушей» на протяжении всей беседы. Ее маленькая гостиная была увешана репродукциями хромолитографий великих религиозных полотен, а спертый воздух благоухал тяжелым ароматом лилий и залежавшихся тубероз. Заметив необычное изобилие цветов, добрая дама пояснила, что похоронный агент внизу имеет привычку выказывать свое почтение ежедневным подношением таких погребальных украшений, которые уже отслужили свою службу. Условия миссис Каннингем по четыре доллара в неделю были мне не по карману, однако, поскольку она была готова болтать целый день, мой выход удался с трудом. Остаток этого дня и большую часть последующих дней я провела в беседах со всевозможными хозяйками пансионов, большинство из которых, подобно звонку миссис Макгиннисс, были не в порядке физически или ментально. Доведенная до отчаяния, к субботе я решила положиться на слепой случай с консьержкой пансиона на Четырнадцатой улице. У нее было волчье пало, и все, что я смогла разобрать в ее исковерканной речи, это то, что комната будет стоить один доллар в неделю с предоставлением привилегий «светлой кухоньки». Мне приходилось либо платить миссис Джемисон еще пять долларов на следующее утро, либо рисковать здесь. Я пошла на риск, заплатила необходимый один доллар более или менее невнятно говорившей женщине и вернулась к миссис Джемисон, чтобы забрать вещи и съесть один обед, который мне все еще причитался, — не забыв оставить короткую записку для все еще отсутствующей Минни Плимптон с указанием моего нового адреса. III Я ПРОБУЮ «СВЕТЛОЕ» ВЕДЕНИЕ ХОЗЯЙСТВА В СЪЕМНОЙ КВАРТИРЕ НА ЧЕТЫРНАДЦАТОЙ УЛИЦЕ Время отхода ко сну застало меня полностью обосновавшейся в новом жилье, в весьма оптимистичном настроении, когда я приблизилась к самой устрашающей и удивительно искалеченной маленькой кухонной плите, какая только согревала сердце одинокой хозяйки, ведущей «светлое» хозяйство на Четырнадцатой улице. В ее раскаленно-красном сиянии и с вдохновляющим примером мужества и стойкости, который она демонстрировала, разве могла я чувствовать себя иначе чем оптимистично? Это была такая крошечная малютка-плита, и казалось, на ее долю выпало столько несчастий и невезения! В ней было что-то причудливое, почти трогательно человеческое. Это происходило, как мне с удовольствием казалось, из-за перенесенных ею страданий. Ее тельце потрескалось, искривилось и проедено ржавчиной, слюдяные окошки в дверце давным-давно выбиты безжалостной кочергой, сама дверца держалась на сломанной петле с помощью скрученного гвоздя — храбрая, яркая, веселая крошечная калека-плита, стоявшая на коротких деревянных ножках. Я сделала интересное открытие: это была плита женского рода; «Крошка Лотти» — это имя я по буквам прочла по сломанным буквам, которые она носила на своем пылающем сердце. И сразу же Крошка Лотти стала еще более человечной — бедная Крошка Лотти, единственный одинокий яркий и жизнерадостный предмет в этих четырех затянутых дымом стенах, которые я выбрала своим домом. Дом! Слёзы выступили при одном лишь воспоминании об этом слове. Мерцавший сквозь сломанную дверцу свет очага являл ироничный контраст между домом нынешним и тем, который был когда-то и на который я оглядывалась с такими любящими мыслями той ночью. Узкая деревянная кровать, такая же потрепанная и изувеченная, как Крошка Лотти, но без присущих последней ноток сочувствия и товарищества; дрожащий кухонный стол; длинный ящик, поставленный вертикально и занавешенный кусочком выцветшего ситца; единственный стул с починенной ножкой — эти грубые удобства исчерпывали весь мой список хозяйственного имущества, не забывая, конечно, таз для посуды, огарок метлы и угольное ведро вместе со скудным ассортиментом толстой посуды со сколами, а также кастрюль и сковородок на полке за ситцевой занавеской. Там не было комода, лишь волнистый кусок зеркала над раковиной в углу. Мой гардероб был развешан вдоль ряда гвоздей за дверью: скромный набор юбок и блузок, зимнее пальто и фетровая матросская шляпа. Под ними, под прямым углом к углу, стоял маленький старомодный сундук с выпуклой крышкой, который предосторожность подсказала мне притащить к самой двери. Это был сундук моей матери, и это было его первое путешествие с тех пор, как он возил ее свадебные наряды туда и обратно на Филадельфийскую выставку. В тихие, не отмеченные событиями годы, последовавшие за тем, он покоился на простом, вместительном старом чердаке, нетронутый, за исключением ежегодной весенней уборки или когда мы, дети, играли в «Ветку омелы» и прятали в нем скелет, доставшийся нам в наследство как реликвия студенческих лет нашего дедушки. Какая перемена для маленького старого сундука и какая перемена для меня произошла за последние двенадцать месяцев! После того как дверь была дополнительно забаррикадирована нагромождением стула поверх сундука и угольного ведра поверх стула, я задула источающую зловоние лампу и со страхом и трепетом забралась в крайне неприветливую на вид кровать. Она приняла мой легкий вес со стоном и уныло скрипела при каждом моем движении. Через тонкий матрас я чувствовала рейки, казавшиеся жесткими полосами боли на моем уставшем теле. С того места, где я лежала, я могла смотреть прямо в сердце Крошки Лотти, представлявшее теперь ровную, тлеющую массу углей. Крошка Лотти располагала к воспоминаниям. Как же все отличалось в реальности от того, каким я это себе представляла! В книгах историй это всегда так манит — этот приезд в большой город за поисками своего счастья. Год назад я преподавала в маленькой школе среди холмов Пенсильвании, и сейчас я очень ярко вспомнила, как любила в такие же холодные зимние ночи, когда ветер свистел в каждую замочную скважину фермерского дома, где я снимала комнату на время учебного года, придвигать свое кресло-качалку в угол у камина и читать журнальные рассказы о девочках, живших в комнатах на чердаках почти ни за грош в неделю; и какое прекрасное время они проводили, или казалось, что проводили, не будучи совершенно уверены, откуда возьмется следующий прием пищи и возьмется ли он вообще.   Меня разбудило бренчание посуды, грохот кастрюль и сковородок и прогорклый запах жареного бекона, свидетельствовавшие о том, что в соседней со мной комнате кто-то затеял завтрак. Я шагнула через голый холодный пол к окну и, свернув обвисшую черную муслиновую занавеску, выглянула на мир. Суровым и неприглядным было зрелище, открывавшееся сквозь просветы спиральной пожарной лестницы, — узкая перспектива с протянутыми веревками для белья и подпертая со всех сторон задними стенами высоких, тощих, шатающихся арендных домов, грязные окна которых были заполнены растрепанными головами женщин и детей. Внизу происходило что-то интересное, ибо через секунду каждое окно распахнулось, и с десяток голов высунулось далеко наружу. Я последовала их примеру. Во дворе внизу, полном слякоти и грязи, две неряшливые женщины упражнялись в площадном сквернословии, которое вскоре переросло в драку. Соседнее со мной окно быстро поднялось, и я отпрянула назад, чтобы не попасть в категорию зевак, наблюдающих за этой позорной сценой, — но было слишком поздно. — Чего шумим? — дружелюбно и запанибрата спросил голос. Это была та самая девушка, которая жарила бекон, и в руке у нее все еще был сальный нож. Я ответила, что не знаю. Она была очень молода, едва ли старше шести лет. У нее было грубое, наглое, глуповатое лицо, увенчанное тяжелым черным начесом-помпадуром, который полностью скрывал любой лоб, коим она могла бы обладать. Она была решительно дурной с виду девицей; но молодой парень в одних рубашечных рукавах, высунувший сейчас свою голову из окна рядом с ее, был бесконечно хуже. У него было слабое лицо, покрытое прыщами, а переносица была сломана; но, несмотря на эти явные дефекты лица и вопреки убожеству его окружения, высокий воротник и красный галстук придавали ему безошибочный вид дешевого франта. Я снова дала вежливую отговорку на пустячный вопрос девушки, и в тот момент ее спутник, заглянув поверх ее растрепанного помпадура, уставился на меня с наглым панибратством. Я быстро дернула голову назад и, захлопнув окно, переключила внимание на Крошку Лотти. Вскоре мой чайник весело запел. Я уже собиралась сесть за первую трапезу в своем новом жилье, как в дверь раздался вкрадчивый тук-тук. Я открыла ее и обнаружила того самого неприглядного молодого парня, лениво прислонившегося к косяку двери, с сигаретой в зубах. — Чего вам нужно? — спросила я самым беспристрастным тоном. Он выпустил немного дыма мне в лицо, затем вытащил сигарету изо рта и посмотрел на меня, очевидно в растерянности ответа. — Девчонка там хочет знать, не одолжишь ли ты ей одну из своих тарелок, — ответил он наконец. — Мне жаль, — произнесла я с леденящей вежливостью, — мне очень жаль, но у меня всего одна тарелка, и она самой мне понадобится, — и я закрыла дверь. После завтрака я поднялась на Первую авеню, чтобы закупить провизию на день: буханку хлеба, кварту картофеля, четверть фунта масла и молока на два цента. Никогда в жизни я раньше ничего не покупала в день субботний и никогда прежде не видела открытого для торговли в этот день заведения. Мои родные не были строгими религиозными людьми, и теоретически я не думала, что делаю что-то греховное; тем не менее, делая заказ бакалейщику, я чувствовала себя так, будто нарушаю все священные традиции происхождения и воспитания. После этого я старалась делать все необходимые покупки накануне, а если мне что-то требовалось в воскресенье, то я заставляла себя обходиться без этого. Возвращаясь с моей нечестивой провизией, зажатой под мышкой, и синим кувшином со сломанным носом, ловко спрятанным под защитной пелериной, я совершила первую дневную опись того квартала Четырнадцатой улицы, где жила. На каждом углу красовалось кричащее питейное заведение, увенчанное отелем по закону Рейнса. Когда-то это место, казалось, было обителью мощи и богатства, ибо хотя оба конца квартала поддерживались коммерческими зданиями, весь центр представлял собой сплошной фасад из бурого песчаника, прерываемый временами длинными лестницами, ведущими к красивым, хотя и давно заброшенным дверям из черного дерева. Цокольные этажи были отданы под торговлю. На лестнице я снова столкнулась лицом к лицу с моим зловещим молодым человеком. Я смотрела прямо перед собой, чтобы избежать его глаз. Но обнаружила путь заблокированным, так как он раскинул руки от перил до стены. — В чем твоя проблема? — заискивающе начал он. — Слышишь, я свожу тебя в театр, если хочешь пойти. Что скажешь насчет «Веселых вдовушек» завтра вечером? Основательно испугавшись, я отреагировала на необоснованное приглашение отступлением на две ступени вниз по лестнице, после чего молодой хулиган спрыгнул вниз и схватил руку, в которой я держала свои свертки. Не знаю, что придало мне сил для столь героической защиты, но в мгновение ока он растянулся на лестнице, сопровождаемый летящими остатками молочного кувшина хозяйки. Затем я взбежала по оставшимся двум пролетам так быстро, как только могли нести мои ноги, и оказалась в эпицентре перепалки между невнятно говорящей хозяйкой и моей соседкой-девушкой. Проходя мимо, я смогла разобрать достаточно из перебранки, чтобы понять: последней приказано выметаться из дома. Когда тишина восстановилась, в мою дверь постучали. Я потребовала назвать имя гостя как можно более храбрым голосом. — Миссис Прингл, — отозвался разбитый голос хозяйки. Открыв дверь, я увидела, что она хочет со мной поговорить. Я также заметила то, чего не заметила во время нашей поспешной беседы накануне вечером: она превосходила большинство женщин своего круга. Накануне вечером она была грязной и неопрятной после долгой недельной работы по уборке, чистке и переноске угля, но сегодня в своем чистом халате и с гладкими седыми волосами от ее сухощавой, согбенной фигуры исходил трогательный воскресный дух чистоты. Почему-то мне показалось, что она не будет сильно сердиться, когда я объясню ситуацию с кувшином, и я пригласила ее войти с искренним радушием. Она молча выслушала мой рассказ, сложив узловатые руки на накрахмаленном ситцевом фартуке. — Все в порядке! — ответила она, и ее усталое лицо озарила улыбка. — Я просто рада, что ты разбила этот кувшин о голову мерзавца. — Значит, вы его знаете? — предположила я. Она покачала головой. — Нет, я его не знаю, но знаю ту скверную компанию, к которой он принадлежит. Я только что предупредила девчонку из соседней комнаты, чтобы она убиралась, как только соберет свои вещи. Я вернула ей деньги за аренду. Она приехала только позавчера, и я полагала, что она честная трудящаяся девушка, иначе я бы никогда ее не пустила. Она притворилась мне швеей по юбкам, а оказывается, она не кто иная, как обычная шлюха. И выгонять ее тоже не хотелось, пусть даже она и огрызалась со мной просто ужасно. Ей от силы лет шестнадцать; но так или иначе, когда такая девица начинает катиться по наклонной, отучить ее от этого разговорами нет никакой надежды. Ты ведь из провинции, не так ли? В тусклых запавших глазах, внимательно оглядывавших меня, отражалось какое-то ласковое любопытство; в ее голосе звучала едва уловимая нотка сдержанной нежности, и я не сочла ниже своего достоинства поведать этой доброй, по-матерински заботливой душе свою небольшую историю. Она внимательно выслушала меня. — Я ведь сразу поняла, что вы хорошо воспитанная молодая женщина, как только взглянула на вас, — начала она, и ее исковерканные слова мягко слетали с губ, несмотря на высокий дребезжащий голос, которым они произносились. — И я сразу поняла, что вы из провинции, да-да. Вы же не обидитесь, голубушка, если я поговорю с вами попросту, раз уж я старуха, а вы совсем еще девчонка? Правда же, не обидитесь? Я ответила, что она может говорить со мной так просто, как ей захочется, и я не сощусь на обиду, после чего она одобрительно улыбнулась мне и сильнее запахнула на запавшей груди свой клетчатый утренний платок. — Мне приятно это слышать, — продолжала она, — потому что столько девчонок и слушать не хотят никаких советов, — меньше всего тогда, когда они исходят от старухи, которая, по их мнению, знает куда меньше их самих. Им вовсе не нравится, когда им указывают, как осторожно надо подбирать знакомых. Вот я и разговариваю с вами так, будто вы мне родная. Вы-то можете думать, что вы умная и всё такое — и вы девчонка смышленая, отдам вам должное, — только ведь этот город такой порочный. Молоденькой девушке вроде вас, у которой нет близких, к которым можно пойти, когда на душе тяжело и тоскливо, повстречаются сколько угодно тех, кто с радостью собьет ее с пути. Район тут у вас скверный, и вам нужно быть очень осторожной. Предупрежден — значит вооружен, как вы наверняка уже слышали; а я повидала столько сбившихся с пути девушек, которых, как мне казалось, можно было бы спасти, если бы кто-нибудь просто взял и поговорил с ними откровенно с самого начала, как я вот сейчас с вами. Жила у меня в этом доме девушка года два назад. Хорошенькая была девчушка, и тоже из провинции. Откуда-то из Коннектикута она приехала. Славная была, невинная девушка, честное слово, когда пришла сюда снимать комнату. Как раз в этой самой комнате она и жила. Такая тихая, скромная, почтительная со старшими, совсем как вы. Работала она на Санкт-Маркс-плейс. Была изготовительницей кепи и получала четыре доллара в неделю. Она начинала жить честно, потому что была прилично воспитана. Ее отец, как она рассказывала мне, когда приехала сюда, был кузнецом в каком-то из тамошних маленьких провинциальных городков. Она думала, что заработает кучу денег, приехав сюда на работу, и что ее ждет прекрасная жизнь; и, полагаю, она страшно разочаровалась, когда поняла, как всё обстоит на самом деле. Ей до смерти хотелось красивых нарядов и ходить в театры, а на четыре доллара в неделю ни на то, ни на другое не было никаких шансов. Со временем, однако, она все-таки стала кое-куда выбираться с молодым парнем, который работал там же, где и она. Парень был хороший, порядочный, и ручаюсь, она могла бы выйти за него замуж, поступи она умно и рассудительно; и он, чего доброго, оказался бы для нее хорошим кормильцем. Я не обвиняю мужчин огульно, как некоторые; и я говорю так: когда парень видит, что девушка позволяет ему вольности, он просто говорит себе, что она позволит вольности и другим парням, и тогда ему уже не хочется на ней жениться, сколько бы он о ней ни думал поначалу. Именно это, по моему мнению, и сгубило девушку. Поначалу он просто провожал ее до дверей, когда они ходили в театр, но постепенно она стала водить его к себе в комнату. Вообще-то не мое дело вмешиваться в то, кто тут в доме ходит туда-сюда, раз я всего лишь швейцарка. У меня есть указания от шефа — а он поистине прекрасный человек, — сдавать комнаты только респектабельным людям и выставлять вон любого, за кем, как мне доподлинно известно, водится дурное поведение. Он большой поборник нравственности, наш шеф. Раньше он держал бар, а Армия Спасения обратила его в веру; тогда он продал заведение и занялся этим делом. У него есть этот дом, а еще пансион на Второй авеню. Эти немцы — ужасно добрые люди, когда они добрые, и мистер Шнайдер сделал много хорошего. Если кто-то из его жильцов заболеет и не может заплатить за квартиру или если они остаются без работы, он не вышвыривает их на улицу, а просто говорит, чтобы оставались и расплатились, когда подкопят денег; и верите ли вы, что он при этом не теряет ни цента! Тут женщина перевела дыхание, что дало мне возможность вернуть ход ее мыслей к девушке из Коннектикута. — Ну, у меня не было никакого права указывать девушке, что ей не следует приводить своего кавалера в комнату, потому что в комнатах с кухонным уголком на это нет никакого запрета. Люди, которые здесь живут, — сплошь трудящиеся и зарабатывают на жизнь своим трудом; и они имеют право делать что хотят, пока ведут себя тихо и респектабельно. Но я взяла на себя смелость дать девушке понять, что ее ухажер станет ценить ее больше, если она будет просто оставлять его у парадного входа. Мужчина всегда предпочтет дерзкую, независимую девушку, которая держит его на некотором расстоянии. Когда я это сказала, она выглядела несколько обиженной, и тогда я добавила, что она может в любой момент посидеть с ним в моей гостиной в подвале — она очень уютно обставлена и мило выглядит, — и вы тоже можете приводить туда любых кавалеров в любое время, когда вам захочется. — Ну так вот, она посмотрела на меня с некоторым презрением, ответила довольно дерзко и заявила, что, пожалуй, способна сама о себе позаботиться. Она вскинула голову тем прелестным жестом, который был ей свойствен, и спустилась вниз по лестнице так, будто я ее ужасно оскорбила; так что что я могла поделать? Она снова умолкла, тяжело и прерывисто отдуваясь. — И что же в конце концов с ней стало? — спросила я. — Что с ней стало! — эхом отозвалась она. — Что стается со всеми ими? — и она многозначительно кивнула в неопределенном направлении улицы. — Она уехала вскоре после этого, хотя я больше не сказала ей ни слова, а продолжала просто желать ей доброго дня, как будто между нами ничего не происходило. Мне тоже было ужасно жаль, что она уезжает; и я пыталась убедить ее, что она совершает ошибку, покидая дом, который, как она знала, был приличным и где она могла устроиться по средствам. О, вы не представляете, как я переживала дни и недели после ее ухода. Я знала, какой хорошенькой она пришла в этот дом, и всё думала о том, что моя Энни могла бы оказаться точно такой же глупой и беспечной, если бы ее забросило среди чужих людей и перед ней встали бы те же искушения. Куда именно она уехала, я не знаю. Она ничего толком мне не объяснила, и я больше не видела ее до одного зимнего утра, когда я вышла забирать свои бачки для мусора и буквально столкнулась с ней нос к носу. Было совсем рано утром, только начинало светать. Я всегда встаю в пять часов и зимой, и летом, потому что привыкла; да и приходится, чтобы успеть управиться со всеми делами, ведь с моим ревматизмом я не могу работать быстро. Было еще едва светло, так что я не сразу ее узнала, и до чего же заброшенной и жалкой она выглядела, шагая так рано утром по снегу. Ночью выпал снег, самый первый в этом сезоне. Сначала она меня не заметила. Она шла медленно — совсем медленно и как бы нехотя, как это делают те несчастные. Я стояла наверху лестницы в приямке, а ее лицо было повернуто в другую сторону улицы, словно она кого-то ждала. Я попыталась заговорить с ней, но иногда меня что-то перехватывает горло, когда я сильно взволнована, и я не могу произнести ни звука несколько минут. Именно это со мной и случилось тем утром. Я бросилась было за ней; потом передумала и решила, что она, пожалуй, повернет на углу и вернется. Поэтому я подошла к бачкам и сделала вид, что они меня ужасно интересуют, а когда подняла глаза, она, конечно же, пошла обратно, и я поймала ее взгляд. — Вспомнив об Энни, я очень дружелюбно пожелала ей доброго дня, так, словно всё было в полном порядке, и пригласила зайти перекусить. Я оставила кофе на плите и поджарила себе целую сковородку луку. Она выглядела наполовину пристыженной, наполовину благодарной и уже было собралась пойти со мной, как вдруг остановилась и сказала, что, пожалуй, не сможет в это утро. А затем сновабрела прочь. Я подняла свои мусорные бачки и пошла вниз по лестнице, но не успела спуститься и наполовину, как увидела, что она спешит по другую сторону улицы с мужчиной, которого я видела заворачивающим за угол у бара Скелли, пока мы разговаривали. И больше я ее никогда не видела. На худом, изможденном лице женщины появилось бесконечно милое и нежное выражение, странно, почти комично контрастировавшее с высоким, трескучим голосом, которым был поведан этот рассказ. Я смотрела на согбленную старуху с чем-то вроде благоговения перед тем благородством, которое теперь так отчетливо читалось в каждой черте ее лица — благородством, которое может быть присуще лишь чистоте жизни, мыслей и поступков. Во время нашей короткой беседы накануне в сумерках я слышала лишь нелезый жаргон женщины без неба во рту и видела лишь старую калошу с измазанным сажей лицом. Но теперь ее исковерканный голос звучал в моих ушах как звуки старенькой фисгармонии с лопнувшими струнами, которая была у моей матери. — Мне пора идти, — сказала она, с трудом поднимаясь. — Вы же заглянете ко мне как-нибудь, правда, голубушка? Я люблю молодежь. Они как-то подбадривают меня, когда мне тоскливо. Заходите сегодня после обеда, если вам некуда идти. Заходите, я дам вам почитать книг. Я поблагодарила ее и пообещала, что загляну. IV ГДЕ СУДЬБА ПОДНОСИТ МНЕ В ОДНОЙ РУКЕ УДАЧУ, А В ДРУГОЙ — БЕДУ Понедельник — унылый, промозглый понедельник, дождь заливает покрытые слякотью улицы. Я наспех позавтракала хлебом с маслом и черным кофе, заперла дверь и с новыми силами отправилась на поиски работы. К этому времени я уже научилась проявлять некоторую разборчивость при ответах на объявления; и отныне обращала внимание лишь на тех потенциальных работодателей, которые указывали род своей деятельности и номер дома. Я усвоила и другой важный урок: я не могла позволить себе быть чересчур разборчивой в выборе работы, наблюдая, как день за днем тают мои скромные сбережения, несмотря на всю мою бережливость. Теперь я была бы рада любой работе, сулившей надежду на скудный заработок. Хоть за что-то зацепиться. Главным препятствием казалась моя неопытность. Я могла получить сколько угодно работы, которая со временем сулила пять долларов в неделю, но за те два или три месяца, что потребовались бы на приобретение сноровки, я бы просто умерла с голоду, так как у меня не было денег, чтобы продержаться этот критический период. Работы было предостаточно. Почти всегда так бывает. Вопрос заключался не в том, как найти место, а в том, как выжить на ту работу, которую удастся получить. Низкая плата, предлагаемая новичкам — от двух с половиной до трех долларов в неделю, — может, и подошла бы девушке, которая живет с родителями; но мне нужно было платить за комнату и за проезд на транспорте, а также покупать еду. Поэтому, пока моих скромных сбережений хватало хоть на какое-то время, я продолжала искать то, что приносило бы по меньшей мере пять долларов в неделю с самого начала. В понедельник вечером я была ничуть не ближе к тому, чтобы стать кормилицей самой себя, чем тогда, когда впервые отправилась из пансиона мисс Джемисон. С наступлением темноты я поднялась по голым ступням и, копаясь в замочной скважине, услышала стук пишущей машинки в комнате по соседству. В моей комнате было совершенно темно, но на полу белело тусклое пятно, которое вызвало у меня волнообразный прилив радости. Я зажгла лампу и разорвала драгоценный конверт, не снимая перчаток и шляпы. Это было письмо от Минни Плимптон, в котором она сообщала, что устроилась демонстратором в компанию по производству злаковых хлопьев и совершает турне по небольшим городам Новой Англии. Письмо было датировано Бангором, штат Мэн, и она просила написать ей в Портленд, где рассчитывала пробыть всю неделю; что я и сделала, довольно подробно, после того как приготовила и съела свой ужин. Хлеб с маслом и черный кофе на завтрак, картофельный суп и хлеб с маслом на ужин, а также простой хлеб с маслом, завернутый в бумажку и захваченный с собой для обеда — таким было мое ежедневное меню на последовавшие за этим недели, дважды разноображенное покупкой полпинты новоорлеанской патоки.   Объявлений для работниц на сигарах и сигаретах было очень много; и поскольку это казалось несложной работой, я подумала, что в этой сфере у меня может быть больше шансов, чем в любой другой. Соответственно, я обратилась к мастеру фабрики на Авеню А, которому требовались «склещицы пучков». Он выслушал мою просьбу в продуваемом всеми ветрами коридоре, по которому двигалась целая армия мальчишек и девчонок, причем каждый останавливался, чтобы вставить ключ в учетный аппарат. Они только шли на работу, так как я пришла очень рано. Мастер, молодой немец, бесцеремонно оборвал меня, потребовав предъявить рабочую карту; и когда я посмотрела на него с недоумением, поскольку не имела ни малейшего представления о том, что он имеет в виду, он в раздражении зашагал прочь, оставив меня гадать о смысле его слов. Однако, ничуть не пав духом, поскольку в то утро я намеревалась быть очень энергичной и смелой, я отправилась на следующую фабрику. Здесь требовались «этикетировщицы», и так как это звучало просто, я подошла к мастеру с некоторой уверенностью. Он спросил, какой у меня есть опыт, и я ответила ему честно. — Сожалею, но мы здесь детский сад не держим, — коротко ответил он и отвернулся. Я по-прежнему была полна решимости пополнить ряды изготовительниц сигар. Почему-то они производили на меня впечатление весьма преуспевающих людей, а от больших светлых мастерских исходил какой-то острый и здоровый запах. Третий мастер, к которому я обратилась, был пожилым немцем с отеческими манерами. Он выслушал меня с доброжелательностью, сказал, что я выгляжу смышленой, и предложил взять меня ученицей, с важным видом пояснив, что изготовление сигар — ремесло очень сложное, которому нужно отучиться целых три года в качестве подмастерья, прежде чем сможешь стать членом профсоюза и получить право на профсоюзную зарплату. Я ушла от него со скромным чувством в сердце, а заодно избавившись от своих амбиций сигарного мастера. «Требуются девушки для обучения переплету и фальцовке — во время обучения выплачивается жалованье». Адрес привел меня к Бруклинскому мосту и далее в странный, темный переулок, уходящий к Ист-Ривер. Наверху высился великий мост, казавшийся нереальным, сказочным в утренней дымке. Я искала Роуз-стрит, которая оказалась извилистым проходом, петляющим сквозь одну из грандиозных арок моста в мир переплетных мастерских. Роуз-стрит была забита движущимися повозками с грузами детективной макулатуры в кипах. Заведующий оказался вежливым молодым человеком. Я не была нужна ему раньше понедельника, но он велел прийти в этот день в половине восьмого и принести с собой костяной нож для разрезания бумаги. Он платил всего три доллара в неделю, и я согласилась, но с надеждой, что, поскольку сейчас был только четверг и еще не было девяти часов, я смогу найти что-нибудь получше тем временем. Одному бруклинскому торговцу требовались две «продавщицы — опыт необязателен». Трамвай быстро довез меня через реку, сиявшую в лучах весеннего солнца. Нас промчали мимо бесконечных рядов мелких лавочек, неизменно под мрачной железной эстакадой надземки. Спустя час я вошла в «Маджестик» — небольшой магазинчик, заваленный всяким хламом. После долгих торгов мистер Линдблум и его жена решили, что я им подойду за три с половиной доллара в неделю при работе с семи утра до девяти вечера, а по субботам — до полуночи. Я удалилась с клятвой, что если мне суждено работать и голодать, то делать это в лавке Линдблума я не стану. За пять центов я вернулась к Кортландт-стрит на Манхэттене, где заглянула к производителю конфет, которому требовались мастера по изготовлению шоколадных конфет. Французский мастер в белоснежной шапочке и фартуке встретил меня в огромном зале с ослепительно белыми кафельными стенами и полом, где за мраморными столами работали жизнерадостные девушки, тоже в шапочках и фартуках. Француз был вежлив и извинялся, но они никогда не нанимали никого, кроме опытных работниц. Было полчетвертого, и у меня в списке оставалось еще два имени. Изготовление роз звучало заманчиво, и я пешком дошла до Бонд-стрит. Эта потрепанная и прозаическая улица, как ни странно, была выбрана в качестве рассадника или питомника искусственных цветов. Ее вывески по обеим сторонам, вплоть до верхнего этажа, возвещают о какой-нибудь специализации модной галантереи — цветы, перья, эгретки, проволочные каркасы для шляп. На третьем этаже в задней части некогда фешенебельного особняка, ныне пришедшего в запустение, я ввалилась в комнату, сиявшую ослепительно алыми розами. Дребезжащий звонок на двери не вызвал ни малейшего любопытства у бледнолицых девушек, склонившихся над этими веселыми гирляндами. Зато он стал сигналом для коренастого парня с нависшими брови, который выскочил из соседней комнаты и резко потребовал объяснить мою цель. — Ученикам мы платим всего полтора доллара, — произнес он, неприятно ухмыляясь обнаженными крупными желтыми зубами. Я в ужасе убежала. Вдоль по Бродвею, мимо Бликер и вверх по убогой Томпсон-стрит я поспешила к фабрике бумажных коробок. Контора Э. Спрингера и Ко приятно контрастировала с потогонкой по производству цветов, несмотря на все свои яркие краски. Точно так же разительно отличался и еврей с неприятной ухмылкой от дородного молодого человека, сидевшего за стеклянной перегородкой и ответившего на мое появление легким взглядом поверх бухгалтерской книги. Замечание, которое он сделал, очевидно, было остроумным и не предназначалось для моих ушей, поскольку заставило помощника бухгалтера — женщину — и двух машинисток рассмеяться и вытянуть шеи в мою сторону. Бухгалтер слез со своего высокого стула и открыл стеклянную дверь. Теперь он был столь же любезен, сколь прежде весел. Возможно, он заметил, как слегка дрогнул мой подборток, и понял, что я готова расплакаться. Он не стал задавать много вопросов; вскоре одну машинистку он отправил наверх за управляющей, а другую — узнать у старшей мастерицы, не заполнены ли все вакансии. Управляющая оказалась женщиной проницательной, с острым взглядом и в очках. Старшая мастерица передала вниз, что номер 105 не отметилась утром в учетном аппарате и что я могу взять ее ключ. Новичкам платили три доллара в неделю, но мисс Прайс, управляющая, сочла, что я смогу обучиться за неделю, каковое мнение дородный джентльмен горячо поддержал, и потому он позволил мне записать мое имя. Он вручил мне ключ, показал, как «отмечаться» в аппарате у подножия лестницы, и сказал, что отныне я буду именоваться «105-й». Я поблагодарила его настолько твердым голосом, насколько смогла, и оказалась у уличной двери ровно в шесть, как раз вовремя, чтобы услышать, как мои будущие сослуживицы хохочут и несутся вниз по лестнице в безумной попытке удрать от того, что я так долго пыталась заполучить. Улица, на которую я вышла, преобразилась. Затуманенным зрением я больше не видела ни нищеты, ни убожества, пока спешила вперед. Сквозь слезы благодарности дома, улицы и бегущие люди — всё вокруг казалось озаренным и преображенным. Всё было правильно — весь мир и каждый человек в нем. Так я неслась домой в тот памятный вечер, стремясь поделиться хорошей новостью с миссис Прингл, которая, как я знала, будет рада услышать ее. Приблизившись к кварталу, где я жила, я смутно ощутила нечто странное и необычное в воздухе; меня посетило странное чувство растерянности, ощущения того, что я нахожусь не на своем месте. Мужчины и женщины стояли молчаливыми кучками, и сквозь глубокие сумерки я скорее сердцем ощущала, чем слышала, гулкие удары пожарных насосов. Протиснувшись сквозь небольшие группы людей, я оказалась перед грудой тлеющих углей и принялась смотреть, как пожарные заливают струями воды пепелище моего пансиона. Ошеломленная, оглушенная, я расспрашивала стоявших вокруг зевак. Но никто не знал ничего определенного. Один мужчина сказал, что, по его догадкам, погибло немало жизней; женщина рядом с ним обронила, что слышала, будто жертв было пятеро. Дома по обе стороны всё еще стояли, окна в них были выбиты, а жильцы бежали. Казалось, не осталось даже ни одного соседа, который мог бы что-то знать о судьбе моей знакомой по пансиону или моей доброй приятельницы миссис Прингл. Я заговорила с полицейским. Он выслушал меня с мягкостью, а затем проводил в дом на Пятнадцатой улице, где пострадавшим предложили ночлег всем желающим. Подвал этого дома был превращен в спальню: одна секция предназначалась для мужчин, а другая — для женщин, которых было больше и которыебредали сюда поодиночке. Слуга в ливрее раздавал горячий кофе и бутерброды, которые мы проглатывали машинально, с тупым недоумением поглядывая друг на друга и на окружающую обстановку. Раньше я никогда не встречала этих людей, хотя все они были моими сожителями по пансиону. Девушка, сидевшая на койке рядом с моей, протянула чашку за новой порцией кофе и при этом окинула меня насмешливым взглядом. Она была простоватой и некрасивой. Ее насмешливый взгляд перерос в любопытство, и вскоре она спросила: — Ты ведь тоже там жила, да? Общее несчастье побудило меня ответить любезно, и мы завели разговор о катастрофе. Ее английский был донельзя исковеркан, а голос настолько гортанен, что я могла разобрать ее слова лишь с помощью изрядного воображения. Тем не менее смысл сводился к тому, что пожар начался в комнате на верхнем этаже, куда бедная старая миссис Прингл поднялась около трех часов дня с ведром угля для камина. Что именно произошло, никто не знал. Все, кто находился в тот момент на верхнем этаже, погибли, включая миссис Прингл. — Ты тоже ничего не вынесла? — спросила моя спутница. И тут до меня впервые дошло, что у меня теперь нет во всем мире ничего, кроме одежды на мне и обещания работы на завтра. — Да, я потеряла абсолютно всё, — ответила я. — У тебя есть что-нибудь в банке? — продолжила она расспросы. Вопрос показался мне ироничным и не заслуживающим внимания. — А у меня есть. Я скопила почти пятьсот долларов, — продолжала она. — Пятьсот долларов! Девушка кивнула. — Ха, вот так-то! Я могла бы жить на широкую ногу, если бы захотела, но мне нравится копить деньги. Я зарабатываю неплохо — двенадцать долларов в неделю, — и тратить их не транжирю. — Кем же вы работаете? — спросила я, глядя на ее крупные грубые руки с чем-то вроде восхищения их способностью зарабатывать. — Я женщина-полировщица, — ответила она с оттенком гордости. — Женщина-полировщица! Это еще кто? — воскликнула я, разглядывая неопрятный, заляпанный грязью халат и потрепанную гольф-накидку, сползшую с ее плеч на койку. Она посмотрела на меня с жалостью к моему невежеству, а затем изрекла аксиому. — Женщина-полировщица — это женщина, которая полирует. И чтобы сделать определение еще более наглядным, она засучила рукав халата, продемонстрировала мне мощные бицепсы, после чего совершила рукой несколько быстрых круговых движений в воздухе. — Что же вы полируете? — решилась спросить я дальше. — Латунь! Этот лаконичный ответ полностью меня утихомирил, и я умолкла без дальнейших разговоров. Несмотря на усталость, в ту ночь мне почти не удалось поспать. Дела дошли до кризисной точки; мое положение было хуже некуда. Что же со мной будет? Во имя всего здравого смысла, зачем я вообще приехала в Нью-Йорк? Почему я не довольствовалась ролью сельской учительницы в местечке, где к сельской учительнице относились как к персоне? Не последней по значимости частью моих бед было то, что помощи ждать было неоткуда, кроме как от собственных сил. Разумеется, у меня были кое-какие дальние родственники и знакомые, которые предостерегали меня от побега в город и которым я могла бы написать с просьбой о деньгах на дорогу домой; и деньги, сдобренные ехидными упреками в стиле «а я же говорил», непременно бы нашлись. Вернуться опозоренной было выше моих сил. Зарабатывать на жизнь всё равно приходилось бы самой, и потому в эту ночь суровых испытаний, когда саму мою кровать и ужин оплачивала благотворительность, я стиснула зубы, зажмурила уставшие глаза, чтобы скрыть слевы, которые не могла сдержать, и поклялась бороться до конца в одиночку, пока во мне есть силы стоять и надежда в сердце; а впереди еще маячила перспектива работы у Спрингера на следующий день, пусть даже зарплата едва позволяла свести концы с концами.   На следующее утро, пока слуги раздавали нам завтрак, в подвал спустилась статная женщина средних лет. Она ходила среди нас, расспрашивая о нашем положении и предлагая благонамеренные, хоть и покровительственные советы везде, где, по ее мнению, они были нужны, однако почему-то они не вызывали такого же восторга, как ее более материальная доброта. Когда настала моя очередь отвечать на вопросы, я откровенно и быстро ответила на них и, воодушевленная очевидным интересом к моей персоне, решилась спросить, не знает ли она какого-нибудь места, где можно устроиться на работу. Она на мгновение оглядела меня ясными прекрасными глазами. — Вы ведь не пойдете в прислуги, полагаю? — медленно спросила она. Я никогда раньше не задумывалась о подобной альтернативе, но ответила без малейшего колебания. — Нет, я бы не хотела идти в прислуги, — произнесла я, и в тот же миг на лице дамы отразилось смешанное чувство разочарования и отвращения. — Как жаль, — ответила она, — ибо в таком случае боюсь, что ничем не могу вам помочь. — С этими словами она покинула комнату, оставив меня, должна признаться, ничуть не сожалевшей о столь резком отказе носить явное клеймо служанки. V ГДЕ ФЕБИ ОБУЧАЕТ МЕНЯ ИСКУССТВУ ИЗГОТОВЛЕНИЯ КОРОБОК Мы с «женщиной-полировщицей» уходили из дома последними. Мы вышли вместе и расстались на Третьей авеню: она направилась на юг к месту своей работы, а я продолжила путь по улице на запад. Катастрофа предыдущего дня, казалось, полностью выветрилась из ее памяти; она, похоже, забыла и о нашей вчерашней встрече и беседе, поскольку не сделала никаких замечаний и даже не бросила на прощанье ни слова. Я была склонна упрекнуть ее в таком бессердечии, как вдруг меня осенило: ведь это я, а не она, заслуживала подобного упрека. Я спешила на работу с надеждой в сердце, то и дело забывая, что проявившая ко мне столько доброты женщина, вероятно, лежит сейчас в морге в ожидании погребения на кладбище для бедняков, если только ее не спасет от этого бесславного конца какой-нибудь друг. И все же я была бессильна. Я даже не могла выделить время на поход в морг или на расспросы. Я не знала ни единой души, способной мне помочь, и у меня во всем мире оставался всего один доллар с полтиной, ни единого места для ночлега на предстоящую ночь, ни сменной одежды, ничего, кроме обещания утренней работы у Спрингера. Я остановилась на углу, охваченная сильным искушением, продиктованным врожденным чувством приличия перед памятью усопшей. Но лишь на мгновение: закон жизни — самосохранение — вновь взял свое, и на время я оставила прошлое позади, поспешив к Томпсон-стрит. Оставалось всего несколько минут до восьми, когда я наконец свернула на убогую улицу, в конце которой возвышался Спрингер. В лучах мягкого мартовского солнца фасад высокого бежевого здания выглядел точь-в-точь как тощая, уродливая, запущенная карга, хмурящаяся из-за заплывших старых глаз, которые словно заманивали — нет, скорее принуждали меня войти в ее жуткий дом. Первым впечатлением было отталкивание, и возникло желание убежать. Но в зловещем облике этих суровых кирпичных стен, изрешеченных бесчисленными грязными окнами и подпертых, словно парализованная старуха, ржавыми пожарными лестницами, таилось и свое притяжение. Это было притяжение таинственного и злого; и сколь бы отталкивающим ни был его общий вид, ничто теперь не заставило бы меня повернуть назад. Инстинкт подсказывал, что я собираюсь вступить в необычный опыт. И потому, не сопротивляясь, я была унесена стремительным потоком человечества, который катился по улице, подобно воде в мельничном желобе, чтобы крутить колеса цехов и фабрик. Перед Спрингером рукав этого человеческого потока закрутился водоворотом внутрь, чтобы в следующее мгновение раствориться в широких черных дверях, откуда доносились приглушенные звуки царившего внутри паноптикума. В последний момент я заколебалась, вновь охваченная необъяснимым ужасом происходящего. Вновь возникло сильное желание убежать — далеко-далеко от Спрингера и Томпсон-стрит, когда вдруг в ушах зазвучала старая монодия: «РАБОТАЙ ИЛИ УМРИ С ГОЛОДУ, РАБОТАЙ ИЛИ УМРИ С ГОЛОДУ!» Еще мгновение, и я тоже проскользнула в широкие черные двери. Входной проход освещался чахлым газовым рожком, и в его мерцании толпа крикливых девчонок отчаянно пыталась воткнуть свои ключи в учетный аппарат. Меня бесцеремонно толкали и пихали. Толпа локтей немилосердно теснила и била меня, пока я не оказалась втиснутой в самую стену. Судя по толкотне и неразберихе, все опаздывали, а тона и брань свидетельствовали о расшатанных нервах и сварливых характерах. Внезапно раздалась потасовка и резкий скрежет ног по полу. — А ну вали отсюда, грязная ирландка! — прозвучало в спертом воздухе. — Я пришла первая! — прорычал другой голос. — Назови меня грязной ирландкой еще раз, и я из тебя сделаю грязную ирландку. Черноволосая девушка приняла вызов, и оклеветанная дочь Эрин с пылающими щеками и горящими глазами бросилась на обидчицу с кулаками. — Задай ей, Рози! Она всего лишь грязная черная итальяшка! — Навались на нее, Сели! Бей ее! — взревел хор голосов с лестницы, откуда хлынули вниз привлеченные потасовкой зеваки как раз вовремя, чтобы увидеть, как противницы бросились друг на друга в рукопашной схватке, перемежаемой громкими ругательствами. Шум внезапно стиг от резкого носового визга. — Ну-ка, молодые леди! Что это значит? — потребовала ответа управляющая, и Рози с Сели принялись говорить одновременно. — Оставьте подробности, — рявкнула мисс Прайс, обрывая рассказ. — Я оштрафую вас обеих на полдня жалованья: а в следующий раз обе будете уволены на месте. Затем мисс Прайс повернулась ко мне, в то время как поутихшие забияки покорно повернули ключи в аппарате и зашагали наверх, куда к тому времени уже скрылись их сторонницы. — Очень надеюсь, что вы не с взрывным характером, как некоторые, — заметила она с попыткой проявить любезность, когда мы подошли к учетному аппарату, где я впервые вставила свой ключ. — Все, что я могу сказать: не ввязывайтесь ни в какие драки с девчонками. Когда они вам что-то говорят, не огрызайтесь. Хорошие чеки в конце недели получают только те, кто воспринимает всё как есть и отпускает прошлое. Которые из них больше дерутся, чем работают, но вы, полагаю, не из таких, — заключила она с маслянистой улыбкой, демонстрируя два ряда вставных зубов. Затем быстрым, нервным, подпрыгивающим шагом она впорхнула на пролет грубой дощатой лестницы, распахнула дверь и ввела меня в какофонию звуков «чердака», где посреди грохота механизмов и гула бесчисленных голосов мне предстояло встретиться с моей будущей старшей мастерицей. — Мисс Кинзер! Тут девушка хочет учиться! — провизжал высокий носовой голос. — Мисс Кинзер! Где мисс Кинзер? А, вот вы где! — воскликнула она, когда из-за горы картонных коробок появилась молодая женщина. — У меня для вас ученица, мисс Кинзер. Девушка новенькая, но выглядит смышленой, и я хочу, чтобы вы дали ей хороший шанс. Поставьте ее для начала на работу за столом. — С этим напутствием маленькая старая дева упорхнула, оставив меня под пристальным взглядом и перекрестным допросом довольно симпатичной женщины лет двадцати восьми или тридцати. — Раньше на фабрике работала? — начала она с надменным равнодушием, словно ей было совершенно все равно, работала я или нет. — Нет. — Где ты работала? — Я нигде раньше не работала. — О-о-у! В этом затянутом возгласе мисс Кинзер крылся целый мир смысла, как я узнала впоследствии. На этот раз она быстро подняла глаза с явным проявлением интереса, словно обнаружила редкий экземпляр в лице той, кто никогда нигде не работал. — Значит, к труду не привыкла? — вкрадчиво заметила она, выпрямляясь за грубым столом, где она сидела словно судья в полицейском суде. Теперь она была вся внимание. — Ну, не совсем так, — ответила я, задетая ее тоном и, главное, манерой преподносить все. — Я работала раньше, но никогда — на фабрике. — Так почему же ты сразу так не сказала? Теперь она открыла книгу и вписала туда мое имя. — Где ты живешь? — На Восточной Четырнадцатой улице, — машинально ответила я, на мгновение забыв о катастрофе, сделавшей меня более бездомной, чем прежде. — С семьей? — Нет, снимаю комнату. — Затем, слишком быстро уловив неприятный подтекст в приподнятых бровях и неприязненное любопытство в карих глазах под ними, я поспешно добавила: — У меня нет семьи. Все мои родные умерли. Какое впечатление произвела эта крупица информации, я не смогла определить, следуя за ее стройной, слегка сутулой фигурой через оживленный, гудящий цех. — Смотри не покалечься, — крикнула она, когда мы пробирались узким проходом среди штампующих и пульсирующих машин, где в свете, пробивавшемся сквозь грязные окна, я ловила смутные, неясные проблески девичьих лиц, сиявших словно звезды посреди этого темного, устрашающего хаоса вращающихся ремней и колес, а поверх грохота неслись девичий смех и пение. — Доброе утро, Кэрри! — звонко крикнула одна сообразительная труженица, заприметив новую девушку на буксире у старшей мастерицы, и вмиг весь цех подхватил запев. — Не обращай на них внимания, — заметила моя проводница. — Они ничего дурного не имеют в виду — береги голову! Благополучно преодолев внешние рубежи механизмов, мы вступили в владения работниц за столами, и меня передали Феби, высокой девушке в черепаховых серьгах и с папильотками на голове. Феби было поручено «обучить» меня ремеслу «отделочницы». К моему некоторому удивлению, она приняла эту задачу с радостью и помогла мне снять пальто и шляпу. Судя по громким филиппикам насчет «наглости Энни Кинзер», стало очевидно, что распределение роли «ученицы» вызывает жгучую ревность, и что Феби, то ли благодаря особой сговорчивости, то ли по блату, доставалась львиная доля новичков. — Верно, Феби, загребай себе каждую новенькую, какая появляется! — дружелюбно прокричала жизнерадостная, опрятная молодая женщина по имени миссис Смит. Миссис Смит бойко работала, пока говорила, и суть ее беседы сводилась к излиянию такого рода добродушных колкостей в адрес своей подружки — или, как она выражалась, «приятельницы» Феби. Дружелюбие, с которым миссис Смит сыпала эпитетами, могло сравниться лишь с абсолютным добродушием ее жертвы, которая отвечала на каждое из них музыкально интонированным: «Пустые слова!» — Пус-т-ы-е с-л-о-в-а! — Чистые звуки сопрано Феби заставили эхо раскатиться по всему огромному цеху. Мелодичный крик разносился туда-сюда по проходам и лабиринтам между громоздящимися стопками коробок, от грохочущих механизмов на другом конце «чердака» до темного угла самого отдаленного стола. — Пус-т-ы-е с-л-о-в-а! — Каждые несколько минут в течение всего долгого, утомительного дня Феби находила повод издать этот волшебный призыв. — Остальные девчонки жутко злятся, — пояснила Феби, вытаскивая большую зеленую картонную коробку из-под рабочего стола. — Говорят, она дает мне больше положенного учениц, наверное, потому, что со мной легко ладить и я не устраиваю им всяких пакостей... Свои вещи можешь положить сюда, вместе с моим обедом. Эти девчонки способны вытворить что угодно с нарядами новенькой, если повесишь их в гардеробной. Эти итальяшки на всё способны. Ты была внизу, когда Сели Полатта сцепилась с Рози? — Я как раз пропустила это, — вздохнула я в ответ на ее утвердительный ответ. — Родилась неудачницей. — Привет, Феби! Опять захапала новенькую! — раздался новый голос через стол, и я задала вопрос. — Почему они все рвутся учить новенькую? Я думала, они будут рады избавиться от лишних хлопот. — Ты имеешь в виду учить ее? Да потому, что девушке, которая обучает новичка, всю ее работу записывают на собственный чек, пока та учится. Раньше никогда не работала на фабрике коробок? — Я покачала головой. — Я так и думала. Ну, изготовление коробок — хорошее ремесло. У тебя есть фартук? Поскольку его не было, мне велели «вывернуть юбку», чтобы неизбежный клей и паста попадали на внутреннюю, а не на внешнюю ее сторону. Я мягко возразила против столь неряшливого приема. — Ладно уж; называй это пустыми словами, если хочешь. Полагаю, ты всё знаешь лучше всех, — с презрением тряхнула она папильотками. — Конечно, ты знаешь лучше меня. Большинство учениц считают, что им всё известно. Послушай-ка, я работаю здесь уже шесть лет и выучила уйму новичков, и не было еще ни одной, которая не считала бы, что ей не следует выворачивать юбку. Леди, с которыми я привыкла работать, любят уходить домой в приличном и респектабельном виде, независимо от того, какими они бывают в остальное время. Поскольку респектабельность моего женского достоинства была таким образом поставлена под сомнение, а во избежание нарушения незыблемого кодекса этикета коробочной фабрики ничего другого не оставалось, кроме как уступить. Я расстегнула юбку, уронила ее на пол и вышагнула из нее в мгновение ока, стремясь сделать что угодно, лишь бы вернуть расположение Феби. Она тут же просияла, и добродушие вновь озарило ее чумазое лицо. — Хм! Вот это дело! Есть одна вещь, о которой тебе не следует забывать — и помни, я говорю как подруга подруге, когда рассказываю такие вещи, — а именно: ты должна поступать так же, как остальные девчонки на фабрике, иначе тебе с ними никогда не ужиться. Если не будешь подчиняться, они взъедутся на тебя, как пить дать; а потом устроят тебе сладкую жизнь, нажаловавшись старшей мастерицы. А тогда и она со временем ополчится на тебя и не даст нормальных заказов в работу; и... в общем, дело обстоит так: девушка не должна выделяться. Продолжая излагать свою философию успеха, Феби приступила к обучению меня первому этапу работы, который заключался в наклеивании скользких, липких полосок муслина на углы грубых коричневых коробок, громоздившихся вокруг нас высокими, шаткими башнями до самого потолка, оплетенного сетью электрических проводов и паровых труб. На том конкретном заказе, над которым трудилась Феби, оставалось закончить двести пятьдесят таких коробок. Каждую нужно было снабдить восемью полосками муслина: четыре на коробку и четыре на крышку; двумя лентами, продернутыми с помощью шпильки через отверстия от шила; двумя папиросными вкладышами, чтобы подоткнуть их над чепчиком, которому вскоре предстояло уютно устроиться внутри; четырьмя кусочками яркого бумажного кружева, чтобы радовать глаз мадам при открытии крышки; и тремя ярлыками: одним на дно, одним на крышку и одним с именем модистки с Пятой авеню на щитке из золота и пурпура. По мере того как работа продвигалась, она требовала непрерывного толкания, перекладывания и подъема. Чтобы нас окончательно не загородили со всех сторон наши громоздкие материалы, каждые несколько минут мы носили шатающиеся стопки через весь зал «тряпичницам». Последние, представлявшие собой маленьких девочек, обклеивали боковины глянцевой бумагой на станках; и как только каждая коробка оказывалась оклеена подобным образом, ее бросали «раскатчице белья» — девочке еще меньше ростом, которая подворачивала выступающий край полосы, после чего коробка была готова вернуться на стол для следующей операции в наших руках. К десяти часам, благодаря жизнерадостным фиолетовым коробкам миссис Смит и нашим собственным коробочкам для чепчиков, мы соорудили уютный шалаш вокруг нашего конкретного стола. Сквозь его картонные стены шум и песни доносились лишь едва слышно. Языки моих подруг летали так же быстро, как и их пальцы. Разговор шел главным образом об одежде, светской жизни Фиби и явном благополучии родственников мужа миссис Смит, среди которых, судя по всему, она появилась лишь недавно в качестве невесты «Джеффа». Исчерпав тему Смитов, она снова предоставила слово Фиби, спросив: — Ты идешь сегодня вечером? — Ну, я бы сказала! Раз разве не видно? Для непосвященного определить по внешнему виду Фиби, куда она могла направляться, было бы совершенно невыполнимой задачей, поскольку ее наряд представлял собой странное сочетание крайностей убожества и роскоши. Ужасно порванная и сильно испачканная блузка; роскошные золотые часы на груди, носимые как медаль; черная юбка из тафты, которая под измазанным клеем фартуком издавала безошибочное шуршание; три браслета Нетерсоул на запястье; а ноги обуты в колоссальные башмаки, разношенные и без шнурков. Последнее она объяснила миссис Смит. — Я только что сперла пару у папаши и притащила их сюда сегодняшним утром, а то бы мне крышка — не влезть мне сегодня вечером в эти высокие каблуки. Мои мозоли чуть не свели меня в могилу вчера — они всегда начинают жутко болеть перед Пасхой. Мой клуб по интересам, — пояснила она, поворачиваясь ко мне, — мой клуб по интересам, «Лунные девы», дает сегодня вечером бал. Этот факт также объяснял и папильотки, и неряшливую блузку, надетую ради того, чтобы сберечь вечерний лиф, в котором она пришла на фабрику тем утром и который теперь был спрятан в большую коробку под столом. Целая стенка нашего хорошенького, усыпанного фиалками шалаша обрушилась, когда маленькая «раскатчица белья» налетела на него, проходя мимо с громоздкой колонной коробок. Сквозь проем снова стал виден дневной свет, а со стороны машин донесся хор голосов, распевающих «Роковую свадьбу». — Пустая болтовня! — насмешливо тянет Фиби. — Удивительно, как это Анджелина не раздобудет новую песню. Эти тряпичницы поют эту «Роковую свадьбу» целыми неделями. Мы работали не покладая рук, и по мере того как часы тянулись дальше, я начала смертельно уставать. Ужасный шум и гам, страшная жара, зловонный запах клея и мучения от подкашивающихся ног и волдырей на руках казались почти невыносимыми. Наконец часовая стрелка встала на двенадцати, и внезапно посреди суматохи на огромную фабрику опустилась странная тишина. Вибрации, сотрясавшие все здание до самого основания, теперь постепенно утихли; колеса прекратили свое бесконечное вращение; бегущие ремни теперь свисали с потолка, как длинные черные ленты. Из тишины жутко эхом разносились девичьи голоса и девичий смех, подобно рожку, протрубленному во сне, в то время как слаще и звонче прежнего звучало сопрано Фиби: «Пустая болтовня!» Девушки обедали группами по десять и двенадцать человек. У каждой клики был свой лидер. По неписаному закону я оказалась среди тех, кто сплотился вокруг Фиби, большинство из которых она в свое время «обучала», как сейчас «обучала» меня. Завтраки освобождали от газетных оберток и раскладывали по краям столов, на выброшенных крышках от коробок, зажатых на коленях, — словом, где позволяли удобство или обстановка. Затем следовал дружеский обмен солеными огурцами и кексами. Темная, смуглая девушка, которую они звали «Златовласка» Кортлей, щедро раздавала едва теплую жидкость из надбитого чайника, который постоянно наполняли, поднося к крану с горячей водой. Хотя у нас было полчаса, большинство девушек проглатывали обед быстро, стремясь ускользнуть в уединенный шалаш среди коробок, чтобы раствориться там в романах в бумажных обложках. Немногие обладательницы менее литературных вкусов довольствовались тем, что жевали бутерброды с мороженым и сплетничали. Одежда, неизбежный маскарад-бала-маскарад, убийства и пожары были излюбленными темами для обсуждений — последняя всегда шепотом и с затаенным дыханием. Ибо пожар — это ужас изготовительницы коробок, мрачный призрак, который вечно преследует ее, и она не без оснований каждый раз вздрагивает при этом слове. — Мне всегда страшно, — заявляла Фиби, — и я всегда бегу к окну и готовлюсь прыгнуть, как только слышу тревогу. — А я нет, — размышляла Анджелина. — У меня не хватит ума прыгнуть: я падаю в обморок. Если бы здесь когда-нибудь вспыхнул пожар, для меня не было бы никаких шансов. Раза два упоминались ухажеры и «постоянные кавалеры», но живые мужчины из повседневной жизни не привлекали в этой обеденной болтовне столько внимания, сколько герои книжных романов. Хотя из разрозненных комментариев, конечно, было очевидно, что изготовительницы коробок постоянно выходят замуж, столь же очевидно было и то, что им не хватает воображения, чтобы окружить своих тяжело работающих, измазанных сажей возлюбленных хоть каким-то ореолом романтики. Ровно в половине первого пробуждающееся оборудование позвало нас обратно в будничный мир. Книги романов были спрятаны, и их увлеченные читательницы потащились обратно к машинам и дымящимся горшкам с клеем, чтобы мечтать и разговаривать во время работы не о своих парнях с вчерашнего маскарада, а о банкирах и владельцах фабрик, которые в художественной литературе ухаживали за такими же бедными труженицами, как они сами, добивались их и честно на них женились. VI В КОТОРОМ ФИБИ И МИСИС СМИТ РАССУЖДАЮТ О МУЗЫКЕ И ЛИТЕРАТУРЕ — Ты что, совсем не читаешь романов? — спросила миссис Смит, помешивая горшок с клеем в рамках подготовки к дневной работе. Она с любопытством смотрела на меня своими проницательными, бегающими темными глазами в ожидании моего ответа. Я чувствовала, что миссис Смит по какой-то причине меня не любит, и очень хотела расположить ее к себе. Я была почти уверена, что она считает меня занудной притворой, и решила доказать, что это не так. Мое признание во всеядной любви к самым разным романам возымело желаемый эффект; и когда я призналась далее, что больше всего люблю настоящие, нежные, сентиментальные истории о любви, она приветливо спросила: — Как тебе нравится «Любимчики маленькой Розочки»? — Я никогда не читала этого, — ответила я. — Это хорошая вещь? — Отличная, — вмешалась Фиби. — Но мне больше нравится «Сотканное на ткацком станке судьбы» — а тебе? — Последнее было адресовано миссис Смит. — Нет, не могу сказать, что это мое мнение, — отозвалась наша собеседница напротив, рассудительно наклонив голову набок, пока она макала свою капающую кисть с клеем в полосы. — Не то чтобы «Сотканное на ткацком станке судьбы» само по себе плохой роман для тех, кто любит такие истории. Но я считаю, что «Любимчики маленькой Розочки» интереснее, к тому же лучше написаны. — А мне как раз это и не нравится в ней, — парировала Фиби, пальцы которой молниеносно двигались вверх и вниз по углам коробок. — Тебе нравится этот пустой треп, а мне нет, и то, как эти парни и девчонки несут чушь друг другу в этом самом романе «Любимчики маленькой Розочки», способно переплюнуть уличные трамваи! — О чем она? — спросила я с уважительным интересом, обращаясь к миссис Смит, которая подавала надежды быть более серьезным критиком, чем легкомысленная Фиби. Миссис Смит откусила кусочек имбирного пряника и начала: — Она о честной, прекрасной молодой девушке по имени Розочка Арден. Ее папаша был судьей, и они жили в грандиозном особняке в Южной Каролине. Маленькая Розочка — так все ее звали — имела сводную сестру Мод. Обе они были красавицами, только у Мод не было такого прекрасного нрава, как у Маленькой Розочки. Выпускник Гарварда по имени Перси Филдинг запал на Маленькую Розочку из-за богатства, которое она должна была получить от папаши, и она была безумно в него влюблена. Она влюбилась в него по-настоящему, хотя и не знала, что он — злодей чистой воды. Так его в книге называли. Он уговорил ее тайком выйти за него замуж. Мод с матерью подстроили дело так, чтобы избавиться от Маленькой Розочки, дабы Мод достались все деньги. Поэтому они налгали ее папаше, который безумно ее любил; и однажды ночью, когда она вернулась после прогулки по великолепному саду со своим мужем, о замужестве с которым никто не знал, она обнаружила, что дверь заперта. Тогда она отправилась в отель, где он останавливался, и рассказала ему о том, что случилось; но он послал ее куда подальше, как только услышал об этом, ибо не хотел иметь с ней ничего общего, раз ей не достанутся отцовские деньги; и тогда... Она прервала работу с углами, чтобы проверить мою работу, которая не замедлялась ни на секунду. Миссис Смит откусила еще кусочек имбирного пряника и продолжила с нарастающим воодушевлением: — И тогда Маленькая Розочка ушла в ночь с тихим криком, точно ей в сердце вонзили кинжал и медленно повернули его. Ей было всего шестнадцать лет, она воспитывалась в роскоши и была кумиром своего отца; и вдруг она оказалась бездомной, ей негде было переночевать и не было денег, чтобы снять комнату в отеле, и ее презирал человек, который поклялся ее защищать. Папаша тоже проклял ее самым страшным образом, так что у него чуть не лопнул кровеносный сосуд чуть позже, и он умер до рассвета. Только Маленькая Розочка так об этом и не узнала, потому что села на полуночный экспресс и приехала сюда, в Нью-Йорк, где жила ее тетушка, только она не знала номера дома. — Где же она раздобыла деньги на дорогу в Нью-Йорк? — перебила практичная Фиби. — Вот чего я не понимаю. Если у нее не было денег, чтобы снять комнату в отеле где-нибудь в Южной Каролине хотя бы на ночь, мне бы хотелось знать, откуда у нее взялись деньги на билет на поезд. — Ну, это все, что ты знаешь об этих богачах, — парировала миссис Смит. — Я полагаю, дочь богача вроде нее может разъезжать по всей стране по проездному. А если предположить, что у нее не было проездного, так это всего лишь выдумка и вообще неправда. — В тот вечер она встретила в поезде парня, который был злодеем чистой воды! — продолжала она. — Его звали мистер Пол Ховард, и он был потрясающим типом. Маленькая Розочка, которая была просто наивна донельзя, прямо-таки угодила в его сети. Он был ужасным человеком; он ни перед чем бы не остановился, но при этом был весьма элегантным джентльменом, которого повсюду приняли бы за банкира или епископального священника. Он приподнял шляпу перед Маленькой Розочкой, и тут она возьми да спроси, не знает ли он, где живет ее тетушка, миссис Уолдрон. Это была для него удача, и он ответил утвердительно, сказав, что миссис Уолдрон — его особая приятельница. Когда они прибыли в Нью-Йорк, он предложил проводить Маленькую Розочку к тетке. И поскольку у Маленькой Розочки не было денег, она согласилась, и злодей вызвал кэб, и они отправились в Бруклин, а он всю дорогу смеялся про себя, думая о том, как легко она угодит в ловушку, которую он для нее приготовил. — Пустая болтовня! — пробормотала Фиби. — Но пока они с грохотом катили по Бруклинскому мосту, другой мужчина преследовал их в другом кэбе — биржевой маклер с Уолл-стрит с кучей бабла. Это был Рэймонд Лесли, и он был по-настоящему хорошим человеком. Он видел, как Розочка садилась в кэб с Полом Ховардом, которого знал как злодея чистой воды. У них вышла страшная потасовка, но Рэймонд Лесли спас ее и отвез к теткиному дому. Оказалось, что он был ухажером кузины Маленькой Розочки, Иды, — как раз в тот дом они и направлялись. Но, пока они ехали в кэбе, он влюбился в Маленькую Розочку, и тогда он оказался в ужасном положении, поскольку был обещан Иде. Родственники Маленькой Розочки жили очень роскошно, и тетушка была с ней крайне мила, пока не увидела, что та закадрила ухажера Иды; тогда они заставили ее работать на кухне и обращались с ней ужасно. Ой, говорю вам, пришлось ей хлебнуть лиха по полной. Ее тетушка была невероятно гордой и злой, а спустя время, когда она узнала, что Рэймонд Лесли собирается жениться на Маленькой Розочке, даже несмотря на то, что из нее сделали служанку, она наняла Пола Ховарда, чтобы тот накачал ее наркотиками и увез в сумасшедший дом, которым тот заведовал где-то в округе Уэстчестер. Он стоял в уединенном месте и был полон девушек, которых тот любил лишь до тех пор, пока они ему не надоедали, после чего он избавлялся от них, и это был самый простой способ отделаться от них и помешать им портить ему кайф. Стоило девушке влюбиться в Пола Ховарда, как она любила его до гроба. Он просто гипнотизировал женщин, как змея птицу, и был потрясным типом, пока держался, но стоило тебе ему надоесть, как он превращался в демона жестокости. — Добравшись до Маленькой Розочки здесь, он сделал все от него зависящее, чтобы подчинить ее своей воле. Он изо всех грязных сил пытался отравить ее еду, но Маленькая Розочка была хитрой и не притрагивалась ни к чему съедобному, а просто сидела в своей камере и смотрела, как жареный цыпленок, жареные устрицы и всякая другая вкуснятина, которую присылали, чтобы соблазнить ее, приобретают темно-фиолетовый оттенок. Однажды ночью она сбежала, переодевшись в платье дочери тюремщика. Ее звали Дора Грей, и Пол Ховард тоже испортил ей жизнь, но при этом она все равно боготворила его до безумия. Дора Грей подарила Маленькой Розочке прекрасную темно-красную розу, пропитанную смертельным ядом, так что, если прикоснуться ею к губам человека, этот человек замертво падал наотмашь. Она велела Маленькой Розочке защищаться с ее помощью, если ее станут преследовать. Но ей не представилось возможности проверить, сработает ли это, ибо, услышав, как они приближаются следом за ней под лай ищеек, она от ужаса плашмя рухнула на живот. Она столько настрадалась, что уже ничего не могла вынести. Врачи сказали, что, когда ее подобрали, она была мертва, и они похоронили ее, воткнув на ее могиле маленькую белую плиту с надписью: «Розочка, шестнадцати лет». — Пустая болтовня! — изрекла неугомонная Фиби. Я чувствовала, что правила приличия требуют от меня согласиться с этим пунктом, что я и сделала, высказавшись сдержанно и рискнув поинтересоваться именем автора. Миссис Смит назвала имя известной писательницы бульварной беллетристики и добавила: — Ты что, никогда не читала ни одной ее книги? Мой отрицательный ответ удивил ее. Тогда Фиби спросила: — А ты никогда не читала «Дафну Вернон, или Венец позора»? — Нет, их я тоже не читала, — ответила я. — Ой, мамочка! Вынесите меня отсюда и дайте умереть! — застонала миссис Смит, швырнув кисть для клея и падая вперед в приступе напускного отчаяния на измазанный стол. — Воды! Воды! — выдохнула Фиби, судорожно хватаясь за горло. — Я сейчас упаду в обморок! — В чем дело? Что такого я сказала не так? — воскликнула я, поскольку характер их кривляний слишком ясно показывал, что я «оплошала» каким-то непостижимым образом. Но они не обратили внимания. Сбитая с толку и совершенно растерянная, я наблюдала за их содрогающимися плечами и слышала их приглушенные смешки. Затем через несколько минут они выпрямились и возобновили работу с абсолютно серьезными лицами и без единого слова объяснений. — Что это ты там спрашивала? — поинтересовалась вскоре Фиби с самым невинным видом на свете. — Я сказала, что не читала книг, которые вы упомянули, — ответила я, пытаясь скрыть досаду и смущение от того, что над мной так позорно посмеялись. — Какую-то из них? — прощебетала миссис Смит со злорадным подмигиванием. — Какую-то из них? — пропела Фиби своим сопрано пересмешника. Теперь настала моя очередь бросать кисть для клея. Какую-то! Это, должно быть, сорвалось с моего языка неосознанно. Я не помнила, чтобы когда-либо раньше произносила это слово подобным образом. Я не чувствовала себя способной прямо здесь и сейчас предлагать им какие-либо объяснения или извинения за этот проступок. Поэтому я просто ответила: — Нет; они очень хорошие? Они так же хороши, как «Любимчики маленькой Розочки»? — Нет, не хороши, — решительно и с некоторым презрением произнесла миссис Смит. — И это не две книги, каку-то; это все в одной — «Дафна Вернон, или Венец позора». — Ну, а я считаю, что хороши, — вставила Фиби. — Те истории, у которых двустворчатые названия, почти всегда хороши. Я непременно куплю книгу с двустворчатым названием вместо той, у которой его нет. Вчера вечером я читала отличную книжку, которую одолжила у Глэдис Каррингфорд. В ее названии было аж три створки, и все просто бомбические. — Что же ты молчишь? — предложила миссис Смит. — Расскажи, что за книга. — Ну, это была «Дорис, или Гордость Пембертонских фабрик, или Затерянная в страшной бездне судьбы». Что вы думаете об этом? — Звучит очень интересно. Кто ее написал? — Чарльз Гарвис, — ответила Фиби. — Разве ты никогда не читала никаких его книг, ка-ку-то? — Нет, должна признаться, что никогда, — ответила я, отражая их ехидные насмешки с такой элегантностью, какую только могла собрать, но тщательно подбирая слова, чтобы избежать дальнейших ловушек. — И неужели ты никогда не читала ничего из сочинений Шарлотты М. Брем? — протянула миссис Смит с безжалостной жестокостью. — Ничего из сочинений Шарлотты М. Брем тоже? — Нет. — И ничего авторства Эффи Аделаиды Роулендс, ка-ку-то? — продолжала настаивать миссис Смит. — Нет; ничего из ее произведений. — Ка-ку-то! — Обе мои мучительницы вознесли свои певческие голоса до высокой, чистой, раскатистой ноты издевательской музыки, задержали ее на краткий миг на головокружительной высоте, а затем в мягких, протяжных каденциях вернулись на землю и к обычной разговорной речи. — Какие же тогда романы ты читаешь? — потребовали они ответа. На что я ответила названиями дюжины или около того простых, повседневных классических произведений, которые положено читать школьникам и школьницам. Они никогда не слышали о «Дэвиде Копперфилде» или Диккенсе. И они никогда не слышали о «Путешествиях Гулливера» или «Викаре из Уэйкфилда». Они слышали имя «Робинзон Крузо», но не знали, что это название увлекательного романа. «Маленькие женщины», «Джон Халифакс, джентльмен», «Монастырь и очаг», «Отверженные» также были неизвестными, неслыханными литературными сокровищами. Они были точно так же невежественны в отношении существования традиционной воскресной церковно-приходской литературы. Они уставились на меня в изумлении, когда я выпалила пеструю смесь из плодовитых перьев миссис А. Д. Т. Уитни, «Панси», Аманды М. Дуглас и подобных сладеньких писательниц для сладеньких девочек; их единми замечаниями было то, что названия эти звучат неубедительно. Я с энтузиазмом заговорила о «Маленьких женщинах», рассказывая им, как читала эту книгу четыре раза и собираюсь прочесть ее снова когда-нибудь. Их любопытство было разбужено неслыханным делом — тем, что кто-то вообще хочет прочесть какую-либо книгу больше одного раза, и они стали упрашивать меня ответить взаимностью, пересказав сюжет для них, что я и сделала с величайшей точностью в деталях и с искренним удовольствием для себя от предоставленной возможности познакомить кого-нибудь с Мэг, Джо и всеми остальными членами этого восхитительного семейства Марч. Когда я закончила, Фиби прекратила возиться с углами, а миссис Смит оторвалась от наклеивания ярлыков. — Подумаешь, это вовсе никакой не роман, — заявила последняя. — Ну да, — поддакнула Фиби. — Это никакой не роман — это просто повседневные события. Не понимаю, какой смысл пихать такие вещи в книги. Голову даю на отсечение, та дама, что написала это, знала всех этих мальчишек и девчонок. Они прямо как настоящие, живые люди; и когда ты рассказывала о них, я прямо видела их яснее ясного — ведь правда, Гвендолин? — Ага, — зевнула наша соседка по столу, ничуть не скрывая скуки. — Но, полагаю, фермерским людям нравятся такие истории, — великодушно предположила Фиби. — Они не привычны к тем стилям всего прочего, к каким привыкли мы, городские люди. Пока мы пытались забыть о наших уставших ногах за обсуждением литературных вкусов и стандартов, наши товарищи по работе скрашивали монотонность долгой второй половины дня с помощью различных ухищрений. Квартет за столом прямо перед нами сочинял бессмысленные рифмованные вирши на имена своих коллег, загадывал загадки и обменивался сальными историями с большим смаком и частыми приступами дикого смеха. За другим столом бурно обсуждался предстоящий бал «Лунных дев», а за очень длинным столом перед лифтом шепотом говорили о снах и приметах, часто обращаясь к засаленному тому под названием «Счастливый сонник». Далеко у окон девушки-тряпичницы настраивали голоса перед концертом поздним днем, который должен был вскоре начаться. Они напевали несколько тактов одной мелодии, затем другой; и наконец, ведомые голосом Анджелины, в полный хор, под ритмичный гул машин, на помещение обрушились мелодичная музыка и сентиментальные строфы «Роковой свадьбы». Фиби добавила свое флейтовое сопрано к следующей песне, довольно милая мелодия которой не могла искупить банальности слов: "The scene is a banquet where beauty and wealth Have gathered in splendid array; But silent and sad is a fair woman there, Whose young heart is pining away. "A card is brought to her—she reads there a name Of one that she loved long ago; Then sadly she whispers, 'Just say I'm not here, For my story he never must know.' "That night in the banquet at Misery Hall She reigned like a queen on a throne; But often the tears filled her beautiful eyes As she dreamed of the love she had known. "Her thoughts flowed along through the laughter and song To the days she could never recall, And she longed to find rest on her dear mother's breast At the banquet in Misery Hall. "The time passes quickly, and few in the throng Have noticed the one vacant chair— Till out of the beautiful garden beyond A pistol-shot rings on the air. "Now see, in the moonlight a handsome youth lays— Too quickly his life doth depart; While kneeling beside him, the woman he'd loved Finds her picture is close to his heart." — Как называется эта песня? — спросила я, когда умолкли последние ноты голоса Фиби, звучавшего еще долго после того, как все остальные в комнате стихли. — Эта? Да это же «Банкет в Зале Скорби», — ответила миссис Смит, несколько раздраженная моим дремучим невежеством. Но я быстро забыла этот упрек, увлеклась песнями, которые сменяли друг друга без перерыва. Фиби считала свою стопку коробок и складывала их в пачки высотой по двенадцать штук; поэтому она не могла петь, и я, соответственно, не могла расслышать все слова каждой песни. Темой во всех случаях была более или менее грамматически неверная, грубая и совершенно банальная трактовка дешевой морали, эксплуатируемой в дешевых романах. В конечном счете все они сводились к одной теме — женской слабости. С одной стороны была представлена добродетель искушаемая, преданная, раскаявшаяся; с другой стороны — добродетель, сражающаяся загнанная в угол, гонимая, бичуемая, но выходящая в конце концов незапятнанной и победоносной, со всеми благами земными в придачу. Это был для меня совершенно новый взгляд на жизнь; и хотя я вовсе не могла объяснить это самой себе, мне, с моим наивным взглядом на подобные вещи, казалось, что склонность нарушать седьмую заповедь сильно преувеличена и что песни на другие темы были бы гораздо интереснее и не так сильно били по нервам. Ибо нежные голоса певиц не могли не вызывать у меня слезы на глазах, несмотря на то что содержание песни казалось столь недостойным. — Вы все так прекрасно поете! — воскликнула я в искреннем восхищении по окончании одной особенно мелодичной и чрезвычайно глупой песенки. — Где вы научились? Фиби была польщена комплиментом, подразумеваемым слезами на моих глазах, и даже миссис Смит забыла бросить свое насмешливое «ка-ку-то», стоя неподвижно и глядя на мое совершенно искреннее и нескрываемое волнение. — Наверное, мы вроде как учимся у девчонок-итальянок, — объяснила Фиби. — Эти итальяночки все хорошо поют, и все на фабрике как-то сами собой начинают хорошо петь, находясь рядом с ними. Тебе обязательно нужно послушать, как они поют итальянские песенки, правда ведь, Гвендолин? — Ага, — ответила Гвендолин. — Я просто умираю, когда слышу, как Анджелина и Сели Полатта поют эту… как ее там, от которой человека всегда так и пробивает на слезу? — Ты имеешь в виду «Панчинелло». Ага, это вещь; но, Господи! та песня, от которой у меня по спине бегут всякие смешные мурашки, — это «Аве Мария». Тереза Никора научила их — то, чему, по ее словам, она научилась на старой родине. Мне и еды никакой не надо было бы, если бы я могла слушать такие песни все время. Стрелки часов над столом Энни Кинзер теперь подползли к шести часам, а Анджелина только начала первую строфу... "Papa, tell me where is mama," cried a little girl one day; "I'm so lonesome here without her, tell me why she went away. You don't know how much I'm longing for her loving good-night kiss!" Papa placed his arms around her as he softly whispered this: "Down in the City of Sighs and Tears, under the white light's glare, Down in the City of Wasted Years, you'll find your mama there, Wandering along where each smiling face hides its story of lost careers; And perhaps she is dreaming of you to-night, in the City of Sighs and Tears." Машина издала тяжелый толчок, огромные черные ремни провисли и опали безвольно, колеса вращались безжизненно, часы по всему огромному городу начали отбивать конец еще одного долгого дня, в то время как голоса девушек-тружениц взмывали с невероятной силой и наполняли нарастающую тишину мягким крещендо рефрена: "Wandering along where each smiling face hides its story of lost careers; And perhaps she is dreaming of you to-night, in the City of Sighs and Tears— In the City of Sighs and Tears." VII В КОТОРОМ Я ПРИОБРЕТАЮ КНИЖНОЕ ИМЯ И ЗНАКОМЛЮСЬ С МИСС ГЕНРИЕТТОЙ МАННЕРС Прежде чем приступить к работе во второй день на фабрике по производству коробок и прежде чем вдаваться в подробности всех тех странностей, которые принес с собой этот день, я считаю своим долгом сказать пару слов в качестве объяснения своего местонахождения в течение прошедшей ночи. Напомню, что, когда я покидала фабрику в конце первого дня, у меня не было ни жилья, ни чемодана. Я не стану распространяться о своем душевном состоянии, когда я уходила с Томпсон-стрит с осознанием того, что если раньше у меня не было ни друзей, ни дома, то теперь — тем более. Я ничего не скажу о боли в сердце, когда мои мысли устремлялись к груде развалин на Четырнадцатой улице, с осознанием моей беспомощности, моего полного бессилия даже попытаться совершить хотя бы один последний скромный малюсенький акт любви и благодарности по отношению к умершей женщине, которая была мне поистине другом. Если изложить факты вкратце, они таковы: у меня было в общей сложности ровно один доллар, и я дошла от Томпсон-стрит прямиком до полицейского участка на Джефферсон-Маркет, который находился совсем недалеко. Я изложила свое дело надзирательнице, любезной ирландке. Я боялась отправляться на поиски ночлега так поздно вечером. Еще несколько недель назад я бы и думать забыла о подобном, но то знание жизни, которое я приобрела за время своего недолгого пребывания на Четырнадцатой улице и благодаря советам миссис Прингл, показало мне всю опасность, таящуюся в таком шаге. Полицейская надзирательница сказала, что мои опасения обоснованы, и дала мне адрес приюта для работающих девушек на Ист-Сайде, который, по ее словам, не был самым приятным местом на свете для хорошо воспитанной девушки из хорошей семьи, обладающей умом и интеллигентностью, каковой она меня и сочла, но зато был дешевым, и там я была бы гарантированно защищена от тех опасностей, с которыми так отчаянно сталкивается любая молодая, неопытная женщина без денег в этом жестоком городе. Она записала мне адрес, и я уже направилась к двери ее маленького кабинета, как ее материнский глаз заметил, до какой степени я измотана и хромаю — я ведь едва могла стоять, — и взмахом пухлой руки она вернула меня к своему столу. — Почему бы тебе не остаться со мной сегодня на ночь? — спросила она. — Не стесняйся; и на твоем месте я бы так и сделала, сберегла бы свои гроши и уставшие ноги. Можешь перекусить со мной, а потом сразу отправляйся в постель. Ты выглядишь просто вымотанной. Так к моему стремительно растущему списку потрясающих впечатлений добавилась ночь в полицейском участке; однако ночь выдалась очень тихой и спокойной, потому что надзирательница уложила меня в своей собственной маленькой комнатке. То есть тихой и спокойной она была в отношении моего окружения, хотя сама я почти не спала из-за ломоты в костях. Всю ночь я ворочалась, мучимая болью и упав духом; ибо после всего долгого и тяжелого рабочего дня накануне карточка Фиби отметила всего один доллар и пять центов, что представляло собой результат работы двух человек. Раз так, то как могла я рассчитывать на то, что стану достаточно искусной и расторопной, чтобы заработать на жизнь в течение того короткого периода ученичества, на который я рассчитывала? Не будучи в силах уснуть, я встала на час раньше обычного, и после того как позавтракала — опять же из любезности надзирательницы, — я отправилась на работу задолго до начала рабочего дня. Я думала, что приду первой, но ошиблась. Какая-то девушка уже склонилась над горшком с клеем, а гуляки из «Дамского клуба лунных удовольствий» подтягивались по двое и по трое. Некоторые из уставших танцовщиц попадали спать прямо в бальных платьях, туфлях, с браслетами и нарядными шляпами, а их лица казались мертвенно-бледными и осунувшимися в лучах пробивавшегося сквозь грязные окна пыльного солнца. Другие были заняты сбрасыванием золушкиных нарядов, и эти ритуалы исполнялись с поразительной откровенностью в открытом пространстве большого лофта. — Ой, Генриетта, ты должна была там быть! — щебетала Джорджиана, опуская кружевные нижние юбки к своим ногам и пытаясь расстегнуть корсет. — Было просто грандиозно, но я устала до смерти; и о боже! Меня ждет еще одна пьянка завтра вечером, а послезавтра — вечер «Клеверного листа»! — С усталым зевком светская львица удалилась со своими нарядами. — Разве ты не ходила на бал? — обратилась я к девушке по имени Генриетта, в которой теперь узнала ту самую, что безумно трудилась весь день накануне. — Я? Нет. Я не одобряю танцы, — ответила она, не поднимая глаз. — Наша церковь против этого. Я пришла пораньше, чтобы продвинуться со своим заказом. Когда вокруг не так много народу, можно сделать больше работы. Столь строгое следование религиозным принципам в сочетании с таким тропическим трудолюбием сулило высокие достоинства этой высокой, светловолосой, голубоглазой девушке. Я очень хотела подружиться с ней и потому предложила свою помощь, пока не придет Фиби, чтобы забрать меня. Она охотно согласилась, впервые подняла глаза и наградила меня улыбкой. Мне довелось мельком увидеть неприятную внешность — несмотря на довольно хорошие черты лица и прекрасные волосы, — главными особенностями которой были отсутствие переднего зуба и висящие, бесцветные губы. Пока мы работали, разговор стал дружеским. Она поинтересовалась моим именем, и я повторила простое, домашнее шотландско-ирландское прозвище, переданное мне моими предками. — Почему бы тебе не взять красивое имя? — спросила она деловым тоном. — Все девушки так делают, когда приходят работать на фабрику. Это ничего не стоит — иметь звучное имя. Крайне заинтересованная, я полу в шутку возразила, что не знаю никакого имени, которое можно было бы взять, и попросила ее предложить какое-нибудь. Она на мгновение замолчала. — Ну, вчера вечером, — продолжила она, — вчера вечером я читала историю о двух девулках, которые сохли по одному и тому же парню. Он был богат, а они бедны и работали, и одну из них звали «Роза Фортуна». — Очень красивое имя, — заметила я. — Правда же? Роза Фортуна — куда красивее твоего собственного. Послушай, почему бы тебе не взять его, и я начну называть тебя им прямо сейчас. — А как твое имя? — осмелилась спросить я. — Мое? О, мое — Генриетта Маннерс; только, — поспешно добавила она, — только это мое настоящее имя. Я с ним родилась. Теперь большинство девушек берут свои из романов. Джорджиана Тревельян, Златовласка Кортлей, Глэдис Каррингфорд, Анджелина Ланкастер и Фиби Арлингтон — все они взяли свои из историй. Но мое — мое собственное. Видишь ли, — и она наклонилась ближе, чтобы никто другой не услышал тайну ее гордого происхождения, — видишь ли, Маннерс — это фамилия моей мамы, и она сбежала и вышла замуж за моего папу вопреки воле ее богатого отца. Он был банкиром. Я имею в виду, дедушка мамы был банкиром, а мой папа был всего лишь бедным молодым джентльменом. Так что дедушка лишил ее в завещании и цента, но оставил все мне, если я приму фамилию Маннерс. Героиня этого странного романа перевела дыхание, и если в начале я и лелеяла какие-то сомнения в правдивости ее рассказа, то теперь по крайней мере была уверена, что она сама во все это верит; один взгляд в ее спокойные голубые глаза, в которых уже собиралась выдающаяся влага, служил тому доказательством. — Нет уж, конечно, — продолжала мисс Маннерс: — я не всегда была работающей девушкой. Я ходила в пансион. Я думала, что стану гувернанткой или кем-то в этом роде, и однажды попыталась выучиться на бухгалтера, но у меня отказали глаза, а цифры перевернули мой мозг, и тогда я заболела и была вынуждена прийти на эту фабрику коробок. Но я первая из Маннерсов, кто когда-либо работал. Теперь мне было до смерти стыдно моих первых несправедливых подозрений насчет того, что Генриетта может не быть до конца честной, и я с искренним интересом поинтересовалась судьбой ее злосчастного семейства. — Все мертвы и покоятся в нашем фамильном склепе, — тоскливо ответила она. — Но давай не будем больше говорить об этом. Я так завожусь и злюсь, когда говорю о Маннерсах и о том, как они поступили со мной и моими бедными родителями! Угрожавший приступ нервов у Генриетты был предотвращен внезапным включением питания, и работа дня началась. Фиби не появилась, чтобы заявить на меня права, и я работала изо всех сил, чтобы помочь увеличить дивиденды Генриетты. — Пожалуй, можешь остаться с ней на весь остальной день, — сказала Энни Кинзер, останавливаясь у стола. — «Лунные девы», должно быть, слишком тяжело дались Фиби. Думаю, сегодня она не объявится. Генриетта была закономерно в восторге от такого расклада, который добавил бы несколько пенсов к ее заработку. — Вчера я заработала всего шестьдесят центов, а пахала как собака, — заметила она. — Это был скверный день для всех. Сегодня мы должны заработать больше доллара. Фиби говорит, что ты работяга. Наша задача заключалась в отделке пятисот коробок для рюшей. Генриетта то и дело подгоняла меня, так как мы катастрофически отставали от заказа. Я вскоре обнаружила, что при всей ее крови Маннерс и предполагаемом благородном происхождении она была более суровой надсмотрщицей, чем добродушная, но простолюдинка Фиби. Ее очевидную жадность до каждой минуты моего времени, до каждого возможного усилия моих сил и энергии я, однако, охотно простила, когда она раскрыла тот факт, что все ее излишки заработка шли на поддержку некоторой миссионерской воскресной школы, в которой она преподавала. Разговор перекинулся с церковных дел на мои собственные личные дела. — Разве не ужасно одиноко жить одной в комнате? — Откуда ты знаешь, что я живу в комнате? — удивленно спросила я с неприятным чувством, что стала предметом злобных сплетен. — О, мне сказала Энни Кинзер. Послушай, я бы не стала рассказывать ей ничего о своих делах. Она та еще болтушка. Мы на мгновение умолкли, пока я задавалась вопросом, смогла бы Генриетта, Энни Кинзер или любая другая девушка во всем мире хоть когда-нибудь догадаться, как одиноко мне было каждую минуту с тех пор, как я приехала в этот великий город работать и жить. Затем последовало неожиданное. — Не хочешь ли переехать ко мне и снимать комнату вдвоем? — С тобой? — Я была наполовину рада, наполовину сомневалась. — Да. У меня полно места. — Возможно, я не смогу себе этого позволить. — Сможешь, сможешь. Я не напускаю на себя шик. Это обойдется нам не дороже полутора долларов в неделю на каждую — квартплата, еда и все остальное. Я подумала, раз ты ученица, пройдет много времени, прежде чем ты сможешь много зарабатывать, и ты будешь рада поделиться поровну с кем-нибудь. Вдвоем всегда жить дешевле, чем одному. Полтора доллара в неделю! Это действительно было дешевле, чем я жила до сих пор. В моем кошельке было чуть меньше двух долларов, а до получки мне было еще целую неделю. И поэтому я приняла предложение, и к обеду по всей фабрике разнеслась новость, что новенькая будет соседкой Генриетты по комнате. Энни Кинзер — вообще все поголовно — одобрили это, за исключением, пожалуй, Эммы. Эмма была простоватой, скромно одетой девушкой, проработавшей здесь у Спрингера десять лет. За ней закрепилась репутация ханжи и зануды. До сих пор она не удостаивала меня ни единым взглядом, но теперь воспользовалась случаем, чтобы перекинуться со мной приветствием у крана с водой, и сомнительным тоном поинтересовалась, как долго я знаю Генриетту Маннерс. Тем временем мы «уголковали», «прокладывали папиросную бумагу», «шнуровали» и «этикетировали». Все выше и выше рос наш картонный замок, который мы строили так, как дети складывают яркие цветные кубики. В одиннадцать часов Генриетта послала меня вниз за отделочными материалами. — Как тебе твоя работа? — спросил молодой парень, разбиравший мой заказ. Это было строго в рамках приличия, и я ответила в том же духе. Пока Чарли резал ленты и считал этикетки, он вовсю пользовался возможностью поболтать. Обойдя кратким комментарием погоду и специфические преимущества и недостатки производства коробок как ремесла, он дипломатично перевел разговор на личные и общественные темы, намекнув с подавленным вздохом на вероятность того, что я не вечно буду изготовительницей коробок. Я горячо ответила, что надеюсь на это, что спровоцировало новый вопрос: «Дата уже назначена?» Мой забавный отрицательный ответ на этот вопрос и намека на то, что у меня нет «постоянного ухажера», были приняты с благодарностью и послужили поводом к предположению, что я, само собой, люблю ходить на балы. — У моего клуба по интересов в следующее воскресенье вечером намечается гулянка, — значительно заметил он, пока я собирала отделку и уходила. За те пять минут моего отсутствия произошло самое волнующее событие дня. Адриенна, одна из тряпичниц, была только что унесена без сознания с двумя кровоточащими обрубками пальцев. В неосторожный момент пальцы срезало ее станком. Несмотря на то что их работа не позволяет им останавливаться ни на секунду, ее подруги вовсю выражали сочувствие по поводу этого несчастья, которое случалось вовсе не редко. Маленькая Дженни, несчастная подопечная девушки-раскатчицы и коллега по работе на протяжении двух лет, горько плакала, вытирая кровь с длинного сияющего ножа и готовясь занять место своей старой начальницы с повышенной зарплатой в пять с половиной долларов в неделю. Маленькая девочка получала всего три с четвертью доллара, и потому, как заметила Генриетта, «довольно скверный несчастный случай, который не приносит кому-то пользы». — Ее увезли в экипаже? — спросила Генриетта у Златовласки Кортлей, которая на минуту остановилась передохнуть у нашего стола. — Ну, я бы сказала! Какой смысл отрубать себе пальцы, если нельзя прокатиться на экипаже? — Да уж, это чуть ли не единственный способ выбить поездку в экипаже из этой компании, — прокомментировала Генриетта. — У меня вот есть две знакомые девушки, которые работают на фабриках, где мигрень и обморок каждый раз выбивают у босса поездку на экипаже! Заказ, над которым мы работали, был, как и большинство других на этом этаже в тот день, предназначен к выдаче поздно во второй половине дня. Наши коробки для рюшей должны были быть закончены сегодня, даже если на это уйдет каждая минута до шести или даже семи часов. Суббота, будучи так называемым «коротким днем», требовала работы изо всех сил, чтобы уйти в половине пятого. Генриетта очень хотела этого, отчасти потому, что ей нужно было совершить пасхальные покупки, а отчасти потому, что это была та самая ночь, когда меня должны были заселить в мои новые апартаменты. Время обеда застало нас все еще далеко позади. Поэтому мы не останавливались, чтобы поесть, а перекусывали кусочками пирога и сэндвича по мере того, как диктовал голод и позволяло удобство, и все это время продолжали обклеивать, этикетировать и шнуровать наши коробки. И мы были далеко не единственными труженицами, вынужденными отказаться от с таким трудом заработанного получасового отдыха. Пробуждающий гул машин с облегчением отозвался в наших ушах. Это означало, что началась вторая половина томительного дня. Как же ныли теперь мои испачканные волдырями руки! Как пульсировали от боли опухшие ступни и щиколотки! Теперь каждая девушка прихрамывала, переходя через цех со своей громоздкой ношей, и хождение туда-сюда между станками и столами начиналось сначала. Подъемы, переноски и толкотня; окантовка, тесьма и шнуровка — казалось, этому дню не будет конца. Вся огромная фабрика теперь была пропитана непривычным волнением — волнением, в котором было что-то торжественное. Не было и следа обычного веселья и хохота, составляющих единственную отраду фабрики. Никто не пел — даже Анжелина не заводила свою «Роковую свадьбу». Никаких перебросок историями, никаких шуток. Каждая девушка склонилась над своей работой с яростной энергией, интенсивность которой почти сводила с ума. Ослепшая и оглушенная усталостью, я всматривалась сквозь длинные пыльные проходы между коробками в часы над столом Энни Кинзер. Было всего два часа. Каждое усилие — человеческое и механическое — по всей огромной фабрике теперь было напряжено почти до предела. Сколько еще может длиться эта мука? Сколько еще грохот, суета и пульсирующая боль могут продолжаться, пока что-то безымянное и неведомое не лопнет, как перетянутая скрипичная струна, и не принесет облегчения? Безжалостные часы сообщали, что до сигнала «наводить порядок» оставалось еще два часа пытки — сигнала, впрочем, который не подавали до тех пор, пока последняя девушка не заканчивала свою работу. В половине третьего казалось безнадежным даже мечтать о том, чтобы уйти до обычных шести. Главный мастер пронесся по проходам и рявкнул нам «шевелиться изо всех сил», так как покупатели вовсю требовали свои заказы. — Господи боже! да разве мы не шевелимся? — гневно завопила Рози Суини, симпатичная девушка за соседним столом, снабжавшая матерными словами весь наш угол комнаты. — Всемогущий Бог! как же я ненавиделю пасхальное и рождественское время! Ох, мои ноги чуть не отваливаются, — и с этими словами перенапряженная девушка разразилась страстной тирадой против всех подряд, включая мастера, и все это время продолжала работать. Девушек, похожих на Рози, на фабрике было немного. У нее были самые быстрые пальцы, самый острый язык, самое миловидное лицо. Она была презрительной, нетерпеливой и вспыльчивой — качествами, не слишком развитыми у ее подруг, и в ее случае сулившими беду, если верить пророчеству Энни Кинзер: «Эта Рози Суини еще скатится по наклонной плоскости, помяните мое слово». Три часа, четверть четвертого, половина! Ужасное напряжение почти достигло предельной точки. Затем раздался трепещущий, пульсирующий вздох, который, казалось, вырвался из сотен глоток и слился в единое общее выражение облегчения. Своим чистым высоким сопрано Анжелина затянула бесконечную «Роковую свадьбу». Этот кусочек фальшивой сентиментальности приобрел теперь новый смысл. Он стал песней освобождения, и по мере того как работницы одна за другой подхватывали припев, это означало, что конец дневного труда был уже близок. К четырем часам была готова последняя коробка. Станки умолкли, колеса остановились, и длинные черные ремни повисли вялыми складками. Каждая девушка схватила метлу или ведро для мытья полов, и следующие полчаса, пока мы мели и драили, воцарилось всеобщее веселье, а Анжелина с хором все это время распевали бесконечные куплеты «Роковой свадьбы». Генриетта послала меня за свежим ведром воды, которое я набрала из крáна в туалетной комнате; и пока я наполняла ведро, я мысленно провела ревизию гардероба моих товарищей по труду. Со всех сторон с рядов гвоздей свисала их уличная одежда — коллекция курток из ткани каверкот, светлых бежевых автомобильных пальто, черных шелковых объемных пальто, отделанных белым кружевом, рэгланов и любых других фасонов модной верхней одежды, которые можно было дешево скопировать. Между уличной одеждой затесались юбки со шлейфом и вечерние лифы «ночных бабочек», в которых те гуляли накануне вечером и которые предстояло снова выгулять на каком-нибудь другом празднике клуба по интересам в это приближающееся пасхальное воскресенье. Вдоль стен выстроились туфли и туфельки на высоких каблуках, ослепительное зрелище из золоченых пряжек и бархатных бантов; каждая пара терпеливо ждала, когда опухшие, уставшие ноги их хозяйки унесут их на бал. Шляпки на полке наверху строго соответствовали платьям, плащам и обуви — великолепный ассортимент пасхальных модных вещиц, среди которых преобладала пышная дамская шляпа в цветочках и перьях. Я поспешила назад с ведром воды, в душе надеясь, что радость, которую их владелицы получали от этих нарядов, окажется столь же великой, сколь долгим и тяжелым был заработавший их дневной труд. И должно быть, так оно и было, если Генриетта являлась хоть каким-то авторитетом в таких вопросах. — Я люблю красивую одежду, даже если мне и приходится тяжело работать ради нее, — заметила она, когда мы несколько минут спустя свернули на Бликер-стрит, а четыре однодолларовые купюры были надежно спрятаны у нее в чулке. — Но послушай, ты должна увидеть мою новую шляпу. Она роскошна, — и, продев мою руку в свою, моя новая соседка по комнате потащила меня сквозь толпу возвращавшихся домой людей в субботний вечер. VIII О ТОМ, КАК Я ИДУ ТЕМНЫМИ И ИЗВИТЫМИ ПУТЯМИ С ГЕНРИЕТТОЙ МАННЕРС Это был идеальный мартовский день — день, тронутый бледным желтоватым солнцем, в котором ощущались трепет и обещание весны, несмотря на прохладный восточный ветер. В мрачную, дурно пахнущую нищету Томпсон-стрит это робкое первоцветное солнце пролилось в первой половине дня; но, поскольку эта улица тянулась с севера на юг, к половине пятого все оно уже рассеялось, чтобы лишь с большей теплотой и великолепием выплеснуться на пересекающие ее с запада на восток улицы, оставляя Томпсон по сравнению с ними темной и холодной, когда мы с Генриеттой Маннерс вышли из фабрики Спрингера. На Генриетте была пыльная шляпа с широкими полями из черного бархата с прямым страусиным пером и лентами из грязного белого тюля, а также потертая пелерина для гольфа в сине-белую клетку, которая была недостаточно длинной, чтобы скрыть крупные латунные английские булавки, которыми была подоткнута ее юбка со шлейфом и которые она забыла расстегнуть, пока мы не отошли на несколько ярдов по улице. Пока мы остановились достаточно надолго, чтобы она справилась с этой важнейшей портняжной деталью, мой взгляд скользнул по лежащей перед нами улице, которая с плавным уклоном спускалась вниз и уходила к югу — длинная, тусклая, узкая перспектива, прерываемая через равные промежутки яркими лучами золота, струящимися с залитых солнцем поперечных улиц и придававшая этому в остальном унылому каньону из кирпичных стен вид веселой клетчатой ленты. Но если мартовское солнце и покинуло Томпсон-стрит, мартовские ветры по-прежнему считали ее своей вотчиной. Они носились по ней взад и вперед весь день, пока утренняя грязь на булыжной мостовой давно не высохла и не превратилась в пыль, которая теперь вихрем неслась вперед, подхваченная бесчисленными маленькими смерчами, кружащимися по улице. Прихватив свой полушлейф голой рукой, мы с Генриеттой тоже закружились вихрем по улице и на несколько мгновений скрылись из виду в буране, который обрушился на нас на людном углу Бликер-стрит. Этот вихрь был результатом отчасти физических, отчасти человеческих сил. Ибо была субботняя ночь, и жизнь била ключом по всему великому городу. Вечно бурный, вечно взволнованный страстью, болью и борьбой за удержание завоеванных позиций, ни на единое мгновение не затихающий даже в часы самого низкого отлива — теперь, в эту последнюю ночь долгой утомительной недели, все течения и противотечения мира трудящихся внезапно вырвались на свободу. По удару колокола, по звону раскатистого гонга, по визгу сиренного свистка шлюзовые затворы поднялись из огромных человеческих резервуаров фабрик, цехов и контор, и их бесчисленные трудящиеся хлынули наружу с кумулятивным насилием шестидневного сдерживания. Это был убогий карнавал наций, толкавшихся на этом ветреном углу — итальянцы, испанцы, немцы, славяне, евреи, греки, с преобладанием ирландцев и «свободнорожденных» американцев. Общая атмосфера была наполнена необычным счастьем и свободой. Атмосфера праздничной вольницы вибрировала в ожидании субботне-вечернего погружения в забавы и веселье или дикого кутежа. Ибо в тот день по рабочему миру «прошел призрачный вестник», и у каждого в кармане лежал свой «конверт». Это приятное ощущение — чувствовать плотный конверт, надежно спрятанный в жилетном кармане или в глубине чулка, куда Генриетта спрятала свой подальше от ловкого карманника, который, по ее словам, таился на каждом углу и шнырял в каждой толпе в этот субботний вечер, бывший также кануном Пасхи. Канун Пасхи! Я почти забыла об обстоятельстве, объяснявшем столь необычную активность торопливой толпы и явный праздничный вид Бликер-стрит. Насколько хватало глаз, вдоль обоих краев тротуаров выстроились торговцы с ручными тележками, а на каждом шагу стоял уличный зазывала, и все они выкрикивали свой пасхальный товар. Генриетта задерживалась то у одной ручной тележки, то у другой, открывая свою кричащую сумочку, а затем решительно захлопывая ее и шагая дальше, полная решимости не поддаться искушению промотать свои заработанные тяжким трудом гроши. Ей это удавалось на славу, пока мы не наткнулись на колоритного итальянца с женой, которые бойко торговали с тележки, заваленной доверху священными изображениями. Генриетта проявила живой интерес к сниженным ценам, по которым они шли: десять центов за святого Петра в багряной ризе и золотых сандалиях; пятнадцать центов за святого Иоанна в пурпуре; и всего двадцать пять за Пресвятую Деву в струящемся голубом одеянии, прижимающую Святого Младенца. Они стоили «сущие гроши», заявила Генриетта, пока мы наблюдали, как гипсовые слепки передавали над головами толпы, из которой то тут, то там вынырнула наша товарка по цеху, крошка Анджела, прижимающая подмышкой мадонну и подсчитывающая сдачу. Мы втроем снова пошли домой вместе, не говоря ни слова, пока Анджела не убедилась в правильности своей сдачи. — Какая же ты неряха! — заметила Генриетта, когда ее критический взгляд скользнул по нескладной фигурке в длинном сальном пальто из черной тафты, которое, распахнувшись спереди, обнажало застиранную поверхность извазюканной синей юбки. — Почему ты вечно не перелицуешь свою юбку, Анджела? — Ой, какая разница? — ответила Анджела. — На меня теперь все равно никакие парни смотреть не будут. Этот ответ, вполне банальный, мог бы пройти незамеченным, если бы в ее глубоком контральто не прозвучала нотка трагизма. — В чем дело? — спросила я. — Разве вы не знаете? — потребовала она ответа, хмуро глядя на глупое, бессмысленное хихиканье Генриетты. — Знаю? Что именно? — спросила я. — Что я соломенная вдова. — Соломенная вдова! — в изумлении повторила я и посмотрела на это детское создание с чистым неверием — ибо ребенком я всегда ее и считала. — Послушай, а сколько тебе вообще лет, Анджела? — Пятнадцать — то есть почти пятнадцать. — И ты правда замужем! — снова воскликнула я, совершенно пораженная и абсолютно невинная в отношении того смысла, который Анджела немедленно вложила в это уточняющее наречие. — Ну, если не верите, посмотрите на это! — воскликнула она и выставила крошечную грязную руку с обстриженными под корень ногтями, украшенную золотым обручальным кольцом, достаточно широким и тяжелым, чтобы удерживать в узах нерасторжимого брака женщину, в десять раз превосходящую Анджелу по весу и росту; — Я замужем по-настоящему, и замужем законно. Нас венчал священник. — О, я вовсе не собиралась ставить это под сомнение, — поспешила я с извинениями в некотором смущении. — Просто ты казалась такой юной, я думала, ты просто шутишь надо мной. — Ну, быть замужем и иметь ребенка — это вовсе не шутка, особенно когда приходится его содержать, — отозвалась девушка, и ее губы все еще дулись. — И у тебя еще есть ребенок — у тебя! Захтанная маленькая примадонна кивнула; надутые губы распустились улыбкой, и выражение бесконечной нежности преобразило уставшее темное личико. — Она в яслях — я как раз туда сейчас и иду. Дамочки очень здорово о ней заботятся. — И она такая чудесная малышка! — мягко заявила Генриетта. — Я ее видала однажды. — Она прелесть; тут нечего врать, — подтвердила маленькая мамаша. — Смотрите, что я ей купила — эй, подержи-ка этого Петра минутку, — Генриетта, подержи Святую Деву, — и, сунув их нам в руки, она открыла коробку под мышкой и извлекла оттуда ярко раскрашенную курицу, которая кудахтала и несла крашеное яйцо, к бурному восторгу Генриетты. Генриетта тем временем принялась отсчитывать сдачу в своей сумочке. — Мне никогда не хочется разбивать купюру, без которой можно обойтись, — заметила она, возвращая Святую Деву на руки Анджеле; — но я тоже хочу одну из таких курочек, — и она бросилась за зазывалой. Мгновение спустя она появилась из толпы с маленькой коричневой коробкой под мышкой, и мы втроем продолжили путь на запад по Бликер-стрит, оставив крошку Анджелу на углу улицы, которая вела к детскому саду, где она заберет своего ребенка и отнесет домой. — Это была «роковая свадьба» по всем правилам, верно? — заметила я, провожая глазами маленькую фигурку. Но моя спутница не обратила никакого внимания на мою попытку сострить, если вообще расслышала реплику. Она казалась погруженной в глубокую задумчивость, и я несколько раз ловила ее на том, как она украдкой косилась на меня. У меня уже начали закрадываться некоторые сомнения насчет темпераментной пригодности моей странной «ученицы» и новообретенной подруги в качестве постоянного сожителя, с которым изо дня в день придется делить кров и пищу. И это чувство росло с каждым пройденным кварталом, ибо вскоре я обнаружила, что изучаю Генриетту с тем же скрытным выражением, с каким она, судя по всему, изучала меня. Наконец, когда праздничное веселье и солнце Бликер-стрит сменились темной, зловонной улочкой, она выпалила со злостью: — Упаси бог, чтобы ты не оказалась такой же, как моя прежняя соседка по комнате! — Почему? Что она сделала? — С ума сошла, — последовал лаконичный ответ, и она вздрогнула, сильнее запахнув старую пелерину для гольфа на плечах; ибо сырость темных молчаливых многоквартирных домов по обе стороны, казалось, пробирала до мозга костей. Что-то в ее манере словно говорило: «Не задавай больше вопросов», но тем не менее я продолжила тему. — Сошла с ума! Как это? — Откуда я знаю; она просто вмиг чокнулась. Пришла к Спрингеру однажды прямо как ты и говорит, мол, хочет найти дешевый пансион; и вроде пала духом, и пошла со мной домой; а среди ночи я вдруг просыпаюсь оттого, что она орет и вытворяет что-то жуткое, я сбегала вниз и позвала макаронницу из подвала, а ее мужик побежал за полицией. Ее забрали в участок на автозаке, а на следующий день сказали, что она того — совсем свихнулась, и теперь она в сумасшедшем доме там на Острове. — На каком острове? — спросила я не из желания узнать эту второстепенную деталь, а потому, что была слишком растеряна в тот момент, чтобы сказать что-то еще. Генриетте же этот вопрос показался верхом бессмысленности, и она довольно раздраженно заметила: — Да просто на Остров, куда ссылают всех психов, пьянчуг, воров с убийцами и тех, у кого оспа. — Боже правый! Какое ужасное место должно быть! — воскликнула я. — И бедняжка отправилась туда? — Туда она и отправилась — послушай, скажи мне честно, ты ведь сбежала? — Сбежала! Откуда? — Сбежала из дома — ну признайся? — Помилуй бог, нет! Что за глупая мысль пришла тебе в голову? — смеясь, спросила я. — Фанни Харли. — Кто такая Фанни Харли? — Это девчонка, которую увезли в сумасшедший дом. — Но, — возразила я, — разве это основание предполагать, что я тоже сбежала из дома? — Ага, основание. Ты ужасно похожа на Фанни Харли. Ты разговариваешь точь-в-точь как она, и у тебя точно такие же заскоки, насколько я могу судить; а она-то из дому сбежала. Она мне сама говорила. Она откуда-то из глубинки, с фермы, прямо как ты; и... — Но я не фермерша и никогда ею не была, — вставила я. — Ну ты же сама мне говорила, что родилась в деревне, разве нет? — и я поняла, что бесполезно пытаться растолковать Генриетте разницу между фермерами и уроженцами деревни, причем и то и другое было в ее лексиконе презрительными понятиями. Мы все еще петляли по лабиринту странных, запущенных улочек, которые должны были в конце концов привести нас к прежнему кратковременному пристанищу Фанни Харли; и, снедаемая любопытством по поводу моего сходства с моей несчастной предшественницей, я возобновила разговор, небрежно бросив: — Что во мне такого в разговорах и поведении, что делает меня похожей на Фанни Харли? — Ну, у тебя какая-то напыщенная манера речи, — пояснила она. — Впрочем, я ничего не имею против того, как ты говоришь — все эти заумные слова и все такое. Нас это не касается, говорю я девчонкам; но ты так смешно ходишь и так смешно стоишь, что я еле сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться, глядя на тебя. И другие девчонки говорят то же самое про себя, но я им сказала, что это потому, что ты просто из деревни, а фермеры все так ходят. Но вообще, Роза — ты же привыкаешь к этому имени, да? — тебе бы вытравить это из себя как можно скорее; тебе не видать подруг среди дам на фабрике, если ты будешь вести себя так странно. — Но я хожу так, как ходила всегда. А как еще мне ходить? Как это я хожу так смешно? — спросила я, уязвленная мыслью о том, что стала предметом тайных насмешек. Генриетта ответила с сердечностью. — Ты ходишь слишком легко, — пояснила она; — кажется, будто ты совсем не касаешься земли, когда идешь, и стоишь так прямо, что у меня спина начинает болеть, когда я на тебя смотрю. Затем моя наставница перешла к исправлению моего словоупотребления и словарного выбора. — И зачем ты говоришь «крышка от банки», когда имеешь в виду просто крышку? Ну, мы просто покатываемся со смеху, когда слышим, как ты говоришь «крышка от банки». — Но, — возразила я, доведенная ее глупым хихиканьем до защиты своего английского языка, — почему бы мне не говорить так, если мне хочется? Это значит ровно то же самое, что и крышка. — Ну, раз это значит то же самое, почему ты не говоришь просто «крышка»? — парировала моя «ученица» с плохо скрываемым гневом на то, что я посмела поставить под сомнение ее авторитет; и я умолкла, а оставшаяся часть пути прошла в молчании. Становилось все более очевидно, что я сделала не самый мудрый выбор соседки по комнате, но отступать было уже поздно — по крайней мере до тех пор, пока я не поживу с ней несколько дней. Мне казалось, будто за эту короткую прогулку от фабрики я словно по мановению волшебства получила удивительно яркое представление о ее натуре и характере. За рабочим столом она казалась мне добросердечной, честной труженицей, пожалуй, слишком мечтательной для того, чтобы строго придерживаться правдивости, и удручающе невежественной, но невежеством, вызывающим во мне лишь сострадание и сочувствие как неизбежный результат суровых условий ее жизни и среды. Но теперь я с изрядным предчувствием осознала не только все это, но и многое другое. Генриетта Маннерс, эта скромная, недоедающая, несчастная изготовительница коробок, была самым воплощением фанатизма и нетерпимости — особой, для которой любая идея, любой поступок, слово или случай, выходящие за рамки заведенной коробчной фабрикой колеи вкуса и суждений, должны осуждаться с деспотической строгостью. И все же, несмотря на все эти неприятные размышления о непрезентабельных умственных свойствах бедной Генриетты, я испытывала некоторую виноватую благодарность к доброму сердцу, которое, как я знала, все еще билось под этой потертой пелериной. Между тем Генриетта снова погрузилась в молчаливое, угрюмое состояние, шагая порывистой, дерганой, тяжелой походкой, которую она советовала мне перенять и которую я находила столь отвратительной. Я не знала тогда, но знаю теперь, что такая походка неизменно свойственна организму, в котором отсутствует надлежащая координация мышечных усилий. В свете знаний, приобретенных в более поздние годы, я теперь вижу в этой длинной, ссутулившейся, шаркающей фигуре, в этом сальной белизне лице с бескровными, расслабленными губами и блуждающими мистическими глазами барвинкового цвета — я вижу в этом девичьем лице в обрамлении дешевой шляпы с широкими полями и в этой девичьей фигуре, закутанной в старую пелерину для гольфа, одну из земных неудачниц; врожденный брак; женское существо, обреченное еще во чреве матери — физически, психически и морально обреченное. Однако в этот памятный пасхальный сочельник я была блаженно невежественна насчет Ломброзо и Мантегаццы, иначе я бы не шла домой с Генриеттой Маннерс со всей уверенностью неискушенной деревенской девушки. Столь велика была моя уверенность в подруге по фабрике, что я еще не знала названия улицы на Вест-сайде, где находился мой будущий дом, и не знала ни одной из странных, темных, извилистых троп, по которым она вела меня через местность, которая, хотя в большинстве своем и слыла вполне респектабельной, то тут, то там у речного порта пестрила одними из худших очагов заразы моральной и физической грязи, какие только можно отыскать в Нью-Йорке. В более поздние и благополучные годы я несколько раз заходила на Томпсон-стрит и оттуда пыталась повторить нашу прогулку той ночи, пролегавшую вдоль старого Гринвич-Виллидж, но с тем же успехом могла бы попытаться распутать лабиринты Критского лабиринта. Последняя улица на запад, которую мы пересекли, нырнув под ферму надземной железной дороги, вывела прямиком в озеро закатного огня, из которого темными и величественными силуэтами поднимались на горизонте дымящиеся трубы гигантского парохода, стоявшего у причала. Маленький возглас восхищения вырвался у меня при виде этой великолепной картины, и я втайне надеялась, что наш путь продолжится до самой кромки воды; но вместо этого, достигнув линии надземки, мы свернули и пошли по старой черной улице, над которой грохотали поезда. Самая улица производила впечатление длинного ряда темных складов, изредка перемежаемых мрачными на вид жилыми домами, через незанавешенные окна которых были видны хлопочущие над ужином неряшливые домохозяйки. Это была самая жалкая и убогая из всех жалких и убогих улиц, что я видела до сих пор, и она имела дополнительный недостаток: на ней практически не было никого, кроме грохота и дыма наверху. Ни пешеходов, ни человеческих голосов. Все это было настолько отвратительным и жутравким, что после пяти минут ходьбы я не удивилась, когда Генриетта выбрала самый убогий из всех убогих домов в качестве того, куда нам предстояло войти. Поднимаясь по высокой парадной лестнице, я разглядела сквозь просветы ржавых железных решеток, некогда бывших красивыми балясинами, фигуру ситавшей в полуподвальном окне и кормящей грудью младенца итальянки. — Это та дамочка, что приходила наверх помогать держать Фанни Харли, — заметила моя соседка по комнате, когда мы вошли внутрь. IX ЗНАКОМСТВО С «ОСОБЫМ КАВАЛЕРОМ» ГЕНРИЕТТЫ — Послушай! а у тебя есть особый ухажер? Голос Генриетты, нарушивший многозначительную тишину, так испугал меня, что я чуть не соскочила с пустого мыльного ящика, на котором уже несколько минут сидела, наблюдая, как она склонилась над дымящейся сковородой с кипящим жиром. Ответ нельзя было давать опрометчиво — таков был моральный эффект этого вопроса. Его задали не в непринужденной манере, напротив, взрывная форма высказывания показывала, что он стал результатом не столько сдерживаемого любопытства, сколько тщательного просчета того, как именно я его восприму. Поэтому я попыталась сделать невозмутимый вид, и в этот критический момент грохот проходящего поезда надземки как нельзя кстати пришел мне на помощь, дав несколько минут на раздумья о том, что ответить. И пока я бессознательно размышляла, мой глаз провел ревизию комнаты. Богато резная деревянная отделка намекала на то, что некогда это была дамская спальня в те минувшие дни, когда этот район Нью-Йорка считался фешенебельным, а его простор и былое изящество теперь скорее увеличивали убожество и подчеркивали скудность убранства. Последнее состояло из двух деревянных ящиков, на одном из которых я сидела; пустой сахарной бочки с доской, положенной поверх; развалившейся кровати в незанавешенной нише; очень большого и солидного на вид сундука, обитого железом и с латунными заклёпками; и последней, но не по важности, ржавой печки, раскаленной сейчас докрасна, которая вполне могла бы сойти за сестру-близнеца моей собственной «Малышки Лотти» в злополучном доме на Четырнадцатой улице. Эта печь, соединенная с дымоходом небольшой трубой, помещалась в том, что когда-то было красивым открытым камином, но теперь было заложено битым кирпичом и увенчано каминной полкой из итальянского мрамора со сценой дара Прометея человечеству, поддерживаемой с обоих концов кариатидами в виде весталок с пылающими факелами в руках. Наверху на потолке красовались большие куски обнаженной дранки, где штукатурка отвалилась, а немощеный пол был усеян хлебными крошками и исчерчен следами угольной пыли от печки до дверцы чулана, откуда пополнялись запасы угля. Дверца чулана отсутствовала, и в его нише безвольно висела пара брюк, тогда как скудный гардероб Генриетты располагался вдоль выкрашенной в черный цвет стены снаружи. Длинные, затянутые паутиной окна без жалюзи или занавесок представляли собой черно-зеркальную поверхность на фоне ставней. Все эти детали я могла разглядеть лишь смутно в свете дымящейся керосиновой лампы, стоявшей на каминной полке над печкой и отбрасывавшей жутковатый свет на ряд пустых бутылок — единственное бремя некогда безупречных, а ныне сильно заляпанных весталок. Генриетта склонилась над дымящейся сковородой, и свет лампы падал на ее бледное лицо. Пока она варила кофе и жарила яйца, я изучала ее профиль на синеватом дымном фоне, тщетно пытаясь постичь секрет его ускользающей, мимолетной красоты. Ибо Генриетта была красива — красива красотой совершенно особого рода и тем более сильной благодаря самой своей неуловимости. Я наблюдала за ней с каким-то жутким зачарованием — этот высокий, широкий белый лоб, этот слабый подбородок, эти мягкие, трепетные губы, на которых так часто играла слабая улыбка, и эти огромные широкие синие глаза, которые при свете лампы казались фиолетовыми. И тут постепенно, по мере того как я вглядывалась, я увидела выражение, которого никогда прежде не замечала там: зыбкий намек на улыбку покинул губы, и они приоткрылись, вялые и бескровные, обнажив недостающий передний зуб. Это было выражение, длившееся лишь долю секунды, но оно наложило на весь ее облик что-то зловещее. Затем Генриетта сняла яйца, перенесла кофейник к столу, который был не чем иным, как бочкой с дощатой крышкой, и вернулась за лампой. Все это она упорно делала сама, точно так же как упрямо отказывалась позволить мне помочь с приготовлением ужина. Поставив лампу на импровизированный стол, она распахнула одну из ставней, чтобы впустить глоток свежего воздуха, и в тот же миг комнату заполнили грохот и пыль проходящего так близко от наших окон поезда надземки, за которым последовал холодный сквозняк от воздушного потока вагонов. Генриетта закрыла окно и вернулась к столу. Тогда я ответила на ее вопрос: — Ну, это зависит от того, что ты имеешь в виду под ухажером, — сказала я. — Я имею в виду ровно то, что сказала, — ответила Генриетта, перекладывая яйцо на свою тарелку и передавая оставшееся мне. — Я имею в виду именно особого ухажера. — Ну нет; пожалуй, что нет. Раньше я знала много парней в той глуши, где жила, но нет ни одного, кого я могла бы назвать своим особым ухажером, и здесь я никого из мужчин не знаю. Я произнесла эту речь осторожно, чтобы не намекнуть на критику использования Генриеттой выражения «ухажер» и не навлечь на собственную голову ее критику за использование любого другого жаргона коробчной фабрики при обсуждении этих деликатных любовных дел. — Ой, поди расскажи это своей бабушке! — возразила она с хихиканьем. — Разве у тамошних девчонок нет ухажеров, или фермеры настолько другие, что у них отроду не бывает ухажеров? — О господи, конечно же есть! — поспешно ответила я, пытаясь избежать неприятной двусмысленности и предпочитая воспринять это в чисто буквальном ключе. — Ну конечно, девчонки там выходят замуж каждый день. В моих краях почти нет старых дев. Они обручаются едва ли не сразу после коротких платьев, и не успеешь оглянуться, как они уже замужем и поднимают семьи, — а затем добавила: — а у тебя самой есть ухажер? — Ага, — ответила она, кивая и разливая кофе; — у меня есть самый что ни на есть особенный ухажер, который ухаживает за мной уже почти год, с перерывами. — О! — воскликнула я, стремясь перевести разговор на личные дела Генриетты вместо моих собственных, которые, как мне казалось, она совершенно превратно истолковала. — Расскажи мне о нем; как его зовут — и вы уже обручены? — Мать честная! до чего же ты бестолковая, однако! — сказала она, но в этой отповеди слышалось дружелюбие. — Я познакомилась с ним в миссии, где я преподаю по воскресеньям, — продолжала она. — Он брат Мейсон, и он супервайзор воскресной школы. Он подарил мне все эти духи на каминной полке, — и она указала капающим ножом на ряд пустых бутылок. — Ой, он что, занимается парфюмерным бизнесом? — невинно спросила я, окинув взглядом разношерстную коллекцию на камине. Генриетта сочла это замечание чрезвычайно смешным, поскольку тут же впала в припадок хихиканья, подавившись куском еды, прежде чем смогла обрести серьезность, достаточную для ответа. — Господи! да нет же; до чего же смешные вопросы ты задаешь! Получив такой отпор, я не стала допытываться о дальнейших подробностях относительно призвания брата Мейсона, а принялась утолять голод, который нисколько не уменьшился от неаппетитного вида еды на бочке. Для меня стало большим сюрпризом то, как мало ела Генриетта, и мне точно так же было стыдно за собственный волчий аппетит. Генриетта заметила это и зловеще нахмурилась. — Господи! ну ты и жрешь! — откровенно прокомментировала она, занеся нож в воздухе. — Я голодна. Я сегодня тяжело работала, — с достоинством ответила я. — Погоди, не будешь ты столько жрать через некоторое время, — с надеждой произнесла она. — Возможно, и нет, — согласилась я. — Но ты, Генриетта — ты ведь вообще ничего не ешь! — Я? Ой, со мной все в порядке. Я ем ровно столько, сколько всегда. Работа отбивает у меня аппетит. Если бы не это, я не знаю, как бы я справлялась. Если бы я жрала столько же, сколько ты, я бы наверняка сдохла с голоду. Я не смогла бы заработать столько, чтобы прокормить себя. Когда я только начала работать на фабрике, я съедала по три-четыре куска хлеба поперек буханки, картошку и мяса, и все равно оставалась голодной до другого; но со временем ты так привыкаешь быть голодной долгое время, что уже не смогла бы есть, даже если бы у тебя была еда. — Давно ты работаешь? — осмелилась спросить я. Генриетта поставила чашку на стол и бросила на меня подозрительный взгляд, прежде чем ответить: — Ну, с перерывами, уже лет пять или шесть, с тех пор как умер мой дядя. Он был моим опекуном — вон тот дом. Я посмотрела в направлении указанного пальца Генриетты на дешевую хромолитографию, которая была приколота к стене между окнами прямо над бочкой, где мы ели. Я сразу узнала в ней репродукцию знакомого пейзажа с замком на Рейне. Я видела эту картинку много раз, однажды в качестве приложения к воскресной газете. То, что эта величественная громада из зеленых и желтых разноцветных камней является резиденцией дяди и опекуна Генриетты, казалось, очевидно, лишь девчачьей шуткой в духе ее прежних разговоров об аристократическом происхождении; ибо к тому времени я расценила эту странную историю как мистификацию, которую никто и не думал воспринимать всерьез. Но один взгляд на лицо Генриетты теперь показал мне мою ошибку. Было ясно видно, что она сама поверила в каждое слово из того, что мне рассказала. Мой взгляд скользнул к ряду одежды на вешалках за дверью и с любопытством остановился на «скаутском» капоре и плаще. Генриетта не стала дожидаться вопроса на моих губах. — Это моя адъютантская форма, — с оттенком гордости произнесла она. — Ты же не знала, что я была адъютантом в Армии Спасения, правда? Я покачала головой. — Ну была, и еще как. Адъютант Вера Маннерс, вот кто я такая была, — и, поднявшись, она прихрамывая пересекла комнату, порылась в недрах сундука и мгновение спустя вернулась с конвертом, который протянула мне с приказанием прочесть его содержимое. Конверт со штемпелем «Питтсбург, шт. Пенсильвания» был адресован адъютанту Вере Маннерс. — Но как получилось, что у тебя два имени? — поинтересовалась я. — Ну, — медленно ответила девушка, — я подумала, что для практикующей христианки звучит лучше какое-нибудь такое имя, чем Генриетта. Генриетта звучит как-то вычурно, особенно когда ты была адъютантским офицером и предполагалось, что ты отдала себя Иисусу. Я прочла письмо; это было любопытное послание, написанное прекрасным плавным почерком, хорошо сформулированное, в котором адъютант Маннерс делался комплимент за ее «упорство в благом деле для Иисуса» и заканчивавшееся предложением небольшого поста с жалованием, определяемым позднее, в питтсбургских казармах Армии Спасения. Имя автора, которое по очевидным причинам лучше не разглашать, принадлежало офицеру, который, как я с тех пор узнала, хорошо и благоприятно известен в Питтсбурге. Все это было ошеломляющим парадоксом. Не было никаких сомнений в том, что это подлинное письмо, равно как и в том, что адъютант Вера Маннерс и моя соседка по комнате — одно и то же лицо. И все же, как объяснить нелепую абсурдность такого опыта в жизни столь необычной девушки? Я уже открыла было рот, чтобы задать вопрос на этот счет, как мы вздрогнули: в коридоре снаружи раздался тяжелый шаг. Затем загремела задвижка, дверь распахнулась, и на пороге возник приземистый, коренастый, бородатый мужчина. Я завизжала, прежде чем заметила, что Генриетта отнеслась к новому гостю как к чему-то само собой разумеющемуся. Мужчина стоял в дверях, явно удивленный на мгновение моим присутствием; затем, закрыв за собой дверь, он неловко шагнул вперед, ступая на цыпочках по комнате, и молча сел на краешек кровати. — Не хочешь ли чашечку кофе, брат Мейсон? — спросила Генриетта, встряхивая чайник, чтобы определить, оправдывает ли его содержимое приглашение. — Пожалуй, не откажусь, сестра Маннерс, — отозвался брат Мейсон, снимая шляпу так, словно это была лишь запоздалая мысль, и извлекая большой красный платок, которым он вытер лоб и толстую красную шею. — Это моя знакомая дама, Роза Фортуна, — представила Генриетта, осушив кофейник и кивнув сначала гостю, а затем мне; — мой ухажер, брат Мейсон. Брат Мейсон поднялся и на цыпочках двинулся вперед, засунув руки в топорщащиеся карманы пальто, откуда он степенно извлек и выложил на крышку бочки разношерстное любовное подношение следующего состава: два апельсина; пачка горчицы; небольшой пакетик мускатных орехов; пачка молотого перца; упаковка душистого перца; корочка с тремя дюжинами бульонных кубиков; бутылочка точно такого же размера и с той же этикеткой, что и бесчисленные пустые сосуды на камине; пакет чая в нарядной красно-золотой бумаге; и, наконец, большой бумажный пакет молотого кофе. Генриетта протянула чашку дарителю этих даров, которую он кротко принял и на цыпочках отнес обратно на свое место на краю кровати. Брат Мейсон пил кофе с изрядным количеством ненужного шума, пока Генриетта собирала посуду, снова почти грубо осадив меня за попытку предложить свои услуги. Таким образом, мне, по-видимому, ничего не оставалось, кроме как сидеть на мыльном ящике и смотреть на брата Мейсона, который довольно смущенно глядел на меня поверх края чашки. Я сочла его добродушным мужчиной чуть за пятьдесят. Его коротко остриженные волосы были с проседью, а щетинистая борода и усы — свирепо-рыжего цвета, свирепость которого смягчалась мягкостью глубоко посаженных маленьких голубых глаз. Его общий вид, думалось мне, больше подошел бы водителю пивного фургона, чем чему-то столь относительно благопристойному, как развоз товаров в бакалейной лавке — его занятие, как я выяснила, объясняло источник его подношений Генриетте. Несмотря на грузность брата Мейсона, в нем было что-то такое, что скорее поощряло доверие, чем вызывало подозрения, хотя его было трудно совместить с обязанностями супервайзера миссионерской воскресной школы. Последняя несообразность как раз промелькнула у меня в голове, когда он нарушил молчание, спросив глубоким гортанным басом и энергично кивнув в мою сторону, опуская пустую чашку: — Ха! Католичка? — О нет, — ответила я, стремясь прервать неловкое молчание, — о нет; я протестантка. — Ха! Но ты ведь ирландка, не так ли? Я рассмеялась. — Нет; американка! — Ха! Отец с матерью ирландцы, небось? — Нет, они тоже американцы; но мои прапрадедушка и прапрабабушка были ирландцами. — Ага, вот оно что! Я сразу понял, что ты ирландка, как только увидал эти румяные щеки, эй, сестра Маннерс? — усмехнулся брат Мейсон с сочным ирландским акцентом, потирая руки и глядя на мою соседку по комнате, которая, казалось, не замечала нашего разговора, пока мыла и вытирала посуду из жестяного таза, в котором, как я узнала, мы мыли руки и лица после возвращения с работы. Теперь она уставилась на гостя своими глазами цвета барвинка и сурово ответила: — Мне нечего сказать против внешности моей знакомой дамы, как ты прекрасно знаешь, брат Мейсон. Что-то в этом ответе — несомненно, намек на скрываемую ревность — заставило брата Мейсона прикрыть рукой рот и нырнуть головой вниз, бросив на меня плутовской взгляд. Но я встретила этот взгляд серьезным лицом, да я и вправду чувствовала себя достаточно серьезно, чтобы не ввязываться в какие-либо передряги с этой странной парочкой влюбленных. — Вы ведь ирландец, мистер Мейсон? — спросила я, когда он обрел серьезность после этого забавного инцидента. — Я-то? Я из графства Уиклоу, но я не католик-ирландец. Я методист. В старой стране был католиком, здесь — методист. Обратился двадцать лет назад на одном из тех собраний Муди и Санки — вы, небось, слыхивали про Муди и Санки? Э? Ха! Эти последние восклицания католик-отступник повторял поочередно и с ритмичной точностью, продолжая набивать табак в глиняную трубку многочисленными ловкими движениями своего большого красного большого пальца и все это время пристально глядя на меня. «Да-да», — повторяла я много раз, но брат Мейсон не считал свой вопрос отвеченным до тех пор, пока не раскурил трубку и не затянулся глубоко. «Ну, именно они и привели меня на скамью кающихся, право слово. Именно Муди и Сэнки натворили делов; и должен сказать этим джентльменам одну вещь: я еще ни разу не пожалел о том, что они это сделали. Теперь я сам суперринтендент воскресной школы при миссии; и изо всех своих жалких сил стараюсь нести людям благую весть». Тут он повернулся к Генриетте. — Зайдет ли твоя подруга завтра после полудня, сестра Маннерс? «Я не мешаю ни ей, ни кому бы то ни было делать то, что им нравится!» — ответила Генриетта, снова с тем выражением суровости, если не сказать ледяности, в манере держаться; а я неудобно ерзала на ящике, перехватив ее взгляд, полный терпеливого презрения. Она закончила мыть посуду и уселась на край ящика, который брат Мейсон уже занял своей крупной, неуклюжей тушей. «Ну полно, ты же переживаешь, ты ведь знаешь, что переживаешь!» — грубо сказал он, небрежно закинув руку на плечо девушке и ласково похлопав ее; хмурое выражение тут же сошло с ее лица, и ее голова опустилась на его крепкую грудь в красной рубашке и уютно там устроилась, к моему немалому смущению. Затем, между долгими затяжками своей вонючей трубки, брат Мейсон принялся пространно рассуждать о себе и своих достижениях — религиозных, социальных, финансовых и политических, не прерываясь ни на что, кроме частых приступов кашля у бедной Генриетты, которую даже клубы едкого дыма не смогли прогнать с ее выгодной позиции. Брат Мейсон, как он сообщил мне, был не только ирландцем и методистом, но и членом Таммани-холла, а также весьма не последним человеком на складах оптовых бакалейщиков, для которых он возил разливочный фургон — и у которых, в чем я теперь ни капли не сомневалась, он украл для своей возлюбленной не одно такое подношение из сладких духов и пряных специй, какое принес ей в тот сочельник Пасхи. Его рассказ показался мне чрезвычайно занимательным, обладающим тем очарованием, которое часто свойственно речи малообразованного человека, много повидавшего в жизни и среди людей. С точки зрения школьного учителя он был дремуче невежествен и открыто признавался, что не умеет написать собственное имя; но это невежество освежало, как невежество мужчины всегда освежает по сравнению с невежеством женщины; этот факт, как мне часто казалось, служит сильнейшим аргументом в пользу общего превосходства мужского пола. Ибо где-то глубоко в толстой, круглой голове брата Мейсона таился тот первичный зародыш интеллекта, которого, судя по всему, недоставало в светлой головке, прильнувшей к его груди. Смешанное чувство облегчения и сожаления охватило меня, когда после двухчасовой беседы я увидела, как он мягко отстранил Генриетту и объявил о своем уходе: облегчение от неловкости, которую причиняли мне эти открытые нежности, и сожаление оттого, что мне снова предстояло остаться наедине с Генриеттой в этом темном, похожем на пещеру доме. Было уже за полночь, и Генриетта, пока брат Мейсон надевал пальто, предложила проводить его до углового бара, где она хотела купить четверть пинты джина; и они ушли вместе, оставив меня одну. Когда их гулкие шаги затихли внизу на лестнице, я подняла лампу и принялась ходить по комнате, разглядывая тенистые углы, заглядывая в черную бездну алькова, где стояла нездоровая кровать, и не забывая, как истинная женщина, заглянуть под нее и даже потыкать туда ручкой метлы. Я подняла окна и распахнула дощатые ставни, пытаясь в темноте оценить расстояние до улицы внизу. Мало того, я даже размышляла о том, чтобы вылезти на железнодорожные пути, если дело дойдет до худшего. До какого худшего? Чего я боюсь? Я не знаю. Я не знала этого наверняка тогда и едва ли знаю теперь. Возможно, это были побуждения того, что принято называть «женской интуицией». Точно так же я не знаю, почему именно тогда и там я решила спать в туфлях и чулках; и более того, по возможности я решила не смыкать глаз всю предстоящую мне долгую ночь. Я закрыла окна и вернулась к осмотру комнаты, остановившись перед открытым сундуком, чтобы изучить некоторые из многочисленных книг, которые в нем лежали. Я открывала и просматривала тома один за другим; немногие из них были романами в духе школы Лоры Джин Либби, но большинство составляли сборники гимнов, на форзацах которых были начертаны имена: «Фейт Маннерс», «Хоуп Маннерс», «Пейшенс Маннерс». На противоположной стороне комнаты в тени смутно поблескивали флаконы на каминной полке. Я принесла туда лампу и, поставив ее на небольшой расчищенный пятачок среди них, принялась с праздным любопытством разглядывать склянки. «Дикая райская яблочка», «Жокейский клуб», «Пармская фиалка», «Гелиотроп» — читала я на изящных ярлыках, вынимая притертые стеклянные пробки и вдыхая затаившийся аромат, который все еще хранил каждый пустой пузырек. Их должно было быть не меньше двух десятков. Были там и другие бутылочки — тоже пустые, но не из-под духов. Таковых насчитывалось больше дюжины. Сначала я не вполне поняла смысл надписей на их этикетках, и лишь изучив с полдюжины таких пузырьков, я в полной мере осознала весь содрогающий ужас их назначения. Ошибиться было невозможно; язык был слишком бесстыдно прямым. Это были те самые гнусные снадобья подпольных лекарей; и в свете этого отвратительного открытия мне оставалось сделать только одно: убраться из этой комнаты, и до возвращения Генриетты; схватив шляпку и жакет, я в панике выбежала из этого жуткого места в полуночную черноту пустой улицы. X ГДЕ Я ОКАЗЫВАЮСЬ БЕЗДОМНОЙ СТРАННИЦЕЙ СРЕДИ НОЧИ Убегая, я совсем не рассчитывала на то, что могу встретить возвращающуюся из бара Генриетту. Я думала лишь о том, чтобы убраться как можно дальше от всего этого кошмара. Сломя голову несясь по улице сама не зная куда, я вдруг услышала в темноте глупое хихиканье Генриетты, эхом отразившееся от железных ферм эстакады; заглянув вперед, я увидела ее в свете углового газового фонаря: она шла ко мне, по обе стороны от нее шагал по мужчине, и все трое явно пребывали в лучшем из расположений духа. Я отпрянула назад в темноту открытого дверного проема и замерла, пока они не прошли и их голоса не затихли. За те несколько минут ожидания я достаточно собралась с мыслями, чтобы выработать план действий. Я найду дорогу обратно к Джефферсон-маркету, останусь там до рассвета, а затем отправлюсь в Приют для трудящихся девушек, рекомендованный полицейским надзирателем. Но не успела я принять этот план — по сути, единственный из возможных, — как услышала совсем рядом женские голоса; и прежде чем я успела выскользнуть из дверного проема, две фигуры, нащупывая дорогу в темноте, опустились прямо на порог. Они немного побормотали и пошептались друг с другом, а затем их глубокое дыхание подсказало мне, что они задремали. Снова и снова я выкрадывалась из своего укрытия, смотрела на две согбенные, скорчившиеся фигурки, контуры которых едва угадывались в темноте, и снова отступала в относительную безопасность черного коридора. Я не решалась их разбудить и не могла перешагнуть через спящих — до тех пор, пока не услышала вверху низкий, гортанный голос пьяного мужчины и неуверенное шарканье ног, нащупывавших дорогу к верхней площадке лестницы. Тогда, с сердцем, ушедшим в пятки — в равной степени из-за страха перед тем, что ждало впереди, и перед тем, что возилось в темноте сзади, — я смело вышла и встала над сбившимися в кучу фигурами. Теперь я разглядела, что это были старухи, совсем старые, и обе крепко спали, обхватив друг друга руками для защиты от холода. Обе с непокрытыми головами, одетые кое-как, и у каждой на затылке торчал в виде пуговки небольшой пучок седых волос, в точности как у миссис Прингл. Я тронула за плечо ту, что оказалась ближе. Она вздрогнала, проснулась и посмотрела на меня с жалобным всхлипыванием. Я объяснила, что мне нужно лишь пройти и что она очень обяжет меня, если позволит это сделать. «Выбраться хочешь, дорогуша? Ну так выберешься, обязательно выберешься», — последовал в ответ высокий дребезжащий голос, и старуха медленно приподнялась, сопровождая каждый сустав жалобными стонами и оханьем. «Дорогуша! Дорогуша! А я думала, ты легавый», — продолжала старуха, ухватив меня за руку так крепко, что я почувствовала ее костлявость сквозь тонкий жакет. — Ручка-то у тебя какая хорошенькая, а говоришь вроде не из наших, да?» Её сухая рука держала меня словно в тисках, и я чувствовала пахнущее джином дыхание несчастной, в упор вглядывавшейся в мое лицо. «Пожалуйста, пожалуйста, отпустите меня! — прошептала я, потому что внизу, у самого основания лестницы, уже слышались спотыкающиеся шаги. — Пожалуйста, отпустите! Мне нужно в аптеку за доктором, кому-то плохо». «Конечно, дорогуша, конечно!» — и тонкие пальцы разжали хватку. — Знаешь, где аптека-то? Не дерзну ли я попроситься с тобой? Поздно девушке одной на улице шататься, кругом пьяницы да ленивые докеры; а я ведь вижу, ты благородная девица». Я очутилась в затруднительном положении. Разумеется, мне совсем не хотелось принимать предложение этой пьяной женщины сопровождать меня, и в то же время у меня не хватало духу обидеть старуху, ибо в ее голосе при упоминании о болезни звучало искреннее сочувствие. Впрочем, она приняла мое молчание за согласие; подхватив меня под руку, она повела меня по темной улице. На углу мы прошли под газовым фонарем, и тут мы впервые четко разглядели друг друга. Она была смуглой, с глубоко посаженными черными глазами; я заметила, что ее редкие, жесткие, торчащие седые волосы были забиты обрывками пакли и соломы из упаковочных ящиков. Ей было около шести, а то и семидесяти, с сухощавым, жилистым телосложением и тяжелыми, ссутуленными плечами. Очевидно, она провела столь же тщательную ревизию моей внешности, поскольку не успели мы отойти далеко, как она принялась сыпать всевозможными добрыми советами о том, как беречь себя в большом и порочном городе, неизменно уверяя, что всегда узнает леди с первого взгляда, и если я не принадлежу к этой завидной породе, то ее зовут вовсе не миссис Бриджет Рейнольдс; а поскольку последняя является «благочестивой замужней женщиной и матерью семейства, ныне покойного, да упокой Господь их души!», кому же, как не ей, знать, как выглядит настоящая леди? И почему же миссис Бриджет Рейнольдс, благочестивая замужняя и столь же благочестиво овдовевшая матрона столь почтенных лет, сидит на пороге в три часа холодного мартовского утра? Ох! Да благословит вас Господь, просто небольшие неприятности с хозяином дома, отсутствие работы уже несколько недель и недавнее выселение — пустяк, который случался прежде не раз и наверняка повторится снова, если будет на то воля Божья! А кто же та соседка миссис Бриджет Рейнольдс по ночлегу, что осталась позади на пороге? Черт побери, миссис Бриджет Рейнольдс ничего о ней не знает, кроме того, что нашла ее в ту ночь в пустом складе, куда та забралась, как и она сама, поспать среди упаковочных ящиков под соломой и паклей, образовавших ложе, достойное королевы, и где они могли бы и дальше почивать, если бы какой-то бессердечный кооп не прогнал их оттуда, чтоб ему пусто было! Такова была суть речи миссис Рейнольдс. У меня не хватает смелости попытаться передать её густой акцент и колоритную манеру выражаться; да если бы я и смогла это сделать, читатель всё равно не получил бы должного представления о том, сколько оптимизма и жизнерадостности пульсировало в её дрожащем голосе. Язык у неё мог быть и острым, в чём убедились несколько мужчин, пристававших к нам в темноте по пути, стоило им только проявить излишнюю фамильярность; а однажды, когда пьяный матрос пристал ко мне, миссис Бриджит зашипела на него, словно рассерженная кошка. Почему-то под её защитой и присмотром я больше не чувствовала страха. Наконец, после очень долгой прогулки, мы увидели ярко освещенные окна аптеки, и миссис Рейнольдс сказала, что мы на Бликер-стрит. Теперь мне пришлось объяснить, что моя просьба найти аптеку была лишь уловкой, что я и сделала, дрожа от страха перед тем, как миссис Рейнольдс воспримет такой обман с моей стороны. Но она отнеслась ко всему с добрым юмором. — Конечно, милочка, все в порядке! Я рада сделать тебе доброе дело, ведь ты такая же бедняжка, как и я, даже если ты и леди! Мы стояли в свете больших цветных стеклянных бутылей в витрине аптеки на углу Бликер-стрит и какого-то из пересекающих ее переулков. Было четыре часа утра, и улицы почти опустели. Моя спутница улыбнулась мне с той слезливой нежностью, которую джин пробуждает в душе пожилой ирландки, и, пока мы в нерешительности стояли на углу, я заметила, как легко она одета. Резкий ветер обернул ее ситцевую юбку вокруг окоченевших ног, а единственной накидкой была маленькая черная вязаная косынка, которая не сходилась на груди поверх рваной ситцевой блузки. — Глоточек джина сейчас пришелся бы как нельзя кстати, правда, милочка? — с тоской спросила старушка, что напомнило мне о том, что я забыла: у меня все еще были мои драгоценные полтора доллара, надежно спрятанные в кармане нижней юбки. Поэтому я предложила пойти в закусочную, плотно поесть, выпить чашку горячего кофе и посидеть там до рассвета, до которого оставалось уже недолго. Перспектива поесть и выпить чего-нибудь горячего невероятно оживила мою странную спутницу; она ухватилась за мою руку с живостью школьницы, и мы пошли на восток, пока не наткнулись на молочную закусочную, на больших зеркальных окнах которой белыми буквами было выведено щедрое меню с поразительно низкими ценами. Это было заведение того типа, где каждый сам себе официант: покупаешь у кассира талоны на все, что хочешь, и предъявляешь их у длинной стойки, заваленной едой. Миссис Рейнольдс проявила истинную скромность, принимая мое угощение. Когда мы закончили, уже рассвело, и я рассталась со своей дуэньей у дверей; она осыпала меня бесчисленными слезливыми нежностями и призывала всех святых из календаря присматривать за мной. Что касается моих собственных чувств, мне было совестно оставлять бедную женщину, имея при себе лишь двадцатипятицентовую монету и не предложив никакой помощи в будущем — если, конечно, она вообще была еще способна ее принять. Но я была бессильна, ведь я была так же бедна, как и она. Я предложила ей обратиться за помощью к властям, но она восприняла это с презрением и даже возмущением, заявив, что миссис Бриджит Рейнольдс скорее умрет и сгниет, чем будет обязана кому-то благотворительностью. Любая организованная власть была ее врожденным врагом, а полицейский — наследственным недругом. Больницы были гнусными местами, где врачи травят тебя, а медсестры не заботятся, чтобы ты поскорее умер и стал еще одним трупом для анатомического театра; богадельни были последним прибежищем для сломленных душой и духом, учреждениями, где совершались невыразимые преступления над старыми и беспомощными. Стоит ли удивляться, что эта независимая старушка из Ирландии предпочитала ночевать в заброшенных складах и темных дверных проемах? И вот, ранним пасхальным утром, я оставила миссис Бриджит Рейнольдс у дверей закусочной на Бликер-стрит, чтобы она пошла своей дорогой, а я — своей. Оглянувшись через полквартала, я увидела, что она все еще стоит там, по-видимому, не решаясь, куда повернуть. Я понаблюдала мгновение, и вскоре она заковыляла через улицу и загремела дверью «дамского» входа в салун на углу. Затем я повернулась лицом к алеющему востоку, на фоне которого обшарпанные крыши домов, дымоходы, далекие шпили и заводские трубы вырисовывались ломаным черным силуэтом. Я собиралась найти приют для трудящихся девушек, который рекомендовала добрая надзирательница на Джефферсон-Маркет и адрес которого все еще лежал на дне моего кошелька. XI Я СТАНОВЛЮСЬ «ПОСТОЯЛИЦЕЙ» ПРИЮТА ДЛЯ ТРУДЯЩИХСЯ ДЕВУШЕК Дух раннего пасхального дня повсюду разлил свой невыразимый субботний покой, и когда я наконец вышла на Бродвей, то обнаружила, что эта знакомая магистраль странно преобразилась. В шесть предыдущих дней забитая транспортом и гудящая десятью тысячами звуков, теперь она была тихой и пустынной, как проселочная дорога — тихой, если не считать эха моих собственных шагов по отполированным каменным плитам, и пустынной, если не считать бесчисленных отражений моей собственной растрепанной фигуры, которые вспыхивали в больших зеркальных окнах по обе стороны улицы. Мой путь лежал на север, ориентиром служил шпиль Грейс-черч. Грейс-черч стала знакомым ориентиром за предыдущие недели, так часто я проходила мимо нее в своих безнадежных поисках, и теперь я приближалась к ней, как к другу, внезапно встреченному в толпе незнакомцев. Тот факт, что я приближаюсь к знакомому, пусть даже немому и незрячему, впервые заставил меня осознать свой внешний вид, так настойчиво отражавшийся в витринах магазинов. Перед одной из них я остановилась и осмотрела себя. Поистине, я представляла собой жалкое зрелище. Я толком не умывалась и не причесывалась с последнего утра в доме миссис Прингл; два дня я расчесывала свои длинные и довольно тяжелые волосы одним из маленьких боковых гребней, которые носила, и ни в одно из этих утр у меня не было роскоши в виде мыла. А два дня подряд без мыла и услуг крепкого гребня способны произвести всевозможные деморализующие перемены во внешности даже праздной леди, не говоря уже о девушке, которая весь день тяжело работала в грязной фабрике. К счастью, улица была пуста. Я зашла в подъезд большого здания из красного песчаника и, стоя между витринами, сняла шляпу, положила ее на тротуар и принялась распускать волосы, чтобы снова пригладить их с помощью бокового гребня — у меня остался только один, так как другой я где-то потеряла во время бегства от Генриетты. Почему я догадалась надеть шляпу, готовясь к этому бегству, я не понимаю, ведь я забыла перчатки, причем совершенно новые; свой носовой платок; и, что самое необходимое, свой ленточный воротничок, без которого моя шея казалась ужасно длинной и тонкой над воротником пыльной куртки. Глядя на него с досадой, я впервые ощутила то, что для меня, по крайней мере, было самой квинтэссенцией нищеты — абсолютную невозможность личной чистоты и приличного наряда. Я знала голод и одиночество с тех пор, как приехала в Нью-Йорк, но никогда прежде не испытывала этого нового, бесконечно большего ужаса — отсутствия самоуважения. То, что я не сделала ничего, чтобы уронить свое достоинство, не имело к этому никакого отношения, поскольку самоуважение часто больше зависит от материальных вещей, чем от моральных ценностей. Голодная женщина может ходить с гордостью, и аморальная, совершенно опустившаяся женщина может держаться наравне с лучшими из своих сестер, когда дело доходит до видимых проявлений самоуважения, если только она способна поддерживать привычный уровень чистоты и опрятности. Но два дня без мыла! И без воротничка! Как я могла набраться смелости предстать перед кем-либо в таком состоянии? Будь я старухой, мне, может, было бы все равно. Но я была девушкой; и, будучи девушкой, я страдала от всей той сердечной боли и меланхолической тоски, когда вспоминала, что сегодня воскресенье и что нет никакой надежды купить ни воротничок, ни гребень в течение двадцати четырех часов — если я вообще осмелюсь потратить хоть немного из своих немногих оставшихся десятицентовиков и пятаков на эти предметы первой необходимости, которые внезапно взлетели до высот недосягаемой роскоши. В полном осознании своего неприглядного вида я застыла в дверном проеме, не желая выходить на жестокий свет магистрали. До сих пор улица принадлежала только мне, поэтому не имело большого значения, как я выгляжу. Но тут мимо пронесся пустой вагон, его гонг впервые нарушил тишину длинной перспективы, уходящей вдаль и спускающейся на юг к Бэттери. Затем с противоположной стороны промчался другой вагон, пролетел мимо Грейс-черч и повернул на север, огибая поворот на Четырнадцатой улице; а следом за вагоном — кэб, в котором спали, обнявшись, изможденные мужчина и женщина. Когда последний проезжал близко к тротуару, я вжалась в дверной проем как можно дальше, чтобы меня не увидел кучер — как будто это имело хоть какое-то значение, видел он меня или нет; но такова всепоглощающая застенчивость и тщеславие юности. Именно тогда я впервые заметила кричащую вывеску, которая смотрела на меня во время всех этих безуспешных попыток «прихорашиваться». «Требуются девушки для обучения изготовлению цветов. Оплата во время обучения. Обращаться в понедельник утром в девять часов». Я повторяла номер дома снова и снова, чтобы убедиться, что запомнила его; а затем, набравшись смелости, поспешно зашагала по улице, стараясь не замечать взглядов, которые бросали на меня редкие прохожие. Мне пришла на ум большая молочная закусочная на Четырнадцатой улице, куда я несколько раз заходила за кофе с булочками, где кассир и официантки знали меня в лицо и где, как я подумала, купив чашку кофе, я могла бы немного привести себя в порядок в туалете. Если бы только заведение было открыто в воскресенье утром! Так и оказалось. Кассир только что заняла свое место в похожей на клетку конторке, а официантки выстроились в ряд в своих безупречных белых фартуках и кружевных наколках. По-видимому, я была их первым клиентом. Кассир, хорошенькая, приветливая девушка, подавила любое удивление, которое могла испытать при виде моего внешнего вида, и встретила меня той же ослепительной улыбкой, с которой встречала каждое знакомое лицо. Я объяснила ей, что мне нужно, извиняясь за свою неряшливость. Она была сама сочувственная внимательность, ее глаза сверкали доброжелательным интересом, и она сказала мне идти назад и не торопиться, чтобы умыться. Через несколько минут она прислала мне через одну из официанток кусок свежего мыла, гребень, кусочек пемзы, платяную щетку, пилочку для ногтей, изогнутые ножницы для ногтей, крошечный бумажный пакетик с пудрой и, о чудо, удивительно чистый, свежий, сияющий воротничок! Перед большими мерцающими зеркалами я умывалась и плескалась в свое удовольствие, к бесконечной пользе для своего лица. Как восхитительно было видеть, слышать и чувствовать чистую горячую воду, когда она с шумом лилась из серебряного крана в белую фарфоровую раковину! Я умывалась и умывалась, причесывалась и причесывалась, пока не осталось абсолютно никаких оправданий, чтобы продолжать делать и то, и другое; затем я припудрила лицо, ровно настолько, чтобы убрать блеск, подпилила ногти, почистила одежду, надела одолженный воротничок и вышла в обеденный зал, чувствуя себя, если не выглядя, как «совершенная леди», на которую, как заявила добросердечная кассирша, я была похожа «как две капли воды». — Не беспокойся насчет воротничка, можешь оставить его себе, — сказала она, когда я вернула ей туалетные принадлежности. — Он все равно стоит всего несколько центов, а у меня их полно... Не стоит благодарности; пожалуйста. Я сделала для тебя не больше, чем ожидала бы от тебя, если бы оказалась в такой переделке. Если мы, трудящиеся девушки, не будем поддерживать и помогать друг другу, то я хотела бы знать, кто это сделает за нас... До встречи! «До встречи!» Это был не первый раз, когда я слышала, как трудящаяся девушка произносит эту лаконичную форму прощания, и до сих пор я всегда проклинала ее как безнадежно вульгарную и глупую, чем она, без сомнения, была и остается. Но из уст этой доброй женщины она прозвучала для меня с какой-то затяжной сладостью. Она была наполнена надеждой и бодростью. Приют для трудящихся девушек я нашла недалеко от этой закусочной, на одной из улиц к югу от Четырнадцатой улицы, ближе к Ист-Сайду. Это было обшарпанное, респектабельное, неприветливое здание из красного кирпича с узкой, выкрашенной в черный цвет арочной дверью. На поперечной части центральной панели была привинчена серебряная табличка с названием учреждения, написанным черными буквами, что придавало двери жуткое сходство с гробом, поставленным вертикально. Вежливый рывок за ржавую ручку звонкового шнура не принес ответа, и я позвонила снова, чуть громче. Загремела цепь, и отодвинулся засов. Крышка черного гроба распахнулась, обнаружив с внезапностью чертика из табакерки иссохшую старуху с большим латунным ключом, зажатым в руке, которая сильно дрожала от паралича. Она невнятно проворчала что-то и рывком головы указала мне на небольшую комнату, открывающуюся из холла, в то время как сама закрыла и заперла дверь на большой латунный ключ. Маленькая приемная, или офис, была не веселее, чем входная дверь, и, подобно ей, отчасти имела церковный вид. В виде своего рода фриза по комнате были развешаны в рамках библейские тексты, каждый из которых служил напоминанием в недвусмысленных выражениях о гневе Божьем на строптивых сердцем и о вечном наказании, ожидающем нераскаявшихся грешников. И время от времени эти мстительные изречения прерывались картинками — тоже религиозного или псевдорелигиозного характера. Одна из этих картин особенно привлекла мое внимание. Она называлась «Надежда, опирающаяся на Веру» и изображала чрезвычайно сентиментальную девушку, тяжело опирающуюся на якорь, с глазами, устремленными к небесам, где солнце только что пробивалось сквозь черные тучи, и все это на фоне перспективы разгневанного моря. Я пыталась применить ее символику к своему собственному случаю, когда резкий, металлический голос внезапно спросил: — Что вам угодно? Я быстро обернулась. Высокая, жесткая женщина лет сорока или около того стояла в дверях и холодно смотрела на меня через очки, которые цеплялись за уши, чья естественная выпуклость подчеркивалась сероватыми волосами, туго стянутыми и уложенными в «пучок» на самой макушке. Она была олицетворением опрятности, если это слово может охарактеризовать чопорную жесткость пожилой девы с плоской фигурой. На ней были большие, с квадратными носами, практичные ботинки на низких каблуках с резиновыми набойками, которые, как я вскоре узнала, принесли этой даме прозвище «Старые Резиновые Каблуки». Как ее звали на самом деле, я так и не узнала. Никто не знал. Она была самой ненавистной из всех наших мучительниц; и за все те недели, что я должна была оставаться в доме, над которым она была одной из надзирательниц, я никогда не слышала, чтобы ее называли иначе, как этим очень неуважительным прозвищем, которое я уже привела. Но я забегаю вперед. — Я хотела бы снять здесь пансион, — робко ответила я, ибо сама манера этой женщины обладала кислотным качеством, которое разъедало и жгло чувства, подобно тому как купорос разъедает плоть. — У вас есть деньги? — Не очень много. — Сколько? — потребовала она. — Около одного доллара. — Какой у вас багаж? — Никакого, — ответила я и рассказала, насколько позволило смущение, историю о пожаре и моем бегстве от Генриетты, не забыв упомянуть щедрость кассира в молочной закусочной. Она слушала молча, и когда я закончила, мне показалось, что я увидела подавленную улыбку, которая могла быть, а могла и не быть сардонической. Затем она жестом велела мне следовать за ней по длинному, мрачному холлу в заднюю часть дома, где, повернув за угол, мы вышли к лестнице, по которой лился поток солнечного света из большого окна на площадке. Солнечный свет освещал стены ослепительной белизны и неокрашенные дубовые ступени, выскобленные добела. «Старые Резиновые Каблуки» остановилась здесь и начала давать мне указания, как найти комнату надзирательницы этажом выше, когда дверь в глубине открылась и появилась совсем маленькая девочка с очень большим кувшином горячей воды, который она держала крепко в руках, как куклу, при каждом шаге расплескивая немного содержимого на пол. — Джулия, возьми эту девушку с собой в комнату миссис Питблэддер и скажи ей, что она хочет договориться о пансионе и проживании. — А затем мне: — Миссис Питблэддер — надзирательница. Вы заплатите ей деньги, и она расскажет вам правила и распорядок для постоялиц. — А теперь, Джулия, беги обратно на кухню; ты мне скоро понадобишься. — Да, мэм, — ответил ребенок, робко бросив на меня застенчивый взгляд, и принялась с трудом подниматься по лестнице. На площадке она остановилась перевести дух, поставив кувшин на пол и расслабив свои тонкие маленькие ручки. Она была такой крошечной, едва ли больше восьми или девяти лет, если судить по размеру хрупкой, неразвитой фигурки. Она была закутана в уродливый фартук из синего клетчатого ситца, застегнутый на спине на большие костяные пуговицы, с такими длинными рукавами, что маленькие ручки почти терялись, и такой длинной юбкой, что из-под нее виднелись только кончики маленьких ботинок с медными носками. Однако, судя по коротко остриженной голове и маленькому желчному личику, венчавшему фигуру в фартуке, ей могло быть и двадцать пять лет, настолько зрелым было одно и настолько проницательным и знающим другое. Ребенок прислонился плечами к побеленной стене и уставился на меня с дерзким, хотя и не недружелюбным любопытством, на которое я, несомненно, ответила тем же. Она явно оценивала меня. Я улыбнулась, и она скривила свой полный, чувствительный рот в судейское выражение, наморщив лоб; затем глубоким контральто она заговорила. Что она сказала, я не расслышала или, вернее, не уловила, пораженная качеством и тембром этого великого голоса, который, исходя из складок клетчатого фартука, казалось, буквально наполнил большой холл внизу и лестничный пролет вверху глубоким, красивым звуком. Я извинилась и попросила ее повторить то, что она сказала. — Ваша юбка... она такая стильная, — сказала она, и маленькая ручка вытянулась и начала гладить плотно прилегающее сукно этого весьма скромного предмета одежды. — Я очень рада, что она тебе нравится, — рассмеялась я, — потому что это единственная юбка, которая у меня есть; — и я подхватила тяжелый кувшин и понесла его дальше, ребенок последовал за мной, придерживая обеими руками полы фартука, чтобы не споткнуться, и издавая звенящий металлический звук, когда медные носки ударялись о дерево на каждой ступеньке. Наверху лестницы она забрала кувшин без комментариев, но с взглядом, полным застенчивой благодарности. Остановившись перед одной из дверей, ребенок робко постучал — настолько робко, что это едва можно было услышать. Ответа не последовало, она постучала снова, на этот раз чуть громче, и пронзительный женский голос взвизгнул: «Войдите!» — Миссис Питблэддер, леди внизу говорит, что это молодая девушка, которая хочет поговорить с вами о том, чтобы поселиться здесь, — объявила моя маленькая проводница на одном дыхании, почти прежде чем дверь успела полностью распахнуться перед группой внутри, состоящей из пожилой дамы и двух маленьких девочек. Пожилая дама была в удобном неглиже; на маленьких девочках были большие клетчатые ситцевые фартуки, как у Джулии, застегнутые на спине на те же большие белые костяные пуговицы. Одна из них завивала волосы миссис Питблэддер щипцами, которые нагревала в газовой горелке перед комодом; другая девочка старательно работала над одной из пухлых рук ножницами для ногтей. — Входите, входите и не стойте там с открытой дверью, — пробормотала согбенная фигура в кресле, которая держала зубами скрученную прядь незавитых волос, чтобы она не смешалась с уже завитыми, которые падали ей на лицо, так что я не могла разглядеть ее черты. — Итак, ты хочешь поселиться здесь у нас, милочка? — начала та, что была в маске, что послужило сигналом для обмена серьезными подмигиваниями между парикмахером, маникюршей и маленькой служанкой Джулией, которая наливала горячую воду в кувшин на умывальнике. — Если бы я могла это устроить, — быстро ответила я, набравшись смелости от доброй манеры женщины задавать вопрос, которая была в таком поразительном контрасте с манерой дракона внизу. — Ты трудящаяся девушка, не так ли, милочка? — Я хочу ею стать. Я сейчас ищу работу и надеюсь получить ее через несколько дней. Я понимаю, что у вас очень низкие цены и что я могу жить здесь дешевле, чем почти где-либо еще. — И кто направил тебя сюда, милочка? В ответ на это я рассказала ей свою историю почти полностью, опустив лишь те детали, которые никак не могли ее касаться. Полная откровенность, как я быстро поняла, была единственным способом, которым человек в моем отчаянном положении мог надеяться на хоть какую-то степень сочувственного отношения, так как время для глупой гордости прошло. Затем миссис Питблэддер объяснила систему, по которой управлялся дом. Я могла получить комнату только для себя за полтора доллара в неделю, или могла спать в общежитии за десять центов в ночь, или пятьдесят центов в неделю; все условия оплачивались вперед. На последнем факте она особенно настаивала. Что касается еды, она назвала цену, от которой у меня перехватило дыхание. Шесть центов за каждый прием пищи — шесть центов за завтрак, обед и ужин! Я сразу сказала, что стану постоялицей и что возьму койку в общежитии, за которую буду платить с ночи на ночь. В этот момент девушка, откликавшаяся на имя Мэй, закончила завивать последнюю прядь седых волос, и когда она убрала их с лица своей хозяйки, та подняла голову, и мы впервые посмотрели друг на друга. Ей было где-то между шестьюдесятью пятью и семьюдесятью, и она была очень толстой. Лицо миссис Питблэддер стало для меня сюрпризом, несмотря на то, что это было круглое красное лицо — именно такое лицо, в котором ожидаешь увидеть добродушие. Его преобладающими чертами были огромный клювовидный нос и высокие скулы, которые угрожающе наползали на глазницы, где маленькие темные, бегающие глазки пристально рассматривали меня. Это было лицо, которое даже самый неискушенный наблюдатель вряд ли не охарактеризовал бы как лицо женщины, закаленной во всех видах мелкой тирании, женщины, которая, имея власть доставлять другим неудобства, находила в этом бесконечное удовольствие, совершенно независимо от каких-либо мотивов корыстного интереса. Конечно, я не прочла все это на лице миссис Питблэддер к концу нашей первой встречи. Главный вопрос, который нужно было решить, единственный, который имел для меня тогда жизненный интерес, заключался в том, как долго я смогу откладывать полную нищету в случае, если не найду работу в течение следующей недели. Условия всегда оплачиваются вперед, снова повторила миссис Питблэддер, записывая мое имя и возраст в длинную книгу, которую Мэй принесла из темного красного дерева стола, подходившего к остальной добротной мебели в просторной комнате. Теперь я должна заплатить ей, сказала она, десять центов за кровать, на которой я буду спать этой ночью, а деньги за пансион будут выплачиваться за каждый прием пищи женщине, отвечающей за столовую. Я дала ей двадцатипятицентовую монету. У меня оставалось еще три серебряных четвертака. Я смотрела, как моя двадцатипятицентовая монета падает в кошелек миссис Питблэддер, и слышала, как жадный рот этого вместилища захлопнулся. — Минти, — бодро произнесла миссис Питблэддер, — проводи эту девушку в гостиную, а затем иди найди миссис Ламли и скажи ей, чтобы она немедленно пришла ко мне. Минти, которая к этому времени закончила шнуровать ботинки надзирательницы, с готовностью поднялась и, бросив на меня застенчивый взгляд, направилась к двери. Я помедлила и посмотрела на миссис Питблэддер. — Вы можете идти, — сказала она, взмахнув пухлой рукой. — Прошу прощения, — ответила я, сильно смущенная, в равной степени любопытными взглядами маленьких девочек и досадой от необходимости напоминать надзирательнице о пятнадцати центах сдачи, которые все еще причитались мне, — прошу прощения, но я дала вам двадцать пять центов. — А я дала вам вашу сдачу, милочка, — мягко, но решительно ответила надзирательница. — Прошу прощения за то, что противоречу вам, — твердо ответила я, не отводя глаз от ее глаз, которые неприятно мигали. — Вы не дали мне никакой сдачи. — Посмотрите в своем кошельке и увидите, — сказала миссис Питблэддер. — Это совершенно излишне, — ответила я, — но я сделаю это, чтобы удовлетворить вас; — и я снова открыла кошелек и показала три оставшиеся серебряные монеты, которые, чтобы еще больше удовлетворить ее, выложила на ладонь, а затем вывернула подкладку кошелька наизнанку. Но миссис Питблэддер не выглядела впечатленной. Я же, со своей стороны, решила быть столь же настойчивой, вдохновленная решимостью, которая приходит к отчаявшимся людям. Мне причиталось пятнадцать центов, и никто не должен был обмануть меня ни на один из этих драгоценных пенни, если я могла этому помешать. Наступила короткая тишина, во время которой мы оценивали друг друга, а дети наблюдали за этим с явным удовольствием. Наконец старушка снова открыла кошелек и отдала причитающуюся сдачу, хотя ворчливо настаивала, что ошиблась я, а не она. Когда дверь наконец закрылась за нами, моя маленькая спутница схватила меня за руку и радостно сжала ее. — Ого! Это мне понравилось, — прошептала она, когда мы спускались по лестнице. — Она всегда делает вид, что ошибается со сдачей девушек, только большинство из них так ее боятся, что просто позволяют ей обсчитывать себя. Пока ребенок ходил искать миссис Ламли, я ждала в гостиной. Это было пустое, уродливое помещение с голыми полами и побеленными стенами, последние были украшены, как и в офисе, библейскими текстами в рамках. Мебель состояла из нескольких длинных скамеек с реечным дном и одного большого кресла-качалки, которое, переполненное детьми, шумно раскачивалось по голым доскам. При нашем входе кресло перестало качаться, и один из детей вылез из него. Это была Джулия. Она сразу подошла ко мне, в то время как полдюжины других детей спрыгнули со скамеек и побежали к креслу-качалке, чтобы поспорить о том, кто займет освободившееся место. — Вы поссорились? — с нетерпением спросила она. — Скажи, поссорились? Я уклонилась от ответа, считая нецелесообразным и неуместным удовлетворять любопытство этой крохи. Чтобы отвлечь ее внимание, я начала расспрашивать ее о ней самой и ее маленьких спутниках — кто они, что они и как они здесь оказались? — Как, разве вы не знаете? — спросила малышка, глядя на меня с изумлением. — Мы беспризорники! — Беспризорники! Какие еще беспризорники? — Ну, просто беспризорники. — Но я не знала, что это приют для сирот, — сказала я, оглядываясь на детей, сидящих рядами по двое и по трое на разбросанных скамейках. — О нет, мэм. Мы не сироты, — поспешил поправить меня ребенок; — мы просто беспризорники. — А где же тогда ваши отцы и матери? — воскликнула я. — У нас их нет, — быстро ответила Джулия, маленькая ручка снова проскользнула через длинный рукав и погладила мою столь полюбившуюся ей юбку. Она примостилась рядом со мной на скамейке, и инстинктивно, скорее чем из желания проявить дружелюбие, я обняла ее маленькие плечи, что было истолковано как приглашение для стриженой головки прижаться ближе. — Но если у вас нет отцов или матерей, значит, вы должны быть сиротами, — рассуждала я, — аргумент, который заставил Джулию внезапно выпрямиться и посмотреть на меня в озадаченном изумлении. — Нет, мы и не сироты тоже, за исключением разве что нескольких, у которых когда-то были отцы и матери, может быть; но я, Мэй Вистария и Минти Деланси — это те девочки, которых вы видели наверху в ЕЕ комнате — у нас никогда не было ни отцов, ни матерей, мы просто беспризорники, и те дети, что играют в кресле-качалке, тоже беспризорники. Они все из приюта для подкидышей. В этот момент в дверном проеме появилась плотная женщина в черном платье, что послужило для всех девочек сигналом броситься к ней. Они обвивали руками ее крупную талию, по три-четыре человека висели на каждом из ее щедрых, добрых рук, а малышки держались за ее юбки. Отягощенная таким образом, добрая миссис Ламли представилась хриплым голосом, который был едва громче шепота, и держалась с такой же добротой, с какой и простотой. Затем она отогнала детей обратно к их скамьям и повела меня наверх в спальню, показав мне раскладушку, на которой мне предстояло спать, умывальниковую, где я буду приводить себя в порядок по утрам, и ванную комнату, где я имела привилегию принимать ванну раз в неделю. Она также рассказала мне правила дома: первый звонок в шесть часов, когда все в спальне должны встать и одеться; второй звонок в половине седьмого, когда все должны покинуть спальню и не возвращаться до отхода ко сну. Что касается этого часа, то он наступал по-разному: для беспризорников это было семь часов; для постоянных жиличек — десять часов; а для временных — от семи до двенадцати часов, в каковой час дом закрывался на ночь. Все это миссис Ламли повторяла унылым монотонным голосом, который казался странно несоответствующим полускрытому добродушию, отражавшемуся на ее простом лице. Она была работающей матроной, своего рода старшей служанкой, и пробыла в этом месте три года; как я постепенно выяснила из ее слов, заведение изначально создавалось как приют для обездоленных детей, а со временем приобрело характер и стало выполнять функции женского общежития. Под чьим покровительством содержался этот дом, она знала не больше моего, ровно столько же, сколько я знаю по сей день. Существовал совет управляющих — дамы, которые иногда приезжали посмотреть на спальни и ванные комнаты, а затем уезжали обратно в своих экипажах; была матрона, миссис Питбладдер, которая пробыла там года четыре или пять, как она думала, но была не уверена; было несколько младших матрон, которые работали учительницами у детей. Что изучали дети? Чтение, письмо, арифметику и Библию; а затем, как только они подрастали, их отправляли в швейную мастерскую, где обучали шитью одежды, или в прачечную, где они учились тонкой прачечной работе. Все это звучало справедливо и хорошо, и я начала менять свое мнение об этом месте. Я даже стала думать, что, возможно, миссис Питбладдер просто рассеянна и немного своенравна; что она не собиралась забывать про мою сдачу в пятнадцать центов. Лишь несколько дней спустя я узнала, что в доме велся большой бизнес по пошиву одежды и стирке белья и что их реклама появлялась и по сей день появляется во всех ежедневных газетах. Об этом и о многом другом, что мои собственные наблюдения в последующие недели лишь подтвердили, я узнала от девочек постарше в дормитории, во время наших ночных разговоров шепотом, когда мы уже лежали в постелях. В этот приют для трудящихся девушек сироты и подкидыши попадали в самые нежные годы, прибывая бог весть откуда — мне так и не удалось выяснить это наверняка: некоторые, возможно, из городских приютов, другие из семей, для которых они стали бременем. Они приходили маленькими детьми, а уходили взрослыми женщинами. Для них этот дом был фактически тюрьмой. Запертые здесь с утра до вечера, неделю за неделей, год за годом, они оставались заключенными во всем, за исключением определенных установленных часов, когда их выводили на прогулку под надзором смотрительниц. В обмен на скудное образование в объеме начальной школы и очень щедрые уроки тяжелого труда на кухне, в прачечной и швейной мастерской они получали за все эти годы лишь пансион, одежду да некоторую номинальную защиту от пороков и разврата улиц и сточных канав, из которых были вырваны.   — Вы не будете здесь есть? — поинтересовалась миссис Ламли, когда мы снова спускались по лестнице. На что я ответила: «Да, почему нет? Я договорилась об этом с миссис Питбладдер». Мы находились на лестничной площадке, где лестница поворачивала к первому этажу. Она с опаской покосилась на дверь миссис Питбладдер, в которую в этот момент проскользнула маленькая фигурка в синем фартуке с подносом, уставленным завтраком миссис Питбладдер. Когда дверь снова закрылась, она нерешительно посмотрела на меня, словно боясь посвятить меня в свои дела слишком сильно. Затем, возможно, уловив в моем взгляде какое-то бессознательное успокоение, она ответила коротко: — На вашем месте я бы не стала. Вы этого не вынесете. — Но мне придется вынести, — возразила я, — я бедна не меньше любого здесь. Она покачала головой. — Но вы не сможете на этом работать — вы к такому не привыкли. Я же вижу. К тому же это не так дешево, как вам кажется. Лучше сходите куда-нибудь в другое место. Я бы даже сегодня не стала здесь есть. Не стала бы и начинать. На Третьей авеню есть небольшая закусочная, где можно получить достаточно еды, и обойдется это не дороже, чем здесь. Манеры этой женщины были столь загадочными и при этом настолько серьезными, если не сказать настоятельными, что я интуитивно почувствовала: за всеми ее словами скрывается нечто большее, чем простое недовольство качеством съестного, против которого она меня предостерегала. Поэтому я не удивилась, когда она произнесла медленно и вкрадчиво, словно нащупывая каждый шаг: — Вы помните недоразумение, которое у вас произошло сегодня утром — насчет сдачи? — Да, — ответила я, заинтригованная еще больше прежнего. Затем, когда она посмотрела мне прямо в глаза, меня озарило, и я увидела старуху со второго этажа в столь ужасном обличье, сколь и позорном. — Ну вот, — сказала миссис Ламли, поняв, что я догадалась; и с этими словами она снова погрузилась в свое привычное выражение коровьей невозмутимости. Мы расстались у подножия лестницы: она скрылась в глубине дома, а я пошла присоединиться к сиротам в неуютной гостиной. Вторую половину дня я провела сидя в Юнион-сквер, откуда в половине шестого отправилась перекусить в молочную закусочную, где приводила себя в порядок утром. У меня не было обеда: я чувствовала, что теперь могу позволить себе не более двух приемов пищи в день. Я долго сидела над чашкой кофе и тремя черствыми булочками. Мне не хотелось возвращаться в этот мрачный дом, пока не зажгут лампы и не придет время ложиться спать. Сама мысль о возвращении, о том, чтобы сидеть с этими несчастными сиротами в той унылой, побеленной известью гостиной, казалась ужасной. Я вернулась за несколько минут до семи, как раз вовремя, чтобы услышать, как дети поют последнюю строфурму «Земли Бьюла», пока я поднималась по лестнице в спальню на третьем этаже. Возле двери сидела старуха и вязала крючком шаль при том свете, который падал от синей ночной лампы, висевшей посреди большой побеленной комнаты. Она оторвалась от работы ровно на столько, чтобы одарить меня проницательным, наглым взглядом, потребовала узнать, нет ли у меня при себе карандашей, и, получив вежливый отрицательный ответ, позволила пройти. Я была не первой прибывшей. В тусклом свете я могла различить то тут, то там выпуклые очертания в ряду коек под серыми одеялами, а в тишине слышало глубокое дыхание спящих. Казалось, все уже спали, кроме одной девочки, которая ворочалась с боку на бок и устало вздыхала. Она находилась недалеко от моей собственной койки, и, прежде чем я успела раздеться, она уже сидела и смотрела на меня. — Я бы все отдала за глоток воды, — тихо произнесла она. — Разве здесь нет воды? — прошептала я. Не успели слова сорваться с моих губ, как за дверью раздался тяжелый стук, и резко прозвучал голос капризной старухи: — Никаких разговоров, девочки! Хоть и испытывавшая жажду девочка упала обратно на подушку, а я шмыгнула под одеяло. Позже я узнала, что каждая должна напиться воды перед тем, как войти в спальню, потому что после этого существовало железное правило: нам запрещалось выходить до звонка на подъем в шесть часов следующего утра. Позже я также узнала, что, если бы не еще одно железное правило, запрещающее проносить в спальню карандаши, белоснежные стены за ночь наверняка оказались бы исписаны непристойностями. Самые разные девушки в поисках ночного приюта забредали в этот приют для трудящихся девушек. Большинство из них были «неудачницами»; некоторые отличались легкомысленными нравами, хотя очень немногие были по-настоящему «падшими». Однако если они все же оказывались «падшими», то до крайности. И эти надписи карандашом, которые они оставляли после себя, служили страшным свидетельством их врожденной испорченности. К счастью для меня, в эту первую ночь я совершенно не представляла, каков мог быть характер девушек под серыми одеялами, и улеглась спать с мыслью, что приют для трудящихся девушек — это, в конце концов, совсем неплохо. Немного позже вновь раздался взрыв детских голосов и стук башмаков на лестнице. Это сироты маршировали в спальню, распевая «Счастливый день!». Музыка смолкла, как только они достигли двери спальни, в которую вошли молча, по двое. Раздевание заняло всего несколько мгновений, настолько методичным и точным было каждое движение. Маленькие фартуки и юбки были аккуратно сложены в ногах каждой койки, а поверх них аккуратно положены длинные черные чулки. Каждая пара окованных медью ботинок ставилась на строго определенное место под ночным краем койки, а каждое маленькое тельце, облачившись в серую фланелевую ночную сорочку, опускалось на колени и склоняло голову на одеяло в безмолвной молитве. После того как они устроились в постелях, совсем рядом со мной раздался шепот, в котором я узнала голос Джулии: — Мэй, ты спишь? — Нет, — пробормотала Мэй. — Слышишь, завтра день бобов или день патоки? — Бобов, — ответила Мэй; и после этого в спальне воцарилась тишина, которая нарушалась лишь появлением на цыпочках какой-нибудь вновь прибывшей «странницы» — бездомной бродяжки, прибившейся сюда в поисках ночлега. Утром мы умывались и причесывались в большой общей туалетной комнате. Там было всего дюжина умывальников, и за них приходилось бороться, поджидая удобного момента. Я подождала, пока схлынет спешка, и после того, как сироты быстро сбежали вниз к завтраку, совершала туалет более неспешно. Там находились еще две девушки, занимавшиеся тем же самым. Я узнала в них таких же временных постоялиц, как и я сама, бродяжек, которых сюда занесло. Обе были очень молоды, а одна — та самая, которую я слышала вздыхающей и которая непрерывно стонала во сне — оказалась невероятно хорошенькой. Последняя завязала разговор, пока мы причесывались перед длинным узким зеркалом. «Вы здесь все время остаетесь?» — спросила я. Нет, она жила со своей «приятельницей»; а поскольку эта приятельница уехала в деревню из-за отсутствия работы до лучших времен, она подыскивала себе пансион. Разговор о работе предоставил мне возможность, и я спросила ее, не знает ли она какого-нибудь места. Она покачала головой. Она была мастерицей по пошиву юбок; она работала в потогонке на Бродвее и ничего больше делать не умела. Разговаривая, она закончила приводить себя в порядок, надев в качестве финального штриха огромную шляпу с широкими полями и скудный черный костюм-этон. Стоило ей выйти на улицу, и никто бы и не подумал, что она ночевала в десятицентовом ночлежном доме. Пройдя нечто вроде досмотра у старухи на входе, во время которого было удостоверено, что мы ничего не стянули, нам разрешили уйти. XII ГДЕ Я ПРОВОЖУ ЧЕТЫРЕ СЧАСТЛИВЫЕ НЕДЕЛИ ЗА ИЗГОТОВЛЕНИЕМ ИСКУССТВЕННЫХ ЦВЕТОВ Рано утром, позавтракав на четыре цента, я отправилась на поиски места, где видела объявление: «Требуются цветы-изготовительницы. Оплата во время учебы». Ее оказалось несложно найти, даже если бы номер не был так надежно спрятан в моей памяти. «Цветы и перья» — гласила огромная вывеска золотыми буквами в квартале от меня, пока я лавировала между трамваями и автомобилями, пробираясь сквозь лабиринт фургонов и повозок. У меня состоялся скорый разговор с управляющим — крупным и избыточно вежливым человеком, чьи пухлые белые руки сверкали драгоценностями. Он усадил меня на грузовой лифт и велел мальчику проводить меня к мисс Хиггинс. На третьем этаже железные двери распахнулись, и я шагнула словно в великолепный, пышный сад. Помещение было длинным и широким, залитым золотым апрельским солнцем, а в апрельском ветерке, врывавшемся через полуоткрытые окна, миллионы цветов трепетали и танцевали в экстазе весны. Цветы, цветы, цветы повсюду: горамигромоздившиеся на столах, в безумном беспорядке разбросанные по полу и протянутые длинными гирляндами до самого дальнего конца большого зала. «Дама с черными волосами, вон та, что сидит у тех чайных роз», — сказал мальчик-лифтер, махнув рукой в сторону задней части зала. Я прошла по узкой дорожке между двумя рядами столов, напоминавших цветущие изгороди. Сквозь зелень ветвей и листьев мелькала белизна блузок, а среди алого, пурпурного, желтого и синего многообразия цветов покачивались улыбающиеся лица девушек, которые на мгновение отрывались от работы, чтобы оглядеть проходящую незнакомку. Здесь не было резких звуков, скрипучих голосов, пронзительного смеха, стука машин. Все было именно так, как ожидаешь найти в цветочном саду: тихие голоса, жужжащие, как пчелы, и мягкое веселье, которое струилось музыкально, подобно ручью над камнями. «Дама с черными волосами» сидела перед расчищенным местом за столом, с обеих сторон обставленным большими красными розами. Перед ней стояли три или четыре стакана, в каждом из которых красовалась по одной свежей и благоухающей розе цвета лосося из оранжереи. Подавшись вперед, опираясь локтями о стол и подперев подбородок ладонью, она пристально вглядывалась в эти четыре великолепных цветка. Затем она взяла полуготоченную муслиновую розу и сравнила их. Все это я увидела, пока робко ждала, когда она поднимет глаза. Но она меня не замечала. Она была поглощена изучением живой розы. Наконец я набралась смелости спросить, не мисс ли она Хиггинс. Она вздрогнула, быстро подняла голову и кивнула с улыбкой, показавшей ряд красивых зубов. Ее манеры были приветливыми. — Вы раньше работали с цветами? — спросила она. — Нет. — А с перьями работали? — Нет. — Что ж, лучшее, что я могу сделать, — это поставить вас сегодня на изготовление бутонов и посмотреть, как у вас пойдет дело. Жаль, конечно, что вы ничего не смыслите в перьях, ведь сезон цветов все равно заканчивается через месяц, и тогда мне придется отправить всех моих девушек в сезонное увольнение до сентября, если только они не умеют делать и перья тоже. Тогда они получают работу этажом выше. Впрочем, работы здесь будет полно в течение месяца, и мы вполне можем принять вас обратно в сентябре. Тон был настолько дружелюбным, а участие — настолько искренним, что это побудило меня объяснить свое положение и заверить ее, что я буду рада получить работу хотя бы на четыре недели. В результате меня внесли в ведомость мастерской Розенфельда с оплатой три с половиной доллара в неделю плюс полдня дополнительной оплаты за ночную работу; последняя была необходимостью три-четыре вечера в неделю на протяжении шести месяцев и, судя по всему, должна была продолжаться еще две, а то и три недели. Помимо гарантии дополнительного заработка из этого источника, мисс Хиггинс также намекнула, когда провожала меня к одному из столов, что если я «сумею проявить себя», то в конце недели она повысит мне зарплату до четырех долларов. Вскоре я уже «насаживала» маки под руководством Бесси, мечтательной молодой еврейки. Процесс казался простым, если смотреть на искусные пальцы других девушек, но для моей непривычной руки он оказался очень утомительным. Неуклюже, застенчиво я принялась расправлять гофрированные комочки алого муслина, которые поступали к нам горячими из гофрировальной машины. — Нельзя слишком сильно разглаживать складки, — запротестовала Бесси, и ловким движением — тут чуть потянув, там правильно расправив — лоскуток муслина превратился в трепещущий венчик. — Не падай духом. Нам всем приходится учиться, — бодро крикнула одна из девушек в дальнем конце стола. — Да, и не бойся ошибаться, — вставила моя соседка напротив, симпатичная итальянка. — Мы все ошибаемся, пока учимся; но ты увидишь, что здесь отличное место для работы, а мисс Хиггинс просто прелесть — она ужасно добра и к новеньким. — Да уж, действительно, — добавила Бесси. — Прошло совсем немного лет с тех пор, как она сама работала за столом. Я часто слышала, как она рассказывала о своем первом дне работы в мастерской Голдерберга. — Это же худшее место в городе, — вставила другая; — я пробыла там всего два дня. С меня этого хватило. Когда девушки там ссорятся, они выходят в коридор и лупят друг друга. В мой первый день там одной девушке сломали два ребра. Соперница просто проехалась по ней. — И что они сделали с девушками? — Ой, ничего. Они помирились и были милы друг с другом, как две горлицы, расхаживая по мастерской обнявшись. — Ну, вот что значит работать в таких дешевых лавочках, — прокомментировала Энни Уэлшонс с большими синими глазами и желтыми волосами. — Если туда и попадают приличные девушки, они долго там не задерживаются. За работой беседа текла непринужденно. Разговор велся на хорошем, современном английском языке. Редко когда услышишь исковерканное слово или огрех в грамматике; при этом в речи было ровно столько удачно подобранного сленга, чтобы оживить диалог и подчеркнуть: болтушки прекрасно разбираются в актуальных вопросах дня. Темы беседы неизменно свидетельствовали о чистых умах и интеллектуальном кругозоре. — Ты американка по рождению? — поинтересовалась спустя некоторое время Бесси. Вопрос показался необычным, почти излишним, пока я не выяснила, что из восьми девушек в нашем ближайшем кругу коренными американками были лишь половина. Моя соседка напротив, Тереза, оказалась неаполитанкой; Мейми — генуэзкой; Амелия родилась в Богемии; девушка с желтыми волосами была родом с севера Германии, а Нелли объявила, что она из графства Килларни и очень этому рада. — Ну, я-то американка, — произнесла Бесси, вскинув голову в наивной насмешке, пока она убирала множество цветов, накопившихся тем временем на проволочных струнах. Тереза засмеялась. — Но только с натяжкой — прибыла в самый последний момент. — Затем она повернулась ко мне и заговорщически шепнула, что Бесси родилась всего через две недели после того, как ее мать приехала в эту страну. — Лучше поздно, чем никогда, — рассмеялась Бесси, бросив через плечо презрительный взгляд на иностранок и удаляясь с подносом алых бутонов к столу сборщиков, где другая смена работников вплетала зеленые листья между алыми и связывала их в венки и букеты. К одиннадцати часам я сделала два десятка маков, что, по словам Амелии, было «просто великолепно для новичка». Я начала обретать уверенность в том, что удержусь на этой работе, и мои пальцы замелькали. Я обмакивала мизинец в баночку с клеем справа от меня, одновременно подбирая другой рукой кусочек проволоки в бумажной оплетке. На конце проволоки находилась связка коротких желтых нитей, которых слегка касался мой перемазанный клеем палец, при этом проволока удерживалась между большим и указательным пальцами. Свободной левой рукой я подхватывала трепещущий венчик, касаясь его перфорированного центра клеем; затем я «надвигала» проволоку примерно на дюйм, точно так же брала второй венчик и подтягивала их к «тычиночному» или сердцевинному концу проволоки, где они превращались в большой красный цветок с золотой серединкой. Кусочек темно-зеленой резиновой трубочки, натянутый на проволоку, завершал процесс, конец загибался в виде крючка, и полностью распустившийся мак отправлялся висеть на веревку. В четверть двенадцатого маленькая девочка в огромной шляпе с цветами и с большой рыночной корзиной подошла и спросила наши заказы на обед. Она носила с собой длинный картонный планшет и записывала то, что диктовали девушки. Можно было купить все, что душе угодно, объясняла Бесси: хлеб с маслом, яйца, отбивные, стейки, картофель, консервы — для приготовления которых имелись все условия на газовых плитах, используемых создательницами роз для нагревания своих щипцов. Когда девочка ушла, я узнала, что она была одной из рассыльных и что это входило в ее ежедневные обязанности. — Как далеко она ходит на рынок? — На Первую авеню. — Разве это не слишком далеко для маленькой девочки — тащить такую тяжелую ношу? — О, она не возражает. Все девочки-рассыльные безумно рады получить эту работу. Бакалейщики платят им десять процентов комиссионных со всего купленного. До двенадцати оставалось всего несколько минут, когда ребенок вернулся, тяжело дыша под своей ношей. — Сколько ты сегодня заработала? — спросил кто-то. — Двадцать один цент, — ответила девочка, покраснев не хуже маков. Когда миссис Хиггинс (прим. автора: здесь и далее по контексту речь о мисс Хиггинс) надевала свою высокую стройную фигуру в элегантный жакет и принималась прикалывать шляпку, это всегда служило знаком того, что настал час обеда. Сто двадцать девушек словно из-под земли появлялись из своих укрытий за изгородями, которые с утра выросли до огромной высоты. В мгновение ока на столах освобождалось пространство. Чашки, блюдца, ножи и вилки появлялись как по волшебству. В той части комнаты, где стояли гофрировальные машины, начиналась подготовка к готовке. Щипцы и клещи создательниц роз, а также пресс-формы листовщиц снимались с огня, и на их месте появлялись сотейники, сковороды, кастрюли и чайники. Шкворчал бекон и отбивные, шкварчал стейк; картофель, фасоль и кукуруза весело тушились. То, что еще недавно было цветистым садом, по мановению волшебства превратилось в гигантскую кухню, наполненную аппетитными звуками и восхитительными ароматами. Повара в белых фартуках суетились вовсю. Это напоминало пикник школьниц. Передвигаясь вокруг, я замечала, как хорошо одеты и аккуратны мои подруги по мастерской в своих белых блузках и темных юбках. По правде говоря, в той провинциальной деревушке, откуда я приехала, любая из них показалась бы самой воплощенной модой. Наконец приготовленный и поданный обед мы съели не спеша, наслаждаясь роскошью белоснежных скатертей и салфеток из папиросной бумаги, которых в мастерской всегда было вдоволь. В течение этого часа я услышала много историй о девушках и их работе. Они рассказывали мне, как и всем новичкам, о головокружительном взлете мисс Хиггинс, которая начинала рядовой работницей за три с половиной доллара в неделю, а теперь зарабатывала пятьдесят. Они рассказывали о ее восхождении от лучшего мастера по розам в Нью-Йорке до дизайнера и бригадира. Они подчеркивали ее доброту ко всем, обсуждали ее красивые наряды и гадали, за кого же из ее ухажеров она собирается замуж. Весь день я продолжала «насаживать» маки. В пять часов подошла мисс Хиггинс и сказала, что у меня «отлично получается» и что я буду получать четыре доллара вместо трех с половиной. Это сделало работу еще проще, и мои пальцы радостно летали до шести часов. Затем мы приготовили ужин так же, как и обед, но на вечерний прием пищи отвели всего полчаса, чтобы закончить в девять тридцать вместо десяти. Ночью работать было тяжелее, так как помещение страшно раскалялось от газовых рожков и печей, на которых создательницы роз грели свои инструменты. Лица становились уставшими и бледными, и девушки пели, чтобы не уснуть. Любимыми песнями были «Дочь раввина», «Город вздохов и слез» и «Пир в зале нищеты». Нарастающий ветерок пронесся по Бродвею, теперь уже почти безлюдному, и ворвался в окна, заставляя все наши цветы трепетать. Снаружи на уставший, сонный город начал накрапывать мягкий, теплый весенний дождь.   Одна неделя, две недели пролетели в этой приятной обстановке. Я все так же целыми днями «насаживала» маки, а каждый вечер — до половины десятого. Затем я возвращалась домой, в маленькую раскладушку в спальне «приюта». Казалось бы, в том сезоне все жены и дочери на свете носили исключительно маки. Но наша продукция составляла лишь малую часть выпуска мастерской Розенфельда. Фиалки, герани, незабудки, ландыши, яблоневый цвет, маргаритки и розы с десяток разновидностей оживали в этом большом саду в еще больших количествах, чем наши привычные маки. Сорок девушек работали исключительно над розами. Создательницы роз — это элита профессии. Им больше всего платят, они наиболее независимы и всегда пользуются повышенным спросом в сезон цветов. Научиться делать другие виды цветов при наличии терпения может каждый; но мастером роз нужно родиться, а опытный мастер роз — это художник. Ее работа обладает изяществом, неуловимым штрихом, «особым чувством материала», как она выражается, которые под силу придать только истинному художнику. Звездная создательница роз нашей мастерской, уступавшая только бригадиру (которая считалась лучшей в Америке), выглядела лет на двадцать пять. Волосы у нее были пушистые и каштановые, а глаза — большие и темно-синие. Она была родом из Ирландии и прожила в Америке около четырнадцати лет. Однажды я остановилась у ее стула и спросила, сколько времени у нее ушло на обучение. — Я все еще учусь, — ответила она, не отрывая глаз от чайной розы в своих пальцах. — Прошло семь лет, прежде чем я стала считать себя первоклассным мастером; и хотя я занимаюсь этим уже тринадцать лет, я не считаю, что познала все. — Она работала быстро, касаясь пальцем с клеем нежных лепестков цвета лосося и искусно наклеивая их вокруг быстро растущей розы. Я наблюдала, как она сжимает, прижимает и разглаживает каждый хрупкий лепеток своими горячими железными инструментами, а когда она надела толстый резиновый стебель и повесила готовый цветок на веревку, она подняла глаза и улыбнулась. — Хочешь посмотреть на руку мастера роз? — заметила она, поворачивая ладонь кверху для моего осмотра. Она громко рассмеялась над моим возгласом ужаса. Огрубевшая и твердая, как кусок панциря черепахи, покрытая бесчисленными рубцами и безнадежно изменившая цвет, с уплощенными, как миниатюрные лопатки, большим и указательным пальцами, ее правая рука уже давно потеряла почти всякое сходство с человеческой. — Это всё горячие утюжки, — сказала она, вытаскивая щипцы из огня и покачивая ими в воздухе, пока они не остыли настолько, чтобы можно было продолжить работу. — Мы пользуемся ими каждую минуту. Мы разглаживаем ими лепестки, сминаем, делаем прожилки и закручиваем внешние края. И мы всегда должны держать их ровно настолько горячими, чтобы не подпалить тонкий муслин. — Сколько ты можешь сделать за день? — Это зависит от розы. Вот такие… — она подняла маленькую дешевую июньскую розу, — такие хороший работник может сделать дюжину дюжин [гросс] в день. Но мне приходилось делать розы, где пять одиночных цветков считались отличной дневной нормой. Впрочем, в каждой из тех роз было по сто семьдесят пять деталей; и насчитывалось восемьнадцать различных форм и размеров лепестков; кроме того, каждую из этих деталей нужно было поставить на свое место. Если бы хоть одна деталь была прикреплена неверно, вся роза оказалась бы испорченной. Но в этой стране такие сложные розы делают редко. Их приходится импортировать. У них недостаточно квалифицированных работников для выполнения крупных заказов, а производителям невыгодно возиться с мелкими. Эта девушка выполняла всю тонкую работу в мастерской и всегда имела в запасе больше заказов, чем могла бы осилить с четырьмя руками вместо двух. У нее не было соперниц, которым можно было бы перепоручить эту лишнюю работу. Сезон затишья не пугал ее, как не пугал бы и ее подруг, будь они столь же квалифицированы. Она зарабатывала от двадцати двух до двадцати пяти долларов в неделю круглый год и была слишком занята, чтобы когда-либо брать отпуск. Остальные девушки зарабатывали в среднем девять долларов, и если им удавалось получить восемь месяцев работы в год, они считали себя счастливчиками. Они были сообразительны и трудолюбивы, но не научились изготавливать розы высшего качества. Третья неделя пролетела слишком быстро, и мы вступали в четвертую. Было очевидно, что сезон подходит к концу. Заказы, которые в течение шести месяцев потоком шли от модисток и портних со всей страны, теперь с каждым днем таяли. Управляющий и «босс» каждый день проходили по цеху, и мы слышали их разговоры о перепроизводстве. В пятницу атмосфера была наэлектризована тревогой. Лица девушек были серьезными. Почти у каждой дома были люди, по которым это ежегодное «сезонное увольнение» било с трагической силой. Я не разговаривала ни с одной из тех, кому не нужно было работать, и у каждой всегда кто-то оставался на попечении дома. Некоторые были вдовами с маленькими детьми дома или в яслях. По их внешнему виду трудно было догадаться об этих тайных тяготах. Каждая девушка носила маску. Аккуратный костюм, сшитый собственными руками в полуночные часы, урванные у заслуженного отдыха, не свидетельствовал ни о транжирстве, ни даже о материальном благополучии. Это было лишь проявление той внутренней гордости и самоуважения, без которых не обходится ни одна женщина-работница лучшего толка. Если они порой весело болтали о театрах, вечеринках и ухажерах, если изредка в мастерской вспыхивал короткий эпизод беззаботного веселья, то это было лишь неизбежным и закономерным проявлением здорового, крепкого жизнелюбия, той стойкой надежды, которую не способны сокрушить даже суровые жизненные условия. В субботу утром многие девушки сидели без работы. «Не работайте слишком быстро, а то останетесь без места», — пошутил кто-то; но сказано это было с мертвой серьезностью. И по мере того как день шел к концу, это пророчество сбывалось для одной за другой. Во второй половине дня мы создавали видимость работы: обертывали бумагой проволоку и расправляли лепестки для тех, кто был еще занят. Часы тянулись уныло. Мисс Хиггинс просматривала свою платежную ведомость, вычеркивая имена девушек, которые умели делать не только цветы, но и перья. Всех остальных ожидали бессрочные сезонные увольнения в этот самый вечер. Мы с тревогой ждали минуты, которая была уже близко. — Надеюсь, мисс Хиггинс не заплачет — в прошлом году она плакала. Ее ужасно надрывает необходимость отпускать нас, — заметил кто-то. — Так долго сидеть без работы — до сентября, — заметила я девушке за соседним рабочим столом. Та удивленно подняла глаза. — Без работы! — воскликнула она. — Но мы никогда не сидим без работы. Мы не смеем. Мы находим другую работу. — Какую? — Ой, самую разную: официанткой в летнем пансионе, в сувенирных лавках, в переплетных мастерских, на пошиве блузок, в магазинах, любую, какую сможем достать. — Она идет, — прошептал кто-то. Все старались выглядеть непринужденно. Те, у кого не было работы, отвлекавшей их внимание, принялись тщательно разглядывать свои ногти или вдруг почувствовали острую необходимость поправить воротнички и пояса. Мисс Хиггинс шла вдоль столов, склоняясь над головами и обращаясь к каждой с тихими словами. По ее щекам текли слезы. Те, кого оставляли, как могли скрывали свое счастье и произносили слова сочувствия и поддержки менее удачливым подругам. Уведомления об увольнении принимали с таким стоицизмом, который был горше слез. Из дальнего угла комнаты донесся непривычный звук, и, обернувшись, я увидела бригадира, которая упала на стул у стола с незабудками, уткнувшись лицом в руки и рыдая, как ребенок. Это был сигнал о том, что ее жестокий долг выполнен, что последний приговор об увольнении вынесен, что работа на день и на этот «сезон» окончена, что настало время прощаться. — Прощайте! — голоса эхом отражались от стен, пока мы толпой спускались по лестнице к уличной двери. — Прощайте! Прощайте! — Протяжные прощания едва слышно доносились поверх шума Бродвея, пока мы расходились по углам. Прощай, мастерская Розенфельда — теперь уже не реальность, а скорее воспоминание об идиллической красоте: залитая солнцем и сверкающая красками мастерская, склоненные над созданием роз и маков лица работниц и, лучше всего, те добрые сердца и живое сочувствие, которые цвели там так же пышно, как и сами цветы. Прощайте, мои четыре самые счастливые недели в мире труда. XIII ТРИ «ПОДРУГИ» И ПРИКЛЮЧЕНИЯ, КОТОРЫЕ ИХ ПОСТИГАЮТ В любой человеческий опыт рано или поздно приходит горькое осознание того, что природа безжалостно жестока; что она громче всего смеется тогда, когда мы несчастнее всего; что она никогда не бывает так ярка, так прекрасна, как в самый темный час нашей нужды; что она вечно насмехается над нашей агонией и неизменно безмятежно улыбается нашему отчаянию. Таковы, по крайней мере, были мои чувства в те долгие, прекрасные июньские дни, которые непосредственно последовали за сезонным увольнением у Розенфельда. Милая маленькая Бесси! Бедная несчастная Юнис! Эта глава моих воспоминаний настолько подчинена их личностям, что я уделю несколько строк описанию обстоятельств, которые свели нас вместе и отправили в летний день искать новые судьбы — трех «подруг», рука об руку. Я не извиняюсь за то, что говорю «подруги». Я знаю все предрассудки благовоспитанного общества, которое улыбается тому, что считается вульгарным тщеславием, характерным для мира трудящихся девушек. И все же я употребляю этот термин здесь со всей серьезностью, с полнейшим доверием; не критически, не в шутку, а нежно. Потому что в том скромном мирке, где зародилось наше товарищество, нет другого слова для обозначения высшего типа дружбы, нет иной фразы, способной определить привязанность между девушкой и девушкой, которая подобна сестринской любви. В большом трудящемся мире, где мы вместе трудились, надеялись, молились и страдали недолгий период времени, подруги по цеху звали нас «тремя подругами», такими мы и оставались друг для друга всегда, и останемся до конца этой истории; и я знаю, если бы Бесси и Юнис были здесь сегодня вечером, заглядывая мне через плечо, пока я пишу отчет об этой грязной маленькой трагедии и той роли, которую они в ней сыграли, — я знаю, они бы сжали свои грубые ручки в моих и кивнули в знак одобрения. Бесси была моей «наставницей» в мастерской Розенфельда. Я до сих пор помню ее точно такой, какой увидела в самый первый раз — хрупкая маленькая фигурка, согнувшаяся над рабочим столом. Ее блузка была ослепительно белой и застегнутой — о, как надежно! — под узким кожаным ремешком; у нее было изобилие прямых светлых волос того чистого, прозрачного качества, которые, когда их собирали высоко на голове, выглядели как масса пряденого стекла; ее щеки, от природы очень бледные, пылали глубоким румянцем, отражая свет маков на столе; а спустя время, когда она поднимала голову, я видела, что глаза ее были синими, а ее профиль — точеный и резкий — выдавал в ней молодую еврейку. Я думала, ей около двадцати двух лет — ибо, несмотря на всю ее свежесть и красоту, она выглядела на все сто процентов на свой возраст, — но позже я узнала, что ей тогда еще не было и восемнадцати. Мы быстро познакомились — точнее, настолько близко, насколько это было возможно в такой оживленной мастерской, как у Розенфельда. Поистине, мир был бы странным, печальным — куда более странным и печальным, чем он есть на самом деле, — если бы мы с Бесси рано или поздно не установили определенную связь близости. Сидя напротив друг друга за одним рабочим столом, мы вместе делали маки и обменивались нашими небольшими историями. С пятнадцати лет она перепробовала самую разную случайную работу: была девочкой на побегушках в универмаге, разносила поручения для модной портнихи, кассиршей в закусочной, делала рамки для картин. Это был ее второй сезон изготовления цветов, и он нравился ей больше всего, что она когда-либо пробовала, если бы только работа была круглый год; ведь она не могла позволить себе сидеть без дела долгие летние месяцы — о да, конечно! — имея дома восьмерых младших братьев и сестер, довольно никчемного отца и шестнадцать долларов арендной платы в месяц! Опыт десятков мастерских и пеструю толпу людей, с которыми она работала в эти хлопотные годы, Бесси в своем беспечном, простом рассказе умела представить с живописной реальностью. Едва ли менее интересной, чем все это, была для Бесси моя собственная история, находившая живой отклик в ее нежном сердце — особенно та ее часть, что касалась приюта для работающих девушек, где я тогда жила. Ибо для Бесси, с ее врожденной национальной любовью к семье, не было ничего более жалостного, чем несчастные, находившие там убежище. Казалось, она находила некоторое утешение для собственной тяжелой жизни, слушая грязные подробности о тех жалких бродяжках и беспризорницах, чтобрели в «приют» в любое время дня и ночи. Я рассказывала ей о спальне, где мы спали бок о бок на койках под серыми одеялами, а одежда каждой девушки была аккуратно сложена в ногах; о злой старой гарге, сидевшей снаружи в ярко освещенном коридоре и хранившей храп всю ночь напролет, когда ей следовало бы выполнять свои обязанности — а обязанности эти заключались в том, чтобы приглядывать за нами, как бы мы не украли друг у друга те несколько грошей, что могли прятаться под нашими подушками, или не нацарапали непристойные стишки на побеленных стенах, если удавалось пронести запрещенный карандаш. За такие проступки, случавшиеся, увы, слишком часто, мы все признавались одинаково виновными в глазах суровой, деспотичной надзирательницы. Поскольку каждую ночь в спальню прибывала новая партия девушек, это порождало целую череду новых историй, которые я честно пересказывала Бесси. Именно так она заинтересовалась Юнис. Последняя ввалилась на цыпочках в спальню глубокой ночью, когда остальные девушки уже крепко спали, и, не раздеваясь, бросилась на свободную койку рядом со мной. В свете лампы, падавшем из коридора прямо на ее лицо, я увидела, заглянув из-под грубого одеяла, что новенькая — вовсе не обычный тип бродяжки и беспризорницы. В наметившемся профиле и тонких орлиных чертах таилось неуловимое очарование, намек на былую красоту, если бы не бледный, изможденный вид, окутывавший ее, словно посмертная маска. Пока я украдкой разглядывала ее, она повернулась на бок, стонущая так, как может стонать лишь девушка, потерявшая душевный покой навсегда. Подобные звуки в спальне были не редкостью. Несколько раз, просыпаясь посреди ночи, я с жалостью прислушивалась к этому полуприглушенному плачу. В ту ночь я уже почти заснула по обыкновению, как вдруг раздался крик, и я проснулась от гневных окриков старухи, протестующей против «истерик», и невнятного бормотания сонных девчушек, чей сон новенькая так неосмотрительно потревожила. Через мгновение все снова стихло, наша старуха возобновила свой храп, а затем новенькая, подавляя боль как могла, опустилась на колени на пол. И тогда, начисто лишившись сна на эту ночь, я протянула руку и коснулась рукава ее черного платья. С того момента мы стали подругами. Сведения, которые она соизволила сообщить о себе, были скудными и не проливали особого света на ее прежние условия жизни и окружение. Было очевидно, что в ее жизни произошла трагедия, и я инстинктивно догадывалась, какая именно, хотя и уважала окружавшую ее сдержанность, не задавая нескромных вопросов. Она была довольно образованна, выросла в маленькой деревушке в Нью-Джерси и работала стенографисткой, пока не устроилась в телефонную контору обслуживать коммутатор. Между той работой и ее появлением в «приюте» лежал очевидный пробел, который она временами смутно упоминала как период, в течение которого она «потеряла почву под ногами во всем». У нее не было денег, одежда оказалась еще более потрепанной, чем моя собственная, и она была слишком подавлена, чтобы даже искать работу. Свою койку и три скудных приема пищи в день, состоявшие из хлеба с чаем на завтрак и ужин, а также хлеба с кофе и супом на обед, она получала, как и все временные постояльцы, в обмен на десятичасовой рабочий день на кухне «приюта». Спустя несколько ночей она перестала стонать и постепенно погрузилась в безнадежную апатию, в то время как ее глубокие серо-голубые глаза заволокла пелена молчаливого страдания. Всколыхнутая моими отрывочными рассказами о несчастьях Юнис, великодушная Бесси однажды предложила взять ее с собой на поиски работы, как только вступит в силу ожидаемое уведомление о сезонном увольнении у Розенфельда. И вот в понедельник утром, после того жуткого события, Бесси встретила меня и Юнис на нижнем правом углу Бродвея и Гранд-стрит, и вместе мы отправились устраиваться на работу в бельевую компанию «Р—», которая тем утром опубликовала объявление о наборе двадцати швей-мотористок. — Вы когда-нибудь работали на электрической «Зингер»? — поинтересовался мастер. — Нет, но мы можем научиться. Мы обе сообразительные, — ответила Бесси, вызвавшись быть нашей представительницей. «Да, полагаю, научиться вполне получится, но поначалу много не заработаешь. Все пришли вместе?.. Так! Ну что же, полагаю, вы захотите работать в одной комнате», — и с этими словами он ввел нас в настоящий ад звуков, в великий, зияющий хаос оглушительного шума. Девушки, сидевшие длинными рядами по обе стороны огромного зала, не поднимали глаз на новеньких, как это принято в менее напряженных мастерских. Каждая пара глаз, казалось, была зачарованно прикована к летящей бесконечной белой полосе, которая мчалась сквозь пальцы, чтобы быть поглощенной ненасытной пастью электрической швейной машины. Каждое лицо, напряженное и окаменевшее, свидетельствовало об ogromnom усилии сосредоточить разум, тело и саму душу буквально на кончике иглы. Каждая фигура сгорбилась в стремлении провести шов через прижимную лапку. А между противостоящими фалангами сосредоточенных лиц громоздились волна за волной пенистого белого муслина и кружев — готовые изделия, создаваемые по столько-то дюжин в час за столько-то центов в день и создаваемые к тому же в этом ужасном, действовавшем на нервы шуме. Мастер провел нас в середину зала, который освещался газовыми рожками, висевшими прямо над головами девушек, хотя в торцах цеха из окон лился яркий солнечный свет. Он казался добродушным, вполне респектабельным мужчиной лет сорока и был евреем. Бесси и меня он посадил за машины рядом друг с другом, а Юнис — чуть дальше по ряду. Затем начался мой первый урок. Он показал мне, как заправлять шпульку и иглу, как обращаться со сборником и складкоделателем, а также как включать и выключать электрический ток, приводивший в движение механизмы. Моя первая попытка сделать последнее произвела такой нервный шок, какого не могло быть сильнее, даже если бы вместо того, чтобы нажать коленкой на безобидный рычажок под машиной, я случайно взорвала бомбу. Мастер добродушно посмеялся над моим испугом. «Попривыкнете со временем», — крикнул он поверх шума; — «но, скорее всего, какое-то время по ночам спать толком не будете — вроде как на нервной почве; однако через недельку-другую это пройдет», — и он нырнул головой под машину, чтобы поправить ремень. Вдруг поверх всего безумного грохота машин раздался звук, среднее между криком и кудахтаньем: «Ай! ай! моя хорошая, попривыкнете со временем; ко всему на этом свете привыкнешь». Это был голос старухи, и, заглянув за стол, я увидела жизнерадостную беззубую каргу, которая ухмылялась и кивала мне. «Алло! алло, Мириам! чего ты там опять удумала?» — крикнул мастер, выныривая и поднимаясь на ноги, пока поворачивался, чтобы запустить за работу Бесси. Но странная старуха лишь шире ухмыльнулась и завизжала «Ай! ай!» громче прежнего. Но у меня не было времени ни смотреть на нее, ни слушать, так как я склонилась над машиной и упражнялась в прокладывании ровного шва. О, какое мастерство у этих женщин и девушек и у той странной особы напротив, способной зарабатывать на жизнь этим мучительным трудом! Насколько же оно отличается, насколько бесконечно труднее по сравнению с работой на обычной швейной машине. Материал, который мои нервные пальцы пытались вести, норовил уйти во все стороны. Я совершенно не справлялась со страшной скоростью, с которой игла танцевала вдоль шва. В полном отчаянии я на мгновение прекратила попытки и посмотрела на девушку справа от меня. Это была смуглая толстогубая еврейка, из тех, что чаще всего встречаются в подобных местах, но я смотрела на нее с трепетом и восхищением. В случае Рэйчел Голдберг изготовление муслиновых лифов с кружевной отделкой было скорее искусством, чем ремеслом. Она была выдающейся работницей даже среди множества специалистов в мастерской Розенфельда. Под ее коренастыми, неухоженными руками оборки, складки, продольные проставки и кружевные рюши создавались с такой красотой и мягкостью отделки, с такой скоростью и точностью исполнения, что она вызывала всеобщее удивление и зависть в цехе. И с какой легкостью, казалось, у нее все это получалось, несмотря на прикованные взгляды и напряженные мускулы ее бесстрастного лица! Внезапно ее машина остановилась, она с громким зевком подняла глаза и потянулась. Она ответила на лесть моего взгляда снисходительной улыбкой и вопросом: «Ну как, думаешь, понравится тебе твоя работа?» Я ответила на этот дежурный вопрос обычным образом и заметила, что она шьет так, будто занималась этим всю жизнь и будто это вовсе никакой не труд. Она покачала головой. «Да, я работаю здесь уже давно, но плечо у меня болит сегодня утром точно так же, как когда я была ученицей, как ты», — и она нажала на силовой рычаг и снова склонилась над складками. Слева от меня Бесси тоже упражнялась в прокладывании швов, а чуть дальше мы увидели бедную Юнис, борющуюся с тем же безнадежным уроком. Мастер, которого звали Айзекс — «Эйб» Айзекс, — принес нам нашу первую «партию» работы. Моя состояла из шести дюжин грубых муслиновых лифов, которые уже были сострочены вместе и которые мне показали, как «доделывать» с помощью вышитой кокетки и оборчатой окантовки вокруг проймы. Никакого наметки, никакого скалывания кусочков булавками; вся работа делается вручную на весу и должна выполняться с бесконечной точностью. Я должна держать вышивку и отделочные полоски тесьмы на краю муслина с такой ювелирной точностью, которая гарантировала бы захват краев всех трех элементов в один шов — процесс достаточно сложный на любой швейной машине при любых обстоятельствах, но вдвойне сложный, когда малейшее касание отправляет трехслойную ткань под иглу с неисчислимой скоростью. Результат моего первого часа работы: я испортила дюжину изделий. Как я ни старалась, я неизменно теряла всякий контроль над материалом, и игла металась влево и вправо — вообще везде, кроме как по прямой и узкой дорожке, проложенной для нее. И, что еще хуже, я болезненно сознавала, что моя старуха соседка напротив смеется над моим бедственным положением со своим раздражающим «Ай, ай!» Испортив очередное изделие, я запихивала его на дно зеленой картонной коробки под столом, где лежала моя доля работы, и хватала с верха коробки новый кусочек. Я бросила взгляд через плечо и увидела, что Бесси делает то же самое, хотя что мы собираемся с ними делать или как оправдать такое масштабное опустошение товаров, мы были слишком встревожены, чтобы соображать. Наконец, однако, после неоднократных попыток и кропотливого выравнивания шва мне удалось завершить одно изделие без катастрофы; и я только принялась за следующее, как — бряк! — летающие челноки, вращающиеся шпульки и крутящиеся колеса остановились. Моя швейная машина умолкла, как и все остальные в огромном рабочем зале. Что-то случилось с динамо-машиной. Раздался вой разочарования. «Ай, ай!» — завизжала старуха, взметнув руки в жесте невыразительного отвращения; а затем, поймав мой взгляд, ее морщинистые старые губы расплылись в улыбке дружеского участия. «Сколько ты испортила?» — усмехнулась она, наклоняясь и украдкой оглядываясь по сторонам, словно боясь, что ее застанут за разговором со мной. Я покраснела от смущения, в котором пополам смешался испуг, а она грозя подняла указательный палец: «Ай! ай! думала, я не видела, как ты подтихаря суешь испорченное барахло в зеленую коробку; но у старой Мириам глаз острый, ей нравится наблюдать за новенькими, когда они только приходят. Ты не одна такая. Все портят уйму вещей, прежде чем научатся зарабатывать этим на жизнь. Таких, как ты, полно!» — и, наклонившись, она вытащила из коробки горсть моей запорченной работы и принялась распороть строчку. «Ничего страшного; я рада помочь!» — запротестовала она. — «И право же, если мы не будем помогать друг другу, кто же поможет нам, бедным чертям, хотелось бы мне знать?» Я тоже занялась распарыванием, которым, как я видела, занимались Бесси и Юнис; вообще, всех утренних новичков можно было легко узнать по этому занятию. Опытные работницы воспользовались вынужденным отдыхом, чтобы позевать и потянуться, а также сравнить утренний заработок, поскольку все мы работали на сделке. Рэйчел Голдберг закончила четыре дюжины превосходных изделий, что означало семьдесят пять центов, а было еще только без десяти одиннадцать. К концу дня она заработает по меньшей мере доллар и шестьдесят центов, если только у нас не случится серьезных поломок. Она нетерпеливо поглядывала на часы — каждая минута простоя означала потерю определенной доли пенни, — и угрюмо согнулась над машиной в ожидании сигнала. «О чем это ты думаешь, Мириам?» — спросила растрепанная девица, подмигнув толпе. Великодушная старуха оторвалась от работы, в которой помогала мне, и, подняв руку, чтобы заслонить глаза от слепящего света газовых рожков, вгляделась в длинный ряд девушек, пока не отыскала говорящую. «Ай, ай! Хочешь знать, о чем я думаю? Ну, может, Беки Франкенштейн, я думаю о том, какой это прекрасный мир и как прекрасно живется нам с тобой», — и странная особа разразилась смехом, который был страшнее рыдания. «Ой, опять ты за свое, Мириам! Чего ты сегодня удумала?» — воскликнул мастер, подойдя проверить работу, и, увидев, что Мириам распускает мои ошибки, спросил: «Кто это сделал?» Прежде чем я успела выдать полуиспуганное признание, моя заступница заговорила первой: «А чьи же еще, как не мои, Эйб Айзекс?» — сердито зыркнув на меня, чтобы я молчала, когда я открыла рот, чтобы возразить ей. Мастер посмотрел с недоверием. «Ты, Мириам! Ты хочешь сказать, что это ты испортила всю эту работу? Что с тобой сегодня вообще такое? Если будешь работать хуже, мне придется тебя уволить». В голосе Эйба Айзекса звучали добродушие и мягкое сострадание, не соответствовавшие сказанным словам; и когда он повернулся и спросил меня, что я натворила, в моем сердце не было страха. Я ответила многозначительным взглядом на старую Мириам. «Я так и думал», — пробормотал он себе под нос и прошел к Бесси. «Бедная старая Мириам, она тут того, с придурью», — пояснила одна из девушек, постучав себя по лбу. — «Говорят, ее лишили рассудка старые потогонки, и, пожалуй, так оно и есть. Моя мама знает двух дам, которые сошли с ума, сшивая брюки у Штернберга. Но это было давно, когда с девушками обращались так скверно. Теперь все намного лучше, только Мириам не может привыкнуть к улучшениям. Она отстала от жизни на сто лет». Я все еще пребывала в восхищенном изумлении перед мастерством Рэйчел Голдберг. Я спросила ее, сколько времени мне потребуется, чтобы научиться делать это так же хорошо. Она не успела ответить, как раздался резкий смех и прозвучал новый голос. «Ого! Тебе никогда не научиться работать так, как она, и лучше тебе узнать об этом сейчас. Я видела, как ты управляешься с машиной, и сказала себе: „Эта девчонка никогда не заработает себе на хлеб, изготавливая нижнее белье“. Брюки тебе подошли бы больше. Чтобы делать деньги на муслине, надо родиться с этим». «И то верно», — пробормотала другая. «Еще бы не верно!» — заявила опытная Рэйчел. — «Моя мать шила рубашки ровно десять месяцев до моего рождения». Через полчаса мы возобновили работу, а в половине первого сделали перерыв еще на полчаса и пообедали — Бесси, Юнис и я в уголке втроем. Мы провели совещание и сравнили результаты утренних успехов, которые оказались еще более удручающими для бедной Юнис, чем для нас; ведь ей они принесли дополнительное несчастье в виде нескольких швов на указательном пальце правой руки. Мы подсчитали наши утренние барыши, и общая выручка нас троих не составляла и десяти центов. Конечно, мы научились бы делать лучше, но пройдет очень, очень много времени, — в этом Бесси была твердо уверена, — прежде чем мы сможем заработать даже на собственные обеды. Было решено, что одна из нас уволится с этой работы сегодня же вечером, а остальные две продолжат трудиться, пока делегат не подыщет что-нибудь получше для всех нас и не проверит новую работу к своему удовольствию. Бесси, разумеется, назначили, и на следующее утро мы с Юнис пошли одни, приготовив правдоподобные отговорки для отсутствующей Бесси, поскольку мы испытывали определенную деликатность перед тем, как сказать правду столь доброму мастеру, как «Эйб». На второй день нам повезло не больше, а боль между лопатками не прекращалась. Всю ночь я ворочалась на своей узкой раскладушке, с нывшей спиной и нервами, напряженными до такой степени, что стоило мне начать дремать, как меня будил судорожный рывок правой руки, тянувшейся вперед, чтобы схватить воображаемую полоску кружева. В тот вечер, когда мы выходили рядами в шесть часов, нас ждала Бесси, и ее кроткое лицо лучилось счастьем и хорошими новостями. Даже несчастная Юнис поддалась ее надежде. «Ох, девочки, я нашла кое-что действительно стоящее — три доллара в неделю пока учишься, и ужасно милая мастерская; и подумайте только, девочки! — часы работы — никогда в жизни с таким не сталкивалась, а я перебывала на восемьнадцати разных работах — с половины девятого до пяти, и...» — она замолчала, переводя дыхание, чтобы объявить о славном факте: — «Девочки, только подумайте! — суббота после обеда свободна, круглый год». XIV В КОТОРОЙ ТРАГИЧЕСКАЯ СУДЬБА ПОСТИГАЕТ МОИХ «ПОДРУЖЕК» На следующее утро мы встретились на углу, как обычно, и Бесси повела нас на новую работу — провела через мир, который был чужим и новым как для Юнис, так и для меня, хотя бедная Юнис мало интересовалась новизной и чуждостью всего этого. Петляя туда-сюда и зигзагами, мы пробирались сквозь маленькие узкие улочки, окаймленные величественными «небоскребами», и наконец свернули в Мейден-Лейн. Мы шли рука об руку, пока не дошли до переулка, который, по словам Бесси, был Голд-стрит. Он еще более зигзагообразный, чем Мейден-Лейн, и по обеим его сторонам возвышаются темные склады и фабрики с железными ставнями. «Вольфф», наш пункт назначения, находился в начале улицы, и через несколько минут мы уже сидели бок о бок за рабочим столом, пока наша новая мастерица, косоглазая ирландская девушка, показывала нам, что и как делать. Теперь нашей работой было изготовление футляров для драгоценностей и столового серебра. В длинной побеленной мастерской ту же задачу выполняли еще тридцать девушек, а на каждом из пяти этажей под ней работало столько же других девушек, которые оклеивали, прессовали и отделывали футляры для колец, часов и браслетов, а также ложек, ножей и вилок — кажется, их хватило бы на весь христианский мир. Нам, как новичкам, выдали по дюжине коробочек для ложек, которые нужно было обтянуть белой кожей и выстелить изнутри атласом. Это легкая, приятная работа, и она настолько превосходила каторжный труд в потогонках, что даже Юнис через некоторое время немного улыбнулась. «Вы подружки?» — спросила мастерица, когда минут через десять она подошла проверить наши успехи; получив утвердительный ответ, она нахмурилась. «Вот чёрт! Если б я знала, что вы подружки, я бы просто сказала Иззи, чтобы он взял каких-нибудь других девчонок», — и она удалилась, продолжая хмуриться. Сидевшие вокруг нас девушки захихикали. «Почему мисс Гиббс не любит, когда мы подружки?» — спросила Бесси. Молодая итальянка ответила: «Потому что они вечно начинают цапаться». Мы все рассмеялись — даже Юнис — над таким концом нашей дружбы. «Вчера у нас тут была страшная буза», — вмешалась другая. — «И они были подружками — ближе некуда, прямо как сельди в бочке, — пока не поругались из-за одного парня с Перл-стрит; он был огранщиком алмазов, и обе по нему сохли — тоже мне немец, который носил серьги. Я бы не смогла сохнуть по немцу, серьги не серьги, а вы смогли бы?» «И что они сделали?» — спросила Бесси. «Что сделали! Они огрызались друг на друга всю дорогу за рабочим столом, а потом одна назвала другую каким-то ужасным словом, и та в отместку плюнула ей прямо в лицо». «Ну, я не виню эту девчонку за то, что она плюнула ей в лицо», — прервал чей-то голос. — «Я ее не виню; вежливо или не вежливо, я бы поступила точно так же. Я бы плюнула Президенту в лицо, если бы оказалась в Белом доме, а он назвал бы меня таким словом!» «И что было потом?» — спросила Бесси. «Ой, они просто бросились друг на друга, как две кошки, свалившись на стопку тех самых белых бархатных футляров для ожерелий, и страшно разукрасили друг другу лица; а потом мисс Гиббс позвала Иззи; и Иззи выгнал их на месте». Несмотря на эти рассказы о напряженных стычках, мы были счастливы работать у Вольффа. Наши коллеги по цеху оказались тихими, прилично выглядящими девушками, и их разговоры были на удивление пристойными, что не всегда свойственно их классу. Мисс Гиббс, несмотря на свою оправданную предвзятость к подружкам, оказалась не злой, и мы поздравляли себя, склонившись над работой и прислушиваясь к бодрому гулу голосов. Завершив каждый футляр — после того как атласная подкладка, прокладка и буфы были подогнаны и вклеены на свои места, а кусочек кожи натянут на мягкую обложку, — мы могли на мгновение поднять глаза и посмотреть на странный, завораживающий мир. Открытые окна с одной стороны мастерской выходили в полировальный цех соседнего ювелира, а с другой — в залитую солнцем рабочую комнату, наполненную крутящимися черными колесами и летающими ремнями, среди которых рабочие вели диалог на иностранном языке. Последнее место находилось достаточно близко для того, чтобы симпатичный молодой человек попытался заигрывать с Бесси в те моменты, когда он не был занят пристальным наблюдением за тем, что казалось неуклюжей массе воска на конце деревянной ручки. Все утро напролет он продолжал свои маневры, наблюдая за своей уродливой дубинкой так, будто она была зеницей его ока; то поднося ее к окну и рассматривая под микроскопом, то унося обратно к колесу и начиная все сначала. Поздно во второй половине дня он в сотый раз подошел к окну и, размахивая дубинкой так, чтобы солнечный свет падал прямо на нее, поднял ее высоко вверх, чтобы мы могли полюбоваться огромным сверкающим драгоценным камнем, который теперь глубоко сиял в уродливом воске. «Я отдам тебе это, если ты выйдешь за меня замуж!» — крикнул огранщик алмазов, принимая драматическую позу ради Бесси. Так пролетели один-два дня, и мы научились делать футляры для драгоценностей сносно быстро. На обед нам выделялся полчас, во время которого мы с Бесси и Юнис уходили в дальний конец цеха, где молча ели бутерброды и смотрели на лес мачт, заполнявших Ист-Ривер внизу. На четвертый день мы с Юнис обедали вдвоем. Бесси в то утро не пришла и не прислала никаких извинений. Ее отсутствие дало мне возможность в этот получасовой перерыв от работы получше узнать мою молчаливую и загадочную соседку по комнате; что-то большее, чем самое скудное знакомство, в месте нашего проживания было невозможно. Подобно большинству полублаготворительных заведений, «дом» придерживался той теории, что единственная защита как для нравов, так и для кошельков — это шпионаж и изоляция. «Там ужасно, правда?» — неожиданно заметила она после того, как мы обсудили все возможные причины отсутствия Бесси. «Да, разве нет?» — ответила я, несколько удивленная, так как девушка впервые высказала хоть какое-то мнение о чем-либо, до того она казалась запуганной в стремлении не выдать себя. «Наверное, вы часто задаетесь вопросом, что привело меня туда в ту ночную пору? — продолжила она. — Вы рассказали мне свою историю, а о моей вы совсем ничего не знаете. Вы, должно быть, часто гадаете, хотя и слишком тактичны, чтобы спрашивать. Но я собираюсь рассказать вам сама, без расспросов. Меня привело туда желание уберечь себя от этого», — указав через окно вниз на реку. «У меня было много неприятностей — о, ужасно много неприятностей, — и казалось, что для меня больше нет места; и я дошла до самого края реки там, в конце Восточной Четырнадцатой улицы, и что-то остановило меня как раз тогда, когда я была готова прыгнуть. Почему я не сделала этого, я не знаю», — и девушка повернулась к окну с остекленевшим лицом. «Ну конечно же, это надежда и вновь обретенное мужество! — быстро ответила я. — У всех бывают приступы хандры, когда кому-то не везет». Юнис покачала головой. «Нет, дело не в надежде. Это потому, что я испугалась — потому что я трусиха. Я слишком труслива, чтобы жить, и слишком труслива, чтобы умереть. Вы никогда не чувствовали то же, что и я. Вы и не могли. Я потеряла опору во всем. Все обошлось против меня, и теперь уже слишком поздно что-то менять. Вы не знаете — вы не знаете, вы и Бесси. Если бы знали, то поняли бы, насколько бесполезны все ваши добрые попытки заставить меня собраться с силами. Я пыталась — о Боже! Я пыталась почувствовать, что впереди меня ждет жизнь, но не могу — не могу. Иногда, может быть, на минуту я забуду то, что прошло, а в следующую минуту воспоминание обо всем возвращается со страшным ударом. Есть что-то, что не дает мне забыть». «Тише, Юнис, не говори так громко», — прошептала я, когда ее страстный голос поднялся выше гула других девушек в дальней части комнаты. «Говорю вам, это бесполезно — бесполезно. Я потеряла почву под ногами и никогда больше не смогу удержаться. Я думала, может быть, когда я отправлюсь в путь с вами и Бесси и снова начну работать, что-то изменится. Но сейчас все ничем не отличается от... от той ночи, когда я впервые вошла в этот дормиторий. У вас все было бы иначе. То, что случилось со мной, возможно, могло бы случиться и с вами; но вы смогли бы с этим бороться. Внутри вас есть нечто более сильное, чем всё, что может причинить вам боль извне. Большинство девушек устроены именно так. Им делают больно — и делают больно сильно, и поначалу они много плачут, чувствуют себя несчастными и несчастливыми; но через некоторое время им удается взять себя в руки, и в конце концов они становятся такими же хорошими, а иногда даже лучше, чем прежде. Через короткое время они все забывают и в конце концов выходят замуж за человека, который по-настоящему любит их, и они счастливы, как будто ничего и не было». Я посмотрела на обитательницу койки № 11 со смешанными чувствами жалости и изумления — жалости к безнадежности ее положения, которая теперь стала еще более очевидной, и изумления ее проницательным и болезненным обобщениям. «Сколько тебе лет, Юнис?» «Двадцать четыре», — ответила она. — «О, я знаю, что вы собираетесь сказать: что вся моя жизнь впереди и все такое прочее. Но это не так. Вся моя жизнь позади». "'I am the Captain of my Soul, I am the Master of my Fate,'" цитировала я. «Да, вы — да, но не я», — просто ответила она, повернувшись и посмотрев на меня своими безнадежными глазами. Бедная, несчастная Юнис! В ту ночь, когда мы шли домой вместе, она приоткрыла завесу над своей судьбой, рассказав, что недавно выписалась из больницы на «Острове». Мне не нужно было уточнять характер болезни, оставившей ее лицо столь бледным и изможденным. Сколь ни кратким был мой опыт среди скромных обитательниц «дома», я уже усвоила целесообразность излишнего нелюбопытства к точным деталям подобных историй. На следующий день была суббота, и Бесси все не было. Работая, мы гадали о причинах ее отсутствия и решили посвятить вторую половину дня ее поиску. Между тем, хотя мне удавалось справляться с работой с каждым днем чуть лучше, Юнис преуспевала куда меньше. Ее апатия возрастала день ото дня, пока она вовсе не утратила какой-либо интерес, который у нее мог быть к добросовестному выполнению работы. Этим утром бригадирша была вынуждена делать ей резкие и повторяющиеся замечания за порчу материалов и вялость. «Кажется, тебе нравится работать», — произнесла однажды Юнис, прерывая долгое молчание. «Не больше, чем тебе, просто мне приходится, и я стараюсь извлекать из этого лучшее». «Нет, нравится. Тебе нравится работать, а мне нет, и в этом вся разница между нами. И это огромная разница. Если бы я любила работу ради самой работы, как ты, у меня была бы надежда пережить всё это». «Интересно, — прошептала она, снова нарушая долгое молчание, — интересно, не ухаживал ли кто за Бесси». Я резко подняла глаза, возможно с возмущением, и мой ответ не поощрял никаких догадок на этот счет, что Юнис сразу поняла. «Прости, что обидела тебя, — поспешно добавила она, — но я не думала о Бесси ничего дурного — ты же знаешь, что нет. Просто я замечала, как начальник ходит за ней по пятам с тех пор, как мы пришли сюда работать. Ты не видела, потому что не знаешь об их проделках столько, сколько я; но уверяю тебя, если бы с этой бедной малышкой из-за какого-нибудь мужчины хоть что-то случилось, я бы собственными руками задушила его!» Обтянутая атласом шкатулка, над которой она работала, выскользнула у нее из пальцев и с грохотом упала на пол, вызвав появление бригадирши с множеством едких замечаний. Когда суматоха улеглась, я заверила ее, что считаю Бесси вполне способной постоять за себя, хотя сама видела ухаживания управляющего куда лучше, чем Юнис предполагала. Наконец наступил полдень, а с ним и наш первый неполный выходной. При первом же визге свистка мы вскочили и принялись складывать фартуки, готовясь броситься на поиски Бесси. «Где она живет?» — спросила Юнис. Я посмотрела на нее в полнейшем изумлении, потому что сама не знала. Я даже не слышала названия улицы. Я знала только, что это где-то на Ист-Сайде; вот и все. За все недели нашего знакомства не представилось случая, чтобы Бесси упомянула о месте своего жительства. Я вспомнила про магазин Розенфельда. Возможно, кто-то там мог знать, и мы сели на трамвай Бродвея, идущий в центр. Но мисс Хиггинс была в отпуске, и никто из остававшихся в цветочном магазине девушек не знал о местонахождении Бесси больше моего. Так уж заведено в суетливом мире труда. Никто не знает, откуда ты приходишь, и никто не знает, куда направляешься. Юнис предложила заглянуть в справочник; но поскольку мы обнаружили сорок человек с таким же именем, эта затея показалась безнадежной. Однако я случайно знала, что ее отец когда-то был раскройщиком или портным; и поэтому из сорока мы выбрали все наиболее вероятные имена и начали обход. После пяти утомительных часов поисков и безуспешного преодоления лестниц более чем двух десятков многоквартирных домов, уставшие и в пыли, мы наконец свернули на Ист-Бродвей. На этой улице, на пятом этаже ветхого дома, мы постучали в дверь жилища Бесси. На стук отворила маленькая белокурая женщина, и когда мы спросили о Бесси, она залилась слезами и указала на красный плакат на двери — уведомление карантинной службы Департамента здравоохранения, которого мы раньше не заметили. И тогда мать Бесси рассказала нам, что четверо ее детей слегли со злокачественной дифтерией. Трех младших оставили дома, они были тяжело больны, но мать уступила уговорам врача и позволила ему увезти Бесси в Бельвью. Туда мы поспешили так быстро, как только мог довезти троллейбус, но обнаружили, что ворота на сегодня уже закрыты. Мы не были родственниками, у нас не было пропусков; и была ли Бесси жива или мертва, нам пришлось бы ждать часов посещения на следующий день, чтобы это узнать. То, что мы выяснили на следующий день, когда влились в контору управляющего вместе с плохо оддетой толпой встревоженных воскресных посетителей, вряд ли стало сюрпризом. Мы не ожидали ничего, кроме того, что Юнис предсказывала с самого начала. Бесси умерла накануне вечером — умерев с бормотанием о маках, как рассказал нам молодой врач. «Там, где она теперь, ей лучше, чем было бы у Вольффа», — произнесла Юнис, когда мы снова вышли через ворота на улицу. Я ничего не ответила, и мы молча отошли от большого, уродливого кирпичного здания, таящего столько ужасов для бедняков. Добравшись до Третьей авеню, Юнис остановилась перед витриной цветочного магазина, и мы заглянули внутрь на гроздья крупных белых лилий. Однако никто из нас не заговорил, и вскоре мы двинулись дальше по Третьей авеню, ярко освещенной и кишащей обычной веселой толпой воскресного вечера. Наконец мы свернули на нашу улицу и оказались перед темным зданием, которое мы обе называли «домом». Здесь Юнис судорожным движением схватила меня за руку, словно ребенок, боящийся темноты. Мы вместе поднялись по каменным ступеням, и я позвонила, а хватка Юнис на моей руке становилась все крепче и крепче. «Прощай, это бесполезно», — неожиданно прошептала она, выпуская мою руку и отходя назад, пока мы слышали, как надзирательница возится с замком; и прежде чем я успела вымолвить хоть слово протеста, прежде чем успела протянуть руку и выхватить ее из какой-то жуткой неведомой опасности, она исчезла в тени освещенной фонарями улицы.   «Где другая девочка?» — спросила надзирательница. «Я не знаю», — ответила я, и с тех пор мне не удалось найти ни малейшей зацепки о ее местонахождении, если она жива, или о ее судьбе, если она мертва. С того мгновения у порога, когда она попрощалась, Юнис исчезла из моей жизни так же окончательно, как если бы земля разверзлась и поглотила ее. Жива она или мертва? Искала ли несчастная девушка самоубийства в ту июньскую ночь или ее занесло в этот огромный темный водоворот, название которого даже девушка из мира труда неизменно произносит с замиранием сердца? Я не знаю. Я и не надеюсь узнать судьбу Юнис. Такое проясняется разве что в романах, а здесь был лишь эпизод из реальной жизни. XV Я СТАНОВЛЮСЬ «РАСКАТЧИЦЕЙ БЕЛЬЯ» В ПАРОПРАЧЕЧНОЙ На следующий день, в понедельник, Бесси похоронили на большом, потрепанном еврейском кладбище где-то на Лонг-Айленде. Я не пошла провожать свою подругу в последний путь. И на работу я тоже не пошла. Весь этот долгий, прекрасный июньский день ушел на бесплодные поиски бедной Юнис. Эти безнадежные поиски, начатые в понедельник, продолжались три дня в те немногие часы, которые удавалось выкроить между пятью часами вечера, когда закрывалась мастерская, и десятью часами — комендантским часом в «доме». В среду напряжение стало невыносимым. Все воспоминания о Вольффе были пропитаны образами погибшей Бесси и пропавшей Юнис. Под прилавком, в большой картонной коробке, их клетчатые ситцевые фартуки по-прежнему лежали свернутыми ровно так, как они их оставили, а внутри прятались ножницы; а на сосновом столе прямо у меня перед глазами красовались их имена и мое, нацарапанные карандашом рукой Бесси и обведенные жирными рамками. Их высокие табуреты, стоявшие по обе стороны от моего, были переданы двум новеньким, тоже «подружкам», которые вовсю жевали жвачку и с радостной живостью обсуждали кавалеров и поездки в Кони-Айленд, отчего мое тайное страдание становилось еще труднее переносить. В тот вечер я подошла к столу, забрала заработанные деньги, завернула оба фартука в узелок вместе со своими и попрощалась с Вольффом. Общая сумма моего капитала теперь составляла пять долларов; с этими деньгами я могла позволить себе потратить остаток недели на поиски Юнис, рассчитывая на удачу вернуться к Вольффу в следующий понедельник утром. После трех дней систематических расспросов я поздно в воскресенье поднялась по лестнице в дормиторий, ничуть не продвинувшись вперед по сравнению с прошлой неделей. Мое уныние сменилось трепетом радостного удивления, когда под серым одеялом на койке Юнис я разглядела длинную тощую фигуру. Я бросилась вперед и жадно положила руку на худое плечо. «Гр-р-р! Не вздумай распускать руки, Сьюзи Джейн, а то я разобью тебе морду!» — прорычал злой голос новенькой, когда она натянула одеяло до глаз и перевернулась на другой бок. В понедельник утром я явилась на фабрику футляров для драгоценностей и попросила мисс Гиббс принять меня обратно. Но меня уже сочли «никудышной работницей», ненадежной, и соответственно «от ворот поворот». Тогда я снова принялась изучать рекламные полосы. «Требуются раскатчицы белья. Обращаться к мастеру» — первое же объявление привлекло мое внимание. Я не знала, кто такая «раскатчица белья», но это не помешало мне принять внезапное решение ею стать. Адрес привел меня на улицу в верхней части города — выше Двадцать третьей улицы, — точное местонахождение которой я предпочитаю не указывать по соображениям, которые вскоре станут очевидными. Здесь я обнаружила прачечную «Перл», широкое кирпичное здание, мрачное, как крепость, защищенное бруствером из повозок для белья, которые подъехали задом к бордюру и вываливали свое содержимое из грязной одежды. Пробравшись кое-как сквозь толпу лошадей, кучеров и корзин, я добралась до узкой неокрашенной сосновой двери с вывеской «Вход для персонала» и поднялась по лестнице вместе с толпой других девушек — все они, как и я, искали работу. Наверху мы ввалились в громадное задымленное помещение, занимавшее целый этаж. Мастер расправился с нами быстро. Тридцать две девушки — столько я насчитала, пока они подходили к бледноватому сутулому пареньку, который обращался к каждой не иначе как «Салли» в манере, несмотря на ее добродушную фамильярность, совершенно деловой и уважительной. Наконец дошла очередь до меня. «Привет, Салли! Раньше трясла?» «Нет».y «Раньше в прачечной работала?» «Нет, но я очень проворная». «Кем ты работала до этого?» «В футлярном деле». «Ладно, Салли; начнем с трех с половиной в неделю, а может, дадим четыре доллара, когда освоишься с работой. — Ступай туда, где видишь других барышень», — крикнул он мне вслед, когда я отошла, и махнул рукой в сторону сосновой перегородки. Здесь, усевшись на узлы с грязным бельем и на плетеные корзины, толпились мои тридцать две предшественницы, каждая в ожидании распределения обязанностей. Они были одеты буквально: «кто в лохмотьях, кто в обносках, а кто в шелковых платьях». Ситцевые халаты соприкасались с сальными атласными юбками, а выцветшие кимоно-жакеты соперничали по части грязи и неряшливости с блузками без поясов. У одной девушки на голове покачивалась увядшая роза, а чьи-то локоны украшала роскошная лента из голубой тесьмы того фасона, который в то время рекламировался в каждой витрине Нью-Йорка под названием «Дюбарри». Зрелище представляло собой жалкую пародию на будуар и бальный зал, мрачную карикатуру на убогие реалии кухни в день стирки. «Ты приехала в фургоне цирюльника?» — с любопытством глядя на меня, спросила туповатая ирландка. Я посмотрела на нее с недоумением, и она повторила вопрос. «Что она имеет в виду?» — спросила я более сообразительную девушку, сидевшую на узле в углу. «Разве ты приехала не в фургоне Тони?» «Нет, кто такой Тони?» «Ой, Тони — это цирюльник, итальянский цирюльник, который выезжает на фургоне, когда у них не хватает рабочих рук, подбирает любых девчонок, каких удается найти, и подвозит их. Сегодня утром он привез три партии. Мы думали, Тони подобрал и тебя. Я и она», — кивнув на чернявую девушку, которая клевала носом с широко открытым ртом, — «мы приехали в фургоне цирюльника». Лицо девушки — толстое, тяжелое, цвета теста — преисполнилось дружелюбия, и, слегка толкнув свою дремавшую соратницу, она освободила мне место на узле рядом с собой. «Раньше работала на этой работе?» — спросила она. «Нет. А ты?» Она ответила резким смехом и, отбросив рукав кимоно, выставила обрубок запястья. На мой возглас ужаса она ухмыльнулась. «Ой, да в этом деле это пустяки», — сказала она. — «Такое случается время от времени, когда крутишь валки и устаешь. Вот так было и со мной: я ужасно вымоталась в субботу вечером и просто ничего уже не соображала; и первое, что я знаю — У-у-ух! — и эта рука угодила прямо в валики. А я просто устала, вот и все. Я за весь тот день ничего не пила, кроме газировки; но босс клялся, что я была пьяна, и заставил мастера подтвердить то же самое под присягой, так что я не стала добиваться никакой компенсации. Меня отправили в больницу и предложили старую работу назад; но я разозлилась и сказала: если они не могут выплатить мне компенсацию и клянутся, что я напилась, хотя во мне не было ничего, кроме протухшей газировки, то я могу пойти в другое место и получать свои четыре доллара в неделю». Прежде чем я успела спросить, что бедняжка сможет делать всего с одной рукой, в дверях появился мастер, и мы толпой двинулись за ним по пятам. Пройдя через всю длину просторного зала, сквозь лабиринт движущихся ручных тележек, столов и грохочущих вальцов, мы последовали за ним в самый хвост помещения, где он рассадил нас группами по пять-шесть человек за большие столы, тянувшиеся от стены до стены и заваленные мокрой одеждой, все еще перекрученной так, как ее извлекли из пароотжималки. Согбенная старуха показала мне простейший процесс «раскатки». «Просто бери за уголки вот так», — сопровождая слова действием, — «и сделай встряску вот так, а потом складывай их друг на друга — вот так», — и с этими словами она вернулась к своей «раскатке» и возобновила сплетни со своей напарницей, еще одной старухой, которая вовсю ругала «шваль», подсунутую ей в соседки по столу, и открыто сыпала оскорблениями в адрес «итальяночек», стоявших напротив, которые либо не слышали, либо, услышав, не понимали или не придавали значения. Первые полчаса я раскатывала салфетки с вытканной красным цветом знакомой надписью повсеместно распространенного заведения молочных обедов, а следующие полчаса были заняты постельным бельем с меткой знаменитой гостиницы. За это время я уже вполне привыкла к новой обстановке и теперь могла различить сквозь паровой галдеж общие черты заведения, кипевшего жизнью и действом. Все работницы состояли из женщин и девушек, за исключением пятнадцати крупных, черных, дюжих негров, обслуживавших чаны и отжимки, которые выстроились вдоль задней стены на платформе, тянувшейся параллельно столам раскатчиц и немного позади них. Негры были раздеты до пояса, на них оставались лишь тонкие марлевые майки. Было что-то демоническое в их жестах и криках, когда они бегали вокруг баков с кипящей мыльной пеной, из которых перекладывали белье в крутящиеся центрифуги, а затем сваливали его наконец на большие тележки. Последние отвозились сменами девушек, которые надрывались под тяжелым грузом. Содержимое тележек сваливалось сначала на столы раскатчиц, и когда каждая вещь распрямлялась, мы — раскатчицы — снова сваливали стопки в тележку, которую катили дальше к гладильщицам, отутюживавшим всё это в горячих валках. Итак, после нескольких дополнительных перекладываний туда-сюда, различные партии связывали в пачки и снабжали бирками. Тем временем резкая, непрекращающаяся боль развилась из того, что в первые десять-пятнадцать минут было просто чувством усталости в руках, — та мучительная, терзающая нервы боль, которая возникает в результате непрерывного мышечного действия, не знающего ни передышки, ни расслабления. Чтобы забыть о ней, я принялась наблюдать за остальными восемью женщинами за нашим конкретным столом. Там было четыре итальянки, все тупые, ничем не примечательные на вид девушки в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти лет; худая, узкогрудая девушка с тонкими запястьями и красивой формы руками, которая казалась намного выше своих компаньонок и могла бы быть хорошенькой, если бы не запавшая черно-синяя впадина на месте одного глаза; толстая сорокалетняя женщина с затекшей шеей и религиозным темпераментом, которая работала в короткой нижней юбке и была стоически равнодушна к окружавшему ее разговору; остальные были две старые каторжанки — та, что ввела меня в курс дела, и ее более живая, хотя и не менее древняя подружка, миссис Муни. Обе так и пылали злобой и мстительностью ко всему миру вообще и к нам, новичкам, в частности, и каждая поддерживала свои иссякающие силы частыми щепотками нюхательного табака и кусками коврижки, которые они извлекали из неисчерпаемых карманов. Поскольку мои попытки завязать разговор с этими двумя встретили ледяное молчание, а миссис Муни несколько раз больно толкнула меня своим острым локтем, когда я случайно оказалась к ней слишком близко, я позаботилась о том, чтобы держаться на безопасном расстоянии, недоумевая, чем могла их обидеть, и погружаясь в болезненный интерес к сплетням, бурно и стремительно летавшим вокруг. Объектом пересудов была «королева» — крупная, красивая блондинка лет двадцати пяти, которую в другой обстановке, при должным образом затянутой талии и в хорошем платье, несомненно, сочли бы «пышной красавицей». Здесь же, в прачечной, в носках и с незастегнутой черной блузкой, глубоко распахнутой на груди, она была всего лишь «размазней», если воспользоваться эпитетом ее недоброжелательниц. Своим прозвищем «королева» была обязана боссу, с которым, как говорили, она «была в близких отношениях», сильно по нему «сохнув». Она была кем-то вроде помощницы мастера, распоряжавшейся работой, когда его не было рядом, и протягивавшей руку помощи в часы пик с истинно демократической простотой, какую могло оправдать лишь осознание собственного престижа. То она помогала чернокожим мужчинам грузить тележку, то помогала парочке девушек катить ее через зал, то помогала нам свалить ее на стол — смеясь и шутя все это время, но в то же время подгоняя нас до самого предела человеческой выносливости. Она проработала в «Перл» семь лет, пахала тяжелее любой из нас, но выглядела такой свежей и бодрой, будто никогда в жизни не знала труда. «Королева» мне скорее нравилась, несмотря на то, что я сразу разглядела в ней безжалостную надсмотрщицу; остальным, казалось, она тоже нравилась, вопреки всем тем злобным вещам, что они о ней говорили. — Устала? — спросила одноглазая девушка. — Да, работа тяжелая, но зато стабильная. Без работы не останешься, если ты надежная раскатчица, на которую можно положиться. В ее голосе звучало бодрое настроение, и обе старухи замолчали. — А вы что, в фургоне цирюльника приехали? — спросила миссис Муни. Получив заверения, что нет, она перешла к установлению дружеских отношений со мной и одноглазой девушкой, заявив, что рада, что мы «во всяком случае, не макаронницы». — Что это у тебя с глазом приключилось? — поинтересовалась другая старуха у моей спутницы. Ничуть не обидевшись на бесцеремонное любопытство, девушка сердечно поделилась своей небольшой историей — судя по всему, она была рада слушательнице. — Это я подхватила что-то в больнице, когда три года назад лежала с аппендицитом. Когда меня выписали, аппендицит прошел, а вот глаз заболел. Доктор, когда осмотрел его, говорит: «Этот глаз слишком запущен, его придется удалить, а не то зараза перекинется на другой глаз, и тогда у тебя вообще никаких глаз не останется». Мать моя ни о чем не знала, пока все не закончилось. Она бы жутко убивалась, если бы узнала. Но это совсем не больно. Мне сделали хлороформ, а когда я очнулась, то просто подумала, что долго спала в большой латунной кровати с простынями в рубчик и все такое, — и она указала на отельном постельное белье, которое мы все раскатывали. — Уж такие они, эти больницы, — сочувственно произнесла миссис Муни, протягивая героине истории кусочек пряника. — Лучше бы тебе дома оставаться. Беднякам в этих навороченных местах делать нечего. — Что ж ты туфли не снимешь, как мы, и не дашь ногам расслабиться? — полегчает же, — предложила миссис Муни, протягивая мне на сей раз примирительный дар в виде коврижки и поджав губы в твердой решимости проявить вежливость. Воистину, рассказ одноглазой девушки произвел метаморфозу в этих двух угрюмых старухах. Все человеческое в них было затронуто повествованием о физических страданиях, и теперь мы сошлись на общей почве — общей почве животного сострадания, какое одно животное испытывает к другому в беде. Работа теперь шла вовсю, и каждая из ста двадцати пяти девушек трудилась с безумной энергией, поскольку лавина одежды продолжала обрушиваться на нас и с молниеносной скоростью отправлялась через все этапы обработки — от бадей до прилавков упаковщиц. И снежный оселк не убывал ни на минуту — не было времени остановиться и дать передышку нывшим рукам. Точно так же, как быстро потеющие негры разгружали тележки в бадьи, из лифта выкатывались новые тележки, и пенистые бадьи бурлили неустанно, поглощая, казалось, все полотенца, наволочки и салфетки во всем Большом Нью-Йорке. Поверх оркестра шума я различила смутно знакомый голос, который не могла опознать, пока не услышала: — А я в тот день пила только газировку — я весь день не пила ничего, кроме этой паршивой газировки! Из рассуждений девушки трудно было понять, о чем она сожалела больше: о том, что в тот злополучный день у нее не нашлось напитков покрепче газировки, или о подразумеваемых выпадах в адрес ее трезвости. Подняв глаза, я увидела, что она находится в одной из бригад с тележками. Она упиралась одной рукой и предплечьем в заднюю часть мокрого груза, который подталкивала вперед бедром. Груз предназначался для нашего стола, и когда мы свалили его, я спросила ее, нет ли для нее какой-нибудь работы полецкой. Она бодро ответила: — Нет. Чтобы работать на катках, нужны две руки, и чтобы трясти, нужны две руки, и чтобы связывать, нужны две руки, а тележку можно толкать и одной рукой. Это заявление вкупе с оптимизмом калеки заставило нас рассмеяться — всех, кроме одноглазой девушки; заметив ее, увечная девушка внезапно сменила легкомысленный тон, с которым она относилась к собственному несчастью, и понизив голос, спросила: «Что у тебя с глазом?» И рассказ о больничной инфекции повторился. Могла ли герцогиня претендовать на большее изящество, чем тонкое восприятие того неуловимого принципа вежливости, которое проявило это бедное, неграмотное, неотесанное создание, позволившее себе шутить над собственными несчастьями, но проявившее деликатную нерешительность, говоря с другой о ее бедах! В невыносимой агонии последующих часов тележки стали поистине обезболивающим средством от болей, пронзавших все мое тело. Наклоняться над их глубокими бортами было желанным облегчением после напряженной, монотонной позы у столов. Одноглазая девушка тоже обнаружила это обезболивающее и упомянула о нем однажды, когда мы нырнули в мокрый груз. — Как забавно, что одна боль вроде как облегчает другую, — сказала она. — Мне всегда становится хорошо каждый раз, когда я вижу идущую тележку, хотя катать тележки гораздо тяжелее, чем трясти, если делать это постоянно. Интересно, почему так. С моим глазом было то же самое. Когда он заживал и просто немного ныл постоянно, я прямо-таки желала, чтобы у меня началась настоящая сильная зубная боль, просто для разнообразия. — Спаси тебя Бог, это точно так, — горячо воскликнула миссис Муни. На улице стояла страшная жара, а из-за ужасного зрака, поднимавшегося через пол из машинного отделения прямо под нами, в сочетании с сыростью парившего помещения, мы все к полудню были доведены до полураздетого состояния. Женщины расстегнули платья на груди и сбросили туфли, бригадир сбросил с плеч подтяжки, а чернокожие прачки шлепали по мокрому полу босыми черными стопами. — Разве здесь работают какие-нибудь мужчины, кроме бригадира? — спросила я миссис Муни, которая долго трудилась в «Перл» и знала все. — Ради Марии! — возмущенно воскликнула она. — И ты думаешь, что какой-то белый человек, называющий себя белым человеком, стал бы работать в таком месте, да еще с неграми? — Но мы же работаем здесь, — возразила я. — Ну, мы же женщины, — заявила она, затягивая в ноздри щепотку табака так, что это означало конец всяким спорам. — Но если это не годится для мужчины, то это не годится и для нас, пусть мы даже женщины! — не унималась я. Она посмотрела на меня наполовину с удивлением, наполовину с подозрением из-за моей дерзости ставить под сомнение освященный веками порядок вещей. Экономика не могла воззвать к ее разуму, и, бросив взгляд из-под своих жестких старых черных глаз, она ответила с железной логикой, не допускавшей возражений. — Ради Марии! если тебе не нравится твоя работа, можешь убираться. Уж мы-то тут воображать не привыкли! В двенадцать часов шум утих, и пронзительный свисток возвестил о получасовой передышке. Эффект этого резкого визга был в первый момент столь же торжественным и трепетным, сколь и звон колокола «Ангел Господень» в католической глуши. На мгновение все замерли неподвижно и безмолвно, женщины — уперев руки в ноющие бока, черные прачки — с поникшими, расслабленными плечами. Каждое истерзанное тело, казалось, исторгало беззвучное «Слава Богу!», а затем мы медленно разошлись во все стороны: кто в раздевалку, где хранились обеды вместе с верхней одеждой, кто вниз по лестнице на улицу. В этот день мы с одноглазой девушкой нашли узел с бельем, достаточно большой, чтобы на нем могли разместиться двое, и разделили наш обед. За половину сэндвича с ветчиной она дала мне кусок холодной колбасы, а я дала ей укропный маринованный огурец за жирный пончик. Неизбежную бутылку «газировки» ни одна из нас не смогла открыть, пока не подошел бригадир и не оказал помощь. Он задержался на минуту, чтобы произнести обычные банальности, которыми обмениваются демократичный бригадир и пара новеньких девушек. Под его добродушной внешностью скрывалась жилка серьезности, доходящая почти до грусти, если вглядеться в его хорошо вылепленные черты и спокойные серые глаза. Высокий, бледный и преждевременно ссутулившийся, он обладал определенной долей изящества, словно был создан для лучшей участи. Его манера общения утратила всю непринужденную фамильярность нескольких часов назад, и он самым любезным тоном поинтересовался, нравится ли нам работа, и подбодрил нас заверением, что через несколько дней станет намного легче, посоветовав «стоять ссутулившись» и проверить, не уменьшится ли от этого боль в спине. Под словом «ссутулившись» он имел в виду то самое круглоспинное положение, которое рано или поздно приобретает каждый в прачечной. Гигиеническая лекция бригадира была прервана предупреждающим гулом просыпающегося оборудования, и мы поспешили обратно к нашему столу, чтобы испытать его теорию на практике. Мы следовали ей буквально, но, как и любое другое средство от боли, оно вскоре потеряло свою ценность, и долгий послеобеденный час обернулся невыразимой агонией. Теперь болели не только спины, руки и ноги, но и ступни, ошпаренные до волдырей на раскаленном полу. Воздух разрывался от стенаний, и вскоре мы с моей напарницей по столу тоже сбросили туфли. К четырем часам все погрузились в состояние апатичного оцепенения, и даже жизнерадостная «Королева» утратила часть своей живости, строго следя за тем, чтобы подгонять нас к выполнению обязанностей. — Мы отстаем на два дня с этими больничными простынями, — прокричала она одной смене. — Парикмахерская отеля «С.» должна быть готова сегодня вечером, — эта информация вызвала стоны у миссис Муни. — Матерь Божья! — вскричала она. — Это же значит сегодня до девяти вечера. — Разве мы не уходим в шесть? — спросила одноглазая девушка, в то время как я мрачно глядела на бесконечную вереницу тележек, продолжавших выкатываться на платформу прачек — теперь еще быстрее, чем в любое другое время дня. — Спаси тебя Бог, милая, нет, — ответила миссис Муни. — Тебе ни за что не выбраться из этой мастерской в шесть ни в один вечер, если только тебя не вынесут вперед ногами. Нам еще повезет убраться часов в восемь. — Каждую ночь? — Конечно, каждую ночь, кроме субботы, а тогда с двенадцати до половины второго ночи. — О, это не так уж плохо, если есть полдня отдыха. — Полдня отдыха! — переспросила миссис Муни. — Вы только послушайте! Полдня отдыха, подумать только! — Затем ее насмешливый голос стал мягче. — Да уж поверь, не раньше двенадцати часов или даже получаса первого в воскресенье ты увидишь свет белый за пределами этого места в субботу летом, со всей этой стиркой и глажкой для летних отелей и больших шишек, что греются на морском побережье. — Чего вам жаловаться-то, — сказала одна из девушек-итальянок. — Вы получаете по шесть центов в час за сверхурочные, и будете чертовски рады срубить эти левые деньги! Миссис Муни свирепо уставилась на чужачек. — Да, и если бы не такие макаронницы, как вы, готовые работать за копейки и жить в свинарниках, нам, белым людям, не пришлось бы горбатиться по ночам. — Ну а я заработала девяносто шесть центов за сверхурочные на прошлой неделе, — подала голос молчаливая толстая женщина в нижней юбке, — и была благодарна Господу за то, что получила их. Из двух с лишним последующих часов у меня сохранились лишь смутные воспоминания: чернокожие мужчины, склонившиеся над едкой пеной, напрягающиеся, потеющие женщины, таскающие свои тележки по кругу в огромном парном зале. Я совершенно ничего не помнила из того момента, когда агония подошла к концу и нас отпустили с работы. До определенной туманной грани я помню, что у меня болела спина и что ноги тяжело тащились по раскаленному полу — два куска вареного мяса. Однако я отчетливо помню, как внезапно очнулась на Третьей авеню, когда проходила мимо гастронома, и уставилась прямо в лицо какой-то доброжелательной женщине. Должно быть, я прямо врезалась в нее, так как она выглядела забавной и продолжала свой путь, смеясь над чем-то — вероятно, над моим удивленным выражением лица, когда толчок внезапно вернул меня к полной реальности. В витрине гастронома висели часы, и часовая стрелка указывала на девять. С юга дул прохладный морской бриз, и, продолжая путь домой, я поняла, что только что вышла из некоторого рода транса — транса, вызванного физическими страданиями, милосердного подсознательного состояния апатии, в которое моя душа, как и тело, укрылась, когда пытка стала невыносимой. XVI В КОТОРОМ МНЕ ДОКАЗЫВАЮТ, ЧТО САМЫЙ ТЕМНЫЙ ЧАС НАСТУПАЕТ ПЕРЕД РАССВЕТОМ На следующее утро я спросила миссис Муни, который был час, когда мы уходили из прачечной накануне вечером, и она ответила, что половина девятого. Затем я пересказала странный случай с трансом, который не вызвал у нее того интереса, на который я рассчитывала. — Пустяки. Все мы иногда через это проходим, — заявила она. — Если бы мы не впадали в эти трансовые состояния, никто бы из нас здесь вообще не работал. — Да уж, точно, — раздался благочестивый голос. — Хвала Господу, это одно из Его благословенных предначертаний, помогающих нам нести наши кресты. — Не думаю, что Господь имеет хоть какое-то отношение к нашим переломанным спинам или ногам, правда ведь? — спросила одноглазая девушка, когда мы повернулись, чтобы разгрузить тележку. — Послушайте, я не атеистка и верю в Бога и Иисуса Христа, все верно; но мне иногда кажется, что Они не делают всего того, о чем твердят методисты и Армия Спасения. Почему-то я не верю, что Бог знает что-то о моем глазе или о том, как ту однорукую девушку покалечило в вальцах. Раньше я верила всему, что слышала от проповедников, но больше не считаю, что религия — это то, за что ее выдают. Этот религиозный спор велся вполголоса, с частыми косыми взглядами в сторону католической части стола, словно им грозила опасность, услышь те хоть слово. Я знала, однако, что опасаться с той стороны нечего. Религиозная совесть там была лишь одна, и принадлежала она самой одноглазой девушке. Из бесчисленных других примеров, с которыми я сталкивалась ранее, я вывела следующее обобщение: фанатизм и горькие предрассудки в вопросах веры, какими бы плачевными они ни казались на первый взгляд, знаменуют собой определенный шаг в социальном эволюционном и нравственном развитии невежественных и падших людей. Никто другой за тем столом не продвинулся достаточно далеко, чтобы утруждать себя принципами веры. — Я думаю, Армия Спасения — это вроде неплохой религии, — продолжала она, — только они... — но я больше ничего не услышала; нас прервала суета в передней части помещения, быстро перекинувшаяся на наш участок, когда плотный мужчина в автомобильном пальто и панамской шляпе пробирался мимо какаточных машин и столов. Бригадир, робкий и неуверенный, шел рядом с ним; и по тем повелительным и многочисленным указаниям, которые он получал, стало очевидно, что его спутник — это «босс». Все поспешно, украдкой глянули на «королеву», которая скрывала свое удовольствие под весьма прозрачной завесой притворства, помогая нам разгружать тележку. Никогда раньше я не слышала, чтобы «королева» так весело смеялась, и никогда раньше не осознавала, какая она роскошная, красивая самка. В том, как она приподнимала и опускала свое тело над тележкой, было какое-то ритмичное движение. Волнение момента придало еще более глубокий оттенок ее и без того великолепному бело-розовому цвету лица, на котором насыщенная паром атмосфера неустанно вырабатывала ту нежную свежесть, что свойственна идеальному цвету кожи маленьких детей или богинь. И в ту минуту «королева» выглядела как богиня — неряшливая, привязанная к земле богиня, веселая, чувственная. — Вообразила о себе черт знает что, правда ведь? — шепнула моя одноглазая подруга. Босс остановился у тележки, и «королева» подняла глаза с плохо сыгранным удивлением, словно последние пять минут не знала, что он находится в комнате. Он казался олицетворением процветающего, невежественного хамства, а его манера бегло окидывать взглядом подданных своей «королевы» была исполнена добродушной дерзости. Он не задержался надолго, и если он и был виновен в нежных ухаживаниях, в которых его обвиняли, было ясно видно, что он не позволяет им мешать дисциплине «Перл». В обеденный перерыв мы с одноглазой девушкой отправились в тот же угол, что и раньше, и едва мы успели начать делить наши соленья и бутерброды, как зашел бригадир, жуя попеременно палку вареной колбасы в одной руке и кусок черствого хлеба в другой. — Ну как дела? — приятно спросил он, опуская свое длинное, тощее тело на пачку отельного белья. — Воспользовались моим советом насчет постоять ссутулившись? Мы ответили на его вопрос, в то время как одноглазая девушка резала укропный маринованный огурец и сладкий огурец каждый на три части. Он рассказал, как пришел в «Перл» шесть лет назад и дослужился до своей нынешней должности, от которой грех отказываться, учитывая, что восемь долларов в неделю на дороге не валяются — к тому же работа стабильная, без сезонных увольнений и простоев. Он подчеркнул обстоятельство, очевидно очень важное для него самого, что он не женат, что не встретил еще девушку, которая пошла бы за него, на что моя спущенца настаивала, что этого просто не может быть, а если и так, то у всех девушек, которых он звал замуж, напрочь отсутствует вкус. Он жил дома с матерью, которой не позволял «работать по найму» с тех пор, как сам дорос до того, чтобы зарабатывать ей на жизнь. Дома была еще и сестра, получившая работу на близлежащей фабрике; но она была помолвлена и собиралась выйти замуж во время отпуска своего «жениха». Тогда, думал бригадир, ему придется завести жену самому, если он сможет найти кого-то, кто пойдет за него. И ей тоже не придется работать — ни за что в жизни! Она будет жить дома с его матерью, штопать ему носки и пришивать пуговицы, и ей не придется заниматься стиркой или глажкой, поскольку всю свою одежду он стирает бесплатно в «Перл». Этот бонус прилагался к восемь долларам в неделю. О, у нее будет все так хорошо, как только может дать трудолюбивый молодой парень. — А она должна быть хорошенькой? — спросила одноглазая девушка, которая казалась необычайно заинтересованной этой гипотетической женой и проявляла к бригадиру и его планам такой живой интерес, что мое сердце упало от жалости к этому бедному изуродованному созданию. Затаив дыхание, ждала ли она ответа бригадира на этот вопрос? Если да, то в его галантном ответе таилось определенное утешение. — О нет, пожалуй что и нет, — ответил он, как мне показалось, с мягким вниманием к той, с кем он разговаривал. — Не думаю, что я когда-нибудь смог бы довериться жене, которая была бы красоткой на десять тысяч долларов. Ей бы только погулять. Не думаю, что внешность имеет большое значение; и я бы все равно считал ее красивой, если бы страшно по ней сохл. Все эти вещи имеют значение разве что в рассказах. Но в одном она должна быть мастерицей — это уметь управляться по хозяйству. Я бы не женился на ленивой девушке и не женился бы на девушке, которая не была бы трудящейся девочкой. Моторы начали издавать предупреждающий гул, и бригадир несколько неохотно поднялся на ноги и, вытянув длинные руки, зашагал прочь. — Скажи-ка, этот парень по уши, насмерть в тебя втюрился, — заметила моя спутница, сжав мою руку с силой, полной поздравлений и искреннего восторга. Я отмахнулась от этой идеи, но тем не менее внезапно осознала разительную перемену в его манере по сравнению с непринужденной фамильярностью вчерашнего утра. Вместо общего имени «Салли» или того уменьшительного имени, которым при лучшем знакомстве он награждал других девушек, он вежливо прибавил «мисс» к моей фамилии. Появилось также особое чувство доверия и уверенности к нему — желанное ощущение в этом ужасном, деградировавшем месте; и я с благодарностью наблюдала, как он растворяется в парной перспективе, сбрасывая подтяжки перед тем, как погрузиться в водоворот дневной работы, которая уже набирала обороты. — Точно тебе говорю, жизнь поставлю на кон, — настаивала она, пока мы тоже спешили обратно к столу и снова брали в руки наши полотенца и салфетки. — Такие знаки не обманешь, и ты будешь круглой дурой, если не поможешь ему. Мужики все какие-то робкие, кто больше, кто меньше, и тут полезно помочь. Мне нравится этот парень — он с женой будет просто с ума сходить и нежно сюсюкать. В голосе звучала мягкая забота, и, подняв глаза, я была почти поражена сиянием лица девушки — лица доброй женщины, которая любит и проявляет великодушный интерес к сердечным делам другой. Когда мы склонились над тележкой и начали вытаскивать ее мокрый груз, она прошептала мне: — Я все об этом знаю, потому что сама через это прошла. У меня тоже есть кавалер, и он ко мне ужасно мил. Он ухаживает за мной уже пять лет, и он не бросил меня, когда я потеряла глаз. Многие знакомые парни отступились бы. Вот за это мне и нравится этот бригадир. Думаю, он поступил бы с любимой девушкой точно так же, как Джим со мной. Мы бы уже давно поженились, только у Джима полон рот забот с безумной матерью, и он говорит, что она никогда не попадет ни в какую богадельню, пока он способен содержать ее; поэтому тетка Джима живет с ними и ухаживает за его матерью, и на это уходит почти все, что Джим зарабатывает, потому что его мать к тому же все время болеет, и ее нужно возить к врачу и потакать ее капризам. Но мне нравится мужчина, который добр к своей матери. Джим тоже не слишком крепкого здоровья, и может сломаться. Ближе к вечеру моя напарница была сражена приступом сильной головной боли и рухнула от тошноты и истощения. Миссис Муни и «Королева» помогли ей подняться на ноги. — Все из-за этих солений и этих тухлых холодных обедов, которые вы, девчонки, жрете, — заявила миссис Муни, любившая порассуждать о питательных свойствах еды. — Вот я говорю: Господь дал мне только один желудок, и когда тот износится, Он никогда не выдаст мне другой, и за деньги его не купишь, и я никогда не кладу в этот желудок в полдень ничего, кроме хорошего холодного пива и хорошей горячей тарелки супа, и вам следует делать то же самое. Это стоит всего пять центов за то и другое вместе, вниз по улице в заведении Девлина. Мы ходим туда каждый день, — кивнула она в сторону своей подружки, — и вы можете пойти, если есть желание. В соответствии с этим приглашением мы стали завсегдатаями у Девлина на самый же следующий день. Ровно в двенадцать мы выскочили наружу, с закатанными рукавами и не снимая влажных фартуков. Времени на приведение себя в порядок не было, как настаивала миссис Муни, поскольку заведение Девлина находилось в трех кварталах отсюда, а у нас была всего лишь половина часа. Перейдя Лексингтон, перейдя Третью авеню и пройдя один квартал вниз, мы подошли к угловому бару и протиснулись в «дамский вход». Комната была заполнена рабочими, пившими пиво и курившими за маленькими круглыми столами, и когда они увидели нас, каждый вскочил и, схватив свой стакан, вышел в общий зал. Упомянув об этом миссис Муни, она объяснила, когда мы усаживались: — Конечно, а чего ты ждала! Конечно, ты находишься в приличном заведении, и сюда ходят приличные работяги, и они знают леди, когда видят ее, и они встают и уходят! В ответ на энергичный заказ миссис Муни «Шесть пив с закуской!» официант вскоре появился с дымящимся подносом. — А теперь ешьте это и пейте это, и посмотрите, не придется ли это по душе, — весело воскликнула старуха, и мы все набросились на еду с манерами за столом, скорее жадными, чем изящными. Из чего бы ни был приготовлен этот суп, он показался мне лучшим супом из всех, что я ела в Нью-Йорке, и я тут же решила никогда больше не винить рабочего мужчину или женщину за то, что они обедают в баре, а не в более благочестивой и респектабельной молочной столовой. Мы все ели с жадностью, и я, которая никогда раньше не выносила вида или запаха пива, обнаружила, что осушаю свою «кружку» с таким же рвением, как и сама миссис Муни. — Ой! ну это меня взбодрило, — заявила она, тяжело вздыхая и слизывая пену с губ; — это почти так же хорошо, как виски. Это был подходящий момент для вопросов, и я поинтересовалась, как долго она проработала в «Перл». — Месяцев восемь, с перерывами. У меня начинается ревматизм, и я иногда остаюсь дома. Я считаю, надо беречь спину. Я говорю: у меня только одна спина, и когда она износится, Господь не даст мне другую. Поэтому я остаюсь дома; но тут так одиноко, что я всегда безумно рада снова выйти на работу.   Долгие-долгие дни пролетавших мимо дней скрашивались тем утешением, которое мы находили в сплетнях за столом и в ежедневных походах к Девлину, где я стала постоянной посетительницей. Бригадир тоже вносил некоторое разнообразие в монотонность будней, заглядывая иногда к нашему столу и помогая нам трясти белье в течение нескольких минут, пока он болтал со мной и с одноглазой девушкой, каковое необычное поведение наполняло ее романтическую душу самыми счастливыми предчувствиями. В субботу утром, после того как он пришел и ушел, она восторженно шепнула: «Этот парень на тебе помешан, и держý пари, он пригласит тебя в театр — только посмотри, если не так!» Но увы женским мечтам! На следующий день мы увидели шефа, идущего по залу, на этот раз одного. Он подошел к нашему столу, начал сыпать шуточками в наш адрес в манере наглой фамильярности и расспрашивать имена новичков. Подойдя ко мне, он задержался на мгновение и отпустил пару шутливых реплик с оскорбительными комплиментами, а через секунду ухватил меня за обнаженную руку и грубо ущипнул, после чего быстро зашагал прочь. Спустя несколько мгновений вернулся бригадир и знаком велел мне идти с ним, и я последовала за ним в переднюю часть помещения, где босс стоял, куря и шутя с упаковщицами. Бригадир отошел на почтительное расстояние, а босс, задучиво оглядев меня, сообщил, что в понедельник утром меня переводят на место к прилавку упаковщиц. — А теперь беги и будь хорошей девочкой до конца дня, — заключил он взмахом руки, и я бросилась обратно к столу, чувствуя себя больше от отвращения к этому человеку и его манерам, чем от благодарности за повышение на должность, которая приносила бы мне пять долларов в неделю. — Разве я тебе не говорила! — воскликнула моя подруга посреди возбужденных комментариев и расспросов остальных за столом. — Тут не обошлось без бригадира, и я очень за тебя рада — впрочем, я ничего другого и не ждала. Однако это мнение не разделяли остальные мои компаньонки, которые принялись пересказывать различные страшные истории о моральном падении и предательстве, более или менее апокрифические, в которых босс неизменно выступал злодеем. Я вдруг оказалась в центре всеобщего внимания, мишенью для тысяч шепотков, когда передвигалась по мастерской. Впрочем, физическая агония от ноющей спины и покрытых волдырями стоп была слишком сильна, чтобы я испытывала душевные терзания по этому поводу — по крайней мере, на тот момент. В дикой суете субботней послеобеденной гонки, превосходившей суматоху любого другого дня недели, меня мало волновало, что они думают или говорят обо мне и боссе. Я трясла свои полотенца и салфетки, пытаясь выглядеть столь же равнодушной, сколь, как мне казалось, я и была, когда бригадир снова поманил меня и, отойдя в сторону, сунул мне в руку кусок желтой оберточной бумаги. — Прочти, когда никто не видит, — тихо сказал он; — и не думай обо мне плохо за то, что лезу не в свое дело; — и он снова скрылся. Несколько минут спустя я прочла: — Лучше брось эту работу. Это не место для девушки, которая хочет жить честно. Приходи в понедельник за своими деньгами; и на твоем месте я бы не стал оставаться сегодня после шести часов, а пошел бы домой и отдохнул. Если не сможешь найти такую же хорошую работу за день-два, думаю, моя сестра сможет устроить тебя на свое место; но послушай моего совета, не задерживайся здесь. — Искренне ваш, — Д. П. — П. С. Пожалуйста, никому не показывай это, а то я лишусь работы; и обязательно приходи в понедельник вечером за своими деньгами. Я тут же направилась в раздевалку. Выйдя оттуда мгновением позже, я обнаружила, что узкий проход загроможден одной из больших тележек с грязным бельем, над которой усердно склонился «Д. П.», словно у него не было никаких других забот на свете, кроме сортировки скатертей и салфеток. Внезапно он выпрямил свое тощее тело и, увидев ускользающую работницу, крикнул: — Еще не шесть часов! — И пусть; я иду домой, — тут же ответила я. — В чем дело? — громко спросил он, а затем, приблизившись, добавил вполголоса: — Ты прочитала мою записку? — Да, — ответила я. — Наверное, удивляешься, с чего это я вдруг? — продолжал он, направляясь со мной к лестнице. — Нет; я сразу догадалась, — ответила я. Мы уже добрались до верха лестницы, ведущей к уличной двери, и оказались вне досягаемости слуха суетливого рабочего зала. Любопытные лица и вытянутые шеи скрылись от нас за занавесой пара. Бригадир вяло и торопливо сжал протянутую руку, когда я начала спускаться по ступенькам. — Ты догадалась о многом, но не обо всем, — прошептал он, отворачиваясь. Я доплелась до конца квартала и свернула на Лексингтон-авеню как раз в тот момент, когда начали гудеть шестичасовые свистки. Это я помню очень отчетливо, но после все превратилось в неясную пелену звенящих трамваев и толкающейся толпы. Я не знаю, потеряла ли я рассудок от физической боли, которую терпела, хотя все еще была способна совершать механические движения ходьбы, или же это был случай лунатизма; но я знаю, что шла вперед, совершенно не осознавая, куда направляюсь и какова моя собственная личность, пока не столкнулась с кем-то и не услышала, как женский голос попросил прощения. Затем раздался слабый вскрик, две руки обвились вокруг меня, и я заглянула в улыбающееся лицо Минни Плимптон — Минни Плимптон во всей красе, невероятно потрясающей в свежей блузке и матросской шляпке. Она улыбалась мне, словно принцесса, освобожденная от колдовства в розовом кусте; и чтобы она не исчезла так же внезапно, как появилась, я отчаянно вцепилась в ее руку, дрожа и всхлипывая от этого сладостного пробуждения от ужасного кошмара, который был моим существованием на протяжении стольких дней. Мы стояли на углу Лексингтон-авеню и поперечной улицы, и с тех пор это место навсегда останется в моей памяти как фактический поворотный пункт моей судьбы — поистине самый поворотный пункт всей моей жизни. Когда я оглядываюсь назад на тот прекрасный июньский вечер, я снова слышу грохот поездов надземки на улице неподалеку и снова слышу звон электрических трамваев, поворачивающих с авеню на улицу. Наверное, у каждого мужчины и каждой женщины, приехавших незнакомцами в большой город, есть свое собственное особое потаенное и святое место, куда ангелы являлись и служили в час нужды. Я не сомневаюсь в этом, но я часто задаюсь вопросом, навещает ли каждый такой человек свое священное место так же часто, как я навещаю свое. Я бываю в своем очень часто, особенно летом, около шести часов, когда посреди рева, суеты и банальности реального и действительного я вспоминаю дивную историю о Неопалимой Купине. Ибо там Бог явился мне в тот вечер — Бог, который так долго скрывал Свое лицо.   — Ой, да ты выглядишь слабее котенка — ты же больна! — заявила Минни. — Тебе нужна хорошая чашка чая и уложить тебя в постель, и я собираюсь сделать это для тебя! Я была полузабытьи, когда Минни Плимптон затолкнула меня в проходящий электрический трамвай; а затем, пристроив голову на пухлом плече Минни Плимптон и ощущая ее крепкую руку вокруг своего ноющего тела, я куда-то покатила навстречу дремотному счастью. ЭПИЛОГ Прошло три года с того последнего дня в «прачечной Перл» и моей спасительной встречи с Минни Плимптон. События тех трех лет можно пересказать почти столь же малым количеством предложений, ибо преуспевающие трудящиеся девушки, как и счастливые нации, не имеют истории. И мы были очень успешны, я и Минни Плимптон. Я говорю «мы», потому что с момента нашей непредвиденной встречи в суматохе того перекрестка интересы жизни Минни Плимптон и моей на следующий год стали почти неразделимы. Я сказала, что мы обе были весьма успешны. Но Минни Плимптон добилась большего: она преуспела — преуспела единственным истинным способом, каким женщина вообще может преуспеть. Минни замужем. Она жена предприимчивого молодого бизнесмена и мать очаровательного малыша. Она замужем уже почти два года и живет в симпатичном коттедже в тихом пригороде. Это то, что свет назвал бы хорошей партией, и Минни заявляет, что абсолютно счастлива. И вне всякого сомнения это так, иначе это честное создание не было бы так увлечено устройством судеб всех остальных. Что до меня, то я преуспела лишь заурядно — прозаично и неинтересно, хотя оттого не менее приятно. Не знаю, счастлива ли я. Я по-прежнему трудящаяся девушка, и по всем предзнаменованиям сонника мне суждено вечно оставаться наемной работницей вопреки всем добрым стараниям миссис Минни. Ибо я родилась в субботу; а «ребенок субботы должен зарабатывать на жизнь трудом». Теперь же, мне вовсе не хочется быть обвиненной в суеверной вере в сонники, но я хочу сказать, что нашла всевозможное вдохновение в философском принятии этого оракула, связанного с моим злополучным днем рождения. Если ребенок субботы должен зарабатывать на жизнь трудом, почему бы не извлечь из этого максимум? Почему не заключить с Судьбой самые выгодные условия из возможных? почему не работать вместе с этой неумолимой Супервайзершей, а не против нее, сотрудничая с ее планами и следуя по линии наименьшего сопротивления? Именно это я и пыталась делать. То, как я это делала и каковы оказались результаты, я попытаюсь теперь обрисовать, уделяя не больше внимания утомительным деталям, чем, как мне кажется, может послужить некоторой помощью и поддержкой другим борющимся. Я стала стенографисткой и машинисткой, зарабатывая двадцать долларов в неделю. Я тяжело трудилась за свои деньги, и день по-прежнему был долгим. Я приходила на работу в девять утра, и хотя предполагалось, что я буду освобождаться в пять, что иногда и случалось, мне часто приходилось работать до шести или семи. И это я называла процветанием? Да; для меня это было процветание, если вспомнить обстоятельства моего старта. Когда я встретила Минни Плимптон на углу улицы тем жарким летним вечером, я была «абсолютно на мели» — не только в кошельке, но также телом и духом. Она забрала меня к себе в те две небольшие комнаты, где вела скромное хозяйство и где мы продолжали жить вместе, пока ее замужество год спустя не разрушило наше счастливое совместное жительство. Через несколько недель после того, как Минни привела меня к себе, я получила место в галантерейном отделе одного из крупных магазинов. Мне платили всего четыре доллара в неделю; но, поскольку квартплата была небольшой, а расходы на жизнь — минимальными, я могла покрывать свою половину общих затрат. Я проработала четыре месяца, продавая булавки, иголки, нитки, китовый ус и тысячу и одну мелочь, которые можно найти в хорошо укомплектованном галантерейном отделе; а затем, по счастливой случайности и при содействии Минни Плимптон, я получила место демонстратора нового сорта чая и кофе в бакалейном отделе того же «универмага». Моя новая работа была не только намного легче и приятнее, но и приносила щедрое жалование в восемь долларов в неделю. Но я вовсе не хотела всю жизнь работать демонстратором чая и кофе. Я часто думала о том, что хотела бы освоить стенографию и машинопись. Девушка, демонстрировавшая продукты для завтрака за соседним со мной прилавком, посещала вечерние курсы бухгалтерии, что и навело меня на мысль записаться на аналогичные курсы стенографии. И тогда долгий день начался всерьез. Я ходила в вечернюю школу пять дней в неделю ровно шестьдесят недель подряд, делая перерыв лишь на двухнежные рождественские каникулы, когда мы работали ночами в магазине. В субботу вечером, в мой единственный свободный вечер, я занималась стиркой и глажкой, а в воскресенье вечером шила, чинила и штопала одежду — то есть когда было что шить, чинить или штопать. Поскольку мой гардероб по необходимости был скудным, у меня оставалось много свободного времени. Это свободное время воскресными вечерами я тратила на учебу и чтение. Я изучала английскую композицию и пунктуацию — и то и другое должно было понадобиться мне в дальнейшем, когда я стану стенографисткой. Я также освежила свои знания по орфографии и грамматике, в которых, как мне сообщили — и вполне справедливо, средняя стенографистка грешит непростительными ошибками. Что касается чтения, которое было единственным развлечением в моей жизни, то оно носило крайне бессистемный, хотя всегда сугубо практический характер. Я читала каждую книгу, которую удавалось раздобыть в библиотеке-передвижке и которая, судя по ее названию или общему содержанию в газетных рецензиях, могла бы помочь мне решить проблему заработка на достойную жизнь. Название одной книги привлекло меня особенно — книга пользовалась таким спросом, что мне пришлось прождать целых полгода, прежде чем мне удалось получить ее через долгий и извилистый путь, свойственный библиотекам-передвижкам. Это была книга «Вверх из рабства», и она открыла мне глаза так, как ничто другое не могло бы, на то, в чем заключалась истинная проблема меня самой и всех остальных боровшихся, низкооплачиваемых, несчастных трудящихся женщин, с которыми я сталкивалась во время своего ученичества. К тому, в чем именно заключалась эта проблема, я еще вернусь. Когда я основательно усвоила основы своей профессии и достигла скорости примерно в сто с лишним слов в минуту, самая трудная задача была еще впереди. Эта задача заключалась не в том, чтобы найти место, а в том, чтобы успешно с ним справляться. На своей первой должности с жалованьем в десять долларов в неделю я продержалась всего один день. Я не смогла прочитать свои стенографические записи. Впрочем, это произошло скорее из-за испуга и застенчивости, чем из-за некомпетентности. На следующей работе мне платили всего шесть долларов в неделю, но это была отличная школа, и там я приобрела уверенность в себе, безуточную точность и быстроту. Хотя эта должность оплачивалась на два доллара меньше того, что я зарабатывала, заваривая чай и кофе и подавая их через прилавки, и несмотря на то, что я знала места, где могла бы зарабатывать по десять долларов в неделю, я предпочла остаться там, где была. Однако в моем безумстве был метод, позвольте мне заметить. У меня был внимательный и добросовестный работодатель, и хотя работы было очень много и выполнять ее нужно было с педантичной точностью, он никогда не позволял мне засиживаться сверхурочно ни на минуту. Он открывал офис в девять утра, и моего появления раньше четверти десятого никто не ждал; закрывался офис ровно в четыре. Это давало мне возможность продолжать самообразование с расчетом со временем занять не десятидолларовую, а двадцатидолларовую должность. Я вернулась в вечернюю школу и прошла трехмесячный «скоростной курс», а параллельно продолжала пополнять свое общее образование и багаж знаний путем систематического чтения популярных книг по науке и экономике. Я начала проявлять колоссальный интерес к самой себе как к экономическому фактору, и точно так же меня заинтересовали другие трудящиеся девушки с аналогичной точки зрения. Когда я только отправилась зарабатывать на жизнь, я ничего не знала ни о науке, ни об экономике. Однажды я откликнулась на объявление о вакансии стенографистки того типа, каковой я себя теперь считала. В ответ пришло письмо за подписью крупного религиозного издательства. Я получила место с начальным окладом в пятнадцать долларов в неделю, который должен был вырасти до двадцати, если я справлюсь с работой. В том, что мне это удастся, у моих работодателей были явные сомнения, и неудивительно! Ведь я была уже пятой, кто пытался занять эту должность. Моя работа заключалась главным образом в том, чтобы принимать диктовку у редактора еженедельного журнала, выпускаемого издательством — письма авторам, передовицы и специальные статьи. Кроме того, когда выяснилось, что у меня есть определенные грамотные и практические познания в грамматике и английском языке — и вот тут-то мои прошлогодние штудии принесли плоды — мне поручили ревизию и исправление наименее важных рукописей, тем самым избавив занятых редакторов от одной из самых тягостных обязанностей. Однажды мне довелось упомянуть в разговоре с редактором о тех тяжелых испытаниях, через которые мне пришлось пройти в борьбе за достойное существование. Он был поражен — если не сказать слегка шокирован — тем, что молодая женщина, судя по всему, благородного происхождения и воспитания, оказалась столь близко знакома с темной стороной жизни. Вдохновленная его сочувственным интересом, я смело взяла интервью у редактора известного ежемесячного журнала, в результате чего сразу же подготовила две статьи о некоторых из пережитых мной событий; и, к моему удивлению и восторгу, они были приняты. И почему-то с появлением этих двух статей — первых плодов моего авторства — часть ужаса и отвращения к тому несчастному периоду кабалы отпала от меня; я почувствовала, что грязные страдания, удар по гордости, неизгладимый шрам на сердце и душе были не напрасны. Теперь я могла оглядываться на недавнее, все еще живое прошлое без содрогания; ибо утешает мысль о том, что пережитое мной послужит для других возможным уроком и предостережением. А теперь несколько слов о достоверности этого повествования. Действительно ли я прошла через все то, что описала? Да, и даже больше; причем и в других городах помимо Нью-Йорка. И все же ради цельности порядок событий был несколько изменен; и здесь нет рассказов о многих неделях и даже месяцах, когда жизнь текла хоть и не гладко, но без происшествий. «Но, — говорит вдумчивый читатель, — разве ваши мрачные переживания двух- или трехлетней давности соответствуют сегодняшним условиям?» И я отвечаю: в общем и целом соответствуют; поскольку недавно я подкрепила память тщательным расследованием. Я пошла еще дальше: когда мне довелось писать эту маленькую книжку — столь абсолютно скопированную с реальной жизни — я добровольно поработала то тут, то там в течение недели в различных ремеслах, близких к тем, что прежде были моим единственным источником средств к существованию, и все это время неизменно вела жизнь людей, с которыми таким образом временно сблизилась. Конечно, было много мелких деталей, которые в бытность мою усердной работницей я была не в состоянии заметить, но которые мое недавнее осознанное изучение выявило в надлежащей перспективе. И тем не менее именно в качестве трудящейся девушки я научилась узнавать большинство персонажей, населяющих эту книгу и придающих ей любую ценность, которой она может обладать. По очевидным причинам я была вынуждена дать вымышленные названия фабрикам и мастерским, на которых работала; и в большинстве случаев заменила названия улиц, где располагались предприятия, названиями улиц аналогичного характера. Физические условия, убогую нищету фабрики и мастерской, пансиона и меблированных комнат я никоим образом не преувеличила. Что касается моральных условий, я не в каждом случае была столь скрупулезно правдивой — то есть я рассказала далеко не всю правду. Ибо это правда, которую слишком часто невозможно даже вынести в намеках. Лишь в двух или трех случаях — например, в моем рассказе о Генриетте Маннерс — я отважилась определенно намекнуть на вещи, имеющие отношение к позору и беззаконию, которые лежат в основе удручающе большой части мира работающих девушек. В своих журнальных статьях я была вынуждена полностью исключить любые упоминания об этой запретной теме. Отношение публики, особенно американской публики, к этому вопросу представляет собой странную смесь ханжества и галантности. Оно возмущается всем, что бросает тень на традиционную честь и целомудрие трудящейся девушки. Рыцарство американских мужчин — и мой опыт в мастерских, лавках и на фабриках доказал мне, насколько искренне и глубоко укоренено это рыцарство — в сочетании с нашим изначальным духом демократии привело к тому, что трудящаяся девушка как класс представлена в столь же фальшивом и нелепом свете, в каком Дон Кихот привык рассматривать прелести своей дамы-свинарки Дульсинеи. В целом наши представления о трудящейся женщине делают больше чести нашим чувствам и импульсам сердец, чем нашему разуму или каким-либо серьезным стремлениям, которые мы могли бы питать относительно ее благополучия. Она стала — и становится все в большей степени — предметом такого количества сентиментальности со стороны филантропов, социологов, лидеров профсоюзов и желтой прессы, а также изрядной доли журналистики, которая гордится тем, что не является желтой, — что настоящая трудящаяся девушка оказалась совершенно упущена из виду. Ее имя рисует в их воображении гордую, независимую, уверенную в себе, эффективную молодую женщину — молодую женщину, которая зарабатывает на жизнь своим трудом и рада этому. Едва ли кто-то осмелится критиковать ее, разве что с целью поучать за ее якобы возрастающую независимость от ее естественных мужчин-защитников и предполагаемое отвращение к детям. То, что мы так упорно цепляемся за этот идеал, делает нам честь и славу. Но красивыми словами сыт не будешь; наши прекрасные идеализации отнюдь не способствуют уменьшению той доли, которую ряды трудящихся девушек вносят в пополнение притонов и порочных заведений. Фабрики, мастерские и в некоторой степени магазины — по крайней мере те, на которых мне довелось поработать, — являются вербовочными пунктами для Тендерлойна и кварталов «красных фонарей». Предприятия Спрингера и прачечные «Перл» ежегодно отправляют крупную партию оступившихся по их законным и логичным адресам. Действительно редко можно встретить оступившуюся женщину, которая в самом начале не была бы трудящейся девушкой. Ибо, как ни печально и ужасно это звучит, правда заключается в том, что большинство «неустроенных», будь то из числа закоренелых преступниц или проституток, таковы не потому, что они порочны по своей природе, а потому, что они потерпели неудачу как работницы и как те, кто зарабатывает на жизнь. Они потерпели неудачу в этом качестве прежде всего по той простой причине, что им не нравилось работать. И не нравилось им работать вовсе не потому, что они ленивы — как правило, они вовсе не ленивы, — а потому, что они не умели работать. Мало кто из девушек умеет работать, когда берется за свою первую работу, будь то изготовление бумажных коробок, стачивание корсажей или ведение стенографической диктовки. Под выражением «уметь работать» я не обязательно имею в виду отсутствие опыта. У человека может не быть вообще никакого опыта в какой-либо сфере деятельности, и тем не менее он может уметь работать — может понимать общие принципы разумного труда. Этим общим принципам девочка может научиться в равной степени благодаря обучению в педагогическом училище или через знакомство с домашним трудом в хорошо организованном хозяйстве и участие в нем. У трудящейся девушки в таком большом городе, как Нью-Йорк, нет преимуществ ни перед одной из этих форм подготовки. Ее образование, даже в лучшем случае, скудно, а о домашнем хозяйстве она знает меньше, чем ничего. Если она коренная горожанка, можно с уверенностью предполагать, что ее никогда не учили правильно подметать комнату, или полезно для здоровья готовить простейшую еду, или шить одежду, которую она согласилась бы надеть. Все свои дешевые наряды она обычно покупает в дешевом магазине, а тот стиль и вкус, которые она демонстрирует, являются «готовыми». Не научившись работать ни в школе, ни дома, она отправляется на фабрику, в мастерскую или в магазин — неотесанная, некомпетентная и, что хуже всего, с инстинктивным неприятием своей задачи. Она не умеет работать и не работает. Ее просто «эксплуатируют». И между «работой» и «эксплуатацией» существует огромная разница. Работать — это привилегия и благо для любого человека, мужчины или женщины, и при правильной организации это должно быть удовольствием. Быть эксплуатируемым — унизительно. Работать — достойно и облагораживающе, ибо труд означает проявление как умственных, так и физических сил. Но средняя трудящаяся девушка не вкладывает в свой труд ни сердца, ни разума; она всего лишь машина, хотя это сравнение является оскорблением для работы высококлассной техники. Суровая правда заключается в том, что, как бы упорно ни эксплуатировали трудящуюся девушку и сколь ничтожно ни было бы ее вознаграждение, ей обычно платят ровно столько, сколько она стоит. В своей некомпетентности она виновата не полностью; скорее, это вопрос наследственности и среды. Будучи девушкой, она не привыкла трудиться систематически. Трудящаяся женщина — явление новое; в этой стране ей едва ли насчитывается три поколения. По сей день она столь же нова для идеи того, что на самом деле означает работа, сколь и гражданин афроамериканского происхождения. Это сравнение может и не льстить нашему тщеславию, но, прочитав различные труды Букера Вашингтона об индустриальных способностях негров, я не могу не прийти к выводу, что белая трудящаяся женщина находится в аналогичном процессе эволюции, поскольку ее специфические трудовые функции еще только развиваются. Условия в прачечной «Перл» с точки зрения чисто физического труда были самыми зверскими за весь мой опыт; но, судя по тому, что мне удалось узнать, «Перл» ничуть не хуже многих других подобных заведений. Молодые женщины идут работать в такие места лишь в крайнем случае, поскольку они не могут долго трудиться в условиях, столь губительных для телесного здоровья. Постоянные работницы здесь — пожилые женщины вроде миссис Муни и ее подружек. Постоянными сотрудницами в «Перл» были, за исключением «королевы», сплошь пожилые женщины. Каждый день приводил новый отток молодых рук, которые неминуемо «выдыхались» по истечении трех-четырех дней ученичества, если не раньше. Я выдохлась окончательно: целую неделю после того, как в ту субботу вечером я пришла домой с Минни Плимптон, я не могла сделать ни шагу. Что полностью соответствовало предсказанию миссис Муни в первый же день: «Долго ты не продержишься, запомни моих слов; вы, молоденькие, никогда долго не держитесь. Если ты не сильна как вол, это отзовется в спине, и марш в больницу; а если не выносишь муштры и воображаешь, будто ты хорошенькая, так покатишься по наклонной плоскости, лишь бы не оставаться здесь». Мне хотелось бы на минуту остановиться на характере и личности той, кого я не раз называла «королевой». Королева, как мне рассказывали, проработала в прачечной семь лет и при этом, какой я ее видела и знала в те дни, была свежа как майская роза. Она казалась самым воплощением радостного счастья. В главе, посвященной прачечной, мне довелось упомянуть о ее чувственной красоте. Ее долгие годы тяжелого труда — а трудилась она тяжелее всех остальных — казалось, не оставили никаких следов на ее прекрасном, невозмутимом теле. Ее прекрасные глаза, волосы, ослепительный цвет лица и безуLпречные черты вполне могли бы поддержать репутацию какой-нибудь театральной красавицы. Она была добра; на свой грубоватый, неотесанный манер она была добра ко всем — настолько добра, что пользовалась всеобщей популярностью, хотя ей и завидовали из-за благосклонности босса. И, как нетрудно вообразить, ее влияние на протяжении тех семи лет на недоедавших, недополучавших зарплату, невежественных, неквалифицированных новичков, ежедневно стекавшихся в «Перл», должно было быть неизменно пагубным. На тему морали я вынуждена выражаться с видимой сдержанностью, опасаясь быть неправильно понятой и обвиненной в очернении класса, к которому я некогда принадлежала. И все же за этой сдержанностью выражений я должна признаться в очень искреннем и бескомпромиссном убеждении, основанном на моих собственных знаниях и наблюдениях, что средняя трудящаяся девушка даже хуже подготовлена к праведной жизни и праведному мышлению, чем к осмысленной трудовой деятельности. Одной из худших сторон моего опыта была необходимость выслушивать непристойные истории, которыми обменивались за рабочим столом как само собой разумеющееся; и если это не отражение порочных умов, то по меньшей мере свидетельствует о распущенности жизни и врожденной пошлости. Сальная шутка, отвратительный рассказ — это правило, утверждаю я с уверенностью, а не исключение среди низшего класса трудящихся девушек, с которыми я трудилась в те первые месяцы моего ученичества. Мастерская по изготовлению искусственных цветов на Бродвее была тем самым славным исключением. Я не пытаюсь объяснить это отклонение от общего правила, разве что логической теорией о том, что мастерство, необходимое для изготовления искусственных цветов, встречается лишь среди значительно более высокого класса девушек. Девушки-цветочницы, которых я встретила в мастерской Розенфельда, были без исключения здоровыми умом и чистыми сердцем. Они умели готовить, что с успехом доказали во время наших обедов и ужинов на протяжении тех четырех напряженных и счастливых недель. Я никогда не встречала фабричных девушек ни в какой другой сфере занятости, которые умели бы заварить чашку чая или кофе, пригодную для питья. Девушки-цветочницы производили полное впечатление людей из семей, которые, сколь бы скромными многие из них ни были, тем не менее отличались порядком и чистотой. Девушки, которых я встречала в других местах, казалось, никогда в жизни не жили в нормальных домах. В рассказывании непристойных историй были в равной степени повинны и евреи, и язычники, и католики, и протестанты. Тот факт, что ответственность за эти условия морального и физического убожества коренится в нашей нынешней социально-экономической системе, заявлялся ранее столь часто и авторами, которые по праву специализированных знаний и научной подготовки гораздо лучше меня подготовлены к обсуждению социальной экономики, на что я никогда не посмею надеяться, что мне нет нужды повторять эту аксиому здесь. Не пристало бы мне и пускаться в дискуссии о различных теориях, на основе которых экономисты и социальные реформаторы строят свои проекты переустройства существующего строя. Лично я питаю сильную симпатию к профсоюзам. Я считаю, что трудящимся женщинам следует как можно скорее осознать преимущества, которые сулит объединение в профсоюзы тех отраслей, где они заняты. Но я, похоже, одинока в своем заветном желании. Женщины и девушки, с которыми мне довелось работать в Нью-Йорке, не смотрят на профсоюзы так, как предпочитают смотреть на них их более прогрессивные и просвещенные сестры из Чикаго и Запада в целом. Только в одном Чикаго насчитывается почти сорок тысяч женщин и девушек, объединенных в собственные профсоюзы со своим собственным руководством и собственными женщинами-агитаторшами. Недавно я провела четыре недели среди этих профсоюзов, насчитывавших тридцать пять обособленных женских организаций, и повсюду, куда бы я ни приходила, я обнаруживала один и тот же энтузиазм и столь же высокий уровень понимания целей и задач профсоюзного движения. Что касается трудящихся женщин Нью-Йорка, они до сих пор отказываются признавать профсоюзы. В Нью-Йорке нет женских профсоюзов. Правда, небольшой процент работающих женщин состоит в профсоюзах, но лишь в качестве вспомогательных придатков к мужским профсоюзам, и там, где они заняты на производствах, которые были тщательно организованы в интересах мужчин-работников. В эти профсоюзы они вступают неизменно по принуждению, а не по собственной воле — поскольку вынуждены состоять в них, чтобы иметь возможность работать по своей специальности в условиях конкуренции с организованными мужчинами. По этой причине — из-за слепоты трудящихся женщин к благам, которые сулит профсоюзное движение, а также потому, что до сих пор не доказано, будто профсоюз, доведенный до своего логического завершения, станет панацеей от производственных бед того пола, который как раз поддерживает его — мне кажется довольно праздным призывать к его более широкому внедрению вопреки воле тех, кого это касается в первую очередь, — самих женщин-работниц. Идея организованного труда должна прорасти в рядах женщин-работниц точно так же, как эта идея проросла в сознании их отцов и братьев. Мы испытываем острую и кричащую потребность в двух вещах — вещах, которые вполне по силам предоставить широко мыслитлому филантропу. Наиболее насущная из этих потребностей носит вполне материальный и не поэтический характер. Нам нужна хорошо отрегулированная система пансионов и меблированных комнат, где мы могли бы достойно жить на те скудные заработки, что мы получаем. Нам не нужны так называемые «дома для работающих девушек» — прости Господи за этот эвфемизм! — которые, задирая цены за жалкие условия проживания, в то же время ставят нас в положение иждивенцев, живущих на подачки. То, в чем нуждается работающая девушка, — это дешевый отель или сеть отелей, ведь их требуется немало, спроектированных наподобие отелей Миллса для рабочих-мужчин. Ей также необходима система благоустроенных ночлежек, разбросанных по всему городу на благо мужчин. Мой опыт проживания в доме для работающих девушек в течение многих недель, а также наблюдения и расспросы по поводу ряда аналогичных «домов», которые я посетила с тех пор, дают мне основания высказать несколько соображений относительно общего плана и устройства того идеального филантропического проекта, который я имею в виду. Во-первых и самое главное: в проекте не должно быть ни малейшего намека на благотворительность. Пусть отель для работающих девушек и ночлежка для работающих девушек будут не только самоокупаемыми, но и построенными и управляемыми так, чтобы приносить справедливую процентную ставку на вложенный капитал. В противном случае они не выполнят никакой истинно благотворительной цели. Что касается их внутреннего распорядка как учреждений, в них не должно быть никаких правил и регламентов, которые не действовали бы в полном объеме в «Уолдорф-Астории» или отеле «Сент-Реджис». Проклятием всех подобных начинаний в прошлом было навязывание принудительной морали. Сделайте их не просто внеконфессиональными, но и внерелигиозными. Нет никакой необходимости управлять отелем или ночлежкой для работающих девушек во имя Бога или под эгидой религиозных чувств, точно так же как нет нужды рекламировать отель «Марта Вашингтон» или любой фешенебельный дом холостяцких апартаментов как находящиеся под божественным покровительством. Чистая комната и три сытных обеда в день вполне могут предоставляться работающим девушкам по такой цене, которая позволила бы им жить честно на мизерную зарплату на фабрике и в магазине. Мы не просим роскоши или изысканных яств. Мы не получаем их в тех жалких, темных трущобах, где нынче вынуждены спать, и мы не получаем их за аппетитными столами пансионов, где находят пропитание бесчисленные тысячи из нас. Я не знаю — наверное, никто не знает, — сколько именно трудящихся девушек в Нью-Йорке живут в ночлежках и пансионах. Но их легион, и очень немногие из них довольны такой жизнью. Самой важной необходимостью в образцовом отеле или ночлежке для работающих женщин была бы вовсе не роскошная трапеза и не изысканная спальня, а гостиная! Количество молодых девушек, сбивающихся с пути в таком большом городе из-за отсутствия элементарных удобств в виде гостиной, должно заставлять ангелов на небесах платить слезами. Дома, где проживает низкооплачиваемая девушка, не имеют никаких условий для приема ее ухажеров. Если дом управляется с каким-либо уважением к условностям, девушка-постоялица должна встречаться со своим молодым человеком на крыльце или на углу улицы. По мере развития ухаживания они вынуждены прибегать либо к скамейкам в общественных парках при благоприятной погоде, либо к теплу и свету задней комнаты пивной. Впрочем, средняя дешевая ночлежка управляется без особого уважения к приличиям, и девушка обычно вынуждена перенимать более удобную и, как ей кажется, куда более самоуважительную привычку принимать гостей у себя в комнате. И очевидно, что любой из этих способов ухаживания в конце концов неизбежно развращает и унижает легкомысленных молодых людей, какими бы невинными ни были их намерения. В образцовой ночлежке должна быть полная свобода поведения и действий со стороны постоялиц — которые ни в коем случае не будут «обитательницами» в худшем смысле слова. Такие постоялицы должны обладать полной свободой приходить и уходить в любое время дня и ночи; им должно быть разрешено принимать любых людей по своему выбору без всяких расспросов и допросов, до тех пор пока соблюдаются условности обычной общественной жизни. Такое заведение, устроенное по подобному плану и управляемое так, чтобы приносить справедливую отдачу своим организаторам, не может не быть встречено с радостью; оно принесло бы неоценимую пользу как облагораживающая и возрождающая сила для тех, кому оно предназначено. Другая потребность заключается в большем интересе церкви к благополучию работающей женщины и в попытке этого всемогущего института добиться некоторого урегулирования ее социальных и экономических трудностей. Я достаточно старомодна, чтобы верить в высшую эффективность организованной религии по отношению к женственности и всему, что с ней связано. Я верю, что при нашем нынешнем уровне общественного развития церковь может сделать для трудящейся девушки больше, чем любые предложенные меры, основанные на экономической науке или чисто этической теории. Трудящиеся женщины как класс определенно не созрели для профсоюзов, как я уже намекала; а искренние люди из «сеттльментов» способны достучаться лишь до малой части той великой армии женщин, которые безнадежно шествуют вперед без предводителей, без подготовки и, хуже всего, безразличные ко всему. Немногие способны, подобно Толстому, изящно смирить гордыню ради победы; а те, кому суждено произвести революцию в условиях жизни, поднимутся из низов, точь-в-точь как Букер Т. Вашингтон. В этом, конечно же, и заключается конечная цель работы сеттльментов: подготовить закваску для теста. Но живая и прогрессивная церковь — церковь, пропитанная христианским духом в самом широком и либеральном понимании этого слова — может сделать для нас, причем быстро и безотлагательно, больше, чем все студенческие сеттльменты и все профсоюзы, которые удастся организовать в ближайшие десять лет. И по следующей причине: у церкви уже есть весь готовый аппарат, налаженный и ждущий лишь подходящей руки, которая привела бы его в движение ради этой величайшей цели. На христианской церкви лежит колоссальная ответственность за разрешение всех проблем общественного порядка, и ни одна из этих проблем не является столь серьезной или насущной, как та, что затрагивает экономическое положение трудящейся женщины. Удивительно, что в наш век церковь предпочитает относиться к своей первейшей функции с таким очевидным равнодушием. Первостепенным делом церкви в прошлом было урегулирование социальных трудностей. Евангелие Иисуса Христа было преимущественно социальным евангелием, и когда церковь перестанет быть социальной силой, она переживет свою полезность. Есть те, кто считает, что церковь уже пережила эту изначальную полезность. Я так не думаю. Для мужчин, возможно, и пережила; но не для женщин — и уж точно не для работающих женщин. Мы не тешим себя иллюзиями — ни как пол, ни как класс, — будто продвинулись в развитии человечества столь далеко, что больше не нуждаемся в организованной религии. За весь свой опыт встреч и разговоров, часто переходивших в близкое знакомство с девушками и женщинами самого разного толка, я еще не встречала ни одной, пусть даже самой сомнительной, для которой церковь в конце концов не оставалась бы в авторитете как единственно всемогущий человеческий институт. И тем не менее, если не считать католичек, в церковь ходили лишь очень немногие, а большинство относилось к ней с обидой, порой с озлоблением, и питало враждебность ко всякой организованной религии. Они обвиняли церковь в том, что она не выполняет своего долга перед ними, и заявляли, что организованная религия — это фальшь и лицемерие. Единственная активность, проявляемая церковью в указанном направлении, слишком сильно отдает благотворительностью, чтобы быть приемлемой для кого-либо, кроме самых падших — слабовольной, слякотной по духу толпы мужчин и женщин, которые инстинктивно сбегаются на бой барабанов уличных спасателей или ищут тепла и приюта холодными зимними ночами, а по возможности и более существенных благ от миссий и «церковных домов». У меня нет поводов спорить с Армией Спасения или городскими миссиями как с институтами. Обе организации сделали слишком много хорошего ради тех «девяноста девяти», о которых забывает церковь. Но жаль, что работа Армии Спасения и городских миссий порой перепоручается столь некомпетентным и недостойным особам, как Генриетта Маннерс и «брат» Мейсон. После короткого знакомства с этими амбициозными реформаторами я навела справки и выяснила, что оба они были видными активистами и «руководителями» в тех религиозных движениях, к которым принадлежали; я также обнаружила, что в этом благородном деле участвуют и другие Генриетты Маннерс и немало «братьев» Мейсонов. Милосердие и справедливость требуют предполагать, что их вышестоящие начальники были совершенно не осведомлены об их истинных характерах. Но почему эти священные обязанности должны перепоручаться Генриеттам Маннерс и «братьям» Мейсонам? Разве среди прихожан церквей не найдется достаточно умных, совестливых христиан, которые сочли бы не просто долгом, но драгоценной привилегией нести Евангелие Иисуса Христа в темные уголки? Неразумно поручать вору ловить вора, и хуже чем бесполезно поощрять слабых, не говоря уже о падших, нести благую весть подобным им. В те дни, когда я не видела просвета в тучах, я пыталась ходить в протестантскую церковь, но очень быстро осознала отчуждение между ней и мной. Лично мне не по душе посещать собрания Армии Спасения или слушать миссионерских проповедников. Поэтому я прекратила всякие притязания на хождение в церковь, причислив себя тем самым к той огромной массе не посещающих церковь протестантских трудящихся женщин, которых вынудили занять обиженную позицию по отношению к тому, что мы должны были бы любить и поддерживать. Однако отрадно обнаружить, что сама церковь наконец-то начала прислушиваться к нашему нарастающему недовольству и отчуждению: «Необходимо признать факт, что рабочие нашей страны в массе своей находятся вне стен церкви. Этот разрыв неуклонно расширяется; ситуация сейчас хуже, чем была десять лет назад. Одна из весомейших причин тому — тот факт, что церкви не осознали в должной мере справедливость этого конфликта. Это тяжкий промах. Им никогда не следовало допускать возникновения столь глубокого отчуждения между собой и людьми, которые составляют самую кость и плоть нашей цивилизации», — заявляет видный проповедник и реформатор. «Как христианская церковь может смыть с себя обвинение в том, что те самые люди, которые с радостью слушали ее Господа, толпами отворачиваются от ее порога? Нам необходимы трезвая мысль и глубокое смирение, дабы эта острейшая социальная проблема нашла решение, которое принесет честь церкви и мир нашему обществу» [1]. Очевидно, что фундаментальная потребность работника любого пола — это образование. Она нуждается в образовании, эта работающая девушка. Ей не нужно вычурное образование, но ей необходима хорошая образование, чтобы по приходе в мастерскую она умела читать, писать и легко и безошибочно складывать колонку цифр. Судя по нынешним условиям, этого она делать не умеет. И есть другие вещи, еще более важные, чем «три кита грамотности», которым ее следует обучать. Ее нужно научить работать — работать умно. Ее нужно с юных лет приучать к фундаментальным видам человеческой деятельности, к естественному человеческому инстинкту создавать что-то своими руками или делать что-то руками, испытывая бесконечную радость от создания идеального результата, от безупречного выполнения дела. У меня нет специальных познаний в педагогике; я должна это признать. Свою критику системы государственных школ я основываю исключительно на результатах, которые наблюбала в мастерских, на фабриках и в магазине, где работала. В этот период у меня была возможность встретить сони девушек и в той или иной степени познакомиться с ними. Так вот, среди всех них я еще не встретила ни одной, которая в то или иное время своего раннего детства или отрочества не посещала бы государственную школу. Как правило, за плечами у девушки было по меньшей мере пять лет непрерывного школьного обучения, а часто и гораздо больше. Но сколь долгим ни был бы период ее учебы, я никогда не встречала никого, чьи знания простейших азов грамотности были бы уверенными и точными. Орфография, география, грамматика, арифметика никогда не были для них твердым знанием, скорее — делом случая и догадки. Даже самые сообразительные девушки демонстрировали плачевное невежество в «трех R» [чтении, письме и арифметике]. Лишь в одном я находила их повсеместно хорошо обученными, и этим было письмо. Каким бы безграмотным и изобилующим ошибками ни был их письменный язык, он неизменно отличался аккуратностью, разборчивостью, а зачастую и красотой. Но если эти девушки, мои товарищи по работе, научились писать четким и красивым почерком, почему они не смогли также научиться грамотно писать, почему они не смогли усвоить принципы грамматики и элементарные познания в арифметике хотя бы в объеме деления столбиком? Я не могу поверить, что им не хватало «апперцептивной базы», поскольку в целом они были сообразительными и умными. Правда, в государственных школах уже преподают ручной труд, а количество детских садов в последнее время колоссально возросло. Эти факты мне прекрасно известны. Я также знаю, сколько невежества и бессмысленных предрассудков пришлось преодолеть пионерам этих образовательных реформ при внедрении новых, лучших методов. Мысль, которую я хочу донести, ни в коем случае не бросает тень на идеалы, к которым стремится современная педагогика; напротив, это призыв к поддержке и продвижению этих идеалов со стороны сознательных граждан в целом и совестливых родителей в частности. Я твердо верю в детский сад; я считаю, что ребенок, богатый он или бедный, посещавший в нежном возрасте детский сад, имеет в жизни больше шансов, при прочих равных условиях, чем ребенок, который этого не делал. Я не знаю, как давно система бесплатных детских садов получила сколько-нибудь широкое распространение в Нью-Йорке, но я знаю, что до сих пор встретила лишь одну работающую девушку, которая в детстве пользовалась преимуществами подобного обучения. Это была «хромая Лена» на коробочной фабрике Спрингера; и несмотря на свой физический дефект, из-за которого ей было трудно передвигаться по цеху, она работала быстрее всех и зарабатывала больше любой другой девушки в мастерской. Выражаясь кратко, цитируя ее собственные слова, секрет ее успеха заключался в том, чтобы «убивать двух зайцев одним ударом», и еще в том, чтобы «башка берегла мускулы». Эти формулы казались несколько туманными, пока дальнейшие расспросы не выявили интересный факт: в детстве «хромая Лена» имела привилегию посещать занятия в детском саду при каком-то церковном обществе в те времена, когда бесплатные детские сады не были столь распространены, как сейчас. Не будет преувеличением предположить, что если бы товарки этой хромой девушки пользовались привилегией такого же начального обучения, они могли бы проявить такую же сноровку в скромном ремесле склеивания, этикетирования и упаковки бумажных коробок. «Хромая Лена» умела работать; она умела беречь каждую крупицу нервной энергии в своем хрупком, искривленном теле; и благодаря этому она сумела компенсировать — и с лихвой — свою физическую неполноценность. «Хромая Лена» привносила в свою убогую задачу определенную степень организаторского таланта; она выполняла различные технологические операции ритмично и систематически, неизменно держа в уме цель: заставить одно движение руки или пальцев выполнять двойную или тройную работу, если это возможно. Остальные девушки работали как попало; метались туда-сюда; совершали множество лишних переходов из конца в конец цеха; суетились, пока были свежи, и лентяйничали, когда уставали, но во все время трудились без методологии и организации поставленной задачи, без той координации мышечных и умственных усилий, которой мог бы обучить их детский сад, как он наверняка обучил «хромуню Лену». Движение свободных детских садов еще не настолько старо, чтобы начать приносить заметные плоды на фабриках и в мастерских. Генриетта Маннерс, Фиби Арлингтон и маленькая Анджелина родились слишком рано: они не познали радости детского сада; они не испытали восторга сидения на маленьком красном стульчике в большом кругу таких же маленьких красных стульчиков с другими девочками, где каждая постигает азы труда под блаженным заблуждением, что они играют. Эти радости зарезервированы для их младших сестер, которые рано или поздно займут их пустующие места на коробочной фабрике. То, в чем было отказано Анджелине — счастливая привилегия, в которой будет купаться ребенок Анджелины. Ребенок Анджелины — тот самый малыш, которого она оставляла в дневных яслях, когда мы работали вместе у Спрингера — теперь ходит в бесплатный детский сад. Я знаю об этом случайно, потому что недавно встретила Анджелину. Она меня не узнала — напротив, ей с трудом удалось припомнить смутное обстоятельство, что когда-то мы работали вместе; ибо память Анджелины, как и у подавляющего большинства ее тяжело трудящихся коллег, очень слаба — факт, который я упоминаю здесь не случайно. Мои участливые расспросы о малыше вызвали бурный востоск латинского толка по поводу сообразительности и прелести этого начинающего коробщика, который, как сообщила мне Анджелина, отправляется в детский сад на бесплатном извозчике в компании кучи других младенцев. Но Анджелина, благослови бог ее душу, критически настроена по отношению к детскому саду. Надув губки и презрительно пожав плечами, она заявляет: «вашему ребенку там не учат ничему, кроме чепухи, просто режут бумажки, поют дурацкие песенки и маршируют под музыку». Впрочем, Анджелина признала, что ее маленький ребенок был там безумно счастлив — настолько счастлив, что у нее не хватило духу забрать его, хотя она прекрасно понимает, что все, чему учат «ребенка» по ошибке благотворительности, — сплошная «дурацкая мазня». Справедливо предположить, что на фабриках и в мастерских всех видов детский сад неминуемо принесет неизмеримые плоды. Более того, я порой задаюсь вопросом, осознают ли сами воспитатели детских садов, насколько прочно они закладывают фундамент — способны ли полностью уразуметь острейшую необходимость для работающей женщины в тех самых принципах, которые они так терпеливо и преданно прививают нежным умам этих несчастных малышей, подбираемых в тупиках и переулках. Другим важным делом, направленным на благополучие трудящейся девушки будущего, стало бы широкое распространение лучшей литературы, нежели та, которой она балует себя в настоящее время. Я уже довольно подробно обрисовала литературные вкусы моих коллег по коробочной фабрике. Приведенный пример типичен для других фабрик и мастерских, а также для универмагов. Определенный район в центре Нью-Йорка монополизирован издателями и переплетчиками «желтых романов», которые выпускаются пачками и кипами ежедневно. Девочки, питающиеся подобным умственным мусором, неизменно обречены на искаженные и ложные взгляды на все вокруг. Обширное поле ждет своего оригинального филантропа, который попытается нейтрализовать слезливый «желтый роман», заменив его чем-то здоровым, светлым и здравым. Только, пожалуйста, мистер или миссис филантроп, пусть это не будет Шекспир, Раскин или Уолтер Пейтер. Филантропы уже пытались прежде реформировать деградировавшие литературные вкусы с помощью героических мер, и каждый раз терпели фиаско. В этом порой и заключается проблема людей из студенческих сеттльментов. Они забывают, что Шекспир, Раскин и вся остальная поистине истинная и великая литературная братия — смертная скука для обычных людей. Я лично знаю и искренне нежно люблю одну молодую особу — сотрудницу сеттльмента, которая несколько лет вела вечерний литературный кружок для девушек-«брючниц». Она потчевала их классикой в аллопатических дозах, снабжала экземплярами «Венка диких олив» и «Этики пыли», которые те прилежно читали не потому, что книги им нравились — их уставшим головам они казались бессмысленными, а потому, что они любили мисс —— и наслаждались вечерами, проведенными с ней в сеттльменте. Но мисс —— так и не преуспела в вытеснении их старых фаворитов, что она несомненно смогла бы сделать, предложи им всю ту легкую, чистую современную беллетристику, которую они только способны осилить. Любопытно, что эти девушки наотрез отказываются читать истории из прошлого, сколь бы захватывающими те ни были. Им по душе современные романы, истории о событиях и обстоятельствах, не слишком далеких от реальных и актуальных. Все их излюбленные книжонки-пустышки крутятся вокруг современности, вокруг героев и героинь, живущих в Нью-Йорке, Бостоне или Филадельфии; отправляющихся на экскурсии в Кони-Айленд, Лонг-Бранч или Делавер Уотер Гэп; а когда они умирают, их хоронят на кладбище Гринвуд в Бруклине или на Вудлауне на севере округа Уэстчестер. Иными словами, любой рассказ, чтобы захватить их интерес, должен потакать самой примитивной женской склонности к самоотождествлению. Эту склонность, эту страсть их любимые авторы превосходно понимают и держат в поле зрения постоянно при развитии своих сюжетов. Этому тяготению к лучшей литературе можно было бы неизмеримо помочь, если бы еще один оригинальный филантроп поставил себе целью сделать так, чтобы у каждого ребенка из трущоб были свои «Матушка Гусыня», а чуть позже — «Маленькие женщины», «Хижина дяди Тома», «Робинзон Крузо» и все прочие дорогие детские любимцы. В нынешнем же положении большинство о них ничего не ведает.   Но в конечном счете величайшим фактором в развитии трудящейся девушки как единицы рабочей силы — мощнейшей силой для урегулирования всех трудностей, подстерегающих ее на каждом шагу, и для исправления всех ее несправедливостей, социальных, экономических или моральных — станет то отношение, которое она сама займет к беспристрастному осмыслению этих подлежащих урегулированию трудностей и исправлению несправедливостей. В настоящее время никто не проявляет столь малого беспокойства о себе и своем положении, как сама трудящаяся женщина. Принимая во внимание все обстоятельства и вопреки условиям, которые стороннему наблюдателю со стороны кажутся непримиримо суровыми и горькими — вопреки всему этому, трудящуюся женщину приходится охарактеризовать как довольную, если не счастливую. В этом и заключается главная проблема, с которой придется столкнуться при любых попытках облегчить ее участь. Она слишком довольна, слишком счастлива, слишком терпелива. Но это не здоровое состояние. Ее довольство, счастье и терпение коренятся не в нормальном здоровье и радости жизни и труда, а в апатии. Ее доля тяжела, но она к ней привыкла; ибо, будучи женщиной, она терпелива и долготерпелива. Она не до конца осознает всю трагедийность происходящего и то, чем это обернется для нее самой или для ее детей, которым еще, возможно, суждено родиться. В счастливом будущем трудящаяся девушка больше не согласится быть просто «объектом эксплуатации». Тогда она научится работать. Она научится трудиться осмысленно и, работая так, начнет думать — думать о себе и обо всем том, что насущно касается ее как женщины и как наемного работника. И тогда, будьте уверены, она разрешит этот вопрос так, как хочется ей, и разрешит его правильно. ПРИМЕЧАНИЕ: [1] «Церковь и социальные проблемы», докт. богословия преп. Вашингтон Гладден («Интернэшнл куортерли»).