ПИСЬМА ГОРАЦИЯ УОЛПОЛА, ГРАФА ОРФОРДА:

ВКЛЮЧАЯ МНОГОЧИСЛЕННЫЕ ПИСЬМА, ВПЕРВЫЕ ОПУБЛИКОВАННЫЕ ПОДЛИННЫМ РУКОПИСЯМ.

В ЧЕТЫРЕХ ТОМАХ. ТОМ 2. 1749-1759.
СОДЕРЖАНИЕ ТОМА II

[Письма, впервые собранные здесь, помечены буквой N.]

1749.

1. Сэру Горацию Манну, 4 марта. — Заседания в Парламенте. Грозное меньшинство во главе с принцем. Характер лорда Эгмонта. Нововведения в Законе о мятеже. Новый закон о флоте. — 13

2. Тому же, 23 марта. — Дебаты о военных законопроектах. Раздор в Лестер-хаусе. Король Корсики Теодор. Два чернокожих принца из Анамабо. Распространение методизма. Истории о зависти его брата Неда. — 16

3. Тому же, 3 мая. — Торжества по случаю мира. Юбилейный маскарад. Фейерверки. Английская доверливость. Подписной маскарад. Планируемое наказание Оксфорда. Союз между партией принца и якобитами. Опала Морепа. Эпиграмма на оппозицию лорда Эгмонта Закону о мятеже. Острота Уолла; и леди Тауншенд. Рост методизма, пьянства и азартных игр. — 19

4. Тому же, 17 мая. — Фейерверки герцога Ричмонда в честь мира. Второй юбилейный маскарад. Мисс Чадли. Леди Рочфорд. Смерть мисс Дженни Конвей. Публикация писем лорда Болингброка. Анекдоты о Поупе и Болингброке. — 23

5. Джорджу Монтегю, эсквайру, 18 мая. — Фейерверки герцога Ричмонда. Виолетта и Гаррик. История герцогини Куинсберри. Мария, королева Шотландии. Достоинство человеческой природы. Анекдот о Филдинге. Пиндар Веста. История Чарльза Тауншенда. — 27

6. Сэру Горацию Манну, 4 июня. — Истории о Поупе, Болингброке и Аттербери. — 30

7. Тому же, 25 июня. — Инсталляция в Кембридже. Инсталляция шести рыцарей Бани. Женитьба Гаррика на Виолетте. Крикетные матчи лорда Маунтфорда. — 32

8. Джорджу Монтегю, эсквайру, 5 июля. — Улучшения в Мистли. Визит к принцу Уэльскому. Анекдот о леди Энсон. Эпиграмма. — 35

9. Тому же, 20 июля. — Поездки. Лейер-Марни. Мессинг-парсонаж. Смерть герцога Монтегю. Его завещание. — 36

10. Сэру Горацию Манну, 24 июля. — Смерть герцога Монтегю. Принципы методистов. — 38

11. Тому же, 17 августа. — Пожар в Кенсингтонском дворце. — 40

12. Джорджу Монтегю, эсквайру, 26 августа. — Экспедиция в замок Арундел. Петворт. Каудрей. — 42

13. Сэру Горацию Манну, 12 сентября. — Мадам де Мирпуа. Письма мадам де Севинье. — 43

14. Джону Чуту, эсквайру, 22 сентября. — 45

15. Джорджу Монтегю, эсквайру, 28 сентября. — Церковь в Чейнисе. Гробницы Бедфордов. Латимерс. Церковь в Стоуке. — 45

16. Сэру Горацию Манну, 27 октября. — Додингтон — первый министр в Карлтон-хаусе. Леди Ярмут. — 46

17. Тому же, 17 ноября. — Ограбление Уолпола в Гайд-парке. Беспорядки в новом французском театре. — 47

1750.

18. Сэру Горацию Манну, 10 января. — «О духе законов» Монтескье. «Сокращенная история Франции» Эно. Выборы в Вестминстере. Смерть лорда Пемброка. Его характер. Смерть лорда Кроуфорда. История генерала Уэйда. План сэра Джона Барнарда по снижению процентной ставки. — 48

19. Тому же, 31 января. — Многочисленные грабежи. Сецессия по поводу Закона о мятеже. Ураган в Ост-Индии. Острота шевалье Лоренци. — 52

20. Тому же, 25 февраля. — Министериальные распри. Спор о старшинстве. Острота мастера-стульщика. Выборы в Вестминстере. Необычное пари. Смерть герцога Сомерсета. Мадам Мюнхгаузен. Ужасы работорговли. «О духе законов» Монтескье. Греческая архитектура. — 53

21. Тому же, 11 марта. — Землетрясения. Выборы в Мидлсексе. История Мари Миньо. — 58

22. Тому же, 2 апреля. — Ужас, вызванный землетрясением. Смерть леди Болингброк. Смерть леди Далкит. Родословная мистера Мейсона. Эпиграмма на леди Кэролайн Питершем и леди Бингли. Мадам дю Бокаж. — 60

23. Джорджу Монтегю, эсквайру, 15 мая. — Выборы в Вестминстере. — 65

24. Сэру Горацию Манну, 19 мая. — Абсурдные поступки после землетрясения. Выборы в Вестминстере. Волнения в Дублине. «История пап» Бауэра. — 66

25. Джорджу Монтегю, эсквайру, 23 июня. — Характер мистера Бентли. Рассказ о увеселительной прогулке в Воксхолл. — 68

26. Сэру Горацию Манну, 25 июля. — Фонарь из Хоутона. Король Корсики Теодор в долговой тюрьме. Мистер Эштон. Доктор Мид. — 71

27. Тому же, 2 августа. — Тосканские виллы. Улучшения в усадьбах вокруг Лондона. Последствия чрезмерной жары. Смерть доктора Миддлтона и «Тацита» Гордона. Рассказ о Маклине, модном разбойнике с большой дороги. — 73

28. Тому же, 1 сентября. — Родословные. Эпитафия молодого Крэггса. История старого Крэггса. Страсть Джорджа Селвина к гробам и казням. Смерть герцога Ричмонда. Женитьба лорда Грэнби. Ганноверская дуэль. Странное пари в клубе Уайта. — 76

29. Джорджу Монтегю, эсквайру, 10 сентября. — Смерть генерала Хандасайда и сэра Джерарда Ваннека. Надежды, способствующие счастью. — 80

30. Сэру Горацию Манну, 20 сентября. — Доктор Мид. Проповедь против доктора Миддлтона. Церковный абсурд. Проект издания Библии без знаков препинания. Письма сэра Чарльза Уильямса. Частота грабежей. Визит к Спенсу. — 81

31. Тому же, 18 октября. — Торговый договор с Испанией. Осуждение и казнь Маклина. Безумное желание посещать его в Ньюгейте. — 83

32. Тому же, 19 ноября. — Разрушенное состояние министерства. Состояние партий. — 84

33. Тому же, 19 декабря. — Межминистерский период. Забавное дело в Вестминстер-холле. Герцог Камберленд и Эдвард Брайт. Сэр Ральф Гор. Остроты Куина. — 86

34. Тому же, 22 декабря. — Мисс Чадли. Фонтенель. Ответ лорда Корнбери. Старый Сиббер просит лауреатство для Гарри Джонса. Очень странная новая история. Неблагодарность Эштона. — 88

1751.

35. Сэру Горацию Манну, 9 февраля. — Дебаты в Парламенте. «Конституционные запросы». Вестминстерская петиция. Разбирательство против мистера Мюррея. Рассказ о молодом Уортли Монтегю. — 91

36. Тому же, 13 марта. — Дальнейшее разбирательство против мистера Мюррея. Мемуары леди Вейн о собственной жизни. Модные театральные постановки. Англичане — «серьезная нация». — 94

37. Тому же, 21 марта. — Смерть Фредерика, принца Уэльского. Поведение короля. — 95

38. Тому же, 1 апреля. — Смерть мистера Уитхеда; его завещание. Смерть графа Орфорда. Гармония между королем и принцессой Уэльской. Принц Джордж. Принц Эдвард. — 97

39. Тому же, 22 апреля. — Проект министерства Додингтона, сорванный смертью принца. История Бутла. Характер доктора Ли. Принц Джордж провозглашен принцем Уэльским. Его двор. Епископ Хейтер и архиепископ Блэкберн. Юный граф Орфорд. — 99

40. Тому же, 30 мая. — Пустота и суетность жизни. Сватовство между лордом Орфордом и богатой мисс Николл расстроилось. Дебаты о Законе о регентстве. — 103

41. Джорджу Монтегю, эсквайру, 30 мая. — Леди Орфорд и мистер Ширли поженились. — 103

42. Преподобному Джозефу Спенсу, 3 июня. — С переводом двустишия о Тибулле. [N.] — 105

43. Джорджу Монтегю, эсквайру, 13 июня. — Смена министерства. Острота о свадьбе лорда Норта. Спенсер с рисунками Кента. Луч Бентли. «Поуп» Уорбертона. «Каноны критики» Эдвардса. — 106

44. Сэру Горацию Манну, 18 июня. — Отставки. Новое министерство. Эпиграмма на лорда Холдернесса. Две мисс Ганнинг. Расточительный обед в клубе Уайта. Bubb de Tristibus. Бомбастический панегирик Додингтона принцу. Продажа картин в Хоутоне. — 107

45. Тому же, 16 июля. — Объявление о предстоящем визите мистера Конвея во Флоренцию. — 109

46. Джорджу Монтегю, эсквайру, 22 июля. — Планируемое издание Граммона. Визит в Уимблдон. Рэгли. Замок Уорик. «Кэпабилити» Браун. Истон-Нестон. Стоу. — 110

47. Сэру Горацию Манну, 31 августа. — История сестер Ганнинг и леди Мэри Уортли Монтегю в заточении в Брешии. Лорд Орфорд и мисс Николл. — 112

48. Джорджу Монтегю, эсквайру, 8 октября. — Описание Уоберна. — 114

49. Сэру Горацию Манну, 14 октября. — Смерть принца Оранского. Леди Пемброк. Письма леди Мэри Уортли Монтегю. Письма леди Рассел. — 115

50. Тому же, 22 ноября. — Единогласие Парламента. Заговоры в колыбели герцога Бургундского. Стихи, расклеенные в Лувре. Тюремное заключение молодого Уортли Монтегю в Париже. Острота лорда Кока. Анекдот о короле. — 118

51. Тому же, 12 декабря. — Лорд Стормонт. Смерть лорда Болингброка. Чудесный зубодер. — 119

1752.

52. Джорджу Монтегю, эсквайру, 9 января. — Пародия на «St. James's Evening Post». — 120

53. Сэру Горацию Манну, 2 февраля. — Дебаты о договоре с Саксонией. Черный шар в клубе Уайта. — 122

54. Тому же, 27 февраля. — Смерть отца сэра Горация Манна. Свадьба мисс Ганнинг с лордом Ковентри и герцогом Гамильтоном. — 123

55. Тому же, 23 марта. — Портрет сэра Горация Манна. «Иов» герцога Аргайла. Герцогиня Гамильтон при дворе. Мисс Джефферис и мисс Бланди. Частота казней. — 124

56. Достопочтенному Г. С. Конвею, 5 мая. — О маленькой дочери мистера Конвея. [N.] — 126

57. Джорджу Монтегю, эсквайру, 12 мая. — Ирландская политика. Ораторское искусство «Матушки Полночь». Острота капитана Хотама. — 127

58. Сэру Горацию Манну, 13 мая. — Ирландская политика. Казнь мисс Бланди. — 128

59. Джорджу Монтегю, эсквайру, 6 июня. — Поимка взломщика в Строберри-Хилл. Оды Грея. История лорда Бери. — 129

60. Тому же. — 131

61. Достопочтенному Г. С. Конвею, 23 июня. — История мистера Сеймура и леди Ди Эгертон. Бедствия и нищета Франции. Распущенность двора. Рождения и свадьбы. — 132

62. Джорджу Монтегю, эсквайру, 20 июля. — Тревога из-за визита королевского курьера. «Мемуары». — 133

63. Сэру Горацию Манну, 27 июля. — Пожар в Линкольнс-Инн. Принцесса Эмили и Ричмонд-парк. Дискуссии о наставничестве принца Уэльского. Портреты Кребийона и Мариво работы Лиотара. — 134

64. Ричарду Бентли, 5 августа. — Поездка в Кент и Сассекс. Епископский дворец, Рочестер. Ноул. Танбридж. Саммер-Хилл. Аббатство Бейхэм. Херстмонсо. Аббатство Баттл. Силвер-Хилл. Пенсхерст. Мереворт. Сиссингхерст. Бектон-Малхерб. Замок Лидс. — 137

65. Джорджу Монтегю, эсквайру, 28 августа. — Приключение у миссис Боскауэн. Привилегия Парламента. Постоянная армия. Оды Грея. — 145

66. Сэру Горацию Манну, 28 октября. — Планируемая поездка во Флоренцию. Мадам де Брионн. Леди Ковентри в Париже. Герцог Гамильтон и его герцогиня. Анекдоты. Парижские непристойности. Муж мадам Помпадур. Черта Людовика XV. Эпиграмма на ссору Претендента и его второго сына. Картины Эстли. — 146

67. Достопочтенному Г. С. Конвею, 8 ноября [N.]. — 150

68. Джорджу Монтегю, эсквайру, 3 декабря. — Смещение лорда Харкорта с поста губернатора принца Уэльского. Острота Джорджа Селвина. — 150

69. Сэру Горацию Манну, 11 декабря. — Образование принца Уэльского. Отставка лорда Харкорта и епископа Нориджского. Епископ Глостерский — новый наставник. А лорд Уолдегрейв — новый губернатор. — 151

1753.

70. Сэру Горацию Манну, 14 февраля. — Смерть сэра Ганса Слоуна; его музей. — 155

71. Мистеру Грею, 20 февраля. — Новое издание «Од» Грея с рисунками Бентли. — 157

72. Сэру Горацию Манну, 4 марта. — Обвинение лордом Рейвенсвортом Стоуна, Мюррея и епископа Глостерского на основании информации Фосетта. Лиотар. Портрет Кребийона. — 158

73. Тому же, 27 марта. — Дебаты в Палате лордов по обвинениям против Стоуна, Мюррея и епископа Джонсона. — 159

74. Тому же, 16 апреля. — 161

75. Тому же, 27 апреля. — Ход работ по улучшению Строберри-Хилл. Рассказ о поимке доктора Кэмерона. Статья в «The World» для содействия подписке в пользу короля Теодора. Лорд Бат и «Craftsman». — 161

76. Достопочтенному Г. С. Конвею, 5 мая. — Мадам де Мезьер. Двустишие сэра Чарльза Уильямса о королеве Венгрии. Сочинения лорда Болингброка. Анекдот о леди Харрингтон. — 164

77. Джорджу Монтегю, эсквайру, 22 мая. — Дебаты о Законе о браке. — 165

78. Достопочтенному Г. С. Конвею, 24 мая. — Дебаты о Законе о браке. — 167

79. Джорджу Монтегю, эсквайру, 11 июня. — Парламентские перепалки. Закон о тайных браках. Острота Кита. — 169

80. Сэру Горацию Манну, 12 июня. — Описание Строберри-Хилл. Закон о тайных браках. Казнь доктора Кэмерона. — 170

81. Джорджу Монтегю, эсквайру, 17 июля. — Смерть мисс Браун. Письмо Тома Херви сэру Уильяму Банбери. История доктора Саклинга. Острота Джорджа Селвина. Побег. Закон о браке. — 173

82. Сэру Горацию Манну, 21 июля. — Предвыборная кампания. Нюханье табака. Смерть лорда Помфрета. — 174

83. Джону Чуту, эсквайру, 4 августа. — Визит в Грейтворт. Описание сэра Гарри Дэнверса. Уайт-найтс. Миддлтон. Рокстон. Часовня Стейн. Стоу. Храм Дружбы. Уоркворт. — 176

84. Джорджу Монтегю, эсквайру, 16 августа. — Стоу. Сэр Гарри Дэнверс. — 179

85. Ричарду Бентли, эсквайру, сентябрь. — Новая «Британия» Кемдена. Оксфорд. Бирмингем. Хэгли. Вустер. Аббатство Малверн. Визит к Джорджу Селвину в Мэтсон. Глостерский собор. Хатчинсонианцы. — 180

86. Сэру Горацию Манну, 6 октября. — Моденский договор. Готические развлечения. — 186

87. Тому же, 6 декабря. — Принц Ираклий. Партийные распри в Ирландии. Бьянка Капелло. — 187

88. Джорджу Монтегю, эсквайру, 6 декабря. — Смерть его дяди Эризмуса Шортера и лорда Берлингтона. Опера. «Боадицея» Гловера. Лорд Хантингдон и Стормонт. — 188

89. Ричарду Бентли, эсквайру, 19 декабря. — Панегирик его рисункам. Смерти лордов Кларендона, Танета и Берлингтона. «Сэр Чарльз Грандисон». «Анализ красоты» Хогарта. «Пальмира» Вуда. Опера. Никколини. — 190

1754.

90. Сэру Горацию Манну, 28 января. — История Бьянки Капелло. Sortes Walpolianae. Серендипность. Отговаривает его от принятия имени Гиз. Сэр Джеймс Грей. Максим его отца. Опера и Никколини. Мисс Элизабет Питт. — 191

91. Ричарду Бентли, эсквайру, 2 марта. — Визит герцога Камберлендского в Строберри-Хилл. Заседания в Парламенте. Новый Закон о мятеже. Смерть доктора Мида. Sortes Walpolianae. — 194

92. Тому же, 6 марта. — Ироничный отчет о смерти мистера Пелхэма. Трагедия Фрэнсиса «Константин». «Вирджиния» Криспа. Сочинения лорда Болингброка. — 196

93. Сэру Горацию Манну, 7 марта. — Состояние партий. Новые кандидаты на должности. Подробности смерти мистера Пелхэма. — 198

94. Ричарду Бентли, эсквайру, 17 марта. — Новое министерство. Остроты Джорджа Селвина. Оратор Хенли. Бекфорд и Делавал в Шафтсбери. — 200

95. Джорджу Монтегю, эсквайру, 19 марта. — Администрация Ньюкасла. — 201

96. Сэру Горацию Манну, 28 марта. — Новое министерство. Отставка лорда Гоуэра. — 202

97. Тому же, 24 апреля. — Герцог Ньюкасл всемогущ. Новый Парламент. Ирландская политика. «Путешествия» Драммонда. — 204

98. Джону Чуту, эсквайру, 30 апреля. — Трагедия Уайтхеда «Креуса». Трагикомедия в Опере. — 205

99. Тому же, 14 мая. — Анекдот о принце Понятовском и герцогине Гордон. — 206

100. Ричарду Бентли, эсквайру, 18 мая. — Ход работ по улучшению Строберри-Хилл. Суд над Бетти Каннинг. Закон о регентстве. — 207

101. Джорджу Монтегю, эсквайру, 21 мая. — Смерть отца мистера Чита. — 209

102. Сэру Горацию Манну, 23 мая. — Война Дельмонти. Смерть отца мистера Чита. Закон о регентстве. — 210

103. Тому же, 5 июня. — Мистер Брэнд из Ху. Леди Кэролайн Пирпонт. Дело лорда Орфорда и мисс Николл. Избирательные петиции. — 211

104. Джорджу Монтегю, эсквайру, 8 июня. — Приглашение в Строберри-Хилл. — 212

105. Тому же, 29 июня. — Крестины леди Кэролайн Питершем. — 213

106. Сэру Горацию Манну, 5 июля. — Последствия теплой погоды в Англии. Старые придворные. Разрыв между леди Орфорд и мистером Ширли. «Греческие врачи» доктора Кокки. Французские посягательства в Вирджинии. Отмена Парламента Парижа. Ирландский Парламент. — 213

107. Достопочтенному Г. С. Конвею, 6 июля. — Уведомление о золотых рыбках, которые будут отправлены ему. — 215

108. Ричарду Бентли, эсквайру, 9 июля. — Сэр Чарльз Уильямс и его дочь. Памятник его матери в Вестминстерском аббатстве. История Сэмпсона Гидеона. Ньюджент и Закон о евреях. Восхитительная диковинка. — 215

109. Достопочтенному Г. С. Конвею, 8 августа. — Несчастный случай с герцогом Камберлендским [N.]. — 217

110. Джорджу Монтегю, эсквайру, 29 августа. — 218

111. Сэру Горацию Манну, 6 октября. — Перспектива войны в Ост- и Вест-Индии. Французские посягательства. Восстановление инквизиции во Флоренции. Бокканери. Майор Вашингтон. Генерал Гиз в Картахене. — 218

112. Достопочтенному Г. С. Конвею, 24 октября. — Поздравление с назначением камергером спальни. И с выбором жены. [N.] — 220

113. Ричарду Бентли, эсквайру, 3 ноября. — Визит к мистеру Баррету в Беллхаус. Миссис Клайв. Вест-индская война. Онтаукнуки. Генерал Брэддок. — 221

114. Ричарду Бентли, эсквайру, 11 ноября. — Посольская осмотрительность. Смерть вдовствующей королевы Пруссии. Новые тома писем мадам де Севинье. — 224

115. Джорджу Монтегю, эсквайру, 16 ноября. — Способности и достоинства лорда Норта. Женитьба мистера Питта на леди Эстер Гренвиль. Новая мода. — 225

116. Ричарду Бентли, эсквайру, 20 ноября. — О прожектерах. Советует ему отложить прожектерские идеи. Парламентские разногласия. Выборы. Принц Гессенский перешел в католичество. Оперы. Минготти. Острота мадам де Севинье. — 226

117. Сэру Горацию Манну, 1 декабря. — Политический прилив. Мистер Питт и герцог Ньюкасл. Лорд Корк. Сочинения лорда Болингброка. Георг I в Нью-парке. Разногласия в Ирландии. — 228

118. Ричарду Бентли, эсквайру, 13 декабря. — Питт и Фокс недовольны герцогом Ньюкаслом. Министериальные перемены. Мистер Питт уволен. Продажа библиотеки доктора Мида. — 230

119. Тому же, 24 декабря. — Новые письма мадам де Севинье. Трагедия доктора Брауна «Барбаросса». Статьи Уолпола в «World». Увольнение мистера Питта. Последнее новое безумие. «Британская инквизиция» Маклина. — 231

1755.

120. Джорджу Монтегю, эсквайру, 7 января. — Свадьба мистера Харриса и мисс Эш. Графиня Чамфелт. — 233

121. Ричарду Бентли, эсквайру, 9 января. — Смерть лорда Албемарла. История самоубийства лорда Монтфорда. Игроки. Страховое общество на случай добровольной смерти. Министериальные перемены. Новые средства и изобретения. — 234

122. Сэру Горацию Манну, 9 января. — Поздравление с получением титула баронета. Внезапная смерть лорда Албемарла. Лорд Бери. Сон леди Албемарл. Самоубийство лорда Монтфорда. Эпоха абортов. Шевалье Тейлор. — 236

123. Ричарду Бентли, эсквайру, 8 февраля. — Маскарад русского посла. — 238

124. Тому же, 23 февраля. — Выборы в Оксфордшире и Колчестере. Самоубийство сэра Джона Бланда. Английская опера. «Сон в летнюю ночь». Уолпол на пожаре. Провидение леди Герберт. Пожар в Фонтхилле. — 239

125. Тому же, 6 марта. — Перспектива войны с Францией. Бал лорда Холдернесса. Танцующие сенаторы. — 241

126. Сэру Горацию Манну, 10 марта. — Посольство лорда Хартфорда в Париж. Военные перспективы. Ход избирательных процессов. Коллекция статуй лорда Помфрета. Цербер. — 242

127. Ричарду Бентли, эсквайру, 27 марта. — «История Англии» Юма. Девиз для рубинового кольца. Партийная борьба. Перспективы войны. Продажа картин доктора Мида. — 243

128. Тому же, 13 апреля. — Перспективы войны. Французская подготовка к вторжению. Пророчество лорда Честерфилда. — 245

129. Сэру Горацию Манну, 22 апреля. — Французская подготовка. Секретная экспедиция. Охота за девизами. — 247

130. Ричарду Бентли, эсквайру, 24 апреля. — Политические слухи. М. Эро и леди Харрингтон. — 248

131. Джорджу Монтегю, эсквайру, 4 мая. — Принц Нассау-Вельбург. Джордж Селвин и леди Питершем. — 250

132. Ричарду Бентли, эсквайру, 6 мая. — Предложение лорда Поулета против визита короля в Ганновер. Каламбур мистера Легга. Регентство. Бал в Бедфорд-хаусе. Большой завтрак в Строберри-Хилл. «Anecdotes Littéraires». «Misères des Scavans». Наблюдение Грея об образовании. — 250

133. Джорджу Монтегю, эсквайру, 13 мая. — Приглашение в Строберри-Хилл. — 252

134. Тому же, 19 мая. — Победа короля Пруссии под Прагой. — 252

135. Ричарду Бентли, эсквайру, 10 июня. — Прибытие мистера Мюнца. Потоп в Строберри-Хилл. Новый пороховой заговор. Арест Веннески. — 253

136. Сэру Горацию Манну, 15 июня. — Графиня Орфорд и мистер Ширли. Описание лорда Орфорда. Военная подготовка. Fureur des cabriolets. — 256

137. Ричарду Бентли, эсквайру, 5 июля. — Увещевание по поводу его любви к прожектерским идеям. Мистер Мюнц. Визит в Чафонт. Булстрод. Латимерс. Первый визит в Гринвич-парк. — 257

138. Сэру Горацию Манну, 16 июля. — Начало войны. Атака капитана Хоу на французскую эскадру. Часовня в Вайне. — 259

139. Ричарду Бентли, эсквайру, 17 июля. — Атака на французскую эскадру. Состояние партий в Ирландии. Внутренние новости. Стихи лорда Бата о Строберри-Хилл. Уонстед-хаус. Маркиз де Сен-Симон. — 260

140. Джорджу Монтегю, эсквайру, 17 июля. — Земледелие. Баллада лорда Бата. — 263

141. Тому же, 26 июля. — Женитьба Чарльза Тауншенда. — 263

142. Ричарду Бентли, эсквайру, 4 августа. — Святой Свитун. Захват Босежура. Перевод маркизом де Сен-Симоном «Сказки бочки». Близость с Гарриком. — 264

143. Тому же, 15 августа. — Комплименты по поводу его рисунков. «Генрих IV» Перефикса. Обед у Гаррика. Лесть. — 266

144. Сэру Горацию Манну, 21 августа. — Вест-индские экспедиции. Характер генерала Брэддока. История Фанни Брэддок. Гессенский договор. — 268

145. Тому же, 28 августа. — Поражение и смерть генерала Брэддока. Анекдоты о нем. — 270

146. Ричарду Бентли, эсквайру, 28 августа. — Поражение и смерть генерала Брэддока. Ссора между лордами Линкольном и Энсоном. Визит в Харвич. Замок Орфорд. Садборн. Дом секретаря Нонтона. Ипсуич и его церковь. — 271

147. Преподобному Генри Ито, 10 сентября. — 273

148. Ричарду Бентли, эсквайру, 18 сентября. — Поездка в Винчестер. Его собор. Бевисмаунт. Аббатство Нетли. Захват губернатора Литтелтона. «Бард» Грея. — 273

149. Достопочтенному Г. С. Конвею, 23 сентября. — Ирландская политика. Русские и гессенские договоры. — 275

150. Сэру Горацию Манну, 29 сентября. — М. Сейшель. Французские финансы. Оппозиция русским и гессенским договорам. Министериальные склоки и перемены. Спокойствие Ирландии. — 277

151. Джону Чуту, эсквайру, 29 сентября. — Оппозиция в Парламенте русским и гессенским договорам [N.]. — 279

152. Ричарду Бентли, эсквайру, 30 сентября. — Политическая проповедь. Оппозиция мистера Легга гессенскому договору. Субсидия. Умиротворение Ирландии. Министериальные перемены. — 280

153. Джорджу Монтегю, эсквайру, 7 октября. — О смерти мисс Монтегю. — 281

154. Ричарду Бентли, эсквайру, 19 октября. — О страхах вторжения. Министерство мистера Фокса. Глупости Оперы. Дерзости Минготти. — 281

155. Джону Чуту, эсквайру, 20 октября. — Ожидания вторжения. Парламентская политика. Субсидиарные договоры [N.]. — 284

156. Сэру Горацию Манну, 27 октября. — Подготовка к отражению вторжения. — 285

157. Ричарду Бентли, эсквайру, 31 октября. — Поражение французов в Америке генералом Джонсоном. Лорд Честерфилд в Бате. Самоубийство сэра Джона Бланда. Долголетие Бо Нэша и Сиббера. — 286

158. Джорджу Монтегю, эсквайру, 8 ноября. — Ход посадок. — 287

159. Достопочтенному Г. С. Конвею, 15 ноября. — Дебаты в Парламенте по договорам. Гамильтон «одной речи». Речь Питта. — 289

160. Ричарду Бентли, эсквайру, 16 ноября. — Дебаты в Палате общин по договорам. Беспорядки в Друри-Лейн. Французские танцоры. — 291

161. Сэру Горацию Манну, 16 ноября. — Парламентские разбирательства. Перемены и контрперемены. Французская бездеятельность. — 292

162. Джорджу Монтегю, эсквайру, 25 ноября. — Землетрясение в Лиссабоне. Политические перемены. — 293

163. Сэру Горацию Манну, 4 декабря. — Землетрясение в Лиссабоне. Состояние оппозиции. — 294

164. Ричарду Бентли, эсквайру, 17 декабря. — Речь мистера Питта о субсидиарных договорах. Министериальные перемены. Отсрочка вторжения. — 295

165. Джорджу Монтегю, эсквайру, 20 декабря. — Политические перемены. Новая оппозиция. — 297

166. Сэру Горацию Манну, 21 декабря. — Ожидания мира. Каталог министерских перестановок. Додингтон снова при дворе. Дело лорда Фицуолтера. — 298

167. Джорджу Монтегю, эсквайру, 30 декабря. — 299

1756.

168. Ричарду Бентли, эсквайру, 6 января. — Приступ подагры. Разлив Темзы. Ход работы над «Мемуарами». Мистер Мюнц. — 300

169. Достопочтенному Г. С. Конвею, 22 января. — Парламент и политика. Французский меморандум в духе Биллингсгейта. Гарантия с Пруссией. М. Мишель. Увольнение сэра Гарри Эрскина. Реплика мистера Фокса [N.]. — 302

170. Тому же, 24 января. — Обвинение Бекфордом адмирала Ноулза. Бюджетная речь сэра Джорджа Литтелтона. Леди Питершем и ее лакей Ричард. — 303

171. Сэру Горацию Манну, 25 января. — Здоровье брата сэра Горация. Прусская гарантия. Меморандум М. Руйе. Новая оппозиция кусается, но не популярна. — 304

172. Сэру Горацию Манну, 5 февраля. — Отчет о здоровье его брата. Война считается неизбежной. — 306

173. Достопочтенному Г. С. Конвею, 12 февраля. — Перепалки в Парламенте. Пенсильванский полк. История герцога Ньюкасла. Моральные последствия землетрясения. Сэр Юстас Дроубридж-Корт. — 307

174. Сэру Горацию Манну, 23 февраля. — Король Франции и мадам Помпадур ударились в набожность. Дебаты о вест-индском полке. Заговор папистов против Бауэра. Франция полна решимости попытаться вторгнуться. — 309

175. Достопочтенному Г. С. Конвею, 4 марта. — Дебаты в Парламенте. Речи Гамильтона и Чарльза Тауншенда. Закон о милиции. Новые налоги. Эмбарго. Старый Ньюджент и леди Эссекс. Остроты. Эпиграмма. — 312

176. Сэру Горацию Манну, 18 марта. — Ход вооружений. Опасность для Порт-Маона. Наивность леди Ковентри. — 314

177. Достопочтенному Г. С. Конвею, 25 марта. — Подагра мистера Питта. Налог на серебро. Планируемое вторжение, о котором сообщено Парламенту. Закон о Паддингтонской дороге. Ассамблея леди Линкольн [N.]. — 315

178. Тому же, 16 апреля. — Борьба за Закон о Паддингтонской дороге. Закон о милиции. Смерть сэра Уильяма Лоутера. Речь лорда Шелбурна. «Максимы и характеры» Фолка Гревилла. — 316

179. Сэру Горацию Манну, 18 апреля. — Война из-за закона о платных дорогах. Смерть леди Драмланриг и сэра Уильяма Лоутера. — 318

180. Джорджу Монтегю, эсквайру, 20 апреля. — Смерть леди Эссекс, завещание сэра Уильяма Лоутера. Леди Ковентри. Билли и Булли. Новый марокканский посол и леди Питершем. Герб для клубов в клубе Уайта. — 319

181. Тому же, 12 мая. — 321

182. Сэру Горацию Манну, 16 мая. — Беззащитное состояние Менорки. «Орлеанская девственница». — 322

183. Джорджу Монтегю, эсквайру, 19 мая. — Король и ганноверские войска. Острота лорда Денби о собственной свадьбе. — 323

184. Сэру Горацию Манну, 27 мая. — Его дядя Горацио возведен в пэрство. Смерть главного судьи Райдера. Конкурс в Опере. — 323

185. Графу Страффорду, 6 июня. — Ужасная катастрофа. Новые письма и мемуары мадам Ментенон. Констернация из-за поведения Бинга. — 325

186. Джону Чуту, эсквайру, 8 июня. — Военный совет в Гибралтаре. Принц Уэльский отказывается жить в Кенсингтоне. Девиз и щитодержатели его дяди Горацио. Визит к леди Аллен с лордом и леди Бат. Девиз генерала Уолла [N.]. — 327

187. Сэру Горацию Манну, 14 июня. — Письма адмирала Бинга. Двор принца Уэльского. — 328

188. Джорджу Монтегю, эсквайру, 18 июня. — 330

189. Сэру Горацию Манну, 11 июля. — Общественный гнев против Бинга. — 330

190. Джорджу Монтегю, эсквайру, 12 июля. — Военная подготовка. — 331

191. Сэру Горацию Манну, 24 июля. — Крик против Бинга. Общественные надежды на Боскауэна. Леди Помфрет в Оксфордском университете. — 332

192. Джорджу Монтегю, эсквайру, 28 августа. — 334

193. Сэру Горацию Манну, 29 августа. — Потеря Менорки. Камбрейская лига. Непопулярность Бинга. — 334

194. Ричарду Бентли, эсквайру, август. — Турне по Северу. Дворец Багден. Замок Ньюарк. Замок Вентворт. Старый Уортли Монтегю. Помфрет. Ледстон. Киппакс-парк. Аббатство Киркстолл. Часовня на Уэйкфилдском мосту. Уорсоп. Киветон. Уэлбек. — 335

195. Сэру Горацию Манну, 19 сентября. — Ссоры Бинга с адмиралтейством и министерством. Ярость адресов. — 339

196. Джорджу Монтегю, эсквайру, 14 октября. — Способ проведения времени. Великая хартия вольностей. Храм Шекспира у Гаррика. — 341

197. Тому же, октябрь. — 342

198. Сэру Горацию Манну, 17 октября. — Успехи короля Пруссии. Битва при Ловосице. Мир между Кенсингтоном и Кью. Лорд Бьют — обер-гофмейстер принца. Матч лордов Рокингема и Орфорда. Ирландский спикер в Ньюмаркете. — 342

199. Джорджу Монтегю, эсквайру, 28 октября. — Изменчивость мира. Отставка герцога Ньюкасла. — 344

200. Сэру Горацию Манну, 4 ноября. — Отставка герцога Ньюкасла. Безуспешные попытки сформировать новое министерство. — 345

201. Джорджу Монтегю, эсквайру, 6 ноября. — Мистер Питт назначен государственным секретарем. Новое министерство. Три фракции. — 347

202. Сэру Горацию Манну, 13 ноября. — Мистер Питт назначен государственным секретарем. Состояние партий. — 348

203. Джорджу Монтегю, эсквайру, 25 ноября. — Новое министерство и оппозиция. — 350

204. Сэру Горацию Манну, 29 ноября. — Подагра мистера Питта. Новое министерство. Список перемен. Бескорыстие герцога Ньюкасла. Бенедикт XIV. — 350

205. Тому же, 8 декабря. — Заседания в Парламенте. Эпиграмма Вольтера. — 352

206. Тому же, 16 декабря. — Болезнь брата сэра Горация. Гессенские войска. Разрыв между Фоксом и Питтом. — 354

207. Тому же, 23 декабря. — Смерть брата сэра Горация. — 356

1757.

208. Сэру Горацию Манну, 8 января. — Партийные склоки. «Test» и «Contest». «Monitor» доктора Шеббира. Смерть короля Теодора. — 356

209. Тому же, 17 января. — Король и мистер Питт. Покушение Дамьена на короля Франции. Смерть короля Теодора. Суд над Бингом. Мисс Элизабет Вильерс Питт. — 358

210. Тому же, 30 января. — Суд над адмиралом Бингом. Письмо Вольтера в его защиту. Смерть Фонтенеля. «Аристофан» Брюмуа. Леди Эссекс и принц Эдуард. — 360

211. Тому же, 13 февраля. — Ход суда над адмиралом Бингом. Смерть его дяди Горацио, лорда Уолпола. Принц Эдуард и леди Эссекс на балу у леди Рочфорд. — 363

212. Джону Чуту, эсквайру, 27 февраля. — Военно-полевой суд над адмиралом Бингом. [N.]. — 364

213. Сэру Горацию Манну, 3 марта. — Приговор адмиралу Бингу. Ходатайства военно-полевого суда о помиловании. Германская субсидия. Французские симптомы. — 365

214. Тому же, 17 марта. — Развязка трагедии адмирала Бинга. Здоровье мистера Питта. Опасения за Ганновер. — 367

215. Тому же, 7 апреля. — Отставка министерства. Межминистерский период. Перестановки при дворе. — 368

216. Тому же, 20 апреля. — Расследование морских неудач. Свободы в золотых шкатулках для мистера Питта и мистера Легга. Казнь Дамьена. — 370

217. Тому же, 5 мая. — Итоги морских расследований. Эпиграммы. — 372

218. Тому же, 19 мая. — Межминистерский период. Победа прусского короля. Битва при Праге. — 374

219. Джорджу Монтегю, эсквайру, 27 мая. — 375

220. Сэру Горацию Манну, 1 июня. — Министерские переговоры. Победы прусского короля. — 376

221. Джорджу Монтегю, эсквайру, 2 июня. — Планируемое министерство. — 377

222. Сэру Горацию Манну, 9 июня. — Министерские назначения. Лорд Уолдегрейв — первый лорд казначейства. — 378

223. Тому же, 14 июня. — Новая министерская революция. Три фракции. Борьба за власть. — 379

224. Тому же, 20 июня. — Мистер Питт принимает печати. Новое министерство. Надпись для воскового барельефа Бенедикта XIV. — 380

225. Тому же, 3 июля. — Формирование министерства. — 382

226. Графу Страффорду, 4 июля. — Новые тома «Всемирной истории» Вольтера. — 383

227. Джону Чуту, эсквайру, 12 июля. — «Оды» Грея, предназначенные для печати в типографии Строберри-Хилл. — 385

228. Джорджу Монтегю, эсквайру, 16 июля. — 386

229. Тому же, 17 июля. — 386

230. Сэру Горацию Манну, 25 июля. — Секретная экспедиция. — 387

231. Джону Чуту, эсквайру, 26 июля. — Портрет Нинон де Ланкло. Наследство миссис Клайв. — 387

232. Сэру Горацию Манну, 4 августа. — Бедствия во Фландрии. «Оды» Грея. Письмо его печатника другу в Ирландию. — 388

233. Джорджу Монтегю, эсквайру, 4 августа. — Поражение герцога Камберлендского при Хастенбеке. — 390

234. Достопочтенному Г. С. Конвею, 14 августа. — Причина поражения при Хастенбеке. — 391

235. Джорджу Монтегю, эсквайру, 25 августа. — Его мнение об «Одах» Грея. Его типография. — 392

236. Достопочтенному Г. С. Конвею, 2 сентября. — Чарльз Тауншенд. Лорд Честерфилд и лорд Бат [N.]. — 393

237. Сэру Горацию Манну, 3 сентября. — Визит в Линтон. Урна в память о брате сэра Горация. Лорд Лаудон отказывается от плана нападения на Луисбург. — 393

238. Джорджу Монтегю, эсквайру, 8 сентября. — 395

239. Достопочтенной леди Херви, 13 сентября. — Портрет Нинон де Ланкло. — 396

240. Джорджу Монтегю, эсквайру, 20 сентября. — Смерть сэра Джона Бланда. — 396

241. Сэру Горацию Манну, 29 сентября. — Клостер-севенская конвенция. Беспорядки, вызванные законом о милиции. Надпись в память о короле Теодоре. — 397

242. Достопочтенному Г. С. Конвею, 8 октября. — Экспедиция к Рошфору [N.]. — 400

243. Графу Страффорду, 11 октября. — Возвращение экспедиции из Рошфора. Закон о милиции. — 401

244. Сэру Горацию Манну, 12 октября. — Рошфорская экспедиция. Возвращение герцога Камберлендского. — 402

245. Достопочтенному Г. С. Конвею, 13 октября. — Расследование неудачи Рошфорской экспедиции. — 403

246. Джорджу Монтегю, эсквайру, 18 октября. — Отставка герцога Камберлендского. — 404

247. Сэру Горацию Манну, 24 октября. — Отставка герцога Камберлендского. Неудача при Рошфоре. — 404

248. Тому же, 20 ноября. — Победа прусского короля при Росбахе. Всеобщее недовольство. Волнения в Ирландии. Расследование неудачи при Рошфоре. Характерные черты мистера Конвея. Поэзия Ричарда I. Острота лорда Тайроули. — 405

249. Джорджу Монтегю, эсквайру. — 408

250. Тому же, 23 декабря. — Смерть мистера Манна. — 408

251. Доктору Дюкарелю, 25 декабря. — «Изречения философов». — 409

1758.

252. Сэру Горацию Манну, 11 января. — Военно-полевой суд над сэром Джоном Мордонтом. Смерть принцессы Каролины. И сэра Бенджамина Кина. — 409

253. Доктору Дюкарелю, 12 января. — 411

254. Сэру Горацию Манну, 9 февраля. — Политика ушла на зимние квартиры. Изгнание герцога Ришелье. Безумные траты на наши развлечения. — 412

255. Тому же, 10 февраля. — Начало кампании. Слава. Изречение одного из генералов герцога Мальборо. Новая секретная экспедиция. Дебаты о законопроекте о расширении Habeas Corpus. Картины сэра Люка Шауба. «Четыре последних года королевы Анны» Свифта. Доктор Лукас. — 413

256. Тому же, 23 февраля. — Оправдание генерала Мордонта. Смерть доктора Кокки. Стихи Ричарда I. — 415

257. Тому же, 21 марта. — Ост-индский гость, Клайв. Ганновер отбит. Военно-морской законопроект Джорджа Гренвилла. Возвращение сэра Чарльза Уильямса из России и его душевное расстройство. Безумное поведение лорда Феррерса. «Четыре последних года» Свифта. — 416

258. Тому же, 14 апреля. — Конвенция с Пруссией. Сэр Чарльз Уильямс. Лорд Бристоль назначен послом в Испанию. — 418

259. Преподобному доктору Берчу, 4 мая. — Просьба о замечаниях к его книге «Королевские и знатные авторы». — 419

260. Джорджу Монтегю, эсквайру, 4 мая. — Благосклонный прием его «Королевских и знатных авторов». История доктора Брауна и сэра Чарльза Уильямса. — 420

261. Сэру Горацию Манну, 31 мая. — Экспедиция к Сен-Мало. Расширение закона о Habeas Corpus. — 422

262. Достопочтенному Г. С. Конвею, 4 июня. — Дебаты о законопроекте о расширении Habeas Corpus. Экспедиция к Сен-Мало. Портрет Нинон де Ланкло. — 423

263. Доктору Дюкарелю, июнь. — Благодарность за его замечания к «Знатным авторам». — 424

264. Сэру Горацию Манну, 11 июня. — Отплытие экспедиции к Сен-Мало. Переправа принца Фердинанда через Рейн. — 425

265. Достопочтенному Г. С. Конвею, 16 июня. — Возвращение экспедиции из-под Сен-Мало. — 426

266. Графу Страффорду, 16 июня. — Неудача экспедиции против Сен-Мало. — 427

267. Сэру Горацию Манну, 18 июня. — Экспедиция к Сен-Мало. — 428

268. Сэру Дэвиду Далримплу, 29 июня. — Благодарность за одобрение «Знатных авторов». Любовь королевы Елизаветы к похвале. «Буфо» и «Бабб» Поупа. «Партенисса» лорда Оррери [N.]. — 430

269. Джону Чуту, эсквайру, 29 июня. — Победа принца Фердинанда. — 431

270. Джорджу Монтегю, эсквайру, 6 июля. — 431

271. Преподобному доктору Берчу, 8 июля. — 432

272. Достопочтенному Г. С. Конвею, 8 июля. — Посвящение ему «Беглых заметок». Судьба наших экспедиций [N.]. — 432

273. Сэру Горацию Манну, 8 июля. — Победа принца Фердинанда при Крефельде. Возвращение нашей армады из-под Сен-Мало. — 433

274. Достопочтенному Г. С. Конвею, 21 июля. — Назначение генерала Блая. Судьба экспедиций [N.]. — 434

275. Преподобному Генри Зучу, 3 августа. — Благодарность за его замечания к «Королевским и знатным авторам» и за предоставленную информацию. — 436

276. Тому же, 12 августа. — 439

277. Сэру Горацию Манну, 12 августа. — Экспедиция против Шербура. — 440

278. Джорджу Монтегю, эсквайру, 20 августа. — Визит в Грейндж. Рэгли. Бумаги Конвея. — 441

279. Джону Чуту, эсквайру, 22 августа. — Описание бумаг Конвея [N.]. — 443

280. Сэру Горацию Манну, 24 августа. — Экспедиция против Шербура. Взятие Кейп-Бретона. Неудача атаки на Краун-Пойнт. Смерть лорда Хау. Поражение при Тикондероге. — 444

281. Достопочтенному Г. С. Конвею, 2 сентября. — Поражение русских при Цорндорфе. Отпор генералу Аберкромби при Тикондероге. — 445

282. Сэру Горацию Манну, 8 сентября. — Битва при Цорндорфе. Свадьба его племянницы Лауры с доктором Фредериком Кеппелем. — 446

283. Преподобному Генри Зучу, 14 сентября. — Просьба о сведениях для нового издания его «Знатных авторов». — 448

284. Достопочтенному Г. С. Конвею, 19 сентября. — О неудаче недавних экспедиций к побережью Франции [N.]. — 449

285. Сэру Горацию Манну, 22 сентября. — Неудача экспедиции против Шербура. — 451

286. Джорджу Монтегю, эсквайру, 3 октября. — Разочарование и потери при Сен-Ка. — 453

287. Преподобному Генри Зучу, 5 октября. — Ход работы над новым изданием «Знатных авторов». Обнаружение бумаг Конвея. — 454

288. Достопочтенной леди Херви, 17 октября. — Слухи о покушении на короля Португалии. Эпиграмма на шевалье Тейлора. — 456

289. Достопочтенному Г. С. Конвею, 17 октября. — О том, что генерал не был задействован мистером Питтом [N.]. — 457

290. Преподобному Генри Зучу, 21 октября. — Благодарность за дальнейшую информацию. Лорд Кларендон и Полибий. «Эразм» доктора Джортина. Причины отказа от написания биографии отца. — 459

291. Джорджу Монтегю, эсквайру, 24 октября. — Причины прекращения писательской деятельности. — 462

292. Сэру Горацию Манну, 24 октября. — Об отправке рисунка памятника в честь брата сэра Горация. Сообщения о покушении на короля Португалии. Любезное поведение герцога д'Эгийона по отношению к нашим пленным. — 463

293. Джорджу Монтегю, эсквайру, 26 ноября. — 465

294. Сэру Горацию Манну, 27 ноября. — Болезнь короля. Согласие в парламенте. Смерть герцога Мальборо. — 465

295. Преподобному Генри Зучу, 9 декабря. — Об отправке второго издания «Знатных авторов». Лукан и Вергилий. «Об уме» Гельвеция. — 467

296. Сэру Горацию Манну, 25 декабря. — Перспективы войны с Голландией. Огромные поставки. Единодушие парламента. Падение кардинала де Берни. — 468

297. Джорджу Монтегю, эсквайру, 26 декабря. — Предстоящая свадьба полковника Йорка. — 470

1759.

298. Преподобному Генри Зучу, 12 января. — Трактат лорда Лонсдейла об экономике. Лукан. Рукописные коллекции Вертью. — 471

299. Достопочтенному Г. С. Конвею, 19 января. — Положение в Палате общин. — 473

300. Тому же, 28 января. — Брак между полковником Кэмпбеллом и герцогиней Гамильтон. Прусский и гессенский договоры. — 473

301. Джону Чуту, эсквайру, 1 февраля. — Опера. Прусская кантата. Готические древности [N.]. — 477

302. Тому же, 2 февраля. — «Сравнение Мальябеки и Хилла» Спенса. История кузена Карра. — 475

303. Сэру Горацию Манну, 9 февраля. — Экспедиция в Квебек. — 478

304. Мистеру Грею, 15 февраля. — Литературные вопросы. «Критическое обозрение». — 478

305. Достопочтенной леди Херви, 20 февраля. — 479

306. Сэру Дэвиду Далримплу, 25 февраля. — «История Шотландии» Робертсона. Художник Рэмзи. — 479

307. Сэру Горацию Манну, 4 марта. — Планирует «Историю дома Медичи». — 480

308. Джону Чуту, эсквайру, 13 марта. — Опасения за его здоровье. Рекомендует ему покинуть Вайн, чтобы не умереть от сырости. — 481

309. Преподобному Генри Зучу, 15 марта. — Рукописи Вертью. «История» Юма. — 482

310. Сэру Дэвиду Далримплу, 25 марта. — Дом Медичи. Лев X [N.]. — 482

311. Сэру Горацию Манну, 11 апреля. — Свадьба его племянницы Марии с лордом Уолдегрейвом. Победа принца Фердинанда над австрийцами. — 484

312. Джорджу Монтегю, эсквайру, 26 апреля. — Свадьба его племянницы с лордом Уолдегрейвом. Бал в Бедфорд-хаусе. — 485

313. Сэру Горацию Манну, 10 мая. — Генерал Хобсон. Канада. Дом Медичи. — 487

314. Преподобному Генри Зучу, 14 мая. — Рукописи Вертью. «Истории» Юма и Смоллетта. — 488

315. Джорджу Монтегю, эсквайру, 16 мая. — Свадьба его племянницы. Жалованье судей. Острота Чарльза Тауншенда. — 490

316. Сэру Горацию Манну, 1 июня. — Комета. Победы прусского короля. Слава. — 491

317. Джорджу Монтегю, эсквайру, 1 июня. — Вторжение. «Каратак» Мейсона. — 492

318. Сэру Горацию Манну, 8 июня. — 493

319. Графу Страффорду, 12 июня. — 494

320. Сэру Горацию Манну, 22 июня. — Вторжение. Милиция. Квебек. Смерть леди Мюррей. — 495

321. Джорджу Монтегю, эсквайру, 23 июня. — 496

322. Сэру Горацию Манну, 8 июля. — Слухи о вторжении. — 497

323. Сэру Дэвиду Далримплу, 11 июля. — Мария, королева Шотландии. «История» Юма. Кристина Шведская [N.]. — 498

324. Джорджу Монтегю, эсквайру, 19 июля. — Смотр милиции. «Остатки» Батлера. — 499

325. Тому же, 26 июля. — Визит в Навестоук. — 500

326. Сэру Горацию Манну, 1 августа. — Вторжение. Милиция. — 501

327. Тому же, 8 августа. — Битва при Миндене. — 502

328. Джорджу Монтегю, эсквайру, 9 августа. — Битва при Миндене. — 504

329. Графу Страффорду, 9 августа. — Битва при Миндене. — 505

330. Достопочтенному Г. С. Конвею, 14 августа. — Битва при Миндене. Принц Фердинанд и лорд Джордж Сэквилл [N.]. — 506

331. Сэру Горацию Манну, 29 августа. — Минден. Иллюминации. Лорд Джордж Сэквилл. — 507

332. Тому же, 13 сентября. — Смерть принцессы Елизаветы. Лорд Джордж Сэквилл. — 508

333. Графу Страффорду, 13 сентября. — Наши победы. — 510

334. Достопочтенному Г. С. Конвею, 13 сентября. — Лорд Джордж Сэквилл [N.]. — 511

335. Джорджу Монтегю, эсквайру, 11 октября. — 512

336. Достопочтенному Г. С. Конвею, 14 октября. — Вторжение выходит из моды. Лорд Джордж Сэквилл [N.]. — 513

337. Сэру Горацию Манну, 16 октября. — Квебек. Завоевания в Ост-Индии. — 514

338. Достопочтенному Г. С. Конвею, 18 октября. — Квебек. Смерть генерала Вулфа. — 514

339. Сэру Горацию Манну, 19 октября. — Завоевание Квебека. — 516

340. Джорджу Монтегю, эсквайру, 21 октября. — Народные торжества по случаю завоевания Квебека. — 517

341. Графу Страффорду, 30 октября. — Квебек. — 518

342. Достопочтенной леди Херви, 3 ноября. — «Альманах бедного Робина». «Высший свет внизу по лестнице». — 519

343. Джорджу Монтегю, эсквайру, 8 ноября. — Французское банкротство. Миссис Монтегю и лорд Литтлтон. — 519

344. Сэру Горацию Манну, 16 ноября. — Лорд Джордж Сэквилл. Отставка лорда Темпла с поста хранителя личной печати после отказа в ордене Подвязки. — 521

Переписка достопочтенного Горация Уолпола

1749

13 Письмо 1 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 4 марта 1749 г.

Последние две-три недели я был настолько заперт в Палате общин, что у меня не было времени написать вам ни строчки: у нас не было такой сессии со времени знаменитого начала последнего Парламента. Я приехал сюда на день или два ради отдыха и свежего воздуха и нашел дополнительное удовольствие в том, как похорошели мои владения: я мог бы говорить с вами об этом весь лист, и с гораздо большим удовлетворением; но я отложу собственное развлечение ради вашего, ибо уверен, что вам гораздо важнее знать, что происходило в Парламенте, чем в Строберри-Хилл. Вы решите, что мы сражались из-за мира; но это не так. Он представлен Парламенту, но рассматриваться не будет; оппозиция предвидит, что вотум одобрения пройдет, и потому не хочет начинать обсуждение, желая приберечь его для порицания в следующее царствование — или, быть может, следующее царствование не желает порицать сейчас то, что ему придется поддерживать в будущем, — а министерство, по-видимому, не считает свой договор настолько совершенным, чтобы он не вызвал нареканий, если дойдет до обсуждения. Мы занимались тогда другими делами: но прежде я должен сказать вам, что из полной безмятежности и бессилия меньшинства внезапно возникла столь грозная оппозиция, что разделила голоса 137 против 203. Меньшинство возглавляет принц, который продолжает оппонировать, хотя и весьма безуспешно, с момента смещения лорда Гренвилла и дезертирства патриотов. Он ждал, пока Пелхэмы не переманили каждого дельного человека из его окружения, и только тогда начал формировать свою партию. Лорд Гренвилл никогда не входил в нее, опасаясь разрыва с королем; и теперь, кажется, снова латает отношения со своими старыми врагами. Если лорд Бат и имел дело с принцем, то исподтишка. Его министерство возглавлял бедняга лорд Балтимор, очень добродушный, слабый, честный человек; и доктор Ли, юрист, который был в адмиралтействе лорда Гренвилла и до сих пор очень привязан к нему. Он человек серьезный и хороший оратор, но не блестящих способностей, и, в силу своего образа жизни и профессии, совершенно невежественен в делах министерства и непригоден для него. Вы удивитесь, какие новые ресурсы обнаружил принц — что ж, он нашел их все в лорде Эгмонте, о котором вы слышали под именем лорда Персеваля; но его отец, ирландский граф, недавно скончался. Поскольку он, вероятно, займет весьма значительное место в нашей истории, я дам вам более подробный отчет о нем. Он всегда усердно изучал нашу историю, конституцию и древности, преследуя весьма амбициозные цели; и рано начал практиковаться в выступлениях в ирландском Парламенте. В самом деле, этот интерес — весь его багаж, ибо, хотя ему под сорок, он ничего не знает о мире и всегда неприятно сводит разговор к политическим диссертациям. Будучи совсем молодым, как он сам мне рассказывал, он баловался написанием «Craftsman» и грошовых листков; но первым событием, которое сделало его известным, было проведение выборов в Вестминстере в конце министерства моего отца — что он подробно описал в истории своей собственной семьи, генеалогическом труде под названием «История дома Ивери», труде, который стоил ему три тысячи фунтов, как сообщили герольды мистеру Чуту и мне, когда мы заходили в их офис по вашим делам; и который был настолько нелепым, что с тех пор он пытался уничтожить все экземпляры. Он заканчивался описанием выборов в Вестминстере такими или примерно такими словами: «И здесь оставим этого молодого дворянина, борющегося за угасающие свободы своей страны!» Когда произошла смена министерства и лорд Бат подвергся нападкам со стороны остатков патриотов, лорд Эгмонт опубликовал свой знаменитый памфлет под названием «Разоблаченная фракция», труд, который Питты и Литтлтоны никогда ему не прощали; и который, хотя он продолжал голосовать и иногда выступать с Пелхэмами, сделал его совершенно непопулярным в течение всего последнего Парламента. Когда приближались новые выборы, он выдвинулся самостоятельно в Уэбли в Херефордшире; но поскольку его выборы оспаривались, он обратился за поддержкой к мистеру Пелхэму, который обеспечил ему победу в Палате общин. Это всегда будет существенным пятном в его жизни; ибо, как только он обеспечил себе место, он открыто примкнул к принцу и с тех пор был назначен лордом его опочивальни. При открытии этой сессии он опубликовал чрезвычайно хороший памфлет, который наделал бесконечного шума, под названием «Исследование принципов и поведения двух братьев» (Пелхэмов), и, поскольку доктор Ли был прикован к постели подагрой, Эгмонт взял на себя руководство оппозицией и добился такого успеха, какого, пожалуй, никто не добивался за столь короткое время. Он очень смел и решителен, обладает обширными знаниями и говорит сразу с огнем и методичностью. Его слова не подобраны и не выбраны, как у Питта, но его язык полезен, ясен и силен. Он уже своими способностями и решимостью преодолел свою огромную непопулярность настолько, что его слушают с величайшим вниманием, хотя, полагаю, никому никогда не приходилось бороться с более разнообразными трудностями. Весь старый корпус ненавидит его из-за моего отца и мистера Пелхэма; новая часть министерства — из-за своих собственных интересов. Тори не совсем простили ему то, что он покинул их в прошлом Парламенте: к тому же, ими теперь управляет некий Прауз, холодный, правдоподобный малый и большой доброжелатель мистера Пелхэма. Лорд Стрэндж, деятельный лорд собственной партии, хотя и голосующий в основном с тори, постоянно сталкивается с лордом Эгмонтом; и, помимо всего этого, в семье принца существует фракция во главе с Ньюджентом, которая выступает за умеренные меры.

Ньюджент самым показным образом является покорным слугой мистера Пелхэма и, кажется, примкнул к принцу лишь для того, чтобы заключить более выгодную сделку с министерством; он обладает большими способностями, но они никак не могут выбраться из путов напыщенности и абсурда. Помимо них, есть два молодых человека, которые играют некоторую роль в растущей оппозиции: Батерст, поверенный принца; и Поттер, о котором, полагаю, вы читали в моих письмах прошлого года; но у него слабое здоровье, и он редко может бывать в городе. Никто из них не относится к сторонникам умеренности.

Оппозиция начала эту зиму с попыток потребовать отчеты о нескольких переговорах во время войны; но великая буря, которая так сильно занимала нас в последнее время, была поднята полковником Литтлтоном; который, будучи плохо принят герцогом, имел дело с принцем. Он раскрыл Палате некоторые нововведения в законе о мятеже, из которых, хотя он и не смог извлечь многого, оппозиция извлекла выгоду и боролась за законопроект целых две недели; в ходе чего мир узнал о многих весьма произвольных действиях главнокомандующего, в которые поверили еще больше из-за дезертирства старшего сына моего лорда Тауншенда, который является одним из его адъютантов. Хотя министерство, благодаря численному превосходству, в значительной степени добилось своего, вы можете быть уверены, что возникли большие страсти; и они были еще более раздуты аналогичной практикой в новом военно-морском законопроекте, внесенном по указанию лорда Сэндвича и лорда Ансона, но яростно оспариваемом половиной флота во главе с сэром Питером Уорреном, завоевателем Кейп-Бретона, более богатым, чем Ансон, и таким же нелепым, как Вернон. Против законопроекта даже подавали петиции, и мятежники были готовы зайти далеко, если бы адмиралтейство не подкупило одних деньгами, а других — уступками в существенных пунктах. Мы начали обсуждать его вчера и, вероятно, будем заниматься этим еще долго — вот и все о политике: а что касается всего остального, я почти ничего не знаю. Моя леди Хантингдон, королева методистов, добилась того, чтобы ее дочь назначили дамой опочивальни принцесс; но все снова сорвалось, так как она не позволяет ей играть в карты по воскресеньям. Одинаково абсурдно с обеих сторон — как отказываться от этого, так и настаивать на этом.

Прошу вас, скажите доктору Кокки, что я буду чрезвычайно рад оказать ему любую услугу в его задуманном издании трудов старых врачей, но боюсь, что это такой род работы, который мало входит в сферу моих возможностей. Знание в настоящее время ограничено очень узкими рамками, и они редко пересекаются с кругом, в котором я вынужден жить; но мое уважение к нему и к вам заставило бы меня приложить любые усилия. Вы видите, я полагаю, что действительно прикладываю усилия ради вас — я не писал такого письма никому уже три года. Прощайте!

P. S. Мне очень жаль ради вас, что принц и принцесса покидают Флоренцию; если я когда-нибудь вернусь туда, как всегда льщу себя надеждой, мне будет их очень не хватать. Лорд Албемарл отправляется послом в Париж.

(1) По последнему пункту закона о мятеже поправка, делающая офицеров, получающих половинное жалованье, подсудными закону только в случае реальной войны, восстания, мятежа или вторжения, была отклонена 203 голосами против 137. — E.

(2) Составлено главным образом для лорда Эгмонта Андерсоном, генеалогом. Оно было напечатано, но не опубликовано в 1742 году. «Некоторые, — говорит Босуэлл в своей «Жизни Джонсона», — пытались посмеяться над «Историей дома Ивери»: было бы хорошо, если бы многие другие передали свои родословные потомству с той же точностью и великодушным рвением, с какими благородный лорд, составивший этот труд, почтил и увековечил своих предков. Семейные истории, подобно imagines majorum древних, побуждают к добродетели». Том VIII, стр. 188. — E.

(3) Джеймс, лорд Стрэндж, старший сын Эдварда Стэнли, одиннадцатого графа Дерби. В 1762 году он был назначен канцлером герцогства Ланкастерского и умер при жизни отца в 1771 году. Он всегда называл себя лордом Стрэнджем; хотя титул, который был баронством по праву владения, фактически перешел к герцогу Атоллу как наследнику Джеймса, седьмого графа Дерби. — D. (4) Достопочтенный Генри Батерст, второй наследник Аллена, первого лорда Батерста. Он стал наследником титула после смерти бездетного старшего брата, достопочтенного Бенджамина Батерста, в 1761 году. В 1746 году он был назначен генеральным атторнеем Фредерика, принца Уэльского; в 1754 году — одним из младших судей Суда общих тяжб, а в 1771 году — лордом-канцлером. По этому случаю он был возведен в пэры с титулом лорда Эпсли. Он сменил отца на посту второго графа Батерста в 1775 году и умер в 1794 году. — D.

(5) Ричард, третий сын сэра Томаса и брат сэра Джорджа Литтлтона: он женился на вдовствующей герцогине Бриджуотер и впоследствии был произведен в рыцари ордена Бани.

(6) Уильям, герцог Камберлендский. Он был «генерал-капитаном вооруженных сил», будучи назначенным на этот пост в 1745 году. — D.

(7) Джордж Тауншенд, впоследствии первый маркиз с этим именем и титулом. — D.

(8) Селина, дочь Вашингтона, графа Феррерса, и вдова Теофила, графа Хантингдона.

(9) В 1754 году доктор Кокки опубликовал свой труд «Chirurgici Veteres», весьма любопытную работу, содержащую многочисленные ценные выдержки из греческих врачей. — E.

(10) Краон.

16 Письмо 2 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 23 марта 1749 г.

Наши дебаты по двум военным законопроектам, морской из которых еще не закончен, были настолько утомительны, что скорее сократили оппозицию, чем увеличили ее. В Палате лордов закон о мятеже прошел довольно легко, так как между лордом Батерстом и лордом Батом не возникло ссоры по поводу методов их действий; поэтому в меньшинстве никогда не было более шестнадцати человек, и среди них почти не было лордов принца. Герцог Уильям был там и голосовал, что было слишком неприлично при строгом законе, рассчитанном на его собственную власть. Среди министров наблюдается большой разлад по поводу военно-морского законопроекта: мистер Пелхэм и Питт (последний из ненависти и ревности к лорду Сэндвичу) уступили адмиралтейству в существенном пункте, но верховный маленький герцог Бедфорд поклялся, что они отрекутся от своих слов при докладе — какой вид они будут иметь! Этот законопроект был в основном проектом Ансона, который с каждым днем становится все более непопулярным. Недавно он заказал морской пейзаж той победы, за которую получил титул лорда, на котором его собственный корабль в облаке пушечного дыма берет на абордаж французского адмирала. Это обстоятельство, которое было столь же правдиво, как если бы мадемуазель Скюдери написала его биографию (ибо он едва был виден, когда француз спустил флаг перед Боскавеном), было настолько высмеяно всем морским братством, что романтическую часть пришлось убрать, и осталась только одна пушка, стреляющая с корабля Ансона. Два государственных секретаря с каждым днем все ближе к разрыву; отъезд короля за границу должен решить этот спор. Ньюкасл, который с каждым днем все больше «ганноверизируется», подталкивает к поездке, так как он должен быть сопровождающим министром: его жалкий брат — постоянная жертва всех этих интриг.

В Лестер-хаусе раздоры не меньше: Доддингтон, который только что ушел с поста казначея флота в надежде снова управлять этим двором (а нет такого двора, где он не пытался бы провернуть ту же схему хотя бы раз или два!), не преуспел: сэр Фрэнсис Дэшвуд и лорд Талбот решительно за него — можно ли представить, что он все еще может найти дурака? Мистер Фокс хотел сменить его, но и король, и герцог так настойчиво просили его остаться военным секретарем, что он не смог отказать. Король не хотел слышать ни о ком из нового двора; а Легг, который из старого был следующим в очереди, так неуклюже вел прусские дела, что король не мог выносить его в своем кабинете: но он получил военно-морское ведомство, которое мог бы получить Литтлтон, но не смог переизбраться в своем округе, который он украл врасплох у своего старого друга и брата Тома Питта. Казначейство должно быть заполнено этим подхалимом и шпионом всех партий, Гарри Вейном: невозможно перечислить все обстоятельства, которые делают его назначение скандальным и смешным! — но таков наш мир! Генерал Чарльз Говард и некий мистер Сэвилл названы к получению красной ленты. Мой друг, герцог Моденский, снова едет сюда, что меня удивляет, учитывая, как мало у него было причин быть довольным своим первым визитом; и, конечно, теперь их будет еще меньше! Кажется, я говорил вам, что король Теодор здесь: завтра я буду пить с ним кофе у леди Шауб. У меня есть любопытство увидеть его, хотя я обычно не люблю зрелища, а довольствуюсь масляной картиной их, которая вывешена, и до которой они редко дотягивают. Здесь есть два чернокожих принца из Анамбо, которые в моде на всех собраниях, о которых я почти не знаю никаких подробностей, хотя их история очень похожа на историю Орооноко: все женщины знают ее — и в десять раз больше, чем к ней относится. Кстати об индейских историках, половина наших мыслей занята — то есть мыслей моего лорда Галифакса — колонизацией в Новой Шотландии: мой друг полковник Корнуоллис отправляется туда главнокомандующим. Методисты вряд ли последуют за ним, как они следовали за Оглторпом; со времени его экспедиции их жребий выпал на лучшую землю. Методизм более моден, чем что-либо, кроме игры в браг; женщины играют в обе игры очень по-крупному — так по-крупному, как подозревают, как матроны Рима играли в мистерии Bona Dea. Если бы любезная Анна была жива, она стала бы восхитительной защитницей новой веры и построила бы еще пятьдесят церквей для женщин-прозелитов.

Если бы у меня было больше бумаги или времени, я мог бы рассказать вам отличную длинную историю о зависти моего брата Неда, которая всегда была на уровне прилива, но после публикации моей книги о Хоутоне (которую следовало бы счесть весьма безобидным делом) перехлестнула через край по тысяче нелепых поводов. Другой великий объект его ревности — моя дружба с мистером Фоксом: мой брат нанес ему официальный визит в девять часов утра и в пространной речи на три четверти часа просил прощения за то, что не присутствовал в последний день обсуждения закона о мятеже, который, по его словам, был так специально внесен им, хотя мистер Фокс заверил его, что не имел к нему никакого отношения, кроме как по долгу службы. Другой пример: когда мой брат переехал жить во Фрогмор, мистер Фокс попросил его нанимать его торговцев в Виндзоре, чтобы поддержать его интересы в этом округе. Мой брат немедленно отправился к герцогу Сент-Олбансу, с которым никогда не разговаривал (да и знакомство его с мистером Фоксом было не намного больше), и уведомил его, что если через семь лет его светлость будет иметь какой-либо спор с мистером Фоксом по поводу этого округа, он, безусловно, поддержит последнего. Угадайте, как герцог вытаращил глаза на столь странное и ненужное заявление!

Принцесса Пигвиггина разрешилась от бремени, к великой радости, полагаю, этого семейства, ибо вы знаете, ребенок должен был есть. Прощайте!

(11) Он назывался «Законопроект о внесении поправок, разъяснении и сведении в один акт законов, касающихся флота». «Это был, — говорит сэр Джон Барроу, — весьма желательный и в высшей степени полезный акт. Основными и, по сути, единственными новшествами, которые пытались ввести, были, во-первых, подчинение офицеров, получающих половинное жалованье, военно-полевым судам, что после больших споров было отклонено; вторым было приведение к присяге о неразглашении членов суда, что было принято и сохраняется до настоящего времени». См. «Жизнь лорда Ансона», стр. 218. — E.

(12) Достопочтенный Эдвард Боскавен, третий сын Хью, первого виконта Фалмута. Он был выдающимся военно-морским командиром и внес большой вклад в успех сражения лорда Ансона с французским флотом у мыса Финистерре в 1747 году. Он умер в 1761 году. — D.

(13) Герцоги Бедфорд и Ньюкасл. — D.

(14) Старший сын лорда Барнарда, впоследствии первый граф Дарлингтон. Он умер в 1758 году. — E.

(15) Теодор, король Корсики. — D.

(16) Их история вкратце такова: мавританский король, который с большим гостеприимством принял британского капитана, торговавшего на побережье Африки, доверился ему настолько, что вверил ему своего сына, около восемнадцати лет, и другого бойкого юношу, чтобы их привезли в Англию и воспитали в европейских манерах. Капитан принял их и подло продал в рабство. Вскоре после этого он умер; и когда корабль прибыл в Англию, офицеры рассказали всю историю: после чего правительство послало выкуп, и они были доставлены в Англию и переданы на попечение графа Галифакса, тогдашнего главы торгового совета, который одел и воспитал их подобающим образом. Впоследствии они были приняты в высших кругах и представлены королю. Первого февраля этого года они появились в театре Ковент-Гарден, чтобы посмотреть трагедию «Орооноко»; где их встретили громкими аплодисментами, на которые они ответили изящным поклоном. Нежная сцена встречи Имоинды и Орооноко настолько тронула принца, что он был вынужден удалиться в конце четвертого акта. Его спутник остался, но все время плакал так горько, что это подействовало на аудиторию больше, чем сама пьеса. — E.

(17) Генерал Оглторп был великим поборником колонии Джорджия. См. том I. — E.

(18) Сэр Эдвард Уолпол, K. B. — D.

19 Письмо 3 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 3 мая 1749 г.

Я приехал сюда на несколько дней, чтобы отдохнуть после потока развлечений, и пишу вам из своего очаровательного окна с нишей, испытывая то спокойствие и удовлетворение, которые, боюсь, я уже достаточно стар, чтобы предпочесть суете увеселений, в которых весь мир жил последнюю неделю. Мы наконец отпраздновали мир, причем в таких крайностях, как обычно делаем всё, независимо от того, есть ли у нас повод для радости или печали, удовольствия или гнева. В прошлый вторник его провозгласили: король не поехал в собор Святого Павла, но ночью весь город был иллюминирован. На следующий день в Ренела состоялся так называемый «юбилейный маскарад в венецианском стиле»: в нем не было ничего венецианского, но это было, безусловно, самое понятное и красивое зрелище из всех, что я когда-либо видел; ничто в сказках не могло с ним сравниться. Один из владельцев, немец, приближенный ко двору, уговорил леди Ярмут убедить короля распорядиться о его проведении. Всё началось в три часа, а около пяти стали съезжаться светские люди. Войдя, вы обнаруживали весь сад, заполненный масками и уставленный палатками, которые очень удобно простояли всю ночь. В одном углу стоял майский шест, украшенный гирляндами, вокруг которого люди танцевали под звуки табора, дудки и деревенской музыки — все в масках, как и все многочисленные музыкальные ансамбли, расположившиеся в разных частях сада; некоторые были одеты как охотники с валторнами, другие как крестьяне, а в маленьком открытом храме на холме находилась целая труппа арлекинов и скарамушей. По каналу плавала своего рода гондола, украшенная флагами и вымпелами, наполненная музыкантами. Вокруг амфитеатра располагались лавки, заполненные дрезденским фарфором, японскими товарами и прочим, и все лавочники были в масках. Амфитеатр был иллюминирован, а в центре находилась круглая беседка, составленная из всех видов пихт в кадках высотой от двадцати до тридцати футов; под ними — апельсиновые деревья с маленькими лампочками в каждом апельсине, а под ними — всевозможные прекраснейшие аурикулы в горшках; и фестоны из живых цветов, свисающие с дерева на дерево. Между арками также стояли пихты, а в балконах выше — деревья поменьше. Были павильоны для чая и вина, игорные столы, танцы, и около двух тысяч человек. Короче говоря, это понравилось мне больше всего, что я когда-либо видел. Маскарад будет еще раз, и, вероятно, более изысканный в плане костюмов, так как с тех пор был организован подписной маскарад, и люди придут в своих богатых нарядах. На следующий день был фейерверк, который никоим образом не оправдал затрат, длительности подготовки и возложенных на него ожиданий; действительно, за неделю до этого город напоминал сельскую ярмарку, улицы были заполнены с утра до ночи, строились леса везде, где только можно было или нельзя было что-то увидеть, а кареты прибывали со всех уголков королевства. Эта суета и оживленная сцена, вид огромной толпы в парке и на каждом доме, гвардейцы и сама машина, которая была очень красива, — это всё, что стоило увидеть. Ракеты и всё, что запускалось в воздух, удались на славу, но колеса и всё, что должно было составлять основную часть, были жалкими и плохо исполненными, без смены цветных огней и фигур: иллюминация была скудной и зажигалась так медленно, что едва ли у кого-то хватило терпения дождаться окончания; и затем, что способствовало неловкости всего действа, правый павильон загорелся и сгорел посреди представления. Король, герцог и принцесса Эмили смотрели его из библиотеки со своими дворами; принц и принцесса с детьми — от леди Мидлсекс; для них не было предусмотрено места, и приглашения в библиотеку не поступало. У лордов и общин были построены галереи для них и главных горожан вдоль перил Мэлла: лорды получили по четыре билета, а каждый член общины сначала только по два, пока спикер не возмутился и не добился третьего. Было причинено очень мало вреда, и погибли только два человека: в Париже погибло сорок и было ранено около трехсот из-за спора между французами и итальянцами в управлении, которые, ссорясь из-за первенства в зажигании огней, зажгли оба одновременно и взорвали всё. Наша толпа была чрезвычайно спокойна и совсем не похожа на те, что я помню во времена моего отца, когда в оппозиции было принято доводить всё до беспорядков — акциз, французских актеров, конвенцию и закон о джине. Сейчас мы впали в противоположную крайность и в целом настолько довольны миром, что я не мог не поразиться отрывку, который недавно прочитал у Паскье, старого французского автора, который говорит, что «во времена Франциска I французы называли своих кредиторов 'англичанами' из-за той легкости, с которой англичане предоставляли им кредит во всех договорах, хотя те нарушили так много». В субботу у нас была серената в Оперном театре под названием «Мир в Европе», но это было жалкое представление. В понедельник был подписной маскарад, гораздо более людный, чем в прошлом году, но не такой приятный и разнообразный по костюмам. Король был хорошо замаскирован в старомодный английский костюм и был очень доволен кем-то, кто попросил его подержать их чашку, пока они пили чай. У герцога был наряд того же рода, но он был настолько невероятно тучен, что выглядел как Какофого, пьяный капитан из пьесы «Управляй женой и владей женой». Герцогиня Ричмонд была леди-мэршей времен Якова I, а лорд Делавар — привратником королевы Елизаветы, по картине в караульном зале в Кенсингтоне; это были восхитительные маски. Леди Рочфорд, мисс Эвелин, мисс Бишоп, леди Стаффорд и миссис Питт были необычайно хороши; особенно последняя, у которой была красная вуаль, делавшая ее великолепно красивой. Я забыл леди Килдэр. Мистер Конвей был герцогом из «Дон Кихота» и самой прекрасной фигурой, которую я когда-либо видел. Мисс Чадли была Ифигенией, но настолько обнаженной, что вы приняли бы ее за Андромеду, а у леди Бетти Смитсон была такая пирамида из безделушек на голове, что она была точь-в-точь принцессой Вавилонской из Граммона.

Вы решите, что после всех этих развлечений люди начинают думать о том, чтобы уехать из города — ничего подобного: Парламент продолжает заседать и будет заседать до середины июня; лорд Эгмонт сказал нам, что мы будем заседать до Михайлова дня. Есть много частных законопроектов, но нет никаких публичных, заслуживающих внимания. Мы должны были подвергнуть Оксфорд некоторому наказанию, где, помимо недавних беспорядков, знаменитый доктор Кинг, главный агент Претендента, произнес самую яростную речь на открытии библиотеки Рэдклиффа. Министерство пригрозило судом, но, в своем старом стиле, испугалось и отказалось от этого. Однако эта угроза послужила поводом для встречи и объединения партии принца и якобитов, над чем лорд Эгмонт трудился всю зиму. Они встретились в таверне Сент-Олбанс, недалеко от Пэлл-Мэлл, в прошлый понедельник утром, сто двенадцать лордов и членов общин. Герцог Бофорт открыл собрание панегириком в адрес того сопротивления, которое было оказано этой зимой столь коррумпированной администрации, выразил надежду, что оно продолжится, и призвал к гармонии. Лорд Эгмонт решительно поддержал это и попросил их прийти в Парламент пораньше следующей зимой. Лорд Оксфорд выступил следующим; а затем Поттер с большим юмором, к великому смущению якобитов, сказал, что очень рад видеть это объединение и надеется, что если будет предпринята еще одна атака на Королевскую семью, подобная последнему восстанию, они все поддержат ее. На это не было сделано никакого ответа. Затем выступили сэр Уоткин Уильямс, сэр Фрэнсис Дэшвуд и Том Питт, и собрание разошлось. Я не знаю, что может дать эта коалиция; потребуется время, учитывая, что ее составляют не самые светлые головы, хотя великий мистер Доддингтон принес на конференцию помощь своих. Во Франции произошло очень благоприятное для нас событие — опала Морепа, одного из наших самых заклятых врагов и покровителя их флота. В самом начале войны, в очень критический период, он получил очень большую сумму на эту службу, но одна из других фракций, опасаясь, что он получит за это славу и признание, добилась того, чтобы ее внезапно отдали королю Пруссии.

Сэр Чарльз Уильямс назначен посланником к этому последнему королю: вот эпиграмма, которую он только что прислал по поводу оппозиции лорда Эгмонта законопроекту о мятеже:

«Почему лорд Эгмонт против этого законопроекта / Столь утомительно проявил / Столько ораторского мастерства? / Причина ясна: ведь на днях / Он сам взбунтовался ради платы, / И дважды был разоблачен».

Должен рассказать вам остроту, которую отпустил на днях на серенате «Мир в Европе» Уолл, который очень моден и является своего рода Гондомаром. Гроссатеста, моденский министр, очень низкий человек, со всем шутовством итальянца, спросил: «Mais qui est ce qui représente mon maître?» Уолл ответил: «Mais, mon Dieu, l'abbé, ne scavez vous pas que ce n'est pas un opéra boufon!» И вот еще одна острота моей леди Тауншенд: мы говорили о методистах; кто-то сказал: «Нет, мадам, правда ли, что Уитфилд отрекся?» «Нет, сэр, он только притворялся».

Если вы когда-нибудь думаете о возвращении в Англию, а я надеюсь, что это будет еще не скоро, вы должны подготовиться к методизму. Я действительно верю, что к тому времени это будет необходимо; эта секта растет так же быстро, как и любая другая религиозная бессмыслица.

Леди Фанни Ширли выбрала этот способ распорядиться остатками своей красоты; а мистер Литтелтон близок к тому, чтобы принести такую же жертву остаткам всех тех различных характеров, которые он носил. Методисты любят ваших великих грешников как подходящих субъектов для работы — и, действительно, у них богатый урожай. Думаю, то, что вы называете вопиющим, никогда не было в такой моде. Пьянство достигло высшей отметки, а азартные игры в сочетании с ним настолько неистовы, что на последней встрече в Ньюмаркете, в пылу того и другого, был брошен банковский чек, и, поскольку никто сразу не заявил на него права, они договорились отдать его человеку, который стоял рядом.

Должен рассказать вам о письме Стоша, которое он имел наглость передать вам, не сообщив содержания. Оно было написано с целью выпросить задолженность по его пенсии, которую, я прошу вас, скажите ему, у меня нет никакой возможности получить; и сообщить мне о Галле Плацидии, золотой медали, найденной недавно. Это не для меня, но я хотел бы, чтобы вы спросили его цену для моего друга, который хотел бы ее купить. Прощайте, мое дорогое дитя; я давно задолжал вам, но надеюсь, что вы примете это огромное письмо как погашение долга. Вы видите, моя вилла делает меня хорошим корреспондентом; как я был бы счастлив показать ее вам, если бы мог, без примеси неприятных для вас обстоятельств. Я сделал огромные посадки! Лорд Лестер сказал мне на днях, что слышал, будто я не хотел покупать старый фарфор, потому что тратил все свои деньги на деревья; «Да, — сказал я, — милорд, раньше я любил синие деревья, а теперь люблю зеленые».

(19) Вероятно, старое кирпичное здание недалеко от нижней части Грин-парка, которое называлось «Библиотека королевы» и которое было снесено покойным герцогом Йоркским, когда он строил свой новый дом в Стейбл-Ярд, Сент-Джеймс. — Д.

(20) Джон Уэст, седьмой лорд Делавар, получил титул графа Делавар в 1761 году. — Д.

(21) Генриетта Кантильон, жена Маттиаса Говарда, третьего графа Стаффорда. — Д.

(22) Пенелопа Эткинс, знаменитая красавица, жена Джорджа Питта, эсквайра из Стратфилдсей, в Гэмпшире, получившего в 1776 году титул лорда Риверса. — Д.

(23) Впоследствии герцогиня Кингстон. — Д.

(24) Последний видный якобит в Оксфорде. Он был публичным оратором этого университета и главой колледжа Сент-Мэри-Холл. — Д.

(25) Лорд Ноэль Сомерсет, который в 1746 году унаследовал герцогский титул после смерти своего брата.

(26) Эдвард Харли из Эйвуда, графство Херефорд, к которому, согласно ограничениям патента, перешли графские титулы Оксфорд и Мортимер после смерти без мужского потомства единственного сына лорда-казначея, Эдварда, второго графа. Лорд Оксфорд принадлежал к партии якобитов. Он умер в 1755 году. — Д.

(27) Томас Питт, эсквайр из Боконнока, Корнуолл, смотритель оловянных рудников. Он женился на сестре Джорджа, лорда Литтелтона, и был отцом первого лорда Камелфорда. — Д.

(28) Фелипо, граф де Морепа, сын канцлера де Поншартрена. Он попал в опалу в результате ссоры с любовницей короля. Он вернулся на государственную службу, к несчастью для Франции, в начале правления Людовика XVI. — Д.

(29) Генерал Уолл, испанский посол. Гондомар был способным испанским послом в Англии в правление Якова I. — Д.

23 Письмо 4. Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 17 мая 1749 года.

Мы еще не закончили развлекаться: позавчера герцог Ричмонд устроил фейерверк; кодицил к миру. Он купил ракеты и колеса, оставшиеся в павильоне, который не удался, и воспользовался предлогом пребывания здесь герцога Моденского, чтобы устроить очаровательное развлечение. Сад спускается по склону к Темзе, на которой стояли баржи, откуда после концерта водной музыки было запущено большое количество ракет. Затем с лодок со всех сторон были выпущены водные ракеты и подобные огни; а затем были запущены колеса, которые были расставлены вдоль перил террасы; и всё завершилось иллюминацией павильона на вершине склона, двух пирамид по бокам и всей длины балюстрады к воде. Вы не можете себе представить более красивого зрелища; сад, заполненный всеми светскими людьми, герцог, герцог Моденский и два черных принца. Король и принцесса Эмили были на своей барже под террасой; река была покрыта лодками, а берега и соседние дома — толпами. Герцог Моденский играл потом в браг, и для него и иностранцев, которых здесь множество, был устроен прекрасный ужин; стало такой же модой ездить сюда, как во Францию или Италию. На прошлой неделе в Бедфорд-хаусе было огромное собрание и музыка для этого моденца; а сегодня он отправился получать докторскую степень в двух университетах. Его вид несколько лучше, чем был раньше, ибо вместо того, чтобы носить парик до самого носа, скрывая сыпь на лице, он стал красить лоб в белый цвет, что, однако, при большом количестве красного, которое он всегда носит на остальной части лица, делает его достаточно смешным. Не могу сказать, что его манеры стали более утонченными; принцесса Эмили спросила его, не находит ли он герцога гораздо толще, чем когда он был здесь раньше? Он ответил: «En vérité il n'est pas si effroiable qu'on m'avoit dit». Она похвалила его бриллианты; он сказал: «Les vôtres sont bien petits». Поскольку меня любезно принимали при его дворе, я зашел в его ложу в первый вечер в Опере: первое, что он сделал, — это заснул; но так как я не хотел сидеть в ожидании его пробуждения на глазах у всего театра, я разбудил его и хотел с ним побеседовать: но здесь мне очень не повезло, ибо из двух человек, которых я мог вспомнить при его дворе, чтобы расспросить, один умер четыре года назад, а о другом он не мог вспомнить, что был такой человек. Однако Саббатини, его государственный секретарь, льстил мне чрезвычайно: сказал, что находит меня «beaucoup mieux» и что я очень растолстел — боюсь, боюсь, это была лесть! Восемь лет не улучшают человека, а что касается моей тучности, если я стал толстым, то каким же я должен был быть в мои моденские дни!

Я говорил вам, что у нас будет еще один юбилейный маскарад: один был по приказу короля для мисс Чадли, фрейлины, в которую наш любезный монарх воображает себя влюбленным — настолько влюбленным, что в одной из лавок он подарил ей безделушку для часов, которая стоила ему тридцать пять гиней — фактически выплаченных из его личного кошелька, а не списанных на цивильный лист. Что бы вы ни думали об этом, это более великолепный подарок, чем шкатулка, которую покойный король Польши прислал прекрасной графине Кенигсмарк, наполненная всевозможными безделушками и украшениями и десятью тысячами дукатов в одном из ящиков. Надеюсь, какой-нибудь будущий Холиншед или Стоу сообщит потомкам, «что тридцать пять гиней были огромной суммой в те дни!»

Вы собираетесь увидеть одну из наших придворных красавиц в Италии, мою леди Рочфорд: они отправляются со своим посольством в Турин. Она крупная, но очень красивая, с большой деликатностью и манерами. Все королевские особы были влюблены в нее; но герцог был таковым во всех формах, пока она не стала слишком довольна своим завоеванием его зятя, принца Гессенского. Вы не найдете многого в переписке ее мужа: он хорош собой и будет достаточно хорошо смотреться в качестве посла; лучше в качестве мужа, где чичисбеи не ожидают, что их будут беспокоить. Герцог вряд ли будет так счастлив со своей новой страстью, миссис Питт, которая, помимо того, что влюблена в своего мужа, которого вы помните (Джордж Питт, леди Мэри Уортли), едет в Италию с ним. Думаю, вы найдете ее одной из самых великолепных красавиц, которых вы когда-либо видели. У вас будет еще одна пара наших красавиц, принцессы Боргезе, мистер Гревиль и его жена, которая была хорошенькой Фанни Маккартни.

Раз уж я сплетничаю с вами, и к тому же придворными сплетнями, должен сказать вам, что сестра лорда Конвея, мисс Дженни, внезапно умерла, выпив лимонада на последнем подписном маскараде. Это не совсем неудачно для нее: она пережила любовь принца и свое собственное лицо, и не осталось ничего, кроме ее любви и ее особы, которая была чрезвычайно плоха.

Более серьезная часть мира, которая не была предана ракетам и маскарадам, развлекается книгой лорда Болингброка, только что опубликованной, но написанной давно. Она состоит из трех писем, первое — лорду Корнбери о «Духе патриотизма»; и два других — мистеру Литтелтону (но ни с одним из их имен) об «Идее короля-патриота» и «Состоянии партий при восшествии на престол покойного короля». Мистер Литтелтон прислал ему сообщение, что просит не посвящать ему ничего, что должно бросить тень на лорда Орфорда, ибо теперь он связан со всеми друзьями лорда Орфорда: сообщение столь же падшее, как и сама книга; но, право, невозможно описать ту наглость, с которой этот круг людей берет назад то, что они говорили всю свою жизнь — прошу прощения, я имею в виду ту честность, с которой они отрекаются! Питт сказал мне хладнокровно, что читал эту книгу раньше, когда восхищался лордом Болингброком больше, чем сейчас. Книга никоим образом не оправдала моих ожиданий: стиль, который является его сильной стороной, очень хорош; дедукция и невозможность сделать вывод из того, что он говорит, так же плохи и неясны, как в его знаменитой «Диссертации о партиях»: нужно знать человека, чтобы угадать его смысл. Не говоря уже об абсурдности и непрактичности такой системы, там есть длинная умозрительная диссертация о происхождении правительства, и даже она в значительной степени украдена у других авторов, и всё это внезапно брошено, пока он спешит к своим собственным временам, а затем проповедует (он, из всех людей!) о долге сохранения приличия! Последний трактат не обманул бы историка пяти лет от роду: он говорит мистеру Литтелтону, что тот может принять от него на веру, что в конце правления королевы не было никакого продуманного плана по введению Претендента; и он приводит эту отличную причину: потому что, если бы он был, он должен был бы знать об этом; и другую причину, столь же нелепую, что никаких следов такого плана с тех пор не всплыло. Что, никаких следов во всех делах его самого, Аттербери, герцога Ормонда, сэра Уильяма Уиндхэма и других! И разве не известно, что в момент, когда королева скончалась, Аттербери предложил пойти в своих судейских мантиях и провозгласить Претендента на Чаринг-Кросс, но сердце Болингброка дрогнуло, и Аттербери выругался: «Вот лучшее дело в Европе проиграно из-за отсутствия духа!» Он приписывает якобитство исключительно лорду Оксфорду, которого он чрезмерно оскорбляет; и который, будучи далеко не подозреваемым, считался впавшим в немилость у этой фракции за отказ присоединиться к ним. К моему отцу он гораздо менее суров, чем я ожидал; и в целом, так косвенно, что в будущем не будет заметно, что он целится в него, хотя в это время так хорошо известно, что было у него на сердце, что это направляет к его смыслу.

Но есть предисловие к этой знаменитой книге, которое наделало гораздо больше шума, чем сама работа. По-видимому, лорд Болингброк изначально доверил Поупу копию, чтобы напечатать полдюжины для особых друзей. Поуп, который любил деньги бесконечно больше, чем любого друга, тайно напечатал полторы тысячи экземпляров, намереваясь пережить Болингброка и извлечь из них большую выгоду; и не только сделал это, но и изменил копию по своему усмотрению, и даже внес различные изменения в разные экземпляры. Там, где лорд Болингброк сильно льстил их общему другу Литтелтону, Поуп подавил панегирик; там, где в угоду Поупу он смягчил сатиру на большого друга Поупа, лорда Оксфорда, Поуп восстановил оскорбления. Первая часть этой сделки записана в предисловии; два последних факта сообщены лордом Честерфилдом и Литтелтоном, последний из которых пошел к Болингброку спросить, как он лишился его хорошего мнения. Короче говоря, нам, людям умеренной добродетели, приятно слышать, как эти полубоги, патриоты и философы информируют мир о злодействах друг друга. Что, кажется, больше всего злит лорда Болингброка, и я полагаю, что так оно и есть, — это то, что Поуп осмелился исправить его работу. Что касается того, что он напечатал так много экземпляров, это, безусловно, был комплимент, и чем больше прибыли (которая, однако, не могла быть огромной) он рассчитывал получить, тем большее мнение он должен был составить о достоинствах работы: если бы кто-то захотел защитить Поупа, разве не следовало бы спросить, обвинял ли кто-нибудь когда-либо душеприказчиков Вергилия за то, что они не сожгли «Энеиду», как он им приказал? Уорбертон, боюсь, действительно планирует защищать Поупа, а мой дядя Гораций — отвечать на книгу; его стиль, который является худшим в мире, должен быть любопытным в противовес другому. Но вот еще более плохая часть истории: лорд Болингброк, чтобы выкупить себя от оскорблений в биографии герцога Мальборо или чтобы купить себе право на ее проверку, отдал эти письма Малле, который пишет эту жизнь ради наследства по завещанию старой герцогини (и которое, с большим юмором, она дала, пожелав, чтобы оно не было написано в стихах), и Малле продал их книготорговцу за сто пятьдесят фунтов. Малле был многим обязан Поупу, не имел к нему никаких претензий и был одним из его самых грубых льстецов; свидетель тому — сонет о его предполагаемой смерти, напечатанный в примечаниях к «Дунсиаде». Мне сегодня утром рассказали анекдот из семьи Дорсет, который является неплохим косвенным доказательством якобитства последних четырех лет королевы. Они хотели заполучить Дуврский замок в свои руки и послали Приора к нынешнему герцогу Дорсету, который любил его и, вероятно, был его братом, чтобы убедить его сдать его. Он отправил Приора обратно с большим гневом, а через три недели сам был изгнан из правительства; но глупо приводить доказательства; так же глупо, как отрицать сам план.

Я только что был у вашего брата Гэла, который уже два дня лежит с подагрой в лодыжке; абсолютная, явная подагра во всех формах и с большой болью. Мистер Чьют не в городе; когда он вернется, я натравлю его на вашего брата, чтобы привести его к воздержанию и здоровью. Прощайте!

(30) В Уайтхолле.

(31) Дочь Эдварда Янга, эсквайра, и жена Уильяма, графа Рочфорда. Она была фрейлиной принцессы Уэльской.

(32) Пенелопа, сестра сэра Ричарда Эткинса.

(33) Фулк Гревиль, эсквайр, сын достопочтенного Элджернона Гревиля, второго сына Фулка, пятого лорда Брука. Его жена была автором красивого стихотворения под названием «Ода безразличию». — Д.

(34) Это событие было увековечено в следующих собачьих стихах:—

«Бедная Дженни Конвей / Она пила лимонад / На маскараде / И теперь она умерла и ушла».

(35) Лорд Болингброк обнаружил, что сделал Поуп, при его жизни, и никогда не простил ему этого. Он заставил его отдать копии, и они были сожжены на террасе дома лорда Болингброка в Баттерси в присутствии лорда Б. и Поупа. — Д.

(36) В связи с этой публикацией сам лорд Болингброк в письме к лорду Марчмонту, написанном 7 июня, говорит: «Книга, о которой вы упоминаете, не доставила мне никаких неприятностей, хотя и послужила поводом для многих пасквилей на меня. Они низшего сорта и, кажется, вызывают то презрение, которого заслуживают. Там я их и оставлю, не позволив гнезду шершней нарушить покой моего уединения. Если эти мои письма попадут к вам в руки, ваш светлость обнаружит, что я опустил всё, что было сказано о нашем друге лорде Литтелтоне в одном из них. Он просил, чтобы это было так; и я испытал двойное унижение: скрыв добро, которое я сказал об одном друге, и раскрыв низость другого. Надеюсь, вы никогда не испытаете того же обращения, с которым столкнулся я; и не испытаете. Я одинок в своих обстоятельствах — вид в стороне от политического общества; и те, кто не смеет атаковать никого другого, могут атаковать меня. Честерфилд говорит, что я создал коалицию вигов, тори, приспособленцев и якобитов против самого себя. Пусть будет так. У меня есть Истина, которая сильнее всех их, на моей стороне; и в ее компании, и признанный ею, я испытываю большее удовлетворение, чем могли бы дать мне их аплодисменты и их благосклонность». Марчмонтские бумаги. — Э.

(37) Эта мысль была заимствована мистером Спенсом в брошюре, опубликованной по этому случаю в защиту Поупа.

(38) Бернет рассказывает, что граф Дорсет, прославленный покровительством гениям, случайно нашел Приора читающим Горация и был так доволен его успехами, что взял на себя заботу и расходы по его академическому образованию.

27 Письмо 5. Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 18 мая 1749 года.

Дорогой Джордж, что бы вы ни слышали о фейерверке в Ричмонде, что это не самое красивое развлечение в мире, не верьте — я действительно никогда не проводил более приятного вечера. Всё удалось; все колеса работали вовремя; Фредерик был удачлив, и весь мир был в хорошем настроении. А что касается королевских особ — мистер Анстис был бы сыт по горло; там были все Фицы на свете, весь двор Сен-Жермена, герцог, герцог Моденский и два Анамабо. Король и принцесса Эмили отдались толпе на реке, и как только они ушли, герцог пригласил музыкантов в сад, и сам, с леди Линкольн, миссис Питт, Пегги Бэнкс и лордом Холдернессом, развлекал добрых подданных, распевая «Боже, храни короля» им через перила террасы. Герцог Моденский ужинал там, а герцога пригласили, но он ответил, что это невозможно; короче говоря, он не мог приспособить свое достоинство к смертному пиру. Была восхитительная сцена: леди Берлингтон привела Виолетту, а Ричмонды пригласили Гаррика, который стоял, строя глазки и вздыхая всё время, в то время как моя леди держала самый свирепый дозор. Саббатини, один из придворных герцога Моденского, спрашивал меня, кто все эти люди? И кто это? «C'est miladi Hartington, la belle fille du Duc de Devonshire». «Et qui est cette autre dame!» Это был мучительный вопрос; после небольшого колебания я ответил: «Mais c'est Mademoiselle Violette?» «Et comment Mademoiselle Violette! j'ai connu une Mademoiselle Violette, par exemple». Я умолял его посмотреть на мисс Бишоп.

Посреди всех этих княжеств и властей была герцогиня Квинсбери в своем заброшенном виде, в белом фартуке и белом капюшоне, и заставляла герцога проглотить весь ее небрежный наряд. На днях она поехала на почтовых к леди Софии Томас в Парсонс-Грин и сказала ей, что приехала сообщить ей что-то важное. «Что это?» «Да возьми пару бифштексов, сложи их вместе, как будто они для клецок, и съешь их с перцем и солью; это лучшее, что ты когда-либо пробовала: я не могла не приехать, чтобы сказать тебе это»: и она уехала обратно в город. Разве курс глупости в течение сорока лет не делает человека очень больным?

Погода такая жаркая, а дороги такие пыльные, что я не могу добраться до Строберри; но я начну договариваться с вами сейчас о вашем приезде. Вы не должны ожидать найти его в красоте. Надеюсь закончить свой законопроект через десять дней; я протащил его через лордов; но в целом, со многими трудностями и напастями, я не в духе; мои покупки буксуют, и новые владельцы выскакивают из земли, как урожай солдат в «Метаморфозах». Я ожидаю неприятного лета; моя лень и невнимательность не созданы для того, чтобы пробираться через аренды и документы. Миссис Шевеви принесла мне вчера один на подпись, а ее сестра Бертран, продавщица игрушек из Бата, — в качестве свидетеля. Я показал им свой кабинет эмалей, вместо того чтобы угощать их белым вином. Бертран сказала: «Сэр, надеюсь, вы не доверяете этот кабинет всем подряд дамам!» Какое занимательное принятие достоинства! Должен рассказать вам анекдот, который я нашел на днях у старого французского автора, который является большим препятствием для «beaux sentiments» и романтических идей. Паскье в своих «Исследованиях Франции» дает отчет о казни королевы Шотландии; он говорит, что накануне вечером, зная, что ее тело должно быть обнажено для савана, она хотела, чтобы ей вымыли ноги, потому что она использовала мазь для одной из них, которая болела. Полагаю, я говорил вам, что в очень старом судебном процессе над ней, который я купил из коллекции лорда Оксфорда, сказано, что она была крупной хромой женщиной. Уберите чувства из их туфель и сведите их к немощам смертности, какое падение! Я не мог не смеяться про себя на днях, когда шел через Холборн в очень жаркий день, над достоинством человеческой природы; все эти грязные старухи, торгующие старьем, задыхающиеся без платков и вытирающиеся всю дорогу внутри своих свободных корсетов. Ригби дал мне сильную картину человеческой природы; он и Питер Батерст на днях привели слугу последнего, который пытался застрелить его, к Филдингу; который ко всем своим другим призваниям, по милости мистера Литтелтона, добавил призвание мирового судьи Мидлсекса. Он передал им, что ужинает, что они должны прийти на следующее утро. Они не поняли этой свободы и вбежали наверх, где нашли его пирующим со слепым человеком, шлюхой и тремя другими, поедающими холодную баранину и кость от ветчины, всё в одном блюде, и на самой грязной скатерти. Он даже не пошевелился и не предложил им сесть. Ригби, который так часто видел, как он приходил просить гинею у сэра Ч. Уильямса, и Батерст, у отца которого он жил ради пропитания, понимали это достоинство не больше и сами придвинули себе стулья; после чего он стал цивилизованным.

Миллар, книготорговец, поступил с ним благородно: обнаружив, что «Том Джонс», за которого он дал ему шестьсот фунтов, продается так хорошо, он с тех пор дал ему еще сотню. Раз уж я говорю с вами об авторах, Уэст лорда Кобэма опубликовал свой перевод Пиндара; поэзия очень жесткая, но перед ней есть очень занимательный отчет об Олимпийских играх, а перед ним — вычурная надпись Питту и Литтелтону. Последний объявил о своей будущей свадьбе с мисс Рич. Джордж Гренвиль женат уже два дня на мисс Уиндхэм. Ваш друг лорд Норт, я полагаю, вы знаете, на грани с графиней Рокингем; и я думаю, ваш кузен Райс очень склонен удвоить семейный союз с ее сестрой Фюрнез. Это шло очень бойко два или три дня, но вчера вечером в Воксхолле его миниатюрное личико, казалось, было отправлено томиться с лицом лорда Р. Берти.

Разве вы не были опечалены из-за бедного Огурца? Уверяю вас, я был; было шокирующе, что его так внезапно унесли, и в таких мучениях. Вы слышали, я полагаю, об отставке лорда Гарри Боклерка, из-за того, что он не смог получить отсрочку до ноября, хотя самый младший офицер в его полку получил гораздо более длительный отпуск. Невероятно, как Нолкеюмской преследовал этого бедного человека в течение четырех лет, с тех пор как его не удалось убедить изменить свой голос в военном суде для оправдания человека, которого герцог хотел осудить. Лорд Оссулстон тоже подал в отставку.

Должен рассказать вам хорошую историю о Чарльзе Тауншенде: вы знаете его политическую склонность и важность; его брат Джордж ужинал в «Кингс Армс» с еще несколькими молодыми людьми. Разговор как-то перешел на политику, и было высказано мнение, что национальный долг — это благо. «Я уверен, что это не так, — сказал мистер Тауншенд; — я не могу сказать почему, но мой брат Чарльз может, и я пошлю к нему за аргументами». Чарльз ужинал в другой таверне, но настолько стал жертвой этого сообщения, что буквально попросил чернила и бумагу, написал четыре длинные страницы аргументов и передал, что, когда его компания разойдется, он придет и даст им еще, что он и сделал в час ночи. Не думаю, что вы будете смеяться намного меньше над тем, что случилось со мной: мне нужна была гравюра из лавки, которую я не хотел покупать в магазине Осборна: на следующий день он прислал мне гравюру и попросил, чтобы, когда у меня будет что-то для публикации, я нанял его.

Теперь я расскажу вам и закончу это длинное письмо, как я невольно шокировал мистера Маккензи в Воксхолле: мы ужинали там большой компанией, и, выходя, миссис Мор, которая дежурит у ворот, сказала: «Господа и дамы, вы зайдете и услышите удивительное изменение голоса?» Я, забыв о связях Маккензи и о том, что он раньше был в оркестре, ответил: «Нет, я видел достаточно патриотов».

Я намерен, чтобы это письмо прослужило вам до тех пор, пока вы не приедете в Строберри-Хилл. Можно было бы растянуть его на полдюжины. Мои наилучшие комплименты вашим сестрам.

(39) Герцог Камберленд.

(40) Свадьба Гаррика с мадемуазель Евой Марией Виолеттой состоялась через четыре дня после даты этого письма. — Э.

(41) Сэр Вальтер Скотт предполагает, что этот слепой человек, вероятно, был братом Филдинга. — Э.

(42) «Аллен, друг Поупа, — говорит сэр Вальтер Скотт, — был также одним из его благодетелей, но оставался неназванным по собственному желанию; тем самым подтверждая правдивость прекрасного двустишия поэта,

«Пусть скромный Аллен, с неловким стыдом, / Делает добро тайком и краснеет, узнав, что это слава».

Говорят, что этот щедрый и скромный покровитель сделал Филдингу подарок в двести фунтов единовременно, и это еще до того, как он был лично с ним знаком». — Э.

(43) «Это, — отмечает сэр Вальтер Скотт в своей биографической заметке о Филдинге, — унизительный анекдот, даже после того, как мы сделали скидку на аристократическое преувеличение Уолпола; однако утешительно наблюдать, что принципы Филдинга остались непоколебимыми, хотя обстоятельства, связанные с его официальным положением, имели тенденцию увеличивать небрежную непочтительность его личных привычек. Его собственный отчет о своем поведении в отношении сборов офиса, от которого он зависел в плане существования, никогда не был опровергнут или поставлен под сомнение: «Признаюсь, — говорит он, — что мои личные дела в начале зимы имели мрачный вид; ибо я не грабил публику или бедных на те суммы, которые те, кто всегда готов грабить и тех, и других, сколько могут, были рады подозревать меня в получении: напротив, сочиняя, вместо того чтобы разжигать, ссоры носильщиков и нищих, и отказываясь взять шиллинг с человека, у которого, несомненно, не осталось бы ни гроша, я сократил доход около пятисот фунтов в год, самых грязных денег на земле, до чуть более трехсот; значительная часть которых оставалась у моего клерка». — Э.

(44) Мать Уэста была сестрой сэра Ричарда Темпла, впоследствии лорда Кобэма. О его переводе Пиндара доктор Джонсон заявляет, что его ожидания были превзойдены как его элегантностью, так и точностью. За его «Наблюдения о Воскресении» Оксфордский университет в марте 1748 года присвоил ему степень доктора права по диплому. В его резиденции в Уикхэме, где его часто посещали Литтелтон и Питт, есть аллея, спроектированная последним; в то время как первый получил в этом месте то убеждение, которое породило его «Диссертацию о святом Павле». — Э.

(45) Дочь сэра Роберта Фюрнеза и вдова Льюиса, графа Рокингем.

30 Письмо 6. Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 4 июня 1749 года.

Как бы по-летнему ни звучали июнь и Строберри-Хилл, уверяю вас, я пишу вам у камина: английская погода дает волю своему нраву, и всякий раз, когда она не в духе, она дует восточным и северным ветром и всяким холодом. Ваши братья Нед и Гэл обедали со мной сегодня, и я отвез последнего обратно в Ричмонд: проезжая через зелень, я увидел лорда Бата, лорда Лонсдейла и еще полдюжины членов клуба Уайта, прогуливающихся у дверей дома, который они сняли там, и приходят каждую субботу и воскресенье, чтобы играть в вист. Вы естественно спросите, почему они не могут играть в вист в Лондоне в эти два дня так же, как в остальные пять; право, не могу вам сказать, кроме того, что это настолько устоявшаяся мода — уезжать из города в конце недели, что люди едут, даже если это только в другой город. Это заставило меня улыбнуться, увидев лорда Бата, сидящего там, как горожанина, который отошел от дел.

Ваш брат Нед не видел Строберри-Хилл после моих великих улучшений; он был поражен: это красиво: вы никогда не видели столь спокойной сцены, без малейшего налета меланхолии: я бы возненавидел ее, если бы она была ею омрачена. Я забыл спросить Гэла, что стало с книгами из Хоутона, которые я дал ему шесть месяцев назад для вас и доктора Кокки. Вы видите, что я получил ваше письмо от 23 мая, а вместе с ним и простое послание принца Краона к его дочери: у меня нет желания доставлять его: это была бы подходящая рекомендация для глазеющего мальчика в его путешествиях, и, следовательно, очень подходит моему коллеге, мастеру Сент-Леджеру; но ненавистно быть в паре с резвящимся щенком борзой, «qui est moins prudent que Monsieur Valpol!» Я не хотел, чтобы меня представляли на собраниях мадам де Мирепуа, но хотел познакомиться с ней, так как мне нравится ее семья: я заключил, как бы прост он ни был, что старый француз знал, как делать эти различия. Впихнув Сент-Леджера в письмо со мной и говоря о моей благоразумности, я не удивлюсь, если она примет меня за его поводыря, его дорожного наставника!

Мистер Чьют, который уехал отсюда сегодня утром и всегда думает о том, чтобы изобразить вашу родословную в самых благородных красках, перевернул всю мою библиотеку, пока не открыл для вас новую и очень великую семью: короче говоря, по вашей матери совершенно ясно, что вы происходите от Хьюберта де Бурга, Великого юстициария при Ричарде Втором: правда, я думаю, он был повешен; но это несчастье, которое постигло очень прославленные генеалогии; оно так же обычно для них, как и для родословных вокруг Паддингтона и Блэкхита. У меня было по крайней мере дюжина прапрадедов, которые закончили жизнь преждевременно. Все ваши виртуозы в геральдике довольствуются тем, что знают, что у них были предки, жившие пятьсот лет назад, неважно, как они умерли. Брак с низкородной женщиной портит поток крови такой же длинный, как Дунай; тирания, злодейство и казни — это просто укусы блох, и они не оставляют пятен. Добрый лорд Бат, которого я видел на Ричмонд-Грин сегодня вечером, намеревался, я полагаю, облагородить мою генеалогию еще одной казнью: как низко он пал теперь от тех взглядов! И как занимательно было дожить до того, чтобы увидеть всех этих добродетельных патриотов, провозглашающих взаимные беззакония друг друга! Ваш друг мистер Доддингтон, кажется, настолько опустился, что впадает в добродетель. В прошлом письме я рассказал вам несколько любопытных анекдотов о другой части группы, о Поупе и Болингброке. Друзья первого опубликовали двадцать брошюр против последнего; я говорю против последнего, ибо, поскольку защищать Поупа невозможно, они вынуждены сатиризировать Болингброка. Один из них говорит ему, как мало он был бы известен сам по своим собственным сочинениям, если бы не был увековечен в сочинениях Поупа; и еще более справедливо, что если он разрушает моральный характер Поупа, что станет с его собственным, который был спасен и освящен бальзамирующим искусством его друга? Однако каждый день появляются новые открытия о грязном эгоизме Поупа. Не довольствуясь огромной прибылью, которую он планировал получить от обсуждаемой работы, он не мог вынести того, чтобы проценты от его денег были потеряны до смерти Болингброка; и поэтому сказал ему, что установка пресса для полдюжины копий будет стоить почти столько же, сколько для полного издания, и таким образом заставил лорда Болингброка оплатить почти все расходы на полторы тысячи. Другая история, которую мне рассказали по этому случаю, была о джентльмене, который, нанося визит епископу Аттербери во Франции, думал сделать ему любезность, похвалив Поупа. Епископ не ответил: джентльмен удвоил дозу — наконец епископ покачал головой и сказал: «Mens curva in corpore curvo!» Мир теперь будет справедливо думать об этих людях: что Поуп был величайшим поэтом, но не самым бескорыстным человеком в мире; и что Болингброк не обладал всеми теми добродетелями и всеми теми талантами, которые тот так провозглашал; и что он даже не заслуживал той дружбы, которая дала ему столько достоинств; и ради простого займа которой он притворялся привязанным к Поупу, к которому в своем сердце он был так же вероломен и лжив, как и ко всему остальному миру.

Герцог Девоншир наконец подал в отставку, чтобы предаться необъяснимому и незавидному удовольствию запереться в Чатсуорте со своей уродливой безумной герцогиней(49); это тем более удивительная жертва, что он скорее свел ее с ума, чем отказался от выгодной партии для своего сына. Она согласилась жить с ним там и даже провела несколько дней в городе, но не виделась ни с сыном, ни с леди Харрингтон. При отставке он попросил и получил английский баронский титул для лорда Бесборо, чей сын, лорд Данканнон, как вы знаете, женат на старшей дочери герцога. Полагаю, это стало большим разочарованием для моего дяди, который надеялся, что он попросит пэрство для него или Пигвиггина. Герцог Мальборо сменяет его на посту лорда-распорядителя. Прощайте!

(46) Генри Лоутер, третий виконт Лонсдейл первой креации. Он был вторым сыном Джона, первого виконта, и унаследовал титул после смерти своего старшего брата Ричарда в 1713 году. Он был лордом опочивальни, а в один из периодов своей жизни занимал пост хранителя малой печати. — Д.

(47) Мадам де Мирпуа, французский посол в Англии, которой ее отец, принц Краон, написал рекомендательное письмо для Горация Уолпола. — Д.

(48) Граф Рикур и несколько флорентийцев, его приспешников, вели себя крайне дерзко по отношению к семье мистера Манна, которая была весьма знатной, что сделало необходимым составить его родословную и отправить ее во Флоренцию.

(49) Кокс в своих «Мемуарах лорда Уолпола» (т. II, стр. 264) пишет, что герцог Девоншир ушел в отставку, так как был сыт по горло распрями в Кабинете министров и обескуражен ревнивым нравом Ньюкасла и унылым духом Пелхэма. Он добавляет: «Герцог был человеком здравого суждения и беспристрастной честности, и сэр Роберт Уолпол имел обыкновение заявлять, что по вопросу, требующему зрелого обсуждения, он предпочел бы его мнение мнению любого другого человека в королевстве». — Э.

32 Письмо 7 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 25 июня 1749 г.

Не обольщайтесь своим приближающимся юбилейным годом; его пышность и суета не сравнятся с теми зрелищами и триумфами, что у нас были и продолжаются сейчас. Я говорю как англичанин: здесь, вы знаете, мы представляем себе юбилей как время празднеств, а не благочестия, но наша суббота была сплошным турниром и ристалищем. Было, кажется, не менее восьми маскарадов, фейерверки и публичный акт в Оксфорде: завтра состоится инсталляция шести рыцарей Бани, а в августе — стольких же рыцарей Подвязки: в следующую субботу, воскресенье и понедельник пройдут банкеты(50) в Кембридже по случаю вступления герцога Ньюкасла в должность канцлера. Весь мир едет туда: он пригласил, созвал, настоятельно просил весь корпус знати и джентри со всех концов Англии. Его повара находятся там уже десять дней, перегоняя эссенции из каждого живого существа, истребляя и смешивая все виды, которые Ной и Моисей с таким трудом пытались сохранить и различить. Было бы забавно посмотреть на педантов и профессоров, ищущих этимологию странных блюд и прослеживающих более удивительные превращения, чем любые в «Метаморфозах». Как жалко будет истерзано горациево «unde et quo Catius» в неуклюжих цитатах! Я видел некоторых, кто будет очень неохотно участвовать в создании этого нелепого Мамамуши(51). Я очень хочу, чтобы они присвоили докторскую степень любимцу герцогини Ньюкасл — этот любимец в настоящее время ни любовник и ни аптекарь, а обычный поросенок, которого она привезла из Ганновера: я серьезен; и Гарри Вейн, новый лорд казначейства, все свое время, когда он не в Совете, занят тем, что открывает и закрывает перед ним дверь. Скажите, не выбрасываете ли вы мои письма в сердцах, полагая, что я выдумываю те нелепости, о которых рассказываю? Разве мы не были такими же безумными, когда вы были в Англии?

Король, который никогда не обедал вне своих дворцов, только что решил пообедать завтра в Клермонте — все повара в Кембридже; представьте себе это бедствие!

В прошлый четверг монарх, о котором я упоминал в предыдущем абзаце, раздал шесть вакантных лент; одну — маркграфу Ансбахскому, близкому родственнику покойной королевы; другие — герцогам Лидсу(52) и Бедфорду, лордам Албемарлу и Гренвиллю: последнее, как вы можете себе представить, вызывает некоторое беспокойство. Герцог Бедфорд всегда не хотел принимать ее, связав себя в дни своего патриотизма обещанием выплатить огромные суммы, если когда-либо сделает это. Король сказал ему однажды этой зимой, что не даст лент никому, кроме него и Ансбаха. Это отличие поразило его: он не мог отказаться от чести, но попытался уклониться от нее, как можно предположить, с помощью сомнения, которое он высказал относительно присяги, обязывающей рыцарей, всякий раз, когда они находятся в двух милях от Виндзора, приходить и приносить приношение. Король не стал отменять присягу, но дал общее освобождение от всех ее нарушений, прошлых, настоящих и будущих. Лорд Линкольн и лорд Харрингтон очень несчастны, что их нет в списке. Шестая лента наконец отдана принцу Георгу; министерство не могло добиться этого до получаса до начала церемонии; затем епископ Солсберийский был послан уведомить о милостивом намерении. Принц был в Кью, поэтому сообщение было передано самому принцу Георгу(53). Ребенок с большим здравым смыслом попросил епископа передать его почтение и благодарность и заверить короля, что он всегда будет повиноваться ему; но так как его отец не в городе, он не может дать другого ответа. Разве это не умно? Замысел не давать ни одной ленты детям принца наделал много шума; по этому поводу в печати был готов «Remembrancer»(54). Это «Craftsman» нынешнего века, и он обычно направлен против Герцога(55) и наполнен очень подробными случаями его произвола. Он окончательно погубил Хоули, его любимого генерала и палача, который должен был быть в штате.

Гаррик женился на знаменитой Виолетте, сначала в протестантской, а затем в римско-католической часовне. Глава этой истории немного неясна и неопределенна относительно согласия покровительствующей графини(56) и того, дает ли она ей приданое или нет.

Прощайте! Полагаю, я рассказываю вам странные рапсодии; но вы должны учесть, что наши глупости не только очень необычны, но и являются нашим делом и занятием; они входят в нашу политику, более того, я думаю, они и есть наша политика(57) — и я не знаю, что из них проще. Это описание поэзии Туллием: «haec studia juventutem alunt, senectutem oblectant; pernoctant nobiscum, peregrinantur, rusticantur»: так что если вы хотите, чтобы я писал вам, вы должны довольствоваться перечислением нелепостей. Я мог бы рассказать вам о том, как лорд Маунтфорд(58) устраивает крикетные матчи и экспрессом вызывает священников из разных концов Англии, чтобы играть матчи на Ричмонд-грин; о том, как он держит адъютантов, чтобы те скакали во все стороны делать за него ставки на скачках, и о двадцати других странностях; но я полагаю, вы устали: короче говоря, вы, кто знает меня, поймете все лучше всего, когда я скажу вам, что живу в такой обстановке безумия, что даже начинаю считать себя существом со здравым смыслом.

(50) Грей, рассказывая об инсталляции своему другу Уортону, говорит: «Все, пока это длилось, были очень веселы и очень заняты утром, и очень угрюмы и очень пьяны ночью. Я не делаю исключений, от канцлера до Блюкота. Ода Мейсона была единственным развлечением, которое имело хоть какую-то сносную элегантность, и, по моему собственному мнению, я считаю ее (с некоторыми небольшими оговорками) необычайно хорошей для такого случая». Сочинения, т. III, стр. 67. — Э.

(51) См. «Мещанин во дворянстве» Мольера; в которой нувориша убеждают, что Великий Сеньор сделал его мамамуши, рыцарем воображаемого ордена, и он проходит через церемонию шуточной инсталляции. — Э.

(52) Томас Осборн, четвертый герцог Лидс. — Д.

(53) Впоследствии Георг III. — Д.

(54) Еженедельная газета под редакцией Ральфа. Она была предпринята незадолго до восстания, чтобы служить целям Бабба Доддингтона; в дневнике которого Ральф часто упоминается с особым одобрением. — Э.

(55) Герцог Камберленд. — Д.

(56) Дороти, графиня Берлингтон. Виолетта была немецкой танцовщицей, сначала в Опере, а затем в театре; и была в такой милости в Берлингтон-хаусе, что билеты на ее бенефисы были спроектированы Кентом и выгравированы Вертью. [В «Gentleman's Magazine» указано, что эта леди принесла Гаррику состояние в десять тысяч фунтов.]

(57) Это часто случалось, когда герцог Ньюкасл и мистер Пелхэм были министрами; это было правдой, что в случае с Виолеттой, упомянутой выше, однажды вечером, когда она анонсировала три танца, а станцевала только два, лорд Бери и несколько молодых людей из высшего общества устроили бунт и хотели, чтобы ее выслали из Берлингтон-хауса. Поскольку опасались, что ее освистают при следующем появлении, а лорд Хартингтон, любимец мистера Пелхэма, был зятем леди Берлингтон, министерство было в большом волнении, чтобы обеспечить Виолетте хороший прием со стороны публики, и герцога даже просили приказать лорду Бери (одному из его лордов) не свистеть.

(58) Генри Бромли, первый лорд Монфор, получивший этот титул в 1741 году. Он умер в 1755 году. — Д.

35 Письмо 8 Джорджу Монтегю, эсквайру. Мистли, 5 июля 1749 г.

Дорогой Джордж, я только что получил ваше письмо, и оно делает меня очень несчастным. Вы сочтете меня грубияном за то, что я немедленно не сказал вам, как я был бы рад видеть вас и ваших сестер; но я надеюсь, что вы видели миссис Боскауэн, через которую я передал вам приглашение в Строберри-Хилл, когда мы вернемся из Роэля и Мистли. Признаю, мое сообщение имело несколько суровый вид; но так как вы искупили все свои преступления передо мной своим письмом, мне остается только сделать так, чтобы я был в таких же хороших отношениях с вами, как вы со мной. Действительно, я крайне невезуч, но льщу себя надеждой, что братья Монтегю не оставят своего доброго намерения, так как я не в силах принять его сейчас: они доставят мне бесконечное удовольствие своим визитом. Я остаюсь там до следующего понедельника; не будет ли слишком поздно увидеть вас перед вашей поездкой в Роэль? Вы все должны, по крайней мере, пообещать мне, что будете заняты у меня по моему возвращению. Если после этого случится хоть малейшее препятствие, я сделаю вывод, что мой брат переманил вас у меня; вы знаете, ревность — это черта моей семьи.

Мистер Ригби шлет вам тысячу комплиментов и желает, чтобы вы когда-нибудь сочли его Роэль достойным вашего внимания: вы не можете себе представить, как он его улучшил! Вы всегда слышали, как я расточал похвалы этому месту. Он разрушил все свои отцовские укрепления из стен и квадратных садов, открыл лужайки, расширил эркер, воздвиг портик, посадил рощи, осушил пруды и украсил себя цветущими кустарниками и оградами Кента. Вы можете себе представить, что я приложил к этому руку. С тех пор как я приехал сюда, я спроектировал колоннаду, чтобы соединить его особняк с флигелями, стал причиной гибели дерева, которое загораживало вид на мост, для которого я также нарисовал белые перила, и буду абсолютным путешествующим Юпитером у Бавкиды и Филимона; ибо я убедил его превратить коттедж в церковь, воздвигнув шпиль на его конце, как это сделал Тальбот. Кстати, я обедал в Винограднике(59). Я не смею доверять вам свои мысли, но я был немного разочарован. Завтра мы едем к руинам аббатства Сент-Осит; это резиденция Рочфордов, но я никогда не хотел ехать туда, пока они были там. Вы, вероятно, услышите от мистера Литтелтона (если он отдохнет в какой-нибудь паузе любви), что я собираюсь стать первым министром у Принца: короче говоря, я вызвал большие спекуляции и развлекся важными тайнами, которые были выведены из пустяка. Короче говоря, он видел мои «Aedes Walpolianae» у сэра Люка Шауба и прислал через него просьбу дать ему экземпляр. Я послал ему один, переплетенный прямо в коронационные мантии, и пошел в прошлое воскресенье поблагодарить его за честь. Там были все новые рыцари Подвязки. После того как принц прошептал что-то через каждый завиток парика лорда Гренвилля, он повернулся ко мне и сказал такую кучу вежливых вещей, что я не знал, что ответить; похвалил стиль и цитаты; сказал, что я вернул его к его Ливию; короче говоря, что было только две вещи, которые ему не понравились — одна, что я не дал ее ему по своей воле, а другая, что я оскорбил его друга Андреа дель Сарто; и что он настаивает, чтобы, когда я снова приеду в город, я пришел и посмотрел две очень прекрасные картины, которые он недавно купил у этого мастера. Это привело к очень долгому разговору о живописи, каждое слово которого, я полагаю, будет доложено при другом дворе как план оппозиции на зиму. Принца Георга там не было: когда он пошел получать ленту, Принц подвел его к двери кабинета, где герцог Дорсет встретил и проводил его. Эйско(60), или Ньюджент, или кто-то из гениев, научил его речи; ребенок начал ее, Принц крикнул: «Нет, нет!» Когда мальчик немного оправился от испуга, он начал снова; но те же грозные звуки повторились, и орация осталась мертворожденной.

Полагаю, скоро у меня будет более приятная история, чтобы рассказать вам; говорят, моя леди Энсон, не довольствуясь изобилием нелепостей, которые она произносит (кстати, одно из ее высказываний, и в высшей степени в стиле ухаживаний мистера Литтелтона, было, когда она села играть в браг в углу квадратного стола: леди Фицуолтер сказала, что сожалеет, что у нее нет места получше; «О! Мадам, — сказала моя леди Энсон, — я могу сидеть как соловей, прижавшись грудью к шипу»); короче говоря, что, не довольствуясь таким остроумием, она предлагает развлечь город в духе «Doctors' Commons». Она не смягчает свои разочарования: вот эпиграмма, которая была написана по этому поводу: —

«Пока Энсон читал моей леди о своем путешествии И перечислял свои опасности — слава Богу, она не беременна! Он дошел до места, где, как старый римлянин, Он стойко противостоял искушению женщины; Баронесса улыбнулась; когда он продолжил, он сказал: «Подумайте, какой ужас должен наполнить голову бедного любовника». «Увы! — сказала моя леди, — ему нечего было бояться, Если бы этот Сципион был так же безобиден, как вы, мой дорогой».

(59) Мистера Чута.

(60) Фрэнсис Эйско, декан Бристоля, наставник принца Георга. — Э.

36 Письмо 9 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 20 июля 1749 г.

Я вернулся в свой Строберри и нахожу его в такой красоте, что буду нетерпелив, пока не увижу вас и ваших сестер здесь. Они должны извинить меня, если я не женюсь ради их приема; ибо говорят, что Драксы обвинили еще пятнадцать девиц, и пока все жюри матрон не закончат свое расследование, не стоит делать свой выбор: я хотел сказать «бросить свой платок», но в настоящее время этот термин был бы немного двусмысленным.

Когда я приехал в город, я был чрезвычайно развлечен некоторыми экскурсиями, которые я совершил вне дороги в поисках древностей. В Лейер-Марни есть благородный старый остаток дворца лордов Марни с тремя очень хорошими гробницами в церкви, хорошо сохранившимися. В Мессинге я видел чрезвычайно прекрасное окно из расписного стекла в церкви; это обязанности, предписанные в Евангелии: посещение больных и заключенных и т. д. Я ошибся и назвал это семью смертными грехами. Там есть очень старая гробница сэра Роберта Мессинга, который построил церковь. Зал — это фрагмент старого дома, принадлежащего лорду Гримстону(61); леди Лакин, его мать, восьмидесяти шести лет, живет в нем со старым сыном и дочерью. Слуга, который показывал его, рассказал нам много истории о другом брате, который был там священником: эта история была полностью составлена из анекдотов о пьянстве доктора, который, как сказал нам человек, был гулякой. Там есть шотландское оружие, отобранное у мятежников в 15-м году, и много старых гербов на стекле, привезенных из Нью-Холла, который теперь принадлежит Олмиусу. Мистер Кониерс купил там окно(62) всего за сто фунтов, на котором изображены Генрих VIII и одна из его королев в полный рост: он установил его в Копт-холле, резиденции, которую он купил и которая принадлежала лорду Норту и Грею. Вы видите, я упорствую в своей геральдике. На днях священник из прихода Ригби обедал с нами; у него сложилось такое высокое мнение о моем мастерстве в генеалогии, как будто я мог прочитать первую главу Матфея наизусть. Ригби выпил за мое здоровье, и чтобы я мог стать гербовым королем: бедный человек ответил с большим рвением: «Желаю ему этого от всего сердца». Конечно, я рожден для повышения; я дал однажды старой женщине пенни, которая молилась, чтобы я дожил до того, чтобы стать лорд-мэром Лондона! Что больше всего порадовало меня в моих путешествиях, так это дом священника доктора Сейера в Уитеме, который с помощью Саудкота, чей старый отец-католик живет прямо рядом с ним, он превратил в одну из самых очаровательных вилл в Англии. Там есть милые луга, спускающиеся с холма и поднимающиеся снова на другой стороне самого красивого маленького извилистого ручья, который вы когда-либо видели. Вы совсем не удивили меня рассказом о жестокости смотрителя к вашей семье или его хозяина к служанке вдовы. Его дикий нрав растет с каждым днем. Джордж Боскауэн в беде из-за него из-за военного суда, членом которого он является; он был назначен по делу бедного молодого солдата, который, чтобы увидеть своих друзей, подделал отпуск всего на день. Они приказали дать ему двести ударов плетью; но Молкеюнской, который любит кровь, как пиявка, настаивал, что этого недостаточно — заставил их заседать три раза (хотя все придерживаются первого приговора) и клянется, что они будут сидеть шесть месяцев, пока не увеличат наказание. Прекрасную миссис Питт закидали толпой в Парке, и с трудом спасли некоторые джентльмены, только потому, что этот паша влюблен в нее. Вы слышали, я полагаю, о его другом романе с савойской девушкой. Он послал ее в Виндзор и предложил ей сто фунтов, от которых она отказалась, потому что он был еретиком; он отправил ее обратно пешком. Прилагается новый принт на эту тему, который, я думаю, имеет больше юмора, чем я почти когда-либо видел в чем-то подобном.

Не должен ли я выразить вам соболезнования по поводу смерти главы Кью(63)? Если вы не слышали его завещания, я расскажу вам. Установленное поместье в восемь тысяч в год должно быть разделено между двумя дочерьми, из которых три тысячи в год — это вдовья доля герцогини-вдовы, и к этому он добавил еще тысячу из неустановленного поместья, которое составляет девять тысяч. Он дает, вместе со своим благословением, четыре тысячи фунтов ренты в год герцогине Манчестерской в настоящее время, при условии, что она не будет ничего оспаривать со своей сестрой, которая должна получить все остальное, и реверсию всего после леди Кардиган и ее детей; но в случае, если она будет спорить, леди Хинчинбрук и ее дети находятся в очереди на наследование после Кардиганов, которые должны принять имя и ливрею Монтегю. Я не знаю, что мистер Хасси подумает о благословении, но говорят, что его герцогиня будет склонна прислушаться к нему; она всегда хотела быть в хороших отношениях с отцом, но ненавидела мать. Есть два кодицила, один в пользу его слуг, а другой — его собак, кошек и существ; что было немного излишним, ибо леди Кардиган имеет точно такой же поворот к спасению жизни всего живого. Когда он составлял кодицил, одна из его кошек прыгнула ему на колено; «Что, — говорит он, — ты тоже хочешь быть свидетелем? Ты не можешь, ибо ты заинтересованная сторона». Лорд Стаффорд собирается отправить свою бедную жену с одной служанкой и одной лошадью на ферму в Шропшире навсегда. Мирпуа приехали; но я их еще не видел. Тысячу комплиментов вашим сестрам.

(61) Сэр Сэмюэл Гримстон, баронет, оставил наследницу, которая вышла замуж за сэра Кейпела Лакина, баронета. Их сын изменил свою фамилию на Гримстон и был возведен в бароны и виконты.

(62) Это окно сейчас находится в церкви Святой Маргариты, Вестминстер.

(63) Джон, герцог Монтегю.

38 письмо 10 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 24 июля 1749 г.

Вы и доктор Кокки заставили меня устыдиться любезностями, которые вы оказали моей книге — надеюсь, она покраснела!

Вы видели известие о смерти герцога Монтегю(64) во всех газетах. Его утрата будет чрезвычайно ощутима! Он выплачивал не менее 2700 фунтов в год в виде частных пенсий, что должно быть известно, чтобы уравновесить огромную историю его должностей; которых он постоянно получал новые и извлекал из них максимум: он пристроил к большому гардеробу не менее тридцати номинальных портных и ткачей ковров. — Эта должность будет упразднена; другие его должности еще не розданы. Мой отец был высокого мнения о его понимании и в начале войны очень хотел убедить его стать генералиссимусом; но герцог очень сомневался в себе и, имея мало опыта службы, не согласился на это. Короче говоря, при некоторых слабостях он был очень милым человеком и одним из самых чувствующих, которых я когда-либо знал. Его состояние составляет 17 000 фунтов в год; герцогиня Манчестерская должна получить четыре из них; все остальное он отдал, после того как четыре тысячи в год герцогине-вдове отойдут, своей другой дочери, леди Кардиган. Лорд Вер Боклер(65) выбросил свою в список вакантных должностей: он ушел со своего поста лорда адмиралтейства после того, как Энсон был предпочтен ему в качестве вице-адмирала Англии; но что усилило отвращение, так это то, что лорд Вер отправился на вечеринку посетить доки с Сэндвичем и Энсоном после того, как это было сделано, и все же они никогда не упоминали об этом ему. Невозможно было общаться с ними на хороших условиях каждый день после этого. Вы видите, что наши полномочия и места находятся в очень изменчивом положении: у Принца будет готов каталог недовольных, чтобы заполнить весь гражданский список. Мой лорд-канцлер был напуган на днях видением такой революции; он видел, как лорд Бат целует руки, и чуть не выронил печати от агонии, не зная, зачем это — это было только из-за его поездки в Спа. Однако, поскольку это событие, которое канцлер никогда не считал невозможным, он ежедневно делает христианские приготовления к нему. Он только что выдал свою другую дочь за сына сэра Джона Хиткота(66); принца, мало уступающего Пигвиггину в облике; и порожденного в большей постели денег и алчности, чем сам Пигвиггин: говорят, ему уже обещано пэрство под титулом лорда Нормантона. Король согласился дать два графских титула, чтобы заменить великие семьи Сомерсет и Нортумберленд в их потомках; леди Бетти Смитсон должна получить последний титул после смерти герцога Сомерсета, а сэр Чарльз Уиндхэм — любое другое имя, которое он выберет. Вы знаете, лорд Гренвилль получил грант Нортумберленда для него, но он был остановлен. Эти двое немного зависли из-за того, что герцог Сомерсет хочет получить графство для своего зятя(67), а не для своей дочери(68).

Вы спрашиваете меня о принципах методистов: я пытался узнать их и прочитал одну из их книг. Видимая часть кажется не чем иным, как более строгой практикой, чем у нашей церкви, облаченной в старый разоблаченный жаргон мистического благочестия. Например, вы берете метафору; скажем, наши страсти — это сорняки; вы немедленно отбрасываете всякое описание страстей и принимаете все, что свойственно сорнякам: через пять минут истинный методист будет говорить с величайшим раскаянием о прополке — это ловит женщин из высшего общества и лавочников.

У меня теперь есть просьба к вам: миссис Жиберн очень хочет, чтобы ее сын приехал в Англию на короткое время. Семье осталось небольшое поместье, я думаю, от дяди; его присутствие абсолютно необходимо: однако бедная женщина так счастлива его положением у вас, что говорит о том, чтобы отказаться от всего, лишь бы не огорчать вас, забирая его в Англию. Ей не повезло потерять любимую дочь, которая только что удачно вышла замуж за лиссабонского купца: девушка была так раздираема привязанностями, что хотела не следовать за мужем в Португалию. Миссис Ленев, чтобы утешить бедную женщину, сказала ей, какое это было бы бедствие в любом случае: она была так поражена этим положением, что сказала: «Дорогая мадам, очень повезло, что она умерла!» — и с тех пор она никогда не плакала, кроме как от радости! Хотя невозможно не улыбнуться этим неловким ощущениям нерафинированной природы, я уверен, что ваша доброта согласится со мной в том, чтобы доставить бедному созданию это удовлетворение; и поэтому я прошу об этом. Прощайте!

(64) Джон, последний герцог Монтегю, был рыцарем Подвязки, великим магистром ордена Бани, магистром большого гардероба, полковником «Синих» и т. д. и т. д.

(65) Лорд Вер Боклер, брат герцога Сент-Олбанса, впоследствии созданный лордом Вером из Хэнворта.

(66) Сэр Джон Хиткот, баронет из Нормантон-парка в Ратлендшире. Он был сыном сэра Гилберта Хиткота, лорд-мэра Лондона, который приобрел огромное состояние и был создан баронетом в 1733 году. Сын сэра Джона, сэр Гилберт, третий баронет, женился первым браком на Маргарет, младшей дочери лорда-канцлера Хардвика. — Д.

(67) Сэр Хью Смитсон.

(68) Герцог Сомерсет в конечном итоге был создан графом Нортумберлендом с переходом титула к сэру Хью Смитсону и графом Эгремонтом с переходом титула к сэру Чарльзу Уиндему. — Д.

40 Письмо 11 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 17 августа 1749 г.

Я слышу только о ваших любезностях к Барретам(69): я не удивлен, что вы внимательны к тому, чтобы угодить; мое изумление возникает, когда я нахожу, что это хорошо распределено: вы всю жизнь делали Флоренцию приятной для всех, кто туда приезжал, и почти все они забыли это — или хуже. Но мистер и миссис Баррет отдают вам должное, и так как они очень разумны и приятны, я убежден, что вы всегда будете находить, что они знают, как ценить такую доброту, как ваша. Мистер Чут сегодня утром получил здесь письмо от мистера Баррета и ответит на него очень скоро. Мистер Монтегю тоже здесь и счастлив слышать, что он так здоров, и рекомендует передать вам несколько комплиментов.

Ваш брат упоминает, что вам помешала зубная боль написать мне: я ненавижу, когда вы испытываете хоть какую-то боль.

Вы всегда позволяете нам черпать из вас такой груз любезностей к любому, кого мы рекомендуем, что если бы я не хотел показать свое внимание и уважение, которое я питаю к графу Лоренци(70), то было бы жгучей неблагодарностью не отплатить вам. Я, соответственно, пытался быть очень любезным с Кавалером; я видел его однажды во Флоренции. Завтра я должен привезти его сюда к обеду из Патни, где у Мирпуа есть дом. Я дал мадам простое письмо ее отца, на которое она обратила не больше внимания, чем оно того заслуживало; но принц Бово(71) написал ей очень особенное письмо обо мне и сам собирается приехать зимой, чтобы нанести мне визит: это согрело их politesse. Я узнал бы госпожу посла где угодно по сходству с ее семьей. Он холодный и величественный, и здесь не очень ценится. Она очень разумна; но ни один из них не удовлетворяет меня в одном пункте; я хотел увидеть что-то, что было бы квинтэссенцией новейшего bon ton, что имело бы последний bel air и говорило бы свежайшим жаргоном. Эти люди почти никогда не жили в Париже, они разумны и мало забавляют глупостями. Они привезли его кузена, месье де Леви, у которого есть tantino того, что я хотел увидеть. Вы знаете, они очень гордятся своим еврейским именем и называют себя кузенами Девы Марии. У них в семье есть картина, где она заставляет сказать основателю дома: «Couvrez vous, Mon cousin». Он отвечает: «Non pas, ma très sainte cousine, je scai trop bien le respect que je vous dois»(72).

Нет ничего похожего на новости: Кенсингтонский дворец чуть не стал статьей на днях; он горел: у моей леди Ярмут лихорадка, и она вынуждена постоянно держать огонь в своей комнате от сырости. Когда моя леди Саффолк жила в тех покоях, пол давал постоянный урожай грибов. Хотя там так много пустующих комнат, король копит все, что может, и запер половину дворца после смерти королевы: так он делает и в Сент-Джеймсе, и я полагаю, он отдавал бы комнаты под проценты, если бы мог получить за них по шкафу в год! Кто-то сказал моей леди Ярмут, что они удивляются, как она может жить в этом нездоровом помещении, когда есть так много других комнат: она ответила: «Mais pas pour moy».

Столы из скальолы прибыли, и только один немного пострадал по краю: узор совершенно красивый. Это очень обязало бы меня, если бы вы могли заставить Монаха сделать еще пару для меня, и с немного большей поспешностью.

Не будьте так скромны насчет своей родословной: нет ни одной капли хорошей крови в королевстве, которую мы не пустили бы для вас: мистер Чут сейчас рисует ее; и вы можете рассчитывать на то, что получите ее с самыми удовлетворительными доказательствами, как только она будет закончена. Он приложил большие усилия и прозондировал половину генеалогий в Англии для вас.

Вы были крайне дезинформированы о том, что мой отец писал свою собственную историю: я часто настаивал на этом, но он ни разу не бросил ни одной мысли в ту сторону. Он не любил ни читать, ни писать; и, наконец, единственное время, когда у него был досуг, он был нездоров. Он имел обыкновение говорить: «что лишь немногие люди должны когда-либо быть министрами, ибо это позволяет им видеть слишком много порочности человечества». Ваша история, я полагаю, была привита на этой речи. Прощайте!

(69) Томас Барретт-Леннард, впоследствии лорд Дакр Южный, и его жена Анна, дочь лорда-главного судьи Пратта, впоследствии лорда Кэмдена.

(70) Французский министр во Флоренции.

(71) Брат мадам де Мирпуа, впоследствии маршал Франции. — Д.

(72) Говорят, что в той же семье была другая столь же абсурдная картина, на которой Ной изображен входящим в ковчег, неся под мышкой небольшой сундук, на котором было написано «Papiers de la maison de Levis». — Д.

42 Письмо 12 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 26 августа 1749 г.

Дорогой Джордж, я льщу себя надеждой, что вы полностью оправились от своего недомогания и что ваши сестры не будут смотреть косо на Строберри-Хилл. Мистер Чут и я вернулись из нашей экспедиции чудесно здоровыми, учитывая все наши бедствия. Если вы любите хорошие дороги, удобства, хорошие гостиницы, обилие форейторов и лошадей, будьте так добры никогда не ездить в Сассекс. Мы думали, что находимся в самой северной части Англии; вся страна имеет саксонский вид, а жители — дикари, как будто король Георг II был первым монархом Восточной Англии. Кареты там растут не больше, чем бальзам и специи; мы были вынуждены бросить наш почтовый экипаж, который не походил ни на что, кроме калаша Арлекина, который был то экипажем, то телегой пекаря. Мы путешествовали по альпийским горам, пропитанным облаками, и снова думали об Арлекине, когда он вел колесницу солнца сквозь утренние облака, и поэтому были рады услышать, как человек с «aqua vitae» кричит о порции. Наконец мы добрались до замка Арундел, который был явно построен для обороны в непроходимой местности. Сейчас это только груда руин с новым посредственным помещением, пристроенным для Норфолков, когда они живут там неделю или две. Их священник показал нам все. Там есть стены круглой башни, где гарнизон держался против Кромвеля; он установил батарею на вершине церкви и разбил их. Там есть мрачные ворота и подземелья, в одном из которых, я заключаю, держат старуху, которая во время последнего восстания предложила лорду Роберту Саттону(73) показать, где спрятано оружие в Уорксопе(74). Герцогиня комплиментами заставила его пообедать перед обыском, а тем временем женщину унесли, и прощай оружие. В церкви есть прекрасные памятники старых Фицаланов, графов Арундел. Мистер Чут, которого я сделал королем Строберри по оружию, имел отличный спорт à la chasse aux armes.

Мы очарованы великолепием парка в Петворте(75), который является Перси до мозга костей; но дом и сад не порадовали наш антикварный дух. Дом полностью перестроен в стиле Тюильри и обставлен точно как Хэмптон-Корт. Там есть одна комната, великолепно украшенная картинами в полный рост, с самой прекрасной резьбой Гиббинса, которую когда-либо видели мои глаза. Там есть птицы, абсолютно оперённые; и две античные вазы с барельефами, такими же совершенными и красивыми, как если бы они были вырезаны греческим мастером. Там есть благородный Клод Лоррен, очень любопытная картина высокомерной Анны Стэнхоуп, жены Протектора(76), хорошенькая, но не дающая представления о ее характере, и много старых портретов; но экономка была в Лондоне, и мы не узнали и половины. Часовня грандиозна и подобающа. В гостинице мы развлекались с хозяином, которого лорд Харви держал в кабинете, когда он ходил свататься к одной из леди Сеймур.

Нашим величайшим удовольствием было увидеть Коудри, который ремонтируется; лорд Монтегю(77) наконец будет жить в нем. Мы думали о старой Маргарет Кларенс, которая жила там; одно из ее обвинений было основано на быках, найденных там. Это был дворец ее двоюродного деда, маркиза Монтегю. Я был очарован фасадом, двором и фонтаном; но комната, называемая комнатой Гольбейна, за исключением любопытства, ужасно расписана и бесконечно уступает тем восхитительным историям Генриха VIII в личных покоях в Виндзоре. Я был очень доволен картиной в полный рост сэра Энтони Брауна в том самом наряде, в котором он женился на Анне Клевской по доверенности. Он в синем и белом, только его правая нога полностью белая, которая, безусловно, была облачена для акта входа в постель к ней; но когда король пришел жениться на ней, он только сунул ногу в постель, чтобы вышвырнуть ее из нее.

Я поставил свой посох и закончил свои паломничества в этом году. Сассекс — большой охладитель любопытства. Прощайте! Мои комплименты вашим сестрам.

(73) Лорд Роберт Саттон, третий сын герцога Ратленда.

(74) Резиденция герцога Норфолка в Ноттингемшире.

(75) Резиденция сэра Чарльза Уиндема, который унаследовал титул графа Эгремонта после смерти своего дяди Алджернона, герцога Сомерсета.

(76) Вторая жена Эдварда, герцога Сомерсета, Протектора в правление его племянника Эдварда VI. — Э.

(77) Энтони, шестой виконт Монтегю, потомок Энтони Брауна, созданного виконтом Монтегю в 1554 году, будучи потомком Джона Невилла, маркиза Монтегю.

43 Письмо 13 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 12 сентября 1749 г.

У меня есть два ваших письма, на которые нужно ответить, от 15 и 26 августа, и, насколько я вижу перед собой, у меня много бумаги, которую я не знаю, как заполнить. Город пуст; в Кенсингтоне едва ли наберется компания, чтобы заплатить за освещение свечей. Герцог неделю был с герцогом Бедфордом в Уоберне; принцесса Эмили остается, говоря любезности; например, во второй раз, когда она увидела мадам де Мирпуа, она воскликнула: «Ah! Madame, vous n'avez pas tant de rouge aujourd'hui: la première fois que vous êtes venue ici, vous aviez une quantité horrible». Это сама Мирпуа повторила мне; вы можете представить ее изумление — я имею в виду, насколько ваш долг позволит вам. Она мне очень нравится; у нее много спокойного здравого смысла. Они очень стараются быть англичанами и без меры набрасываются на платья, и воображают, что следуют моде. Затем она так много слышала об этом гнусном обычае давать деньги слугам других людей, что нет никакой возможности убедить ее, что женщины из высшего общества никогда не дают; она раздает обеими руками. Кавалер Лоренци обедал со мной здесь: я дал ему оленину, и, так как он был полон решимости полюбить ее, он протестовал, что она «так же хороша, как говядина». Вы будете в восторге от того, что случилось с ним: он нетерпеливо хотел передать комплименты своего брата мистеру Чуту, и, услышав, как кто-то в Кенсингтоне зовет мистера Шутца, он легко перепутал звук и подошел к нему, и спросил его, не был ли он во Флоренции! Шутц с величайшей ганноверской серьезностью ответил: «Oui, oui, J'ai été à Florence, oui, oui: — mais où est-il, ce Florence?»

Рикуры(78) прибыли и привезли с собой рослого парня вашего графа; неужели это тот мальчик, которого моя леди О. имела обыкновение воспитывать вручную? Он для нее теперь лакомый кусочек. Женщина красива, но неуклюжа до крайности, и настолько же слишком мужественна, насколько ее любовник Райс слишком мало мужественен. Сэр Чарльз Уильямс тоже прибыл и рассказывает мне, как много он слышал похвал в ваш адрес в Германии. Виллеттс здесь, но я не имел с ним никаких дел. Я думаю, я говорю сегодня только об иностранных министрах, как будто я только что высадился с Рейхстага в Регенсбурге. Но я закончу эту главу, и, думаю, все остальные, ибо вы говорите такие экстравагантные вещи о моих письмах, которые являются не чем иным, как сплетничающими газетами, что я не могу этого вынести. Затем вы погубили себя со мной, ибо вы сравниваете их с письмами мадам де Севинье; абсолютная измена! Знаете ли, в мире едва ли есть книга, которую я люблю так сильно, как ее письма?

Как бесконечно гуманны вы к Жиберну! Развлечь ли вас правдой этой истории, которую я обнаружил? Женщина, его мать, настаивала на его приезде по очень личной причине — только чтобы сделать его одним из самых значительных людей в этой стране! — и какими чудесными средствами, как вы думаете, это великое дело должно быть осуществлено? Только красотой его лица! Насколько я помню, он был так же мало похож на Адониса, как это возможно: вы должны хранить это в строжайшем секрете; но полагайтесь на правду этого — я имею в виду, что у его матери действительно есть эта идея. Она показала его портрет — ну, герцогине Кливленд, герцогине Портсмут, мадам Помпадур; короче говоря, одной из них, я не знаю какой, я знаю только, что это была не леди Саффолк, бывшая любовница короля. «Mon Dieu! Madame, est-il vrai que votre fils est si joli que ce portrait? il faut que je le garde; je veux absolument l'avoir». Женщина протестовала, что никто никогда не был так красив, как ее парень, и что гадкий портрет не отдавал ему и половины справедливости. Короче говоря, она льстит себя надеждой, что графиня(79) воздаст ему полную справедливость. Я не считаю невозможным, что из милосердия она может сделать его камергером. Я не знаю, действительно, как вопрос красоты может ответить; но если вы потеряете своего Жиберна, хорошо иметь друга при дворе.

Лорд Грэнби собирается жениться на старшей из леди Сеймур; у нее более ста тридцати тысяч фунтов. Герцог Ратленд не возьмет ничего из этого, но дает в настоящее время шесть тысяч в год.

Чтобы я мог сдержать свое обещание самому себе ничего не рассказывать вам, я пожелаю вам спокойной ночи; но я действительно не знаю больше ничего. Не шепчите мой анекдот даже Жиберну, если он еще не уехал; ни Барретам. Желаю вам веселых, веселых ванн Пизы, как говорят мальчишки-факельщики в Воксхолле. Прощайте!

(78) Граф Рикур, брат министра во Флоренции и посланник от Императора; его жена была пьемонткой.

(79) Леди Ярмут.

45 Письмо 14 Джону Чуту, эсквайру. Строберри-Хилл, 22 сентября 1749 г.

Мой дорогой сэр, я ожидаю, что сэр Чарльз Уильямс будет чрезмерно ругать меня. Он написал мне письмо, в котором просил, чтобы я послал вам весточку с последней почтой, что он ожидает встретить вас здесь к Михайлову дню, согласно вашему обещанию. Я, к несчастью, был в Лондоне; письмо было направлено сюда от лорда Илчестера, где он находится; и поэтому я не получил его до сегодняшнего утра. Я надеюсь, однако, что этого будет достаточно, чтобы напомнить вам о вашей встрече; но пока я так боюсь гнева сэра Чарльза, я, кажется, забываю о том удовольствии, которое я получу, увидев вас сам; я надеюсь, вы знаете это: но он все еще более настойчив, так как пробудет в Англии так мало времени. Прощайте!

45 Письмо 15 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 28 сентября 1749 г.

Я весьма обязан вам, дорогой сэр, и разделяю ваше мнение относительно портрета принца Эдуарда: он не может быть подлинным и оригинальным, а следовательно, не стоит того, чтобы его копировать. Лорд Чолмондели, безусловно, оригинал; но кто те мудрецы, что строятся для него? Сэр Филип Харви, кажется, единственный человек, который может извлечь выгоду из этой новой расточительности. Я только что видел собрание надгробий, подобных тем, что вы описываете — дом Расселов, облаченный в алебастр и расписанный красками. Всего там семь памятников; один из них, огромный, из мрамора, украшенный херувимами и серафимами, покрытый барельефами и титулами, воздвигнут в честь первого герцога Бедфорда и его герцогини(80). Все они находятся в часовне церкви в Чейнисе, родовой усыпальнице первых графов. От самого дома остались лишь жалкие фрагменты, теперь это ферма, выстроенная вокруг трех сторон двора. Он разрушается, местами без крыши, но в половине окон сохранились прекрасные гербы на расписном стекле. Поскольку они пребывают в полном запустении, я намерен предпринять попытку и выпросить их у герцога Бедфорда. Они были бы великолепны для замка Строберри. Говорил ли я вам, что нашел в Второзаконии текст, оправдывающий мои будущие зубчатые стены? «Если будешь строить новый дом, то сделай перила у кровли твоей, чтобы не навести крови на дом твой, когда кто-нибудь упадет с нее».

Я осмотрел Чейнис во время визита к Генри Конвею в Латимерс. Этот дом, который они наняли, большой, плохой и старый, но старый не в том смысле; он прекрасно расположен на холме в буковой роще, с рекой внизу и грядой холмов и лесов на противоположной стороне, принадлежащих герцогу Бедфорду. Им он нравится; вид же навевает меланхолию. В церкви в Чейнисе мистер Конвей надел старый шлем, который мы там нашли: вы не можете себе представить, как он ему подошел, как антично и статно он выглядел; вы приняли бы его за Ринальдо. Теперь, когда я так глубоко погрузил вас в геральдику и генеалогию, я попрошу вас заглянуть в церковь в Стоуке; я знаю, что это не обременительная просьба — заехать туда; мне нужно описание надгробия первого графа Хантингдона, моего предка, который там покоится. Я спрашивал Грея, но он мало что смог мне рассказать. Вы знаете, как Грей был не в духе из-за того, что мы развлекаемся родословными, что, по крайней мере, не менее разумно, чем всерьез разглагольствовать против этого занятия. Полагаю, ни мистер Чьют, ни я никогда не испытывали ни малейшего тщеславия от наших открытий и никогда не ставили их выше чего-либо, кроме игры в браг или вист. Что ж, Грей принялся за вычисления и обнаружил, что в составе каждого человека за двадцать поколений должно смениться миллион предков.

Я копаю и сажаю до темноты; все мои работы возобновлены и продолжаются. Когда вы приедете помочь? Вы знаете, что дали мне твердое обещание, и теперь я буду ждать вас каждый день. Мои комплименты вашим сестрам.

(80) Анна, дочь Роберта Карра, графа Сомерсета.

46 Письмо 16 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 27 октября 1749 г.

Вы никогда еще не оказывались в столь удобном для себя положении: я уже дней десять собираюсь оправдываться перед вами за то, что не пишу; и пока я их придумывал, прибыло ваше любезное письмо от 10 октября. Я так рад обнаружить, что виноваты вы, а не я. Ну что ж, я сама доброта, я прощаю вас; я могу закрыть глаза на такие маленькие оплошности.

Мистер Чьют неутомим в услужении вам, но Анстис(81) доставляет много хлопот; он создает столько трудностей при подписании свидетельства об умерших людях, как будто они претендуют на наследство. Мне жаль, что вы так стеснены, ибо бедняга мистер Чьют отвлечен от этого дела: его вызвали отсюда неделю назад к его адскому брату, где внезапно скончалась некая миссис Милдмей, о которой вы, должно быть, слышали от него: это может обернуться большой бедой для нашего друга.

Ваш друг, мистер Доддингтон, не совсем придерживался буквы декларации, которую он вам прислал: он первый министр в Карлтон-хаусе и должен возглавить оппозицию; но беда в том, что никто не хочет идти за ним. Весь этот двор в смятении из-за этого события: все остальные смеются.

Я рад, что Барреты вам нравятся, и что я угодил графу Лоренци. Должен рассказать вам одну остроту шевалье, которую вы узнаете как флорентийскую; можно подумать, что он видел света не больше, чем его брат(82). Он навещал леди Ярмут вместе с Мирепуа: он отвел человека в сторону к окну и прошептал ему: «Dites moi un peu en ami, je vous en prie; qu'est ce que c'est que Miledi Yarmouth». — «Eh! bien, vous ne savez pas?» — «Non, ma foi: nous savons ce que c'est que Miledi Middlesex».

Жиберн прибыл. Я сообщаю это не в связи с предыдущим абзацем: он хотел приехать сюда, но я отложил его визит до тех пор, пока не буду в городе.

Я объявляю вам о старой нелепой графине — не Орфорд, а Помфрет. Бистино будет чем заняться: там леди Джулиана(83), которая очень похожа на леди Гранвиль, но не так хороша собой; и маленький ребенок леди Гранвиль. Они сейчас во Франции; не сомневаюсь, что они у вас появятся. Буду жалеть вас под вторым изданием ее глупостей. Прощайте! Прошу, простите меня за то, что пишу вам такое короткое письмо.

(81) Гербовый король Подвязки. (Именно ему лорд Честерфилд сказал: «Вы, глупый человек, вы не знаете своего собственного глупого дела». — Д.)

(82) Который никогда не выезжал из Тосканы.

(83) В 1751 году вышла замуж за Томаса Пенна, эсквайра из Сток-Поджиса. См. выше, стр. 13, письмо 1. — Э.

47 Письмо 17 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 17 ноября 1749 г.

Наконец-то я увидел le beau Жиберна: я был чрезвычайно рад видеть его, после того как закончил созерцать его особу, которая, безусловно, никогда не была предназначена для того, чтобы фигурировать в романе. Я никогда не видел существа более благодарного! Невозможно не проникнуться той привязанностью, которую он питает к вам. Он говорит о возвращении; и, право, я бы посоветовал это сделать ради него самого: он совершенно испорчен для жизни в Англии и совсем забыл, какие вестготы его соотечественники. Но я должен оставить его, чтобы поблагодарить вас за прелестную инталию, которую вы украли для меня с его помощью: ею восхищаются так, как она того заслуживает; но для меня она обладает дополнительным достоинством, так как пришла от вас. Жиберн говорит, что вы испугаетесь печальной истории(84), которую прочтете обо мне в газетах; но, умоляю, не пугайтесь: опасность, какой бы великой она ни была, миновала раньше, чем я успел о ней подумать; и ущерб не заслуживает упоминания. Рассказ настолько близок к истине, что мне нет нужды повторять его; и, право, частые повторения были гораздо хуже самого ограбления. Наконец-то я получил облегчение благодаря беспорядкам(85) в новом французском театре и судебному процессу лорда Кока(86). Первое открывалось дважды; второе — сегодня. Молодые люди из высшего общества, поддерживающие французских актеров, пока торжествуют: пожилые дамы, покровительствующие леди Мэри Кок, рискуют с печалью свести свои седые бороды в могилу. Это будет новая эра (или, как называет ее мой лорд Балтимор, новая площадь) в английской истории — когда чернь и шотландцы будут выбиты из двух пунктов, которые они пытались сделать национальными. Осмелюсь сказать, шевалье Лоренци напишет во Флоренцию пространные отчеты об этих и всех наших английских феноменах. Думаю, если возможно, мы все больше и больше звереем: единственная разница в том, что, хотя повсюду анархия, партийности, кажется, меньше, чем когда-либо. Страсти кипят, но не хватает какого-нибудь выдающегося врача, чтобы довести их до кульминации.

Парламент собрался вчера: у нас была оппозиция, но не было голосования по адресу.

Теперь, когда Барреты покинули вас, мистер Чьют и я рискнем немного открыться вам; то есть, чтобы утешить вас в потере ваших друзей — мы будем их ругать — этого достаточно по меркам света. Мистер Чьют не был знаком с мистером Барретом до самого его отъезда: я же, знавший его всю жизнь, должен сказать вам, что все эти нервы воображаемы, и что до тех пор, пока в мире существуют болезни, у него будет одна или две постоянно в списке. Я не знаю ее; я никогда не слышал много о ее уме, но я предпочел бы принять ваше мнение; или, по крайней мере, если я не настолько любезен, я поверю, что вы были полны решимости полюбить их ради мистера Чьюта. Я не стал бы говорить с вами так прямо (разве я не был очень суров?), если бы не был уверен, что ваша доброта не ослабит никаких дружеских услуг по отношению к ним. Вы будете ругать меня на чем свет стоит; но вы знаете, что я всегда говорю вам, когда доброта вашего сердца заставляет вас занимать немного у других, чтобы одолжить их головам. Доброй ночи!

(84) Мистер Уолпол был ограблен неделей ранее в Гайд-парке и едва избежал смерти из-за случайного выстрела из пистолета разбойника, который оглушил его и содрал кожу со скулы.

(85) Чернь была полна решимости не терпеть французских актеров; и участие лорда Трентема в их защите широко использовалось против него на предстоящих выборах в Вестминстере, где он должен был быть переизбран после назначения лордом адмиралтейства.

(86) Леди Мэри Кок принесла присягу о сохранении мира против своего мужа.

48 письмо 18 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 10 января 1750 г.

Я совершенно не знаю, что вам сказать за то, что не писал вам с середины ноября: я знаю лишь, что ничего не произошло, а потому я упустил возможность сообщить вам ни о чем. В промежутке я получил от вас два письма, одно от 28 ноября и одно без даты, в котором вы чрезвычайно любезны по поводу моего ограбления, о чем я в своем последнем письме уверял вас, что никаких последствий не было: благодарю вас тысячу раз за то, что так переживали за меня. Жиберн снова был у меня сегодня, как и его мать две недели назад: она заговорила меня до смерти, и трижды, рассказав всю свою историю, она говорила: «Ну что ж, сэр, в общем и целом», — и начинала все сначала. В общем и целом, я думаю, она хочет удержать сына в Англии (и он хочет, чтобы его удержали, хотя, на мой взгляд, он совершенно не приспособлен для жизни в Англии — он слишком отполирован!). Что касается торговли, она говорит, что его бросает в холодный пот, если она упоминает о ней; и поэтому они предлагают, благодаря знакомствам, которые, по его словам, у его матери среди знати, получить ему то «ничто», называемое «чем-то». Я заверил их, что вы слишком дорожите дружбой с ним, чтобы желать его возвращения, если это повредит его интересам — разве я не прав? Он кажется добрым созданием; слишком добрым, чтобы пробиться здесь.

Прошу вас, не забудьте прислать мне каждую мелочь, которая составит второй том леди Помфрет. Мы видим постоянные статьи о продаже мебели на виллах Великого герцога: есть ли в этом хоть доля правды? Вы бы снова узнали меня, если бы увидели, как я играю в фараон по одну сторону от мадам де Мирепуа, как я обычно делал рядом с ее матерью: она мне чрезвычайно нравится, хотя она не любит ничего, кроме азартных игр. Его удовольствие — танцы: не завидуете ли вы кому-нибудь, у кого хватает духа быть настолько простым, чтобы нравиться себе в менуэте после пятидесяти? Не говорите его брату, но шевалье Лоренци — объект развлечения семьи. При всей итальянской жажде английских знаний он извергает столько нелепостей, как будто у него есть страсть и к Ирландии. Он видел некоторые флорентийские слепки у лорда Линкольна; он показал их госпоже послу с большим восторгом и заверил ее, что у Великого герцога есть оригиналы и что с них никогда не делалось никаких копий. На днях он сказал ей, что видел сапфир размером с ее бриллиантовое кольцо и стоящий дороже: она ответила, что этого не может быть. «О! — сказал он, — я имею в виду, если предположить, что ваш бриллиант был сапфиром».

Я хочу узнать мнение доктора Кокки и ваше о двух новых французских книгах, если вы их видели. Одна — «О духе законов» Монтескье; я считаю ее лучшей книгой, когда-либо написанной — по крайней мере, я никогда не узнавал и половины того из всего, что читал. В ней столько же остроумия, сколько и полезных знаний. Говорят, он повредил ею свою репутацию во Франции, что я могу понять, ибо почти в интересах каждого, кто может ее понять, очернить ее. Другая, гораздо более слабая, но занимательная — «Хронологическое сокращение истории Франции» Эно. Она очень забавна, хотя и полна галлицизмов; и, будучи сокращением, часто настолько подробна, что сообщает вам, когда Кенз-Вен впервые надели геральдические лилии на свои плечи: но есть несколько мелких обстоятельств, которые дают представление о нравах старого времени, подобно трактату доктора Кокки о старых нормах расходов.

В Парламенте не было ничего особенного — весь наш разговор вращался вокруг выборов в Вестминстере, на которых после огромной борьбы большинство получил лорд Трентем. Затем начался подсчет голосов: после недели препирательств о праве голоса верховный бейлиф объявил, что он будет считать правом. Сейчас они приступают к дисквалификации голосов на этом основании; но поскольку его решение никак не могло удовлетворить обе стороны, боюсь, в конце концов это дойдет до нас.

Лорд Пембрук(87) скончался прошлой ночью: утром он был в Комитете по мосту(88), где, по обыкновению, впал в яростный гнев; как сказал ему лорд Честерфилд, с тех пор как опора просела, он постоянно проклинает и топит (damning and sinking). Лодочники говорят сегодня, что теперь великая опора (peer/pier) совсем исчезла. Чарльз Стэнхоуп отвез его домой в своей карете; он просил кучера ехать потише, ибо не мог избежать этих вспышек гнева; а впоследствии, между стыдом и астмой, он всегда чувствовал кинжалы и, конечно, однажды должен был умереть в одном из таких припадков. Арундел(89), его большой друг и родственник, пришел к нему вскоре после: он повторил разговор и сказал, что не знает, не умрет ли он к ночи. «Боже благослови вас! Если я вас больше не увижу, примите это как мое последнее прощание!» Он умер в своем кресле в семь часов. Он, безусловно, является общественной потерей; ибо он был общественно активен и непоколебимо честен, хотя предрассудки и страсти были настолько доминирующими в нем, что честность не имела шансов, когда он был настроен на какой-то пункт, который был признан им за правильный. В своем судебном процессе с леди Портленд он был грубо непристоен, хотя и с женщиной; и настолько богохульствовал в теннисе, что нынешний примас Ирландии(90) был вынужден прекратить играть с ним. В прошлом году он был близок к тому, чтобы уничтожить почтовые кареты, из-за ссоры с почтмейстером в Хаунслоу, у которого, как он сказал епископу Чичестерскому, было сто дьяволов и иезуитов в животе. Короче говоря, он был одним из тех удачливых английских безумцев, которые заставляют людей говорить, что какую бы экстравагантность они ни совершили: «О, это его манера». Он начал свою жизнь с бокса, а закончил тем, что жил на овощах, в систему чего немного примешивалась скупость. В начале нынешней войны он очень благородно хотел уйти в отставку со своего полка, хотя король настаивал, чтобы он сохранил его, потому что его грыжа мешала ему служить за границей. Мой отец, с которым он всегда был в хороших отношениях, в любое время дал бы ему синюю ленту; но он гордился тем, что она была предложена ему без просьбы. Правда была в том, что он не хотел тратиться на церемонию посвящения. Его великим мастерством была архитектура: мост в Уилтоне красивее, чем что-либо у лорда Берлингтона или Кента. Он оставил единственного сына, прекрасного мальчика лет шестнадцати(91). На прошлой неделе скончался и лорд Кроуфорд(92), как предполагается, от принятия большого количества лауданума, из-за нетерпения от плохого состояния своих дел и от семнадцатого вскрытия раны, которую он получил в Венгрии, в битве с турками. Должен рассказать вам историю, кстати, о двух благородных примерах верности и щедрости. Его слуга, француз-папист, увидел, как он упал; следил и отнес его в канаву. Лорд Кроуфорд сказал ему, что турки наверняка найдут их, и что, поскольку он сам не может жить, нет смысла рисковать жизнью и ему, и настаивал на том, чтобы человек спасся. После долгого спора слуга удалился, нашел священника, исповедался, вернулся и сказал своему лорду, что теперь готов умереть и никогда не покинет его. Враг не вернулся, и оба были спасены. После смерти лорда Кроуфорда эта история была рассказана старому Чарльзу Стэнхоупу, брату лорда Харрингтона, о котором я упоминал только что: он послал за парнем, сказал ему, что не может взять его к себе, но, поскольку из дел его лорда он заключил, что тот не смог обеспечить его, он даст ему пятьдесят фунтов, и дал.

Чтобы компенсировать свое долгое молчание и компенсировать длинное письмо, я приплету к этому еще одну старую историю, которую только что услышал. Генерал Уэйд был в дешевом игорном доме и имел очень красивую табакерку, которую внезапно потерял. Все отрицали, что брали ее: он настоял на обыске компании. Он сделал это: остался только один человек, который стоял позади него, но отказался подвергнуться обыску, если генерал не пойдет в другую комнату один на один с ним: там человек сказал ему, что он родился джентльменом, был разорен и жил на те небольшие ставки, которые мог собрать там, и на объедки, которые иногда давали ему официанты. «В этот момент у меня в кармане половина курицы; я боялся разоблачения; вот она! Теперь, сэр, вы можете обыскать меня». Уэйд был настолько поражен, что дал человеку сто фунтов; и немедленно гений щедрости, чья сфера деятельности почти синекура, был очень рад возможности заставить его найти свою собственную табакерку, или другую, очень похожую, снова в своем собственном кармане.

Лорд Марчмонт должен сменить лорда Кроуфорда в качестве одного из шестнадцати: Палата лордов настолько неактивна, что министерство наконец решилось впустить его туда. Его брат Хьюм Кэмпбелл, который находился в состоянии нейтралитета, начинает снова посещать Палату.

Ясно, что я не денежный человек; так как я забыл, пока не дошел до последнего абзаца, в каком брожении находятся менялы! Мистер Пелхэм, который полностью бросился в руки сэра Джона Барнарда(93), только что потерпел неудачу в схеме по снижению процентов из-за интриг трех великих компаний и других ростовщиков. Все они ненавидят Барнарда, который к честности и способностям присоединяет самую невыносимую гордость. К следующему письму, полагаю, вы обнаружите, что мистер Пелхэм стал бояться кого-то другого, какого-нибудь директора, и управляется им. Прощайте! — Уверен, теперь я не в долгу!

P.S. Мой дорогой сэр, я должен побеспокоить вас поручением, которое не знаю, сможете ли вы выполнить. Я собираюсь построить маленький готический замок в Строберри-Хилл. Если вы сможете подобрать мне какие-нибудь фрагменты старого расписного стекла, гербы или что-нибудь еще, я буду чрезвычайно обязан вам. Не могу сказать, что помню такие вещи в Италии; но из старых шато, я полагаю, можно было бы достать их дешево, если они есть.

(87) Генри Герберт, граф Пембрук и камергер. О характеристике Уолпола см. выше. — Э.

(88) Комитет, под чьим руководством был построен Вестминстерский мост. — Д.

(89) Ричард Арундел, казначей палат: его мать, вдовствующая леди Арундел, была второй женой Томаса, графа Пембрука, отца графа Генри.

(90) Д-р Джордж Стоун.

(91) Генри, десятый граф Пембрук и седьмой граф Монтгомери. Он умер в 1794 году. — Д.

(92) Джон Линдси, граф Кроуфорд, первый граф Шотландии. Его жизнь, в которой, правда, было мало примечательного, была опубликована впоследствии в большом кварто.

(93) Выдающийся гражданин и долгое время член Парламента от лондонского Сити. В конце концов он осуществил свой план по снижению процентов по Национальному долгу. — Д.

52 Письмо 19 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 31 января 1750 г.

Вы услышите мало новостей из Англии, кроме как об ограблениях(94); множество расформированных солдат и матросов вышли на дорогу, или, скорее, на улицу: люди почти боятся выходить после наступления темноты. Леди Албемарл(95) была ограблена на днях на Грейт-Рассел-стрит девятью мужчинами: король на следующий день подарил ей золотые часы с цепочкой. Она говорит: «манера была всем» — и действительно так оно и было, ибо я никогда не видел более мишурного подарка; особенно учитывая, какая она большая любимица и подруга леди Ярмут. Монарх никогда не бывает менее щедр, чем когда хочет быть таковым: единственный подарок, который он когда-либо сделал моему отцу, был большой бриллиант, треснувший насквозь. Пару раз в свои молодые и галантные дни он доставал горсть искалеченных топазов и аметистов и отдавал их на розыгрыш фрейлинам. Я сказал леди Ярмут, что для меня было большой потерей, что нет королевы, ибо тогда, полагаю, у меня тоже были бы часы, когда меня ограбили.

У нас не было ничего примечательного в Парламенте, кроме своего рода сецессии на днях по поводу закона о мятеже, когда лорд Эгмонт и оппозиция вышли из Палаты, потому что министерство хотело перейти к отчету, когда им это не нравилось. Это мера двора принца — выжидать и позволить министерству разрушить друг друга, что они и спешат сделать. Два секретаря(96) находятся на грани объявления войны: повод, вероятно, будет дан законопроектом о платной дороге, оспариваемым между графствами Бедфорд и Нортгемптон; и это становится почти таким же яростным спором, как знаменитый спор между Эйлсбери и Букингемом. Вестминстерские выборы все еще висят в подсчете голосов: герцог Бедфорд оплатил выборы(97), которые, как он признает, стоили семь тысяч фунтов; а лорд Гоуэр оплачивает подсчет, который будет стоить не меньше. У этого суетливого маленького герцога только что была еще одна неудача в Корнуолле, где он атаковал семейный избирательный округ Моррисов. Герцог(97) поддерживает Бедфорда; а лорд Сэндвич поддерживается обоими. Он ходит раз или два в неделю охотиться с герцогом; и поскольку последний переключился на азартные игры, Сэндвич, чтобы сделать свой двор и состояние, носит в кармане стаканчик и кости; и так они бросают жребий, всякий раз, когда гончие сбиваются со следа, «на каждом зеленом холме и под каждым зеленым деревом».

Но у нас есть одна шокирующая новость, ужасный отчет об урагане в Ост-Индии: вы увидите подробности в газетах; но мы считаем, что еще не знаем худшего. Бедняга адмирал Боскауэн(99) был крайне неудачлив на протяжении всей своей экспедиции; и что увеличивает ужас, так это то, что меня заверил очень умный человек, что лорд Энсон спланировал это дело специально, чтобы погубить Боскауэна, который, когда они встретились после победы у мыса Финистерре, громко жаловался на поведение Энсона. Чтобы заставить его замолчать и навредить ему, Энсон отправил его в Пондишери на основе скудных сведений и невероятных видов.

Судебный процесс лорда Кока все еще в подвешенном состоянии; он был при смерти; она должна была умереть, но чудесно поправилась, когда он взял инициативу в свои руки. Мистер Чьют чрезмерно развлек меня откровением, которое шевалье Лоренци сделал ему на днях — я рассказывал вам стиль его острот! Он сказал, что обязательно вернется в Англию снова, и что всякий раз, когда он это сделает, он высадится в Бристоле, потому что ванны — лучшие места для знакомств, как будто мистер Чьют, прожив семь лет в Италии и вращаясь в лучшем обществе, должен вернуться туда и высадиться в Ливорно, чтобы завести итальянские знакомства в Пизе!

Среди ограблений я мог бы рассказать вам о том, как старшая мисс Пелхэм оставила пару бриллиантовых серег, которые она одолжила на день рождения, в наемном кресле; она положила их под сиденье из страха быть атакованной и забыла их. Носильщики их присвоили. На следующее утро, когда их хватились, девица начала плакать: леди Кэтрин(100) испугалась, как бы ее инфанта не расстроилась до болезни, и созвала жюри матрон, чтобы посоветоваться, дать ли ей настойку валерианы или лавандовые капли? Миссис Селвин(101), которая была в списке, стала очень раздражительной и сказала: «Фу! Дайте ей бриллиантовые капли». Таковы нынешние анекдоты двора Англии! Прощайте!

(94) Накануне, вследствие большого числа высокопоставленных лиц, недавно ограбленных на улицах, в «Лондон Газетт» появилось прокламация, предлагающая награду в сто фунтов за поимку любого грабителя. — Э.

(95) Леди Анна Ленокс, сестра герцога Ричмонда, жена Уильяма Энн Кеппеля, графа Албемарла, посла в Париже и дамы опочивальни королевы Каролины.

(96) Герцоги Ньюкасл и Бедфорд.

(97) Второй женой герцога Бедфорда была сестра лорда Трентема, кандидата.

(98) Камберлендский.

(99) Эдвард, младший брат лорда Фалмута.

(100) Леди Кэтрин Мэннерс, сестра Джона, герцога Ратленда, и жена Генри Пелхэма, канцлера казначейства.

(101) Мэри Фаренден, жена Джона Селвина, казначея королевы Каролины и женщины опочивальни.

53 letter 20 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 25 февраля 1750 г.

Я приехал сюда ради небольшого покоя и воздуха. Усталость лондонской зимы, между Парламентами и кутежами, немного слишком велика без перерыва для пожилой особы, которая приближается к... не буду говорить к чему. Это легко объясняет, почему мне нужен покой — но воздух в феврале заставит вас улыбнуться — однако это сущая правда, что погода неестественно жаркая: у нас было восемь месяцев тепла, превышающего то, что когда-либо было известно в любой другой стране; Италия — это просто север по сравнению с нами! Вы знаете, у нас было землетрясение. Франческо мистера Чьюта говорит, что за несколько вечеров до него было яркое облако, которое чернь называла кровавым облаком; что ему говорили, будто в Англии никогда не бывает землетрясений, иначе он бы знал по этому симптому, что оно будет в течение недели. Мне говорят, что сэр Исаак Ньютон предсказал большое изменение в нашем климате в 50-м году и что он хотел бы дожить до того, чтобы увидеть его. Юпитер, думаю, подтолкнул нас на три градуса ближе к солнцу.

Бедфордская платная дорога, о которой я объявлял вам в своем последнем письме, отклонена большинством в пятьдесят два голоса против герцога Бедфорда. Пелхэмы, которые одолжили ему своих людей, выставили герцога Графтона, чтобы записать своих собственных иждивенцев против их соперника. Когда камергер возглавляет партию, вы можете быть уверены, что противоположная сила идет на убыль. Ньюкасл в открытой войне и перестал прислуживать герцогу, который поддерживает Бедфордов. Мистер Пелхэм пытается все уладить и получает Артиллерийское управление для герцога; но условия почти не соблюдаются. Лорд Сэндвич, который управляет маленьким герцогом через герцогиню, является главным объектом ненависти Ньюкасла. Действительно, никогда не было такой композиции! Он способен на все мелкие подлости, как будто не практикует все великие подлости. Во время спора о платной дороге, в котором он трудился день и ночь против своего друга Галифакса, он пробовал самые грубые трюки, чтобы нарушить соглашения, когда противоположная сторона ушла, полагаясь на приостановку действий: и в самый разгар этого я узнал о жестокой лести, которую он заплатил своему покровителю. Он два года хлопотал за некоего Парри, бедного священника, своего школьного товарища и друга, чтобы тот стал членом Итона, и обеспечил ему большинство. Член умер: другой написал Сэндвичу, чтобы узнать, не должен ли он голосовать за Парри согласно своему обязательству, — «Нет, он должен голосовать за того, кто был наставником герцога Бедфорда», который благодаря этому и победил. Леди Линкольн не позволили пойти на бал, который Сэндвич устроил на днях для герцога, который упал посреди контрданса; они вообразили, что он сплющил свой нос, но он лежал как черепаха на панцире, его лицо не могло коснуться земли на несколько футов. Там была леди Энсон, которая настаивала на танцевании менуэтов, хотя и вопреки правилам вечера, с таким же рвением, какое вы помните у леди Гранвиль. Затем она предложила себя для Лувра; все мужчины клялись, что никогда не слышали о таком танце, после чего она вытащила леди Левесон(102) и заставила ее станцевать один с ней.

На последнем балу в том же доме состоялось большое разбирательство о старшинстве, которое начала, но бросила герцогиня Норфолкская. Лорд Сэндвич ухитрился оказаться снаружи двери, чтобы подать руку к ужину той даме, которая выйдет первой. Мадам де Мирепуа и герцогиня Бедфорд были соперничающими королевами; последняя сделала слабое предложение госпоже послу идти первой; та вернула его, и другая бойко приняла его; после чего госпожа посол с большим мастерством заставила всех остальных женщин идти перед собой, а затем спросила герцога Бедфорда, не пойдет ли он тоже. Однако, хотя они продолжают посещать друг друга, рана неизлечима: вы не думаете, что вдова(103) из Лотарингского дома и дочь принцессы Краон могут переварить такое оскорбление. Это, безусловно, было очень нелепо, так как она не только госпожа посол, но и иностранка; и, следовательно, все английские женщины, будучи дома, должны уступать ей место. Король Георг Второй и я не согласны в нашем толковании этого текста церемониала; он одобряет герцогиню — так же он одобряет мисс Чадли, в вопросе, где церемониал вне обсуждения. Он открыл траншеи перед ней две недели назад, на маскараде — но на последнем у нее была подагра, и она не смогла прийти; он ушел разочарованным, сердитым. Его сын не так непостоянен. У леди Миддлсекс был выкидыш; он ухаживает так же непрерывно, как миссис Кэннон(104). На другое утро принцесса пришла позвать его ехать в Кью; он заставил ее ждать в своей карете более получаса у двери. Вы будете в восторге от остроты мастера по изготовлению стульев, которого он уволил за голосование за лорда Трентема; один из его черных капюшонов был послан сказать этому Вону, что принц больше не будет нанимать его: «Я собираюсь попросить другого человека сделать Его Королевскому Высочеству стул». — «От всего сердца», — сказал мастер по изготовлению стульев; «Мне все равно, что они сделают ему, лишь бы не сделали трон».

Вестминстерские выборы, которые все еще проверяются, произвели на этой неделе парламентское событие и были очень близки к тому, чтобы произвести нечто гораздо большее. Мистер Фокс и мистер Питт предложили вызвать верховного бейлифа, чтобы расследовать задержку. Оппозиция приняла это очень высоко, и после того, как решение было принято против них, Суд прошений на следующий день был заполнен чернью, а Палата переполнена и полна ожиданий. Наджент пылал и яростно оскорблял лорда Сэндвича как автора этой возмутительной меры. Когда бейлиф появился, миролюбивый дух другой части администрации подействовал настолько, что он был отпущен с честью; и только проинструктирован сократить все задержки властью Палаты — короче говоря, «мы плюнули ему в шляпу в четверг и вытерли ее в пятницу». Это новая модная пословица, которую я должен истолковать вам. Около десяти дней назад, на собрании новой леди Кобэм(105), лорд Херви(106) опирался на стул, разговаривая с какими-то женщинами и держа шляпу в руке. Лорд Кобэм подошел и плюнул в нее — да, плюнул в нее! — а затем, с громким смехом, повернулся к Надженту и сказал: «Плати мне мой выигрыш». Короче говоря, он поспорил на гинею, что совершит эту нелепую жестокость и что это не вызовет негодования. Лорд Херви с большим самообладанием и чувствительностью спросил, есть ли у него еще какая-то нужда в его шляпе? — «О! Я вижу, вы сердитесь!» — «Не очень доволен». Лорд Кобэм взял роковую шляпу и вытер ее, принес тысячу глупых извинений и хотел выдать это за шутку. На следующее утро он встал с солнцем и пошел навестить лорда Херви; так же поступил и Наджент: он не захотел их видеть, но написал Плевателю (или, как его теперь называют, лорду Гоб'эму), чтобы сказать, что он очень грубо оскорбил его перед компанией, но, вовлекши в это Наджента, он хотел знать, к кому он должен обратиться за удовлетворением. Лорд Кобэм написал ему самый покорный ответ и просил прощения как от своего имени, так и от имени Наджента. На этом все остановилось на несколько дней; пока, дойдя до слухов, лорд Херви не написал снова, чтобы настоять на явном извинении под собственной рукой лорда Кобэма, с повторением оправданий, которые были ему принесены. Это тоже было выполнено, и прекрасная победительница(107) показывает все письма(108). Позор Наджента на этом не закончился: в ночь, когда он так яростно разглагольствовал, он стоял рядом с леди Кэтрин Пелхэм против лорда Сэндвича на маскараде, без маски: она рассказывала ему историю о бешеной собаке (которую, я полагаю, она сама укусила). Молодой Левесон, брат герцогини Бедфорд, подошел тоже без маски и, глядя на Наджента, сказал: «Я видел сегодня бешеную собаку, и глупую собаку тоже». — «Полагаю, мистер Левесон(109), вы смотрели в зеркало». — «Нет, я вижу его сейчас». После чего они ушли вместе, но были предотвращены от драки (если бы Наджент стал драться) и помирились у буфета. Вы понимаете по этому, что наши фракции созревают. Аргайл(110) увлек всех шотландцев против платной дороги: они были готовы быть увлеченными, ибо герцог Бедфорд, в случае если бы это попало в Палату лордов, написал шестнадцати пэрам, чтобы просить их голоса; но с таким малым почтением, что он вложил все письма в один конверт, адресованный Британской кофейне!

Новый герцог Сомерсет(111) умер: этот титул наконец возвращен сэру Эдварду Сеймуру после того, как его ветвь была крайне несправедливо лишена его около ста пятидесяти лет. Сэр Хью Смитсон и сэр Чарльз Уиндхэм — графы Нортумберленд и Эгремонт, с огромными поместьями; первый титул, возрожденный для крови Перси, имеет несчастье быть соединенным с кровью человека, который либо сдавал в аренду, либо водил кареты — таков был дед сэра Хью! Это пэрство освобождает его место от Миддлсекса и открыло спор за графство, еще до того, как решен спор за Вестминстер. Герцогиня Ричмонд заботится о том, чтобы этот дом не угас: она снова рожает, будучи беременной двадцать семь раз: но даже это не так необычно, как привязанность герцога к ней или как сила ее красоты: ее цвет лица такой же светлый и цветущий, как когда она была невестой.

Мы ожидаем некоторого огорчения по поводу нового регентства, во главе которого должен быть герцог; «Au Augustum fess`a aetate totiens in Germaniam commeare potuisse», — говорят мятежники у Тацита — Август едет в апреле. Он уведомил моего лорда Орфорда о том, что передал право на Нью-Парк своей дочери Эмили; и дал ему разрешение содержать его в лучшем виде. Одна из немецких женщин, мадам Мюнхгаузен, жена его министра, очень любезно способствует развлечению города. Она уродлива, набожна и с тем видом кокетства, которое происходит от добродетели, знающей свою слабость настолько, что пугается, даже когда ничего не подразумевается в ущерб ей(112). На большом обеде, который они давали на прошлой неделе, кто-то заметил, что все сахарные фигурки в десерте — девочки: барон ответил: «Sa est frai; ordinairement les petits cupitons sont des garsons; mais ma femme s'est amus`ee toute la matin`ee `a en `oter tout sa par motestie». Это ее улучшение — любопытное уточнение, хотя все гении века заняты разработкой новых планов для десертов. Последний десерт герцога Ньюкасла был детским Воксхоллом, освещенным миллионом маленьких лампочек разных цветов.

Мы заседаем уже две недели по Африканской компании: мы, Британский Сенат, этот храм свободы и оплот протестантского христианства, две недели размышляли над методами, чтобы сделать более эффективной ту ужасную торговлю продажей негров. Нам стало известно, что сорок шесть тысяч этих несчастных продаются каждый год только на наши плантации! — Это леденит кровь. Я не хотел бы говорить, что голосовал за это для континента Америки!(113) Уничтожение несчастных жителей испанцами было лишь мгновенным несчастьем, которое проистекало из открытия Нового Света, по сравнению с этим длительным хаосом, который оно принесло в Африку. Мы упрекаем Испанию, и все же даже не притворяемся бессмыслицей убийства этих бедных существ ради блага их душ!

Я только что получил ваше длинное письмо от 13 февраля и рад, что написал этот том, чтобы ответить на него. Я почти не знаю, как избежать желания смерти бедняги принца Краона, чтобы увидеть принцессу на троне(114). Я уверен, что она перевернула бы желание мистера Вона и согласилась бы, чтобы для нее больше ничего не делали, при условии, что трон был бы сделан.

Я чрезвычайно презираю ваших литераторов за их мнение о книге Монтескье. Прикажите им прочитать ту славную главу о предмете, который я упоминал, о продаже африканских рабов. Где он это позаимствовал? В какой книге в мире есть хотя бы половина такого остроумия, чувства, деликатности, человечности?

Я буду говорить с вами гораздо мягче, мое дорогое дитя, хотя вам не нравится готическая архитектура. Греческая подходит только для великолепных и общественных зданий. Колонны и все их прекрасные украшения выглядят нелепо, когда их втискивают в чулан или домик для чизкейков. Разнообразие мало и не допускает очаровательных неровностей. Я почти так же люблю шараваджи, или китайское отсутствие симметрии, в зданиях, как и в парках или садах. Я уверен, когда бы вы ни приехали в Англию, вы будете довольны свободой вкуса, в которую мы ударились и о которой вы не можете иметь представления! Прощайте!

(102) Дочь Джона, второго лорда Гоуэра. Вышла замуж в 1751 году за достопочтенного Джона Уолдегрейва. — Д.

(103) Мадам де Мирепуа, старшая дочь принца Краона и вдова принца Ликсена.

(104) Акушерка.

(105) Атина Чембер, жена Ричарда Темпла, лорда Кобэма, впоследствии графа Темпла.

(106) Джордж, старший сын Джона, покойного лорда Херви, сына графа Бристоля, которого этот Джордж сменил в титуле.

(107) Джордж, лорд Херви, был очень женоподобным человеком; что, вероятно, побудило лорда Темпла рискнуть этим отвратительным актом невоспитанности. — Д.

(108) Раксалл в своих исторических мемуарах, том I, стр. 139, рассказывает ту же историю с несколькими пустяковыми изменениями. — Э.

(109) Достопочтенный Ричард Левесон Гоуэр, второй сын Джона, второго лорда Гоуэра, член парламента от Личфилда. Родился в 1726 году; умер в 1753 году. — Д.

(110) Арчибальд Кэмпбелл, третий герцог Аргайл, при жизни своих старших братьев герцога Джона, графа Айлея. Он умер в 1765 году. — Д.

(111) Алджернон, последний герцог Сомерсет из младшей ветви. — Д.

(112) Доддингтон в своем дневнике от 25 февраля говорит: «Я встретил принца и принцессу по приказу у леди Миддлсекс, куда пришла мадам де Мюнхгаузен: мы пошли к гадалке, которой был молодой Де Нуайе, переодетый и проинструктированный удивить мадам де Мюнхгаузен, что он эффективно и сделал». — Э.

(113) Это чувство делает большую честь человечности Уолпола. Оно напомнит читателю отрывок из «Задачи» Каупера, написанный тридцать лет спустя: —

«И какой человек, видя это, И имея человеческие чувства, не краснеет, И не опускает голову, думая, что он человек! Я не хотел бы иметь раба, чтобы возделывать мою землю, Чтобы носить меня, чтобы обмахивать меня, пока я сплю, И дрожать, когда я просыпаюсь, за все богатство, Которое когда-либо зарабатывали купленные и проданные сухожилия», — Э.

Ходили слухи, что король Станислав, живший в Лотарингии, был в нее влюблен.

58 Письмо 21 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 11 марта 1750 г.

«Знамения и чудеса стали столь часты, что потеряли свое имя».

Моя цитата не совсем точна, но если землетрясения способствуют снижению цен на диковинные товары, то, безусловно, у нас их переизбыток. У нас произошло второе, гораздо более сильное, чем первое; и не удивляйтесь, если с ближайшей почтой вы услышите, что в Смитфилде из-под земли вырос вулкан. В ночь со среды на четверг (ровно через месяц после первого толчка) земля испытала приступ дрожи между часом и двумя ночи; но настолько слабый, что, если бы за ним ничего не последовало, я не думаю, что его бы заметили. Я не спал и едва успел снова задремать, как вдруг почувствовал, что мой валик приподнимает голову; я подумал, что кто-то выбирается из-под кровати, но вскоре понял, что это сильное землетрясение, которое длилось около полуминуты, сопровождаясь яростной вибрацией и сильным гулом. Я позвонил в колокольчик; вошел мой слуга, перепуганный до смерти — в тот же миг мы услышали, как во всех соседних домах распахнулись окна. Я встал и увидел, что люди выбегают на улицы, но никакого ущерба не обнаружил: кое-что все же случилось — обрушились два старых дома, несколько дымоходов и разбилось много фарфора. Во многих домах зазвонили колокола. Адмирал Ноулз, который долго жил на Ямайке и пережил там семь землетрясений, говорит, что это было сильнее любого из них; Франческо предпочитает его тому ужасному, что было в Ливорно. Мудрецы говорят, что если скоро не пойдет дождь, то у нас наверняка будут еще толчки. Многие люди уезжают из города, ибо нигде толчки не ощущались дальше десяти миль от Лондона: они говорят, что не напуганы, но стоит такая прекрасная погода, что «Боже! невозможно не уехать за город!». Единственный заметный эффект, который оно произвело, был на Ридотто, где на следующий вечер было всего четыреста человек. Один священник, который зашел в клуб Уайта утром после первого землетрясения и услышал, как заключают пари, было ли это землетрясение или взрыв пороховых складов, ушел крайне возмущенным и сказал: «Клянусь, они настолько нечестивые люди, что, я полагаю, если бы протрубила последняя труба, они бы поставили на кукольный театр против Страшного суда». Если мы еще ближе продвинемся к жарким странам, я буду гордиться тем, что пришлю вам в подарок цедраты и воду из цветков апельсина: я уже планирую террено для Строберри-Хилл.

Выборы в Мидлсексе выиграны против двора: Принц в зеленом сюртуке (и я не поручусь, что не в жилете из шотландки) сидел под парковой стеной в своем кресле и подбадривал избирателей, направлявшихся в Брентфорд. Якобиты настолько воодушевлены, что открывают подписки для всех вакантных округов — это мудро! Они потратят свои деньги, чтобы получить еще несколько мест в Парламенте, где у них никогда не будет большинства, а значит, не останется средств на всеобщие выборы. Впрочем, предзнаменование для Вестминстера плохое: верховный бейлиф отправился голосовать за оппозицию.

Теперь я перескакиваю на другую тему; я вижу, что все это письмо будет состоять из разрозненных клочков; я никак не могу скрыть швы, но мне все равно. Я начал свое письмо только для того, чтобы рассказать вам о землетрясении, и не претендую на то, чтобы делать что-то большее, чем сообщать вам то, что вы были бы рады услышать. Я также рассказал вам, как я доволен триумфами другой старой красавицы, нашей подруги Принцессы. Знаете, я нашел историю, которая имеет большое сходство с ее историей; то есть, которая будет очень похожа на ее, если ее история хоть немного похожа на ту. Я расскажу ее вам как можно короче. Мадам ла Марешаль де л'Опиталь была дочерью швеи; молодой джентльмен влюбился в нее и собирался на ней жениться, но помолвка была расторгнута. Старый фермье-генерал, удалившийся в провинцию, где это произошло, услышав эту историю, из любопытства захотел увидеть жертву; она ему понравилась, он женился на ней, умер и оставил ей достаточно, чтобы она не заботилась о своем непостоянном возлюбленном. Она приехала в Париж, где маршал де л'Опиталь женился на ней из-за ее богатства. После смерти маршала Казимир, отрекшийся от престола король Польши, удалившийся во Францию, влюбился в марешаль и тайно женился на ней. Если это событие когда-нибудь произойдет, я непременно поеду в Нанси, чтобы послушать, как она говорит о «моей невестке, королеве Франции». Сколько усилий приложила бы леди Помфрет, чтобы доказать, что жена отрекшегося короля не имеет преимущества перед английской графиней; и как сама Принцесса еще больше привязалась бы к Претенденту из-за сходства его судьбы с судьбой le Roi mon mari! Ее дочь, Мирепуа, была напугана на днях, когда миссис Ньюджент закричала: «un voleur! un voleur!». Посланница была так наслышана о грабежах, что не сомневалась, что dans ce pais cy грабят прямо посреди собрания. Оказалось, что это вор в свече! Доброй ночи!

(115) «Все за любовь» Драйдена.

(116) Принцесса Краон, о которой ходили слухи, что она собирается выйти замуж за Станислава Лещинского, герцога Лотарингского и бывшего короля Польши, чья дочь Мария Лещинская была замужем за Людовиком XV, королем Франции. — Д.

(117) «Это история женщины по имени Мэри Миньо. Она была близка к замужеству с молодым человеком из Ла-Гарди, который впоследствии поступил на шведскую службу и стал фельдмаршалом в этой стране. Ее первым мужем был, если не ошибаюсь, прокурор Гренобля; вторым — маршал де л'Опиталь; а третьим, как полагают, был Казимир, бывший король Польши, который после своего отречения удалился в монастырь Сен-Жермен-де-Пре. Однако не представляется достоверным, действительно ли Казимир женился на ней или нет». — Д.

(118) Леди Помфрет и принцесса Краон не посещали друг друга во Флоренции из-за спора о старшинстве.

(119) Претендент, находясь в Лотарингии, жил в доме принца Краона.

60 Письмо 22 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 2 апреля 1750 г.

Вы будете удивлены не столько нашими землетрясениями, сколько их последствиями. Все женщины в городе восприняли их как Божью кару; и духовенство, у которого давно не было таких неожиданных доходов, бросилось в эту крайность. Посыпался дождь из проповедей и увещеваний; Секер, иезуитствующий епископ Оксфордский, задал тон. Он услышал, что все женщины собираются уехать из города, чтобы избежать следующего толчка; и вот, опасаясь потерять свои пасхальные приношения, он принялся советовать им ожидать Божьей воли в страхе и трепете. Но что еще более поразительно, Шерлок, обладающий гораздо более здравым смыслом и гораздо меньшими замашками папистского исповедника, наперегонки с ним бросился окучивать старых дам и написал пастырское послание, десять тысяч экземпляров которого были проданы за два дня; а с момента выхода первых двух изданий было оформлено пятьдесят тысяч подписок.

Я говорил вам, что женщины собираются уехать из города: многие семьи буквально уехали, а многие другие собираются сегодня и завтра; ибо что добавляет абсурдности, так это то, что, поскольку второй толчок произошел ровно через месяц после первого, возобладало мнение, что в следующий четверг, через месяц, будет третий, который поглотит Лондон. Я уже готов сжечь свое письмо, начав его, чтобы вы не подумали, что я смеюсь над вами: но это настолько правда, что Артур из клуба Уайта сказал мне вчера вечером, что он отменит последний ридотто, который должен был состояться в четверг, потому что слышал, что никто на него не придет. Я посоветовал нескольким людям, которые собираются переждать следующее землетрясение в деревне, принимать кору, так как оно носит такой периодический характер. Дик Левесон и мистер Ригби, которые накануне допоздна ужинали и пили в Бедфорд-хаусе, стучали в разные двери и голосом ночного сторожа кричали: «Прошло четыре часа, и ужасное землетрясение!». Но я покончил с этой нелепой паникой: две страницы — это слишком много, чтобы говорить о ней.

В Парламенте у нас были только торговые законопроекты, на одном из которых спикер смирил высокомерие сэра Джона Барнарда, который позволил себе критические замечания в адрес заседаний Палаты. Парламент распускается через четверг, а король уезжает через две недели. Он сделал лорда Вера Боклерка бароном по настоянию Пелхэмов, поскольку этот лорд подал в отставку из-за размолвки с лордом Сэндвичем. Лорд Энсон, который идет по тому же пути, оставляя Бедфордов следовать за своим тестем, канцлером, назначен тайным советником вместе с сэром Томасом Робинсоном и лордом Хайндфордом. Лорд Конвей должен стать графом, а сэр Джон Роудон (чьи безумства вы помните, и чья хваленая лояльность, заключавшаяся в том, что его спустили с лестницы за отказ пить за здоровье Претендента, хотя даже это было ложью, наконец вознаграждена) и сэр Джон Визи должны стать ирландскими лордами; а сэр Уильям Бошам Проктор и мистер Лойд — рыцарями Бани.

На днях я был в гостях у такого же типа, как сэр Джон Роудон, и у того, кого вы тоже помните, Нейлора. У него есть жена, которая содержит самый непристойный дом из всех тех, что называются приличными: каждое воскресенье у нее контрабандная ассамблея: у меня была карточка на понедельник, полученная за две недели до этого. Поскольку день был новый, я ожидал большого собрания, но обнаружил едва ли шесть человек. Я спросил, где общество — мне ответили: «О! они еще не пришли: они скоро будут здесь; они все ужинали здесь вчера вечером, остались до утра, и я полагаю, еще не встали».

Мой лорд Болингброк потерял жену. Когда она умирала, он разыгрывал горе; бросился на ее кровать и спросил, может ли она простить его. Я никогда не видел ее, но слышал, как чрезмерно хвалили ее остроумие и способности. Доктор Миддлтон рассказал мне комплимент, который она сделала ему два года назад, и который я счел милым. Она сказала, что убеждена, что он очень великий писатель, ибо понимает его работы лучше, чем любую другую английскую книгу, и что она заметила, что лучшие писатели всегда самые понятные.

Среда.

У меня не было времени закончить письмо в понедельник. Возвращаюсь к землетрясению, в котором я ошибся; оно должно быть сегодня. Этот неистовый ужас настолько велик, что за последние три дня было насчитано семьсот тридцать карет, проехавших мимо угла Гайд-парка, с целыми компаниями, переезжающими в деревню. Вот хорошее объявление, которое я вырезал сегодня из газет:

«В следующий понедельник будет опубликован (цена 6 пенсов) Истинный и точный список всех дворян и джентльменов, которые покинули или покинут это место из страха перед еще одним землетрясением».

Некоторые женщины сшили себе «землетрясенческие платья»; то есть теплые платья, чтобы просидеть в них всю ночь на улице. Это из числа более смелых. Одна женщина, еще более героическая, приехала в город специально: она говорит, что все ее друзья в Лондоне, и она не переживет их. Но что вы скажете о леди Кэтрин Пелхэм, леди Фрэнсис Арундел и лорде и леди Голуэй, которые сегодня вечером отправляются на постоялый двор в десяти милях от города, где собираются играть в браг до пяти утра, а затем вернуться — полагаю, чтобы искать кости своих мужей и семей под обломками. Пророк всего этого (после епископа Лондонского) — кавалерист лорда Делавара, которого вчера отправили в Бедлам. Его полковник послал к жене этого человека и спросил ее, не был ли ее муж расстроен раньше. Она закричала: «О, боже! милорд, он сейчас не сумасшедший; если бы ваша светлость попросили любого здравомыслящего человека осмотреть его, вы бы обнаружили, что он в своем уме».

Теперь я расскажу вам кое-что более серьезное: лорд Далкит умер от оспы за три дня. Это настолько ужасно фатально в его семье, что, помимо нескольких дядей и тетушек, его старший мальчик умер от нее в прошлом году; а его единственный брат, который болел всего два дня, так быстро разложился, что его конечности отвалились, когда тело поднимали в гроб. Леди Далкит на пятом месяце беременности; она спешила к нему, но была остановлена в дороге врачом, который сказал ей, что это милиарная лихорадка. Они были удивительно счастливы.

Король уезжает через неделю в понедельник; большим событием считается то, что герцог Ньюкасл убедил его поговорить с мистером Питтом, который отделился от Бедфордов. Монарх, который сохранял свои ганноверские обиды, хотя и сделал его казначеем, теперь побежден достоинством своего молчания: он должен был притвориться, что не знает Питта, и его должен был направить к нему лорд в ожидании. Питт ревнует к лорду Сэндвичу, который так хорошо знает свой интерес и непопулярность, что предотвратит любой разрыв, а тем самым и то, чего вы боитесь, хотя я думаю, у вас нет причин бояться. Я не мог сказать достаточно о своем гневе вашему отцу, но постараюсь не говорить ничего, так как не забыл, как мое рвение за вас заставило меня спровоцировать его однажды раньше.

Ваше генеалогическое дело в полном разгаре и будет полностью закончено через неделю или две. Мистер Чут трудился над ним неустанно: генерал Гиз сегодня заверял подлинность этого перед мировым судьей. Вы обнаружите, что смешаны с каждой каплей крови в Англии, которую стоит хранить в бутылках — герцогиня Норфолкская и вы растете на одной ветке дерева. Я должен рассказать вам очень любопытный анекдот, который Строберри-король-герольд обнаружил по пути, когда перебирал могучих мертвецов в Геральдической палате. Вы слышали, как я говорил о великой несправедливости, которую Протектор Сомерсет совершил по отношению к детям своей первой жены в пользу детей от второй; настолько, что он не только закрепил герцогство за младшим выводком, но, чтобы лишить старшего титула лорда Бошама, который тот носил по наследству, он заставил себя заново создать виконтом Бошамом. Что ж, в «Баронстве» Винсента, книге большого авторитета, говорящей о женах Протектора, есть такие примечательные слова: «Katherina, filia et una Coh. Gul: Fillol de Fillol's hall in Essex, uxor prima; repudiata, quia Pater ejus post nuptias eam cognovit». Спикер с тех пор направил меня к нашим журналам, где есть некоторые заметки о судебном процессе во времена правления Якова Первого между Эдвардом, вторым сыном Кэтрин послушной, и графом Хартфордом, сыном Энн Стэнхоуп, что в некоторой степени подтверждает нашу рукопись; ибо в ней говорится, что граф Хартфорд возражал, что Джон, старший из всех сыновей, был зачат, когда герцог был во Франции. Этот титул, который теперь наконец возвращается к сэру Эдварду Сеймуру, оспаривается: мой лорд-канцлер отказал ему в судебном приказе, но передал его дело генеральному атторнею, нынешнему великому Мнению Англии, который, говорят, ясно выступает за преемственность сэра Эдварда.

Теперь я пойду и покажу вам мистера Чута в ином свете, нежели геральдика, и в таком, в котором, я полагаю, вы его никогда не видели. Он будет блистать, как обычно; но, поскольку это немного суровее, чем привыкла его доброта, я должен сказать вам, что его спровоцировало самое дерзкое обращение. Это эпиграмма на леди Кэролайн Питершем, чья нынешняя слава, кстати, связана с молодым Гарри Вейном.

КТО ЭТО?
Ее лицо прекрасно, мы должны признать, Но красота на грани безобразия: Ее рот — кролик, кормящийся розой; С глазами — в десять раз лучше, чем такой нос! Ее цветущие щеки — какая краска могла бы их нарисовать? Та краска, которую никто никогда не видел. Воздух без формы — божественного королевского рода — Это Эмили — о! стыд! — Это Кэролайн.

Только подумайте, что я начинаю третий лист! но поскольку Парламент распускается, и я, вероятно, не напишу вам сносно длинного письма снова в течение этих восьми месяцев, я запасусь заслугами перед вами, чтобы их хватило на столь долгое время. Мистер Чут также заставил меня сочинять эпиграммы; но так как у меня нет его искусства, моя — почти копия стихов: история, которую он мне рассказал, и она буквально правдива, о старой леди Бингли.

Селия завершила уже тридцать кампаний, И для новых поколений ковала цепи; Когда, оттачивая это страшное оружие, свои глаза, Она в гневе кричит Дженни, своей служанке: «Небрежное создание! видел ли кто-нибудь когда-нибудь такое зеркало! Кто, увидев меня в нем, мог бы угадать, кем я была! Много ты слушаешь, что я говорю! молю, как часто я велела тебе Предоставить мне новое? как часто я упрекала тебя?» «Боже, мадам!» — воскликнула Джейн, — «вам так трудно угодить, Я уверена, что каждого зеркальщика в городе я замучила: Я обыскала каждую лавку от Пэлл-Мэлл до Чипсайда: И человека мисс Карпентер, и мисс Бэнкс я пробовала». «Не говори мне об этих девчонках! — все, что я знаю, к моему огорчению, Это то, что искусство зеркального дела должно быть, безусловно, потеряно! Раньше были зеркала такие гладкие и такие яркие, Они отдавали должное глазам, они усиливали белизну, И свежие розы распространялись по румянцу — но, увы! В зеркалах, сделанных сейчас, ненавидишь собственное лицо; Они морщат щеки и бороздят лоб, И кожа выглядит такой же желтой, как у мисс Хоу!»

После эпиграммы, которая, кажется, нашла долготу, я расскажу вам еще одну, и ту удивительно короткую. Говорят, что ее сочинила корова. ВЫ не должны удивляться; мы рассказываем столько же странных историй, сколько Бейкер и Ливий:

«Теплая зима, сухая весна, Жаркое лето, новый Король».

Хотя жало очень эпиграмматично, весь двустишие имеет больше правды, чем подобает пророчеству; то есть оно ложно, ибо весна влажная и холодная.

Из Франции приехала мадам Бокаж, которая перевела Мильтона. Мой лорд Честерфилд предпочитает копию оригиналу; но это не редкость для него, кто является покровителем плохих авторов и плохих актеров. Она написала и пьесу, которая была провалена, и достойна одобрения моего лорда. Вас бы больше развлекла миссис Холман, чья страсть — устраивать ассамблеи и приглашать буквально всех. Она ходит в приемную, чтобы высматривать чихания; быстро делает реверанс, а затем на следующее утро посылает узнать, как ваш насморк, и пожелать видеть вас в следующий четверг.

Мистер Уитхед снял дом моего лорда Пемброка в Уайтхолле; великолепное расположение, но построенный так же безумно, как и сам мой лорд. Он также купил несколько восхитительных картин Клода, Гаспара и хороших мастеров на сумму четыреста фунтов.

Доброй ночи! Мне больше нечего вам сказать, кроме того, что я недавно видел сэра Уильяма Бутби, который видел вас около года назад и обожает вас, как и все англичане, которых вы принимаете. Он очень в моей милости.

(120) Томас Шерлок, магистр Темпла; сначала епископ Солсберийский, а затем Лондонский.

(121) «Я помню, — говорит Аддисон в 240-м номере «Татлера», — когда весь наш остров содрогнулся от землетрясения несколько лет назад, был один наглый шарлатан, который продавал пилюли, которые, как он говорил сельским жителям, были «очень хороши против землетрясения»». — Э.

(122) Лорд Вер из Хаворта, в Мидлсексе. — Д.

(123) Лорд Конвей стал графом Хартфордом. — Д.

(124) Сэр Джон Роудон был создан в этом году бароном Роудоном, а в 1761 году — графом Мойра в Ирландии. Сэр Джон Визи был создан лордом Нэптоном; а его сын стал виконтом де Визи в Ирландии в 1766 году. — Д.

(125) Она была француженкой, значительного состояния и талантов, вдовой маркиза де Виллет и племянницей мадам де Ментенон. Она умерла 15 марта. Из следующего отрывка в письме, написанном Болингброком лорду Марчмонту за несколько дней до ее смерти, трудно поверить, что он «разыгрывал горе» по этому случаю: — «Вы очень добры, что разделяете со мной то горе, которое так долго лежало на мне и которое продолжается до сих пор, со страхом быть усиленным катастрофой, которую я едва могу вынести. Покорность — главная обязанность в моей системе религии: разум показывает, что она должна быть добровольной, если не радостной; но в человеческой природе есть страсти и привычки, которые разум не может полностью подавить. Мне было бы стыдно не чувствовать их в данном случае». — Э.

(126) Леди Фрэнсис Арундел была дочерью Джона Мэннерса, второго герцога Ратленда, и была замужем за достопочтенным Ричардом Арунделом, вторым сыном Джона, лорда Арундела из Трериса, и лордом казначейства. Леди Фрэнсис была сестрой леди Кэтрин Пелхэм, жены министра. — Д.

(127) Джон Монктон, первый виконт Голуэй в Ирландии. Леди Голуэй, упомянутая здесь, была его второй женой, Джейн, дочерью Генри Вестенра, эсквайра, из Дублина. Его первой женой, умершей в 1730 году, была леди Элизабет Мэннерс, сестра леди Кэтрин Пелхэм и леди Фрэнсис Арундел. — Д.

(128) «Невероятное количество людей покинуло свои дома и гуляло в полях или лежало в лодках всю ночь: многие светские люди в соседних деревнях сидели в своих каретах до рассвета; другие уезжали на большее расстояние, так что дороги никогда не были более переполнены». «Джентльменс мэгэзин». — Э.

(129) Фрэнсис Скотт, старший сын герцога Баклю.

(130) В Ганновер.

(131) Мистер Чут.

(132) Сэр Дадли Райдер.

(133) Сэр Эдвард Сеймур, став герцогом Сомерсетом, не унаследовал титул Бошама. — Д.

(134) Леди Элизабет Финч, старшая дочь Хениджа, графа Эйлсфорда, и вдова Роберта Бенсона, лорда Бингли.

(135) Графиня Эгремонт.

(136) Мисс Маргарет Бэнкс, знаменитая красавица.

(137) Шарлотта, сестра лорда Хоу и жена мистера Феттиплейса.

(138) Эти строки опубликованы в собрании сочинений Уолпола. — Д.

(139) Мадам дю Бокаж опубликовала поэму в подражание Мильтону и другую, основанную на «Смерти Авеля» Геснера. Она также перевела «Храм славы» Поупа; но ее главной работой была «Колумбиада». Именно в доме этой дамы в Париже в 1775 году Джонсон был раздражен тем, что ее лакей брал сахар пальцами и бросал его в кофе. «Я собирался, — говорит доктор, — отставить его в сторону, но, услышав, что он сделан специально для меня, я даже попробовал пальцы Тома». Она умерла в 1802 году. — Э.

65 Письмо 23 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 15 мая 1750 г.

Верховный бейлиф, после того как целый час сегодня утром хвалил себя и свою беспристрастность, не в пример вашему кузену Пелхэму, объявил лорда Трентема. Толпа заявляет, что снесет его дом, чтобы показать свою беспристрастность. Принцесса, к счастью, произвела на свет еще одного мальчика; так что сэр Джордж Вандепут может быть вознагражден тем, что станет крестным отцом. Я завтра выступаю не как член парламента, а как крестный отец для девочки моей сестры, вместе с миссис Селвин и старым Данчем: были ли когда-нибудь такие три вдовы? когда еще такие встретятся? Если у ребенка не будет самого сентиментально желтого цвета лица после таких поручителей, я сожгу свои книги и никогда больше не буду отвечать ни за одну кожу.

Вы слышали, я полагаю, что Ньюджент должен ответить немного серьезнее за ребенка леди Лимингтон. Подумать только, она была такой же уродливой, как миссис Ньюджент, имела больше детей и была не такой молодой. Удовольствие обидеть женщину, которая так дорого его купила, могло быть единственным искушением.

Адье! Я рассказал вам все, что знаю, а так как многое — это сплетни, очень возможно, что больше, чем правда. Я еду в Строберри в субботу, и поэтому не буду знать даже сплетен.

66 Письмо 24 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 19 мая 1750 г.

Я не сомневался, что вас позабавит подробное описание абсурдов, совершенных после землетрясения: я мог бы заполнить больше бумаги такими рассказами, если бы не боялся утомить вас. Мы кишели проповедями, эссе, отчетами, стихами и увещеваниями на эту тему. Один Стьюкли, священник, объяснил это, и, я думаю, довольно мило, электричеством — но это модная причина, и все объясняется электрическими явлениями, как раньше все объяснялось вихрями Декарта и гравитацией сэра Исаака. Но все они заботятся, после систематического объяснения землетрясения, заверить вас, что это все же было не что иное, как Божья кара. Доктор Бартон, ректор церкви Святого Андрея, был единственным здравомыслящим, или, по крайней мере, честным священником по этому случаю. Когда некоторые женщины хотели, чтобы он молился за них в своей приходской церкви против ожидаемого толчка, он извинился тем, что сильно простужен. «И к тому же, — сказал он, — вы можете пойти в церковь Святого Иакова; епископ Оксфордский собирается проповедовать там всю ночь о землетрясениях». У Тернера, крупного торговца фарфором на углу Декст-стрит, от толчка треснула ваза: изначально он просил десять гиней за пару; теперь он просит двадцать, «потому что это единственная ваза в Европе, которая треснула от землетрясения». Но я совсем покончил с этой темой. Принцесса Уэльская снижает цену на принцев, как землетрясение подняло цену на старый фарфор; она произвела на свет пятого мальчика. Через несколько лет у нас будут герцоги Йоркские и Ланкастерские, выскакивающие из бань и таверн так же часто, как герцог Гамильтон. Джордж Селвин сказал на днях хорошую вещь о другом дешевом достоинстве: его спросили, кто играет в теннис. Он ответил: «Никто, кроме трех маркеров и Регента». Ваш друг лорд Сэндвич. Пока мы обесцениваем все княжества и власти, вы устраиваете с ними суматоху, за что я буду вас ругать. Мы были развлечены помпезными отчетами о приеме маркграфа Баден-Дурлаха в Риме; а теперь вы говорите мне, что его поставили на ту же ногу во Флоренции! Я никогда не слышал его имени, когда он был здесь, кроме того, что его закидали камнями, когда он ехал в Уонстед, и люди называли его принцем «Плохой-дверной-замок». Его замечали еще меньше, чем того из Модены.

Лорда Бата принимают в Париже так же, как немецкого маркграфа в Италии. Все едут в Париж: лорда Маунтфорда представили королю, который лишь довольно грубо сказал: «Ma foi! il est bien nourri!». Лорд Албемарль держит там огромный стол, с шестнадцатью людьми на кухне; его адъютанты приглашают всех, но он сам редко удостаивает банкет своим присутствием, живя уединенно за городом со своей старой Коломбиной. Какой необыкновенный человек! не имея никакого состояния и обладая незначительными способностями, он получает семнадцать тысяч в год от правительства, которые он растрачивает, хотя у него огромные долги и четыре или пять многочисленных выводков детей того или иного рода!

Знаменитые выборы в Вестминстере наконец определены, и лорд Трентем возвращен: толпа была возмущена и закидала полковника Уолдегрейва, которого они приняли за мистера Левесона, от Ковент-гардена до Парка, и сбила с ног мистера Оффли, который был с ним. С лордом Харрингтоном обращались едва ли лучше, когда он садился на корабль из Дублина. Там большие волнения из-за некоего Лукаса, аптекаря и любимца толпы. Лорд-лейтенант откупился от сэра Ричарда Кокса, патриота, местом в доходах, хотя и при большом сопротивлении со стороны того глупого псевдо-виртуоза Билли Бристоу и того еще более глупого Фредерика Франкленда, двух олухов, которых вы видели в Италии и которые являются там комиссарами. Здесь большие споры в Регентстве, где лорд Харрингтон обнаруживает, что не хватает духа, чтобы уволить этих героев кукольного театра!

У нас вышел второй том «Истории пап» Боуэра, но он утомительный и дерзкий, и впадает в теплоту и пристрастность, которых он во многом избегал в своем первом томе. Он приложил столько усилий, чтобы опровергнуть то, что верховенство Папы признавалось довольно рано, что убедил меня в том, что оно признавалось. Не то чтобы нас с вами волновало, так это или нет. Им здесь очень восхищаются; но я не настолько хороший христианин, чтобы радоваться за него, потому что он стал протестантом; и не чту его исповедничество, когда он сбежал с материалами, которые были доверены ему для написания в пользу папства, и использует их, чтобы писать против него. Вы знаете, насколько я беспристрастен; я могу любить его за то, что он потрясен системой жестокости, поддерживающей бессмыслицу; я могу быть доволен истинами, которые он говорит; я могу и восхищаюсь его стилем и его гением в восстановлении языка, который он забыл к шести годам, настолько хорошо, что преуспел в письме на нем, и все же я хотел бы, чтобы все это произошло без какого-либо нарушения доверия!

Стош меня тяжко оскорбил; но он будет мало обращать на это внимание, так как я не могу быть ему полезен: он продал или отдал свою очаровательную инталию Гладиатора лорду Данкэннону. Я должен немного упрекнуть вас, кто прислал ее; вы знаете, как сильно я настаивал, чтобы вы купили ее для меня, и сколько я предлагал. Я до сих пор считаю ее одним из самых прекрасных колец, которые я когда-либо видел, и огорчен тем, что у меня ее нет.

Кстати о Боуэре; мисс Пелхэм слышала, что он предсказал возвращение приступа землетрясения: ее отец послал за ним, чтобы убедить ее, что Боуэр слишком разумный человек; но имел предусмотрительность поговорить с ним сначала: он серьезно ответил, что под землей разведен огонь, и он не может сказать, когда он вспыхнет. Вы можете быть уверены, что его не привели к девушке! Адье!

(140) Джонас, шестой герцог Гамильтон, муж прекрасной мисс Ганнинг. Он умер в 1758 году. — Д.

(141) Мадемуазель Гоше.

(142) Уильям Стэнхоуп, граф Харрингтон, лорд-лейтенант.

(143) Арчибальд Боуэр, человек с сомнительной репутацией, который родился в Шотландии в римско-католической семье, получил образование в Дуэ и Риме и стал иезуитом. Будучи уличенным, как говорят, в интриге с монахиней, он был вынужден бежать из Перуджи, где проживал: и после серии странных и не очень почетных приключений он прибыл в Англию. Здесь он объявил себя протестантом; но спустя несколько лет, желая выманить у английских иезуитов аннуитет, он снова вернулся в их орден. Получив от них все, что мог, он снова вернулся к протестантизму и написал свою «Историю пап», которая была его главной литературной работой. — Д. (Гиббон, говоря о Боуэре в своих «Извлечениях» (мой журнал за 1764 год), говорит: «Он — разоблаченный мошенник, который двадцать лет пользовался благосклонностью публики, потому что покинул секту, которой тайно продолжал придерживаться; и потому что был советником инквизиции в городе Мачерата, где инквизиции никогда не существовало». Боуэр умер на Бонд-стрит в сентябре 1766 года на восемьдесят первом году жизни и был похоронен на кладбище церкви Мэрилебон, где есть памятник в его честь.)

(144) Она выгравирована в книге Стоша: это стоящий Гладиатор с вазой рядом с ним на столе, на чрезвычайно прекрасном гранате.

68 Письмо 25 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 23 июня 1750 г.

Дорогой Джордж, Поскольку я не «Ваннекнут», я не спешил благодарить вас за поздравление и заверять, что никогда не знал, что такое настоящее счастье, пока не женился. Ваши Треворы и Райсы обедали со мной на прошлой неделе в Строберри-Хилл и хотели, чтобы я ответил вам в супружеском тоне, но я подумал, что буду имитировать жизнерадостность в этом стиле так же плохо, как если бы я был действительно женат. У меня здесь некоторое время гостил еще один ваш друг, которого я обожаю, мистер Бентли; он обладает большим здравым смыслом, суждением и остроумием, большим вкусом и большими несчастьями, чем когда-либо встречались в одном человеке. Я слышал, что доктор Бентли, сожалея о его отсутствии вкуса ко всему такому обучению, как его собственное, что и есть само отсутствие вкуса, вздыхал и говорил: «У Туллия был свой Марк». Если бы сыновья были так же похожи, как отцы, по крайней мере в тщеславии, я был бы скромным приятным маркизом. Мистер Бентли говорит мне, что вы очень настаиваете, чтобы он навестил вас в Хоукхерсте. Я советую ему и уверяю его, что он сделает свое состояние под вашим началом там; что вы агент от торгового совета контрабандистам и купаетесь в контрабандном вине, чае и шелковых платках. Я нашел на днях старую газету со списком объявленных вне закона контрабандистов; там были Джон Прайс, он же мисс Маржорам, Боб Пландер, Кирпичник Том и Робин Проклятая-мать, все из Хоукхерста, в Кенте. Когда мисс Харриет будет полностью закалена в Бакстоне, как я слышу, она сейчас находится в общественном зале со всеми Уэллсами, пьющими воды, я заключаю, что она будет потягивать не что иное, как новый бренди.

Какой бы веселой и отвратительной жизнью она ни жила, я бросаю вызов всем ее злодеяниям, чтобы они сравнялись с увеселительной прогулкой, которая была у меня на днях. Я расскажу ее вам, чтобы показать вам нравы века, которые всегда так же занимательны для человека в пятидесяти милях отсюда, как и для того, кто родился через сто пятьдесят лет после этого времени. Я получил карточку от леди Кэролайн Питершем поехать с ней в Воксхолл. Я соответственно отправился к ней домой и нашел ее и маленькую Эш, или Поллард Эш, как ее называют; они только что закончили свой последний слой румян и выглядели такими красивыми, какими их мог сделать малиновый цвет. На дверце шкафа стояла пара дрезденских подсвечников, подарок от девственных рук сэра Джона Бланда: ветви каждого образовывали маленькую беседку над петухом и курицей * * * * Мы вышли на аллею, чтобы собрать нашу компанию, которая была всем городом, если бы мы могли его собрать; ибо именно столько было вызвано, за исключением Гарри Вейна, которого мы встретили случайно. Мы собрали герцога Кингстона, которого леди Кэролайн, по ее словам, пытается заполучить уже семь лет; но увы! его красота в стадии листопада; лорда Марча, мистера Уайтхеда, хорошенькую мисс Бошам и очень глупую мисс Спарр. Этим двум девицам матери впервые в жизни доверили матроническую заботу леди Кэролайн. Когда мы плыли вверх по аллее со всеми нашими цветами, лорд Питершем, с чулками и ногами, скрученными до каждой точки суровости, прошагал мимо нас снаружи и прошел снова на обратном пути. В конце аллеи она позвала его; он не ответил: она сделала привычный прыжок и, между смехом и замешательством, подбежала к нему: «Милорд! милорд! почему вы нас не видите!». Мы продвинулись на небольшое расстояние, не без неловкости в ожидании, чем все это закончится, ибо мой лорд даже не пошевелил шляпой и не обратил ни малейшего внимания ни на кого; она сказала: «Вы идете с нами или собираетесь куда-то еще?» — «Я не иду с вами, я иду куда-то еще»; и он удалился, такой же угрюмый, как призрак, с которым никто не хочет заговорить первым. Мы привели себя в лучший порядок, какой могли, и промаршировали к нашей барже, с лодкой французских рожков в сопровождении и маленькой Эш, поющей песни. Мы некоторое время парадировали вверх по реке и наконец высадились в Воксхолле — там, если бы мы захотели, мы могли бы увеличить живость нашей компании ссорой; ибо миссис Лойд, которая, как предполагается, замужем за лордом Хаддингтоном, увидев двух девушек, следующих за леди Питершем и мисс Эш, сказала вслух: «Бедные девушки, мне жаль видеть их в такой плохой компании!». Мисс Спарр, которая не желала ничего больше, чем веселья увидеть дуэль — вещь, которую, хотя ей пятнадцать, она никогда не имела счастья видеть, — приложила все усилия, чтобы лорд Марч возмутился этим; но он, который очень живой и приятный, рассмешил ее из этой очаровательной шалости с большим юмором. Здесь мы подобрали лорда Грэнби, прибывшего очень пьяным из «Причуды Дженни»; где, вместо того чтобы идти в катакомбы старого Страффорда, чтобы делать почетное предложение, он обедал с леди Фанни и оставил ее и восемь других женщин и четырех других мужчин играть в браг. Он охотно передал бы свое почетное предложение на любых условиях бедной мисс Бошам, которая очень скромна и совсем не знала, что делать с его шепотом или его руками. Затем он обратился к Спарр, которая была очень расположена принять и то, и другое; но прилив шампанского повернул вспять, он икнул при мысли о своем браке (от которого его удивительно тошнит) и только предложил девушке запереться и ругать мир в течение трех недель. Если все приключения не заканчиваются так, как вы ожидаете в начале абзаца, вы не должны удивляться, ибо я не пишу историю, а рассказываю ее строго так, как она произошла, и, я думаю, с полным развлечением, достаточным, чтобы удовлетворить вас. Наконец, мы собрались в нашей будке, леди Кэролайн впереди, с поднятым визором шляпы, выглядящая великолепно веселой и красивой. Она привела моего брата Орфорда из соседней ложи, где он наслаждался со своей petite partie, чтобы помочь нам нашинковать цыплят. Мы нашинковали семь цыплят в фарфоровое блюдо, которое леди Кэролайн тушила над лампой с тремя кусочками масла и флягой воды, помешивая, гремя и смеясь, и мы каждую минуту ожидали, что блюдо полетит нам в уши. Она привела Бетти, продавщицу фруктов, с корзинами клубники и вишни от Роджерса и заставила ее прислуживать нам, а затем заставила ее ужинать с нами за маленьким столиком. Разговор был не менее живым, чем вся сделка. Прибыл мистер О'Брайен из Ирландии, который увел бы герцогиню Манчестерскую у мистера Хасси, если бы она была еще свободна. Я взял самую большую клубнику в блюде и сказал леди Кэролайн: «Мадам, мисс Эш желает, чтобы вы съели эту клубнику О'Брайена»: она ответила немедленно: «Не буду, ты, нахалка». Вы можете представить, какой смех вызвал этот ответ. После того как буря немного утихла, Поллард сказала: «Теперь, как кто-то испортил бы эту историю, если бы повторил ее и сказал: «Не буду, ты, девка!»». Короче говоря, весь вид нашей компании был достаточен, как вы легко представите, чтобы занять все внимание сада; настолько, что с одиннадцати часов до половины второго у нас был весь народ вокруг нашей будки: наконец, они вошли в маленькие сады каждой будки по бокам нашей, пока Гарри Вейн не взял бокал, выпил за их здоровье и не начал обращаться с ними с еще большей свободой. Было три часа, прежде чем мы добрались домой. Я думаю, я рассказал вам главные отрывки. Настроение лорда Грэнби было немного испорчено накануне вечером; Принц пригласил его и Дика Литтелтона в Кью, где он выиграл одиннадцать сотен фунтов у последнего и восемь у первого, затем ушел и сказал им, что больше не будет с ними играть, ибо видит, что они играют так лениво, что способны «проиграть больше, чем им хотелось бы». Адье! Я ожидаю в ответ на эту длинную историю, что вы расскажете мне о своих шалостях с Робин Проклятой-матерью и некоторых остротах мисс Маржорам.

P. S. Доктор Миддлтон заходил ко мне вчера: он приехал в город, чтобы проконсультироваться со своим врачом по поводу желтухи и опухших ног, симптомов, которые, как говорит ему врач и во что он верит, можно легко вылечить: я считаю его заметно сломленным и близким к концу. Он недавно советовал мне жениться, исходя из чувства собственного счастья; но если бы кто-нибудь посоветовал ему обратное, в его возрасте, я полагаю, он не сломался бы так скоро.

(145) Намек на запланированные браки, которые вскоре после этого состоялись между двумя сыновьями его дяди лорда Уолпола: каждый из них женился на дочери сэра Джошуа Ваннека. — Э.

(146) Говорили, что мисс Эш была очень знатного происхождения. Она вышла замуж за мистера Фалконера, офицера военно-морского флота. — Э.

(147) Старший сын лорда Барнарда, созданный графом Дарлингтоном в 1754 году. — Э.

(148) После смерти Чарльза, герцога Куинсберри и Дувра, он унаследовал в 1778 году титул Куинсберри и умер холостым в 1810 году. — Э.

(149) Впоследствии граф Харрингтон. Его походка была настолько своеобразной, что он был широко известен под прозвищем Питер Шамбл. — Э.

(150) Она впоследствии вышла замуж за лорда Хаддингтона. — Э.

(151) Трактир в конце деревянного моста в Челси, в то время весьма посещаемый его светлостью и другими знатными господами. — Ред.

(152) Анна, дочь и наследница сэра Генри Джонсона, вдова Томаса, лорда Рэби, получившего титул графа Страффорда в 1711 году.

(153) Леди Фрэнсис Сеймур, старшая дочь Чарльза, герцога Сомерсета (известного под прозвищем «Гордый герцог»), от его второй жены, герцогини леди Шарлотты Финч. В сентябре следующего года она вышла замуж за маркиза Грэнби. — Ред.

(154) Уорбертон в письме к Херду от 11 июля пишет: «Я слышал, что доктор Миддлтон недавно был в Лондоне (полагаю, чтобы проконсультироваться с доктором Геберденом по поводу своего здоровья) и вернулся в крайне плохом состоянии. Писаки, выступающие против него, скажут, что это они его доконали; но, судя по тому, что мне сказал мистер Йорк, его каменщик оспорит с ними честь его кончины». — Ред.

(155) Доктор недавно взял в жены третью супругу, вдову бристольского купца. Нанося ей визит после свадьбы, епископ Гуч сказал миссис Миддлтон, что «рад, что она не питает к Древним такой неприязни, как её муж». Она ответила, что «надеется, что его светлость пока не причисляет её мужа к Древним». Епископ парировал: «Вам, сударыня, виднее». «Литературные анекдоты» Николса, том V, стр. 422. — Ред.

71 Письмо 26 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 25 июля 1750 г.

Я говорил ВАМ, что приближается мой сезон праздности и что между моими письмами будут большие перерывы; разве я не сдержал слово? Что касается новостей, то я мог бы хранить молчание еще месяц. Вчера вечером я вернулся из Эссекса и нашел город совершенно обезлюдевшим: завтра я уезжаю к Генри Сеймуру Конвею(156) в Бакингемшир, лишь мельком взглянув на Строберри-Хилл. Не думайте, что я стал ветреным; я сваливаю все свои визиты в одну кучу, а потом наслаждаюсь покоем остаток сезона. В Англии так принято разъезжать, что этого не избежать; но это лишь убеждает меня в том, что люди больше устали от самих себя и от деревни, чем готовы признаться.

Сообщил ли вам ваш брат, что лорд Честерфилд купил фонарь из Хоутона? Тот самый знаменитый фонарь, который породил столько патриотических острот(157), и, весьма вероятно, некоторые из них принадлежали его светлости? Мой брат купил гораздо более красивый на распродаже у лорда Чамли; ибо, при всей громадности прославленного фонаря, он был уродлив и слишком мал для холла. Он готов был отдать его лорду Честерфилду, лишь бы тот его получил.

Вы ничего не пишете о ваших крупных событиях, о ссоре Папы с венецианцами из-за Аквилейского патриархата. Мы смотрим на это как на столь решительный шаг, что я не удивлюсь, если мистер Литтлтон или методист Уитфилд отправятся в Венецию, чтобы предложить им некоторые из наших религий.

Правда ли также то, что мы слышим, будто Император отплатил своей цесарской ревнивице(158) той же монетой и уволил поэта Метастазио, и что последний сошел от этого с ума, вместо того чтобы радоваться, что отделался гораздо лучше, чем его предшественник в делах королевской любви и музыки, Давид Риччо? Кажется, я уже говорил вам, что один из ваших монархов и ваш близкий друг, король Теодор, находится в тюрьме Кингс-Бенч. Мне так мало что можно сказать, что я не против повториться. Он жил в привилегированном месте; кредиторы схватили его, заставив поверить, что лорд Грэнвилл нуждается в нем по важному делу; он клюнул на это, решив, что их обоих вот-вот восстановят в правах. Я попросил Хогарта пойти и украсть для меня его портрет; хотя, полагаю, можно было бы легко купить у него сеанс позирования. Король Португалии (и на этом, сказав вам это, я покончу с королями) купил здесь красивый дом(159) для проживания своих министров.

Полагаю, вы часто слышали, как я упоминал некоего мистера Эштона(160), священника, который, говоря одним словом, имеет большие бенефиции и всем на свете обязан мне. У меня давно были основания жаловаться на его поведение; короче говоря, мой отец умер, и я больше не могу назначать епископов. Он наконец сбросил маску и самым прямым образом, вопреки моей воле, написал сочинение против моего друга доктора Миддлтона(161), взяв в качестве эпиграфа следующие строки:

«Nullius addictus jurare in verba Magistri, Quid verum atque decens curo et rogo, et omnis in hoc sum».

Я запретил ему появляться в моем доме и написал на его портрет такую пародию:

«Nullius addictus munus meminisse Patroni, Quid vacat et qui dat, curo et rogo, et omnis in hoc sum».

Признаюсь, мне было приятно на днях, встретив у Спикера его книготорговца мистера Тонсона и спросив, продал ли он много книг мистера Эштона, услышать в ответ: «Очень мало, сэр!»

Прошу вас, передайте доктору Кокки мою огромную благодарность за его книгу; я поблагодарю его еще больше, когда получу и прочту её. Его друг, доктор Мид, разорен; его прекрасная коллекция будет продана: он должен около двадцати пяти тысяч фунтов. Весь мир считал его сказочно богатым; но, помимо расходов на коллекцию, он содержал стол, на который, как говорят, тратил семьдесят фунтов в неделю.

(156) Мистер Конвей арендовал Латимерс в Бакингемшире на три года.

(157) В одном памфлете шум от этого фонаря был так преувеличен, что автор писал, будто во время поездки в Хоутон его сначала завели в стеклянную комнату, которую он принял за сторожку привратника, но которая оказалась тем самым фонарем. [Этот фонарь, висевший под потолком холла, был рассчитан на восемнадцать свечей и сделан из позолоченной меди. Именно газета «Craftsman» подняла из-за него столько шума.]

(158) Императрица Мария Терезия, которая была очень ревнива, и не без оснований, к своему мужу, императору Францу. — Д.

(159) На Саут-Одли-стрит. (Он продолжал оставаться резиденцией португальских послов до 1831 года. — Д.)

(160) Томас Эштон, член Итонского колледжа и настоятель церкви Святого Ботольфа в Бишопсгейте.

(161) Доктор Коньерс Миддлтон, автор «Жизни Цицерона». [Доктор скончался через три дня после даты этого письма, на шестьдесят седьмом году жизни.]

73 Письмо 27 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 2 августа 1750 г.

Я только что отправил свое письмо в канцелярию Секретаря на днях, когда получил ваше: оно предотвратило бы мои упреки в ваш адрес за то, что вы не упомянули о ссоре между Папой и венецианцами; и у меня было бы время сообщить вам, что банкротство доктора Мида опровергнуто. Я не люблю посылать вам ложные сведения, поэтому сообщаю, что это опровергнуто, хотя отнюдь не ясно, не разорен ли он — он едва ли стоит того, чтобы делать его темой двух писем.

Я не удивлен, что вилла маркиза Аччауди вас не впечатлила; судя по тому, что я видел в Тоскане, и по гравюрам, их виллы странно лишены вкуса и испорчены неестественной регулярностью и искусственностью, разрушающими романтичность местности. Хотел бы я, чтобы вы увидели виллы и поместья здесь! Страна обретает новый облик; все благоустраивают свои владения, и, поскольку они не укрепляют свои посадки рвами, стенами и высокими живыми изгородями, ими можно любоваться даже проезжая мимо. Разбросанные постройки, я имею в виду храмы, мосты и т. д., как правило, готические или китайские, и придают причудливый оттенок новизны, который очень приятен. Вам бы понравилась гостиная в последнем стиле, которую я придумал и воплотил у мистера Ригби в Эссексе. В ней большие и очень красивые индийские пейзажи с черной каймой вокруг них, а также вокруг всего антаблемента комнаты, и вся основа или обои — розового цвета. Пока я был там, стояли восемь самых жарких дней, какие только можно было ощутить; говорят, на несколько градусов жарче, чем в Ост-Индии, и что Темза была горячее, чем горячий источник в Бристоле. Гвардейцы умирали на своих постах в Версале: а здесь некий капитан Хэлибертон, зять лорда Монктона, сошел с ума от жары.

Ваш брат Гэл, полагаю, скоро тоже займется благоустройством, как и весь остальной мир: он купил поместье в Кенте под названием Боктон-Малхерб, достаточно известное тем, что принадлежало двум людям, которые, на мой взгляд, имеют очень мало прав на славу: сэру Гарри Уоттону и моему лорду Честерфилду. Должен доставить себе удовольствие первым сообщить вам, что ваша родословная наконец закончена; это великолепная работа, которая будет внушительно смотреться в будущем большом зале в Боктон-Малхербе, когда ваши внучатые племянники или правнуки станут графами и т. д. Мой кузен лорд Конвей стал графом Хартфордом как ветвь Сомерсетов: сэр Эдвард Сеймур любезно выразил свое одобрение. Сам он еще не получил герцогский титул, так как объявился некий доктор Сеймур, который претендует на него, но ничего не добьется.

Доктор Миддлтон скончался — не убитый мистером Эштоном, — а от упадка сил, который настиг его внезапно. Епископ Лондонский(162), возможно, устроит юбилей(163) по случаю его смерти, и тогда мы оттянем часть ваших толп путешественников. Тацит Гордон(164) умер в тот же день; он женился на вдове Тренчарда(165) (с которым он писал «Письма Катона») в то же время, когда доктор Миддлтон женился на её подруге. Епископ Даремский (Чандлер)(166), еще один крупный полемист, тоже скончался, будучи сказочно богатым; его сменил Батлер(167) из Бристоля, автор метафизических трудов, пользовавшийся покровительством покойной Королевы; она так и не смогла заставить моего отца прочесть его книгу, которую, впрочем, и сама, конечно, не понимала: он сказал ей, что его религия устоялась и что он не хочет её менять или улучшать. Пришло сообщение о смерти короля Португалии и молодого Претендента; но я этому не верю.

Я был в городе день или два и не слышал никаких разговоров, кроме как о Маклине, модном разбойнике с большой дороги, которого только что поймали и который ограбил меня в числе прочих; как и лорда Эглинтона, сэра Томаса Робинсона из Вены, миссис Тэлбот и т. д. У шотландского графа он отобрал странную добычу — мушкетон, который теперь грозно лежит на столе судьи. Его поймали, когда он продавал кружевной жилет ростовщику, который случайно отнес его тому самому человеку, который только что продал эти кружева. Его история весьма примечательна, ибо он во всем признается и так мало похож на героя, что плачет и умоляет, и я полагаю, если бы лорду Эглинтону повезло, его могли бы ограбить и его собственного мушкетона. Его отец был ирландским деканом; брат — кальвинистский священник, пользующийся большим уважением в Гааге. Сам он был бакалейщиком, но, потеряв около двух лет назад жену, которую нежно любил и от которой у него осталась маленькая дочь, он бросил свое дело, имея в кармане двести фунтов, которые вскоре потратил, а затем вышел на большую дорогу с одним лишь компаньоном, Планкетом, подмастерьем аптекаря, моим другим другом, которого он выдал, но которого еще не поймали. У Маклина была квартира на Сент-Джеймс-стрит, напротив клуба Уайта, и еще одна в Челси; у Планкета — на Джермин-стрит; и их лица так же известны в Сент-Джеймсе, как и любого джентльмена, живущего в этом квартале, который, возможно, тоже промышляет на большой дороге. Два месяца назад у Маклина произошла ссора на площадке для игры в шары в Патни с офицером, которому он бросил вызов за то, что тот усомнился в его дворянском достоинстве; но капитан отказался от дуэли, пока Маклин не предъявит свидетельство о своем благородстве, которое он только что получил. Если бы он продержался еще месяц, он мог бы узнать о генеалогическом мастерстве мистера Чута и приехать сюда, в Геральдическую палату, за свидетельством. На его квартире нашли гардероб с одеждой, двадцать три кошелька и тот самый знаменитый мушкетон, не считая известной содержанки. Поскольку я уверен, что он понесет наказание, а зла я ему не желаю, я не хочу видеть его, и я едва ли не единственный, кто не ходил на него смотреть. Лорд Маунтфорд во главе половины клуба Уайта пошел в первый же день — его тетя плакала над ним: как только они ушли, она сказала ему, зная, что они из клуба Уайта: «Милый, что тебе сказали лорды? Ты имел с кем-нибудь из них дело?» — Разве это не восхитительно? Какое благоприятное мнение должно быть у людей о клубе Уайта! — А что, если клуб Уайта не заслуживает лучшего! Но главные персоны, которые приходили утешать и оплакивать этого падшего героя, — это леди Кэролайн Питершем и мисс Эш: я называю их Полли и Люси и спрашивал их, не пел ли он

«Так стою я, как турок, в окружении своих девиц».(168)

Другая знаменитая Полли была арестована за тридцать фунтов, сама старая Куццони(169). Принц Уэльский внес за неё залог — кто сделает столько же для него?

Я очень благодарен вам за ваши намерения проявить любезность к мадам Капелло ради меня; но так как мне никогда не нравилось в ней ничего, кроме её хорошенького личика, ибо она идиотка, прошу вас воздержаться от этого ради меня: я был бы даже против того, чтобы вы возобновляли свои садовые собрания. Вы были бы слишком добры, прощая дерзость флорентийцев, и, весьма вероятно, подвергли бы себя новым; к тому же нелепости, на которые способны английские юноши-путешественники, всегда вызывали у меня опасения, что вы столкнетесь с неприятными сценами — а еще есть другое животное, еще более нелепое, чем флорентийские мужчины или английские юноши, и это — гувернеры-путешественники, которые к тому же приносят вред, и чье самолюбие всегда уязвлено, потому что они уверены, что его никогда не потешат: они не хотят учиться жизни, потому что их послали учить ей других, и, поскольку они возвращаются еще более невежественными, чем их подопечные, они заботятся о том, чтобы вернуться с еще большими предрассудками и с таким же усердием привить все свои предрассудки своим ученикам. Не собирайте их!

С тех пор как я начал это письмо, сообщение о смерти короля Португалии было опровергнуто: впредь я буду так же осмотрителен, как один из ваших тосканских резидентов, который, будучи здесь во времена Оливера, писал своему двору: «Одни говорят, что Протектор умер; другие — что нет: что касается меня, я не верю ни тому, ни другому».

Не пришлете ли вы мне несколько отличных семян дыни? У меня есть сосед, который преуспевает в садоводстве, и я обещал достать ему немного: Zatte, кажется, он говорит, это особый сорт. Я не знаю лучшего сезона для их отправки, но вы знаете, и обяжете меня, прислав несколько лучших сортов.

Полагаю, вы знаете всю ту гнусную историю, которая вызвала недавнее восстание в Париже, где они хватали маленьких детей, чтобы попытаться заселить одну из своих колоний, в которой взрослые люди никогда не смогли бы выжить. Вы, конечно, видели в газетах всю ту суматоху, которая была всю эту зиму из-за переманивания некоторых наших мануфактурщиков в Испанию. Мне сегодня сказали, что если бы следствию дали ход, оно дотянулось бы до генерала Уолла(170). Можете ли вы удивляться? Почему Испания должна предпочитать уроженца Англии(171) своим собственным подданным, если не потому, что он мог и хотел причинить нам больше вреда, чем испанец? Гранд — животное гораздо более безобидное, чем ирландский папист. Мы замяли это доказательство: мы в их власти; мы забыли при заключении последнего мира возобновить самый важный договор! Прощайте! Вы бы не забыли важный договор.

(162) Томас Шерлок, переведенный с Солсберийской кафедры в 1748 году. Скончался в 1761 году. — Д.

(163) Это намек на предполагаемое отсутствие ортодоксальности, проявленное доктором Миддлтоном в некоторых его теологических трудах. — Д.

(164) Томас Гордон, переводчик Саллюстия и Тацита, а также политический писатель своего времени, пользовавшийся значительной известностью. Когда его смерть совпала со смертью доктора Миддлтона, лорд Болингброк сказал доктору Гебердену: «Значит, ушел лучший писатель в Англии и худший». — Ред.

(165) Джон Тренчард, сын сэра Джона Тренчарда, государственного секретаря при короле Вильгельме III, родился в 1669 году. Он написал множество политических памфлетов демократического толка. В 1720 году он опубликовал совместно с Томасом Гордоном серию политических писем под псевдонимом «Катон». Сначала они появились в «Лондонском журнале», а затем в «Британском журнале», двух газетах того времени. Они получили большую известность как благодаря достоинствам своего слога, так и благодаря смелости отстаиваемых ими принципов. Они заключались в бескомпромиссной враждебности к Правительству и Церкви. Тренчард был членом парламента от Тонтона и скончался в 1723 году. — Д.

(166) Эдвард Чандлер, ученый прелат и автор различных полемических трудов. Он был возведен на Даремскую кафедру в 1730 году, как тогда говорили, путем симонии. — Д.

(167) Джозеф Батлер, ученый и способный автор «Аналогии религии, естественной и открытой, конституции и причине природы». Это и есть та «Книга», о которой здесь идет речь и к которой королева Каролина была так расположена, что сделала состояние её автора. Епископ Батлер скончался в 1752 году, и его многие оплакивали. — Д.

(168) Последняя песня в «Опере нищего».

(169) Знаменитая итальянская певица. — Д.

(170) Испанский посол при лондонском дворе. — Ред.

(171) Генерал Ричард Уолл был ирландского происхождения, но, полагаю, родился не в этих владениях. [Он прибыл в Англию в 1747 году с секретной миссией от Фердинанда и оставался послом при британском дворе до 1754 года, когда был отозван, чтобы занять высокий пост министра иностранных дел.]

76 Письмо 28 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 1 сентября 1750 г.

Вот, мой дорогой ребенок, у меня есть два ваших письма, на которые нужно ответить. Я отвечу на них, а потом, если мне будет что вам сказать, я скажу. Я с большой благодарностью принимаю все любезности, которые вы оказали мадам Капелло ради меня, но не принимаю её саму ради меня: не знаю, кто сказал вам, что она мне нравится, но можете мне поверить, это никогда не было так. Что касается Дамеров(172), они вращаются в том же мире, что и я. Он умеренно разумен, чрезмерно горд, самонадеян и причудлив. Она очень разумна, даже обладает чувством юмора, если бы чрезмерная сдержанность и молчаливость, которые она унаследовала от отца и матери, позволили ей, я почти могу сказать, когда-либо проявить его. Вы говорите: «Каких людей мы вам посылаем!» Я отвечаю: «Каких людей мы вам не посылаем!» Те, кто путешествует, разумны по сравнению с теми, кто никогда не может заставить себя выйти за пределы атмосферы своих собственных причуд. Я убежден, что мнения, которые я высказываю вам о некоторых людях, должны казаться вам очень мизантропическими; но все же вы видите, что обычно вынуждены признать в конце концов, что я говорил не из предвзятости — но я не буду торжествовать, раз вы признаете, что я был прав насчет Барретов. Я немного рассердился на вас в вашем последнем письме, когда дошел до абзаца, где вы начинаете говорить: «Я использовал весь интерес, который имею у мистера Пелхэма»(173). Я решил, что вы собираетесь сказать: «чтобы получить свои задолженности»; вместо этого оказалось, что это для того, чтобы он оказал услугу мистеру Милбэнку — неужели вы никогда не перестанете оказывать людям услуги? Начните думать о том, чтобы услуги оказывали вам. Я готов поспорить, что мистер Милбэнк — очень милый человек, очень признательный за ваше внимание и который никогда не забудет его — пока не минует перевал Джого(174). Вы рекомендуете его мне: чтобы показать вам, что у меня нет естественной склонности ненавидеть людей, я решил не знакомиться с ним, чтобы не возненавидеть его за то, что он забудет вас. Мистер Пелхэм будет немного удивлен, не найдя свою сестру(175) в Ганновере. Это все было притворством его мудрых родственников здесь, которые заволновались, что он счастлив так, как они для него не планировали: миссис Темпл в Сассексе. Они смотрели на удовольствие от любовной связи по выбору как на мимолетное дело; поэтому, чтобы сделать его удовлетворение постоянным, они предлагают женить его, и на девушке(176), которую он едва видел!

Полагаю, вы слышали обо всех непомерных требованиях герольдов за вашу родословную! Я видел сегодня утром одну, бесконечно более богатую и лучше сделанную, которая не будет стоить дороже; она для леди Помфрет. Вас бы позабавило все её воображение в ней. Она и мой лорд — оба происходят от Эдуарда Первого, от двух его королев. Родословная нарисована в книге: вместо вульгарного генеалогического древа она придумала ананасовое растение, прорастающее из корзины, на которой изображена голова короля Эдуарда; на других листьях — все промежуточные гербы; плод разрезан, и в нем видны бюсты графа и графини, из которых происходит их потомство! У меня недавно была в руках старая родословная Веров, которая возводит этот дом к Луцию Веру; но теперь я пришел к тому, что не признаю никакого происхождения, кроме лорда Честерфилда, который поместил среди портретов своих предков две старые головы с надписями «Адам де Стэнхоуп» и «Ева де Стэнхоуп»; насмешка восхитительна. Старый Питер Ленев, герольд, который считал, что насмешка заключается в том, чтобы не быть из старинного рода, сочинил эпитафию, и она была хороша, для молодого Крэггса, чей отец был лакеем: «Здесь лежит последний, кто умер до первого из своего рода!» Прошу заметить, как я сегодня нанизываю старые истории. Этот старый Крэггс(177), который сердился на Артура Мора, который тоже носил ливрею и который садился с ним в карету, обернулся и сказал: «Ну что, Артур, я всегда собираюсь сесть сзади; а ты нет?» Я рассказал эту историю на днях Джорджу Селвину, чья страсть — смотреть на гробы, трупы и казни: он ответил, «что Артур Мор велел приковать свой гроб к гробу своей любовницы». — «Господи!» — сказал я, — «откуда вы знаете?» — «Ну, я видел их на днях в склепе церкви Святого Джайлса». На этой неделе он гулял в Вестминстерском аббатстве с лордом Абергавенни и встретил человека, который показывает гробницы: «О, ваш покорный слуга, мистер Селвин; я ожидал увидеть вас здесь на днях, когда поднимали тело старого герцога Ричмонда». Рассказать вам еще одну историю о Джордже Селвине, прежде чем я открою главу о Ричмонде, которая, как видите, здесь очень кстати? При этом странном и мрачном складе ума в нем бесконечно много веселья и юмора. Недавно он отправился на увеселительную прогулку по достопримечательностям с лордом Абергавенни и хорошенькой миссис Фрер, которые немного любят друг друга. В Корнбери есть портреты всех роялистов, цареубийц и прославленных безголовых(178). Миссис Фрер бегала вокруг, ничего не смотрела, не давала ему ничего смотреть, визжала по поводу индийской бумаги и пронеслась мимо всего остального. Джордж рассердился, позвал её назад, сказал, что это чудовищно — приехать с ним так далеко и не дать ему ничего увидеть. «А вы дура, вы не знаете, что пропустили в другой комнате». — «Ну, что?» — «Ну, портрет моего лорда Холланда»(179). — «Ну! Что мне мой лорд Холланд?» — «Ну, знаете ли вы, — сказал он, — что тело моего лорда Холланда лежит в том же склепе в Кенсингтонской церкви, что и мать моего лорда Абергавенни?» Господи! Она была так обязана и поблагодарила его тысячу раз.

Герцог Ричмонд скончался, его очень оплакивают: герцогиня осталась в большом достатке. Лорда Албемарла, лорда Линкольна, герцога Мальборо, герцога Лидса и герцога Ратленда прочат в шталмейстеры. Первый вероятнее всего преуспеет; Пелхэмы больше всего хотят видеть последнего: вы знаете, что он брат леди Кэтрин и в настоящее время привязан к Принцу. Брак его сына, лорда Грэнби, который наконец должен состояться завтра, был в последнее время главной темой разговоров. Невеста — одна из великих наследниц старого гордого Сомерсета. Лорд Уинчилси, который является её дядей и который выдал другую сестру очень легкомысленно за своего родственника, лорда Гернси, связал лорда Грэнби так строго, что герцог Ратленд пытался расстроить брак. У неё четыре тысячи фунтов в год: говорят, у него столько же в настоящее время, но её денег он не касается. Он в долгах на десять тысяч фунтов. Она должна была дать ему десять, чего теперь лорд Уинчилси отказывается делать. На основании её состояния лорд Грэнби предложил побаловать её подарками на двенадцать тысяч фунтов; но попросил её купить их самой. Она, которая никогда не видела и не знала цены десяти шиллингам, пока жил отец, и не имела времени узнать её, заказывала так бойко, что по одной статье серебра она заказала десять соусников: кроме того, она и её сестра прокутили по семь тысяч фунтов каждая на всякие безделушки и мишуру; так что её четыре тысячи фунтов в год будут отложены на два года для уплаты её долгов. Вам не нравится это английское управление? Два величайших состояния встречаются и начинают с бедности и нужды! Сэр Томас Бутл, канцлер Принца, который является одним из опекунов, хотел, чтобы счета её торговцев были проверены; но тем временем он хотел жениться на её матери-герцогине: его любовное письмо было скопировано и распространено повсюду. Чтобы дать вам достаточное представление о его нелепости, в первый раз, когда он поехал с Принцем Уэльским в Клифден, он сделал ночной халат, колпак и туфли из золотой парчи, в которых вышел к завтраку на следующее утро.

Мой друг Маклин все еще в моде: разве у меня нет оснований называть его своим другом? Он говорит, что если бы пистолет выстрелил в меня, у него был другой для себя. Могу ли я сделать меньше, чем сказать, что я буду повешен, если он будет? Они сделали гравюру, очень скучную, того, что, кажется, я сказал леди Кэролайн Питершем о нем,

«Так стою я, как турок, в окружении своих девиц!»

Вы видели в газетах о ганноверской дуэли, но, может быть, не знаете, что это было дело ревности. Швигель, убитый, был здесь два года назад и так усердно ухаживал за графиней(180), что ему намекнули вернуться; и летом, когда мы отправились туда позже, ему посоветовали остаться на своей вилле. С тех пор он стал более осмотрительным и фаворитом. Фрейчаппель приехал сюда недавно, был провозглашен красавцем монархом и, чтобы вернуть комплимент, предложил все свои прелести там, где Швигель. Последний вспомнил свою собственную страсть, толкнул Фрейчаппеля, подрался и был убит. Я рад, что он никогда не слышал, для чего предназначался бедный Жиберн.

Они поместили в газетах хорошую историю, придуманную про клуб Уайта: человек упал замертво у дверей, его внесли внутрь: клуб немедленно начал делать ставки, мертв он или нет, и когда его собирались пустить кровь, спорщики за его смерть вмешались и сказали, что это повлияет на честность пари.

Мистеру Уитхеду не повезло: большая часть его поместья(181), которое он только что отремонтировал, сгорела: это большое разочарование и для меня, который собирался туда готизировать. Мне нужен акт парламента, чтобы сделать главных строителей ответственными за оплату любого ущерба, вызванного пожаром, прежде чем их рабочие покинут его. Прощайте! Это я называю очень сплетническим письмом; надеюсь, вы не назовете его хуже.

(172) Джозеф Дамер, впоследствии получивший титул лорда Милтона в Ирландии, женился на леди Кэролайн Сэквилл, дочери Лайонела, герцога Дорсета.

(173) Томас Пелхэм из Стэнмера; молодой джентльмен, который путешествовал с мистером Милбэнком.

(174) Самая высокая часть Апеннин между Флоренцией и Болоньей.

(175) Миссис Темпл, вдова сына лорда Палмерстона: впоследствии она вышла замуж за лорда Абергавенни.

(176) Фрэнсис, вторая дочь Генри Пелхэма, канцлера казначейства. Мистер Томас Пелхэм женился на мисс Франкленд.

(177) Два Крэггса, отец и сын, были последовательно членами администрации во время правления Георга I на посту государственного секретаря. Отец умер в 1718 году, а сын в 1720 году; и Поуп посвятил прекрасную эпитафию памяти последнего. Оба они, как полагают, были глубоко замешаны в беззакониях «Компании Южных морей». — Д.

(178) Это была знаменитая коллекция портретов, в основном работы Ван Дейка, которую лорд Дартмут в своих заметках к Бернету прямо обвиняет лорда-канцлера Кларендона в получении хищническими и коррумпированными путями; то есть в качестве взяток от «старых мятежников», которые разграбили их из домов роялистов и которые при Реставрации сочли необходимым задобрить правящие силы. Обширный и разнородный характер коллекции (ныне разделенной между замком Ботвелл в Шотландии и Гроувом в Хартфордшире) очень сильно подтверждает это обвинение. Дополнительное подтверждение можно найти в письме Уолпола, адресованном Ричарду Бентли, эсквайру, от сентября 1753 года, в котором он говорит: «В Берфорде я видел дом мистера Ленталла, потомка Спикера. Фасад хорош; а часовня, соединенная двумя или тремя арками, сквозь которые виден сад, имеет красивый эффект; но внутри особняк плох и плохо обставлен. За исключением знаменитой картины семьи сэра Томаса Мора, портреты — мусор, хотя и знаменитые. Мне сказали, что Спикер, у которого действительно была прекрасная коллекция, заключил мир, подарив их Корнбери, где они были хорошо известны, пока герцог Мальборо не купил это поместье». — Д.

(179) Генри Рич, граф Холланд, фаворит королевы Генриетты Марии. — Д.

(180) Леди Ярмут.

(181) Саутвик, в Гэмпшире.

81 Письмо 29 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 10 сентября 1750 г.

Вы не должны притворяться, что расстроены тем, что разминулись со мной здесь, когда я неоднократно просил вас дать мне знать, в какой день вы заедете; и даже после того, как вы узнали, что я должен приехать на следующий день, вы прошествовали мимо моего дома со всеми вашими свадебными вымпелами, даже не поприветствовав будущий замок. Чтобы наказать за это пренебрежение, я приму ваше предложение о визите на обратном пути вашего путешествия; я буду здесь, а миссис Ленев — нет.

Я сочувствую бедной Хандасайд(182). Если бы мне нужны были примеры, чтобы удержать кого-то от того, чтобы делать весь мир счастливым, от того, чтобы оказывать услуги, от того, чтобы всегда быть в хорошем настроении и духе, она была бы моим напоминанием. Вы каждый день встречаете длинные мудрые лица, которые говорят вам, что богатство не может сделать человека счастливым. Нет, разве? Какого веселья лишилась эта бедная женщина! И с каким радостным чувством, должно быть, скончался Ваннек(183), который мог называть и считать двух Шутцев своими друзьями и оставить по пятьсот фунтов каждому на их дружбу — нет, богатство сделало его таким счастливым, что в избытке своего удовлетворения он завещал по сто фунтов восемнадцати парням, которых он называет своими добрыми друзьями, которые радовали его своей компанией по пятницам. Он счел очень любезным, что капитан Джеймс де Норманди и двадцать таких имен, вышедших из Минориса, будут стеснять себя, чтобы жить за его счет раз в неделю.

Я хотел бы посетить замки и рощи ваших старых валлийских предков вместе с вами: по чертежам, которые я видел, я всегда представлял, что Уэльс сохранил величайшие остатки древних дней, и часто хотел посетить замок Пиктон, резиденцию моих предков Филиппсов.

Передайте мои лучшие комплименты вашим сестрам и с их разрешения поспешите на эту сторону света; вы будете очень желанным гостем здесь, как только и на столько, сколько захотите; я не могу обещать вам ничего очень приятного, но я постараюсь, чтобы наш любимый мистер Бентли встретился с вами. Прощайте!

(182) Вдова бригадного генерала Хандасайда. — Ред.

(183) Наследство, завещанное Жераром Ваннеком, составило в общей сложности более ста тысяч фунтов. Остаток своего имущества он оставил своему брату Джошуа Ваннеку, предку лорда Хантингфилда. — Ред.

81 Письмо 30 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 20 сентября 1750 г.

Я пишу вам лишь строчку, чтобы ответить на некоторые ваши вопросы и сказать, что не могу ответить на другие.

Я много расспрашивал о докторе Миде, но не могу сказать вам ничего определенного: его семья категорически отрицает основания для слухов, но не все верят их свидетельствам. Ваш брат уверен, что в том, что он разорен, есть много правды, и даже что будет распродажа его коллекции(184), когда город вернется в город. Я желаю ради доктора Кокки, чтобы это было ложью. Я дал вашему брату последнюю работу Миддлтона, чтобы он отправил её вам. Другой член Итона(185) разразился проповедью против доктора после его смерти, с примечанием к одной из страниц, которая является истинным возвышенным церковного абсурда. Он выступает против обычая деления Библии на главы и стихи и говорит, что это часто затрудняет смысл. Эту примечание, хотя и длинное, я должен переписать, ибо было бы несправедливо по отношению к автору перефразировать его бессмыслицу: «Поэтому, я думаю, желательно, чтобы было выпущено честное издание оригинальных Писаний для использования учеными людьми в их кабинетах, в котором не было бы упоминания ни в тексте, ни на полях о главе, или стихе, или абзаце, или любых таких произвольных различиях (теперь слушайте), и я мог бы зайти так далеко, чтобы сказать, даже о любой пунктуации или остановках. Это не могло не быть предметом большого удовлетворения и большой пользы, иметь в нашей власти время от времени обращаться к такому изданию, где понимание могло бы иметь полный простор, свободный от любого внешнего влияния со стороны глаза и постоянной опасности быть либо ограниченным, либо введенным в заблуждение им». Ну, доктор Кокки, уступают ли английские богословы римским в утонченности абсурда! Слышал ли кто-нибудь о лучшем способе сделать смысл любого письма, чем читая его без остановок! Большинство священников, которые читают первый и второй уроки, практикуют метод мистера Кука, делая их понятными, ибо они редко соблюдают какие-либо остановки. Джордж Селвин предлагает послать человеку его собственную проповедь и попросить его вычеркнуть остановки, чтобы помочь ей обрести хоть какой-то смысл.

Что касается вопросов флорентийской политики и того, кто будет вашими правителями, я совершенно невежественен, вы должны спросить сэра Чарльза Уильямса; он нынешняя правящая звезда наших переговоров. Его письма восхищают так же, как когда-то его стихи. Он встретился с министрами двух разгневанных императриц и умиротворил русскую дикость и австрийское высокомерие. Он должен научить монарха Пруссии приносить и подавать, если только они не начнут вести переговоры ямбами или не начнут устанавливать границы Парнаса вместо границ Силезии. Поскольку он такой хороший миротворец, я не знаю, может быть, нам понадобится его помощь дома до конца зимы:

«С секретарями секретари ссорятся, И соперничающие бюро грозят приближающейся войной».

Те, кто занимается выборами, смотрят еще выше и чуют новый Парламент; но я не верю, что Король болен, ибо Принц строит кукольные домики в Кью; а епископ Оксфордский отложил свои виды на Кентербери и вернулся прямо в Сент-Джеймс за деканством собора Святого Павла(186). Я не мог не развлечься на днях жизнью другого епископа Оксфордского, некоего Паркера, который, как и Секер, начинал пресвитерианином, а умер произвольным хозяином колледжа Модлин при короле Якове Втором(187).

Маклин осужден и будет повешен. Я почетно упомянут в балладе Граб-стрит за то, что не способствовал его приговору. О нем столько же гравюр и памфлетов, сколько о землетрясении. Его профессия перестает быть шуткой: я сидел в своей столовой в воскресенье вечером, часы не пробили одиннадцать, когда я услышал громкий крик «Держи вора!»; разбойник напал на почтовую карету на Пикадилли, в пятидесяти ярдах от этого дома: парня преследовали, он переехал сторожа, чуть не убил его и сбежал. Я ожидаю, что меня ограбят однажды ночью в моем собственном саду в Строберри; у меня есть пруд с золотыми рыбками, которые, конечно, они украдут, чтобы сжечь, как старое кружево; и они могут очень легко, ибо источники так сильно опустились из-за этого жаркого лета, что я вынужден поливать свой пруд раз в неделю! Сезон все еще такой прекрасный, что я вчера в городе Кенсингтон видел конский каштан во втором цветении.

Поскольку я в городе и не в кругу прогулок Поупа, я могу рассказать вам историю, не боясь, что он будет преследовать меня призраком сатиры. Я ходил на днях навестить маленького Спенса(188), который нянчится со старой матерью в подражание Поупу. Добрая старушка была очень любезна со мной и, среди прочего, сказала, что полагает, что у меня был хороший сосед в лице мистера Поупа. «Господи! Мадам, он умер семь лет назад!» — «Ах! Да, сэр, я забыла». Когда бедная старая душа умрет, как Поуп натравит призрак своей матери на неё за то, что она посмела не знать, «жив ли Деннис или мертв!»(189)

(184) Его коллекция была продана только после его смерти, в 1754 и 1755 годах.

(185) Уильям Кук.

(186) Доктор Секер. В ноябре он был назначен на указанное деканство. — Ред.

(187) В дневнике Эвелина за 23 марта 1687-8 года есть следующая запись: «Доктор Паркер, епископ Оксфордский, который так недавно опубликовал свой необычайный трактат о пресуществлении и об отмене присяги и карательных законов, умер. Его считали жестоким, вспыльчивым, высокомерным человеком; но все же, когда его принуждали объявить себя сторонником римской церкви, он категорически отказался. Замечательный конец». — Ред.

(188) Преподобный Джозеф Спенс, автор «Эссе об Одиссее Поупа», «Полимета» и т. д. См. том I, стр. 27, 65. (Он всегда был сильно привязан к своей матери. Во время своих путешествий в 1739 году он писал ей: «Я за счастье по-своему, и согласно моим представлениям о нем, я мог бы так же, и лучше, иметь его, живя с вами, в нашем коттедже в Бирчангере, чем в любом дворце. Поскольку мои дела обстоят в настоящее время, вероятно, что у нас будет достаточно, чтобы жить вполне в свое удовольствие: когда я пожелаю большего, чем это, пусть я потеряю то, что имею!» — Ред.)

(189) «Я не рожден для дворов или великих дел; Я плачу по долгам, верю и читаю молитвы; Могу спать без поэмы в голове, И не знать, жив ли Деннис или мертв». Поуп, Пролог к сатирам. — Ред.

83 Письмо 31 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 18 октября 1750 г.

Я решил так серьезно написать доктору Кокки письмо сам, чтобы поблагодарить его за его «Бани Пизы», что невозможно было не нарушить свое решение. Оно должно было быть на итальянском, потому что я думал, что их превосходные «issimo» легче всего выразят, как сильно мне это нравится, и я уже собрал сносное количество развлекательных, очаровательных, полезных, приятных слов и нарезал и превратил их в лучшие по звучанию тосканские прилагательные, которые мог найти в своей памяти или в своей «Круске»: но, увы! когда я пришел к тому, чтобы расставить их, они совсем не подошли; они не выражали ни того, что я хотел сказать, ни половины того, что я хотел сказать, и поэтому я бросил все это и вынужден просить вас сказать все это за меня; и сделать столько извинений и столько благодарностей за меня, сколько сможете, между получением этого письма и вашим следующим походом, чтобы запугать Рикура или прошептать графу Лоренци. Я от души посмеялся над вашей идеей о том, что последний прыгает в брак; и мне так же нравится, как Стенвиль прыгает на место Рикура. Если ваша родословная, которая находится в пути, прибудет до его падения, он не посмеет исключить ВАС из «libro d'oro» — почему, дитя мое, вы обнаружите, что вы так же роскошно происходите, как

— «Вся кровь всех Говардов».

или как лучшая породистая арабская кобыла, когда-либо ржавшая под Абу-аль-эб-саба-бедин-лоло-аб-алнином! Но скажите на милость, как этот cet homme l`a, как называла его принцесса, смеет касаться темы происхождения! Я думал, у него со времен сотворения мира не было ни одного деда, который не родился бы в последние двадцать лет! Но полно, должен сообщить вам новости, важные новости! Торговый договор с Испанией прибыл подписанным. Никто не ожидал, что он когда-нибудь появится, что, полагаю, и является причиной, по которой его считают столь удачным; ибо autrement не стоило бы строить самые благоприятные предположения, поскольку нам не говорят, насколько он хорош. В целом, говорят, Компания Южных морей должна получить сто тысяч фунтов вместо своего ежегодного корабля; что, если это не сверх тех девяноста пяти тысяч фунтов, которые, как было признано, причитались им, представляется мне лишь тем, что остались какие-то гроши после оплаты счета, и король Испании отдал их компании, чтобы та выпила за его здоровье. Что выглядит хорошо для договора, так это то, что акции поднялись до высшей отметки; и что для меня столь же ясно, так это то, что скомпрометированный дон Беньямин исправил то, что патриот лорд Сэндвич забыл или не знал, как сделать в Ахене. Я заключаю, что Кин теперь вернется и насладится субботой своих трудов. Он и сэр Чарльз — модные полномочные представители. Прошу вас, освежите свою минейность и фигуру тоже: раздувайте угли между Папой и венецианцами, пока инквизиция не сожжет последних, а они — инквизицию. Если вам случится получить инструкции на этот счет, не ждите дня Святого Георгия, прежде чем представить свой меморандум Сенату, как, говорят, был вынужден сделать сэр Гарри Уоттон ради дня Святого Иакова, когда те водные республиканцы поссорились с Павлом V, а Яков I посчитал, что лучший в мире способ спровоцировать раскол — это начать его с каламбура. У меня были некоторые протестантские надежды на гражданскую войну во Франции между королем и его духовенством: но это скучный век, и люди не берутся перерезать друг другу глотки с каким-либо воодушевлением! Грабежи — единственное, что происходит с какой-то живостью, хотя мой друг мистер Маклин повешен. В первое воскресенье после вынесения приговора три тысячи человек ходили смотреть на него; он дважды падал в обморок от жары в своей камере. Вы не можете себе представить, какая нелепая мания ходить в Ньюгейт; и гравюры, которые публикуются с изображением преступников, и мемуары об их жизни и смерти, изложенные с таким же парадом, как — как — маршала Тюренна — у нас нет генерала, достойного сравнения.

Пасквиль был весьма значительным. Когда я просил ВАС произносить речи за меня перед доктором Кокки, я с таким же успехом мог бы выставить вам счет и от имени мистера Чута: ибо уверен, что он сам никогда не напишет. Действительно, в настоящее время он находится в чистилище своего брата, и тогда вы не удивитесь, если он не делает ничего, кроме как молится, чтобы выбраться оттуда. Я рад, что вы обустраиваетесь на вилле: мой замок, полагаю, начнет возводить свои зубчатые стены следующей весной. Я получил огромный груз расписного стекла из Фландрии: правда, многие из фрагментов — это фламандские гербы; но я называю их достижениями старых графов Строберри. Прощайте!

(190) Беньямин Кин, впоследствии рыцарь ордена Бани, посол в Мадриде, подвергался чрезмерным нападкам со стороны оппозиции во времена сэра Роберта Уолпола под именем дона Беньямина за заключение конвенции 1739 года. [Мистер Пелхэм в письме к мистеру Питту от 12 октября 1750 года, объявляя о подписании договора с Испанией, говорит: «Надеюсь и верю, что, когда вы увидите его и рассмотрите в целом, вы будете того мнения, что мой друг Кин действовал умело, честно и храбро; но, бедняга! он так болезненно реагирует на старые ушибы, что все еще чувствует боль и боится новой порки». См. Переписку Чатема, том I, стр. 50.]

(191) Это намекало на ссору между Папой и венецианцами. Марфорио спросил Пасквино: «Почему ты так грустен?» — «Потому что у нас больше не будет комедии, Панталоне уехал». — Д.

84 письмо 32 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 19 ноября 1750 г.

Я задержался с письмом к вам, пока не смог сообщить, что видел мистера Пелхэма и мистера Милбэнка, и не мог дать вам некоторую историю новой администрации — но обнаружил, что ждать того или другого слишком долго. Я умолял вашего брата, как и вас, не навещать ваших друзей, особенно когда, чтобы подбодрить меня, он сказал мне, что вы создали у них весьма выгодное мнение обо мне. Это как раз та причина, говорю я, по которой я не желаю их видеть: они будут чрезвычайно любезны со мной поначалу; а потом им скажут, что у меня есть рога и копыта, и они будут избегать меня, что мне не понравится. Я знаю, насколько я непопулярен среди людей, с которыми они неизбежно должны жить; и, не желая быть иным, я должен либо искать ваших друзей там, где я больше всего хотел бы их избежать, либо они очень скоро начнут избегать меня. Однако я пошел и оставил свое имя для мистера Пелхэма там, где, как сказал мне ваш брат, он остановился, восемь дней назад; он должен был приехать только в ту ночь к себе, и, поскольку он сказал вашему брату, что полагает, будто я не заходил, я заключил, что он не примет это за визит; поэтому в прошлый четверг я оставил свое имя для обоих — сегодня понедельник, и я ничего о них не слышал — весьма вероятно, что услышу до того, как вы получите это — я упоминаю это лишь для того, чтобы показать вам, что вы были неправы, а я прав, полагая, что не будет никакого empressement для знакомства. Действительно, я бы не стал упоминать об этом, так как вам неприятно будет разочаровываться из-за любого странного поведения ваших друзей, если бы это не было нужно, чтобы оправдать себя и убедить вас в моем внимании к выполнению всего, чего вы от меня желаете. Король, как я слышу, приказывает танцевать мистеру Пелхэму; и ему должен нравиться мистер Милбэнк, поскольку тот весьма отличился в медвежьем турнире в Ганновере.

Что касается министерства, то оно все в руинах: герцог Ньюкасл вернулся еще более враждебным к Бедфордам, чем когда-либо: он задушил того герцога объятиями при их первой встрече и с тех пор не выносил пребывания с ним в одной комнате. Я видел встречу Октавии и Клеопатры; Ньюкасл был сама надменность и холодность. Мистер Пелхэм, предвидевший бурю, благоразумно подготовился к разрыву всякого рода инвективами против дома Левесонов. Основа всего, помимо естественной непостоянности и ревности Ньюкасла, заключается в том, что Бедфорд и Сэндвич заполучили герцога. Ожидался крах, но люди теперь, кажется, думают, что они продержатся еще немного, хотя весь мир, похоже, безразличен к тому, произойдет это или нет. Человечество так сыто всеми недавними глупостями и переменами, что никто не спрашивает и не заботится о том, является ли герцог Ньюкасл премьер-министром или кого он к себе приблизит. У Бедфордов мало привязанностей, а лорда Сэндвича все ненавидят. Единственная трудность в том, кто придет им на смену; и даже возникает вопрос, не должны ли некоторые из старых отставников снова перейти на другую сторону и фигурировать. Я имею в виду, даже говорили, что лорд Гренвиль снова будет выведен на сцену: если бы он был выведен и стал слишком настойчив, могли бы они снова убедить людей уйти вместе с ними? Другие кандидаты на пост секретаря — Питт, венский сэр Томас Робинсон и даже этот формальный кусок скуки в Гааге, лорд Холдернесс. Разговоры о том, что Канцлер станет президентом, чтобы освободить место путем продвижения Генерального прокурора на пост хранителя печати для своего второго сына, чтобы тот стал солиситором, как я, кажется, однажды упоминал вам, возобновились; хотя он сказал мистеру Пелхэму, что если когда-нибудь уйдет в отставку, то только в Уимпл. Тем временем Шталмейстер, Обер-гофмейстер, пост президента (вакантный из-за назначения Дорсета в Ирландию вместо лорда Харрингтона, которого определенно отдадут на растерзание неприязни его хозяина) и Блюз все еще вакантны. Действительно, вчера я слышал, что Хонивуд должен получить последнее. Таково междуцарствие нашей политики! Фракция принца лежит тихо, ожидая исхода и раскрытия нового договора. Ваш друг лорд Фейн некоторое время назад имел желание отправиться в Испанию: герцог Бедфорд, который, я действительно верю, честный человек, сказал очень прямо: «О! милорд, никто не может справиться там, кроме Кина». Лорд Норт назначен губернатором принца Георга с тысячей фунтов в год и патентом графа в кармане; но поскольку прохождение патента находится в кармане времени, он не стоил бы многого. Есть новый наставник, некий Скотт, рекомендованный лордом Болингброком. Вы можете добавить эту рекомендацию к главе нашей удивительной политики. Я получил ваше письмо с холма Фьезоле; бедный Строберри краснеет, когда вы сравниваете его с таким видом, как у вас. Я ничего не говорю об отрывистых предложениях о мистере Б. Я давно вижу его нрав — и немного вашей пристрастности к его жене.

Мы встревожены тем, что болезнь распространилась среди лошадей: пока умерло немного, но кузнец, который обслуживал генерала Лигонье, упал замертво в конюшне. Прощайте!

(192) Герцогини Ньюкасл и Бедфорд.

(193) «Герцог Ньюкасл был настолько обеспокоен необходимостью сместить своего коллегу, что фактически предложил либо начать переговоры с графом Гренвилем о создании новой администрации, либо примириться с герцогом Камберлендским без посредничества мистера Пелхэма, согласившись заменить лорда Сэндвича на посту герцога Бедфорда». Кокс, Пелхэм, том II, стр. 137. — Э.

(194) Чарльз Йорк. — Д.

(195) Уимпол, поместье канцлера в Кембриджшире.

(196) Сэр Филип Хонивуд, рыцарь ордена Бани.

(197) Лорд виконт Фейн, бывший министр во Флоренции.

(198) Кокс утверждает, что мистер Скотт был рекомендован принцу Уэльскому лордом Батерстом по предложению лорда Болингброка и что он пользовался расположением принцессы. — Э.

86 Письмо 33 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 19 декабря 1750 г.

Что ж! можете быть спокойны; ваши друзья наконец заходили ко мне, но так случилось, что мы ни разу не встретились, и я даже не видел их лично. Они живут в Ньюкасл-хаусе; и хотя даю вам слово, что моя политика чрезвычайно нейтральна, я часто бываю при дворе Бедфорда. Междуминистерство все еще существует; ни одно место не заполнено, кроме наместничества в Ирландии; герцог Дорсет был слишком нетерпелив, чтобы ждать. Лорд Харрингтон остается печальной жертвой знаменитой всеобщей отставки, которую он возглавил и единственной жертвой которой является. Лорду Честерфилду были сделаны предложения стать президентом; но он отказался; ибо говорит, что не может слушать дела, так как стал глух. Я не думаю, что предложение было неосмотрительным, ибо если бы им случилось, как это случалось время от времени, снова избавиться от него, они могли бы сделать это без последствий; то есть, я полагаю, никто не последовал бы за ним, как не последовали, когда он ушел в отставку добровольно. В течение этих двух дней все ожидали увидеть лорда Гренвиля президентом, а его друга герцога Болтона — полковником Блюз; два назначения, которые были бы не очень приятны, да и, вероятно, не рассчитаны на то, чтобы быть приятными герцогу, который благоволит фракции Бедфорда. Его старый наставник мистер Пойнц только что скончался, разоренный в своих обстоятельствах благочестивым братом, которому он доверял, и простой женой, у которой была страсть выдавать замуж дюжины своих бедных кузин за его счет: вы знаете, она была Прекрасной черкешенкой. Мистер Пойнц считался очень великим человеком, но мало кто знал что-либо о его талантах, ибо он был пуглив до ребячества. Герцог сделал многое для его семьи и обеспечил его местами для своих детей, и отправляет двух своих сыновей за границу, выделяя им восемьсот фунтов в год. Маленький маркиз Рокингем утопил себя в кларете; а старый лорд Дартмут умер от лихорадки. Когда была опубликована последняя работа лорда Болингброка о положении партий при восшествии на престол покойного короля, лорд Дартмут сказал, что, полагает, лорд Болингброк считает, что все, кто жил в тот период, уже умерли.

В Вестминстер-холле было забавное дело: один человек поспорил с другим, что представит человека, который будет весить вдвое больше герцога. Когда они поспорили, они спохватились, что не знают, как попросить герцога встать на весы. Они договорились установить его вес в двадцать стоунов, что, однако, считается на два больше, чем он весит. Затем был представлен некий Брайт, который с тех пор умер и который на самом деле весил сорок два с половиной стоуна. Как только он умер, проигравший возразил, что его взвешивали в одежде, и, посчитав невозможным предположить, что его одежда могла весить более двух стоунов, они обратились в суд. Там двадцать стоунов герцога выкрикивали тысячу раз — но правосудие решило против человека, который выиграл!

Бедный лорд Лемпстер — больше Цербер, чем когда-либо; (вы помните его остроту, которая оказалась такой оплошностью;) он проиграл двенадцать тысяч фунтов в азартные игры прапорщику Гвардии — но что вы подумаете о глупости молодого сэра Ральфа Гора, которому взбрело в голову, что его не должны обслуживать официанты в коричневых сюртуках и синих фартуках, и он буквально раздал всем официантам в «Королевском гербе» богатые вышивки и кружевную одежду! Город все еще пуст: партии двух театров — единственные, которые сохраняют хоть какой-то дух. Я расскажу вам одну или две остроты актера Куина. Барри хотел, чтобы он сыграл призрака в «Гамлете», роль гораздо ниже достоинства Куина, который не дал иного ответа, кроме: «Я не буду простужаться сзади». Не знаю, помните ли вы, что призрак всегда нелепо одет, с кусочком доспехов спереди и только в черном жилете и бриджах сзади. Другая — старая, но восхитительная. Когда лорд Твиддейл был номинальным государственным секретарем по делам Шотландии, Митчелл, его секретарь, ужинал с Куином, который хотел, чтобы тот остался еще на бутылку; но он сослался на дела лорда. «Тогда», — сказал Куин, — «посиди только, пока я не расскажу тебе историю. Судно попало в штиль: капитан позвал одного из юнг на верхушку мачты: «Джек, что ты делаешь?» — «Ничего, сэр». Он позвал другого мальчика, чуть ниже первого: «Уилл, что ты делаешь?» — «Помогаю Джеку, сэр»». Прощайте!

(199) В 1746 году.

(200) Стивен Пойнц, бывший британский министр в Швеции, после того как был наставником сыновей лорда Тауншенда.

(201) Анна Мария Мордант, фрейлина королевы Каролины. Молодой джентльмен в Оксфорде написал о ней «Прекрасную черкешенку» и умер от любви к ней. [«Прекрасная черкешенка», драматическое представление, появившееся в 1720 году, обычно приписывается преподобному доктору Сэмюэлю Кроксоллу, автору «Басен Эзопа и других, переведенных на английский язык с поучительными применениями», который умер в 1752 году в преклонном возрасте.]

(202) Уильям, первый граф Дартмут, государственный секретарь королевы Анны. Он умер 15 декабря на семьдесят девятом году жизни. — Э.

(203) Эдвард Брайт умер в Молдоне в Эссексе 10 ноября в возрасте тридцати лет. Он был активным человеком до года или двух перед этим событием; когда его тучность настолько подавила его силы, что жизнь стала для него бременем. — Э.

(204) Старший сын Томаса Фермора, графа Помфрета, которого в 1753 году он сменил в титуле.

(205) Когда он был в путешествии и сильно залез в долги, его родители оплатили их: позже обнаружились еще некоторые; он написал матери, что может сравнить себя только с Цербером, у которого, когда отрубали одну голову, на ее месте вырастала другая.

(206) В 1747 году, будучи еще капитаном, сэр Ральф отличился в битве при Лафельде. В 1764 году он был возведен в бароны Гор, а в 1771 году — в графы Росс: в 1788 году он был назначен главнокомандующим в Ирландии и умер в 1802 году. — Э.

(207) Эндрю Митчелл, впоследствии комиссар в Антверпене. [И в течение многих лет посланник Англии при дворе Пруссии. В 1765 году он был возведен в рыцари ордена Бани и умер в Берлине в 1771 году. Его ценная коллекция писем, состоящая из шестидесяти восьми томов, была приобретена в 1810 году попечителями Британского музея. — Э.]

88 Письмо 34 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 22 декабря 1750 г.

Поскольку я бездельничаю здесь несколько рождественских дней, я начинаю письмо к вам, которое, возможно, отправится не раньше следующего года. Любые изменения в министерстве, безусловно, будут отложены до этой даты: даже полагают, что никаких изменений не будет сделано до окончания сессии; они добьются сбора денег и ратификации нового договора в Парламенте, прежде чем разойдутся. Немецкие министры более встревожены и, кажется, опасаются, что находятся в таком же шатком положении, как и некоторые из английских: не то чтобы какой-либо государственный секретарь ревновал к ним — их графиня на закате. Экономка в Виндзоре, старое чудовище, которое Веррио нарисовал как одну из Фурий, умерла. Доход велик, и его настойчиво добивались. Два дня назад, в приемном зале, галантный Орондат прошагал к мисс Чадли и сказал ей, что рад возможности исполнить ее приказания, что он назначил ее мать экономкой в Виндзоре и надеется, что она не сочтет поцелуй слишком большой наградой — вопреки всем прецедентам он поцеловал ее в кругу. У него была тяга эти два года. Ее жизнь, которая теперь насчитывает тридцать лет, была немного исторической. Почему опыт и очаровательное лицо с ее стороны, и почти семьдесят лет с его, не должны привести к титулу?

Мадам де Мирепуа вернулась: она дает прискорбный отчет о другой старой любовнице, своей матери. Она не видела ее с тех пор, как принцесса уехала во Флоренцию, которую она, по-видимому, покинула с большим сожалением; с большим, чем свою красоту, руины которой она не обнаружила: но с немногими зубами, немногими волосами, больными глазами и морщинами, ходит с открытой шеей и увенчанная драгоценностями! Мадам Мирепуа рассказала мне ответ лорда Корнбери, который мне чрезвычайно понравился. В Париже возобновили старую оперу Фонтенеля «Пелей и Фетида»: он жаловался, что его снова вытащили на сцену ради одного из его юношеских произведений, и сказал, что не может вынести, чтобы его теперь освистали: лорд Корнбери немедленно ответил ему из самой оперы,

«Юпитер в гневе
Не может ничего против вас,
Вы бессмертны».

Наш старый лауреат умирал: когда он посчитал себя при смерти, он написал это живое, добродушное письмо герцогу Графтону:—

«Да будет угодно Вашей Светлости:
Я не знаю более близкого способа отплатить за ваши милости за последние двадцать лет, чем порекомендовать подателя сего, мистера Генри Джонса, на вакантный лавр: лорд Честерфилд расскажет вам о нем больше. Я не знаю дня своей смерти, но пока живу, не перестану быть, Вашей Светлости и т. д.

Колли Сиббер».

Я спросил лорда Честерфилда, кто этот Джонс; он сказал мне, что лучший поэт не возьмет этот пост, а худший не должен его иметь. Есть две новые остроты его светлости, которые часто повторяют, лучше, чем его обычные. Он говорит, что не хотел бы быть президентом, потому что не хотел бы оказаться между двух огней; и что «два брата похожи на Линдамиру и Индамору Арбетнота; последняя была способной, покладистой дамой, но ее сестра всегда ссорилась и брыкалась, и так как они росли вместе, их было не разлучить».

Вы подумаете, что мои письма — это абсолютные сборники шуток и историй, если только вы не будете так добры, чтобы удостоить их титулом «Уолполиана». В этой надежде я расскажу вам очень странную новую историю. Горожанин объявил награду за обнаружение человека, который украл шестьдесят гиней из его секретера. Он получил сообщение от осужденного преступника в Ньюгейте с предложением раскрыть вора. Будучи осторожным и серьезным лицом, он взял с собой двух друзей. Осужденный сказал ему, что он и есть грабитель; и когда он усомнился, парень начал с таких обстоятельств: «Вы пришли домой в такую-то ночь и положили деньги в свое бюро: я был под вашей кроватью: вы разделись, а затем подошли к подножию чердачной лестницы и крикнули: «Мэри, иди ко мне в постель —»» «Постой, постой», — сказал горожанин, — «я убежден». «Нет», — сказал парень, — «вы услышите все, ибо наша интрига спасла вам жизнь. Мэри ответила: «Если кому-то я нужна, они могут подняться ко мне»: вы пошли: я тем временем ограбил ваше бюро, но перерезал бы вам горло, если бы вы пошли в свою постель вместо Мэри С.»

Заключение моего письма будет более серьезной историей, но очень подходящей для «Уолполианы». Я давал вам отрывки из истории Эштона. Чтобы довершить свою неблагодарность, он завел близость с моим вторым братом и сделал все возможное, чтобы вызвать новую ссору между нами, на заслуге того, что порвал со мной из-за дела доктора Миддлтона. Не знаю, говорил ли я вам когда-нибудь, что мой брат ненавидел Миддлтона, который был в плохих отношениях с доктором Тирлби, креатурой его. Он довел это и свою ревность ко мне до того, что однажды, когда лорд Маунтфорд привез Миддлтона всего на одну ночь в Хоутон, мой брат написал моему отцу возмутительное письмо, говоря ему, что знает, что я привез Миддлтона в Хоутон, чтобы написать жизнь моего отца, и насколько более способен Тирлби к этой задаче. Можно ли не восхищаться в этих случаях достоинством человеческой природы! Бедная миссис Миддлтон встревожена схемой, которую, я думаю, она очень справедливо подозревает как заговор духовенства с целью добраться до бумаг ее мужа и подавить их. Он умер в процессе с застройщиком, который с тех пор получил предписание от Общин для нее представить все имущество и бумаги доктора. Весь долг составляет всего восемьсот фунтов. Она предложила десять тысяч фунтов обеспечения, а парень не хочет брать. Есть ли там духовенство или нет? Прощайте!

(208) Леди Ярмут. Новый роман не получил продолжения.

(209) Миссис Марриот.

(210) Она была, хотя и фрейлина, тайно замужем за Августом, вторым сыном покойного лорда Херви, от которого у нее было двое детей; но из-за разногласий брак не был признан. Позже, все еще будучи фрейлиной, она очень открыто жила с герцогом Кингстоном и в конце концов вышла за него замуж при жизни мистера Херви.

(211) Принцесса Краон, бывшая любовница Леопольда, герцога Лотарингского.

(212) Кажется, он был ирландским каменщиком; он написал «Графа Эссекса». [«Имея естественную склонность к Музам», — говорит его биограф, — «он предавался им даже во время своих более механических занятий, и, сочиняя строку кирпича и строку стихов попеременно, его стена и стихи росли вместе». Его трагедия «Граф Эссекс» вышла в Ковент-Гардене в 1753 году и имела значительный успех. Он умер в большой нужде в 1770 году. — Э.]

(213) Имеется в виду президент Совета. Двумя огнями были братья Пелхэмы; между которыми всякое частное общение в это время было приостановлено. — Э.

(214) См. «Мемуары Мартинуса Скриблеруса» в сочинениях Свифта; Индамора намекает на мистера Пелхэма, Линдамира — на герцога Ньюкасла.

(215) О докторе см. выше. — Э.

89 Письмо 35 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 9 февраля 1751 г.

Вы удивитесь, что я, довольно пунктуальный, даже когда мне мало что есть сказать, был так молчалив в начале сессии: я назову вам несколько причин почему; то, что я должен был вам рассказать, не было закончено; я хотел дать вам полный отчет: кроме того, у нас была такая энергичная посещаемость, что с этим и усталостью писать было невозможно. До того, как собрался Парламент, царило мертвое спокойствие и никаких признаков партийного духа. Что еще более необычно, хотя оппозиция яростно начала в самый первый день, на стороне двора проявился в десять раз больший дух, вигская ярость, которая устремилась вперед от всего сердца. Я был очень развлечен — что бы я делал, если бы жил во времена Билля об исключении и конца правления королевы Анны, когда голоса и дебаты действительно к чему-то вели! Теперь они ведут лишь к изменению дюжины мест, возможно, больше или меньше — но полно, я расскажу вам, а вы судите сами. В утро, когда собрались Палаты, повсеместно была распространена через пенни-почту и путем подбрасывания в приямки домов бумага под названием «Конституционные запросы», немного двусмысленная, ибо неясно, были ли они направлены против Семьи или частью Семьи против Герцога. Адрес был горячо оспорен и вызвал замечательную речь Питта, в отречении от его прежних ораторских выступлений о войне с Испанией и в панегирике герцогу Ньюкаслу, с которым он проталкивает себя и которым он проталкивается во всех отношениях, в оппозиции к лорду Сэндвичу и Бедфордам. Два или три дня спустя в обеих Палатах были внесены предложения публично сжечь Запросы. Это тоже вызвало дебаты у нас и прекрасную речь лорда Эгмонта, хитро осуждающего бумагу, хотя его немного подозревали в ней, и все же поддерживающего некоторые рассуждения в ней. Разделения по резолюции не было; но два дня спустя у нас было очень необычное и непредвиденное. Мистер Пелхэм решил иметь в этом году только 8000 моряков вместо 10 000. Питт и его кузены, без всякого уведомления, объявили вместе с оппозицией за большее число. Ключ к этому вы найдете во всем поведении Питта; всякий раз, когда он хотел нового продвижения, он обычно уходил. Сейчас он открыто встретил большое разочарование; хотя он и мы так хорошо знаем мистера Пелхэма, что не будет удивительно, если, будучи побежденным, он все же добьется своего поста государственного секретаря. Однако старый корпус яростно возмутился этим и выплеснул свой старый гнев: мистер Пелхэм был склонен уступить, но лорд Харттингтон во главе молодых вигов разделил Палату, и Питт испытал унижение, будучи последовавшим в меньшинство всего пятнадцатью лицами. Король был очень доволен этим событием; и никогда не называл Питтов и Гренвиллей герцогу Ньюкаслу, кроме как чтобы оскорбить их и похвалить дух молодых людей. Это не ослабило фракцию Бедфорда, которая получила больше силы благодаря неуклюжей политике другой группы их врагов. Все лето в агитации была вестминстерская петиция, движимая независимыми избирателями во главе с лордом Элибанком, Мюрреем, его братом, и одним или двумя джентльменами. Сэр Джон Коттон и Кук, член от Мидлсекса, препятствовали этому, как могли, и даже подавили первую составленную, которая была абсолютно предательской. Однако Кук наконец представил одну от жителей, а лорд Эгмонт другую от сэра Джорджа Вандепута; и Кук даже выступил с сильной инвективой против Верховного бейлифа; на что лорд Трентхэм представил и зачитал письмо, написанное Куком Верховному бейлифу, когда он был в их интересах, и нашпигованное лестью к нему. Друзья лорда Трентхэма затем вызвали Верховного бейлифа, который обвинил некоторых лиц в препятствовании и угрозах ему при проверке, и, после некоторых споров, назвал Кроула, адвоката сэра Джорджа Вандепута, Гибсона, обойщика и независимого, и мистера Мюррея. Эти трое были приказаны явиться в следующий четверг, чтобы защитить себя. До того, как наступил этот день, у нас был отчет о восьми тысячах моряков, когда Питт и его соратники произносили речи с плачем о своем несогласии с Пелхэмом, которому они чрезмерно льстили. Это закончилось бурлескной ссорой между Питтом и Хэмпденом, шутом, который ненавидит кузенство и думает, что его имя должно дать ему право на должность Питта. У нас был очень длинный день по защите Кроула, который назвал власть Палаты brutum fulmen: он был очень покорным и был отпущен с выговором на коленях. Лорд Эгмонт был так сурово обработан Фоксом, что с тех пор не оправился духом. Он обычно превозносил Фокса против мистера Пелхэма, но с тех пор, как первый, казалось, был скорее привязан к Герцогу и герцогу Бедфорду, партия делает вид, что воздает фимиам Пелхэму и Питту — и это возвращается.

В тот день, когда Мюррей предстал перед баром, он вел себя с большой уверенностью, но в конце концов попросил адвоката, что было предоставлено: тем временем мы отправили Гибсона в Ньюгейт. Прошлая среда была днем суда: обвинение было в изобилии доказано против Мюррея, и было проголосовано отправить его под строгий арест в Ньюгейт. Его партия все еще боролась против термина «строгий», виги были спровоцированы и решили, что он должен получить свой приговор на коленях у бара. На это он отказался пойти. Спикер бушевал, а Палата и ее честь стали возмутительными из-за дилеммы, в которую они попали, и, действительно, из которой мы еще не выбрались. Если он возьмет верх, он действительно будет заслуженным мучеником за дело: en attendant, он строго заперт в Ньюгейте.

По этим анекдотам вы сможете немного судить о новостях, которые вы упоминаете в своем последнем письме от 29 января, и поймете, что наши министерские вакансии и преемственности вряд ли будут определены в ближайшее время. Отчет Никколини об отвращении к лорду Сэндвичу хорошо обоснован, хотя что касается негибких обид, то не может легко быть такой вещи, где партии и фракции так изменчивы, как в этой стране. Я должен был обедать на днях у мадам де Мирепуа с моим лордом Болингброком, но он был болен. Она сказала, что пожалела, что пригласила меня, так как не знала, понравится ли мне это. «О! Мадам, я прошел через слишком много таких вещей, чтобы возражать против единственной, которая осталась!»

Я очень скорблю о возвращении болей в вашей голове и груди; я льстил себя надеждой, что вы полностью справились с ними.

Я видел ваших Пелхэма и Милбэнка, не много, но мне нравится последний; у меня есть некоторое представление, от мысли, что он напоминает вас в своей манере. Другой кажется очень добродушным, но он — только цвет лица. Дам вернулся; он выглядит плохо; но он мне нравится больше, чем раньше, ибо он хвалит вас. Мой лорд Помфрет назначен смотрителем парков, и, как следствие, моя Леди — королева Утиного острова. Наше величайшее чудо — сын леди Мэри Уортли, чьи приключения наделали столько шума — его способности не пропорциональны, но его расходы невероятны. Его отец почти ничего ему не дает: тем не менее он играет, одевается, украшает себя бриллиантами, вплоть до отдельных пряжек для обуви к сюртуку, и у него больше табакерок, чем хватило бы китайскому идолу со ста носами. Но самая любопытная часть его наряда, которую он привез из Парижа, — это железный парик; вы буквально не отличили бы его от волос — я полагаю, именно по этой причине Королевское общество только что выбрало его в свой состав. Это может вас удивить: то, что я сейчас собираюсь вам рассказать, не удивит, ибо вы знали только ее глупости — герцогиня Квинсбери сказала леди Дай. Эгертон, хорошенькой дочери герцогини Бриджуотер, что собирается устроить бал для нее: она устроила, но не пригласила ее: девушка была унижена, и мистер Литтелтон, ее отчим, послал безумной Грейс намек на это. Она прислала обратно эту карточку: «Объявление попало в руки; оно было очень милым и очень остроумным; но все, что мило и остроумно, не всегда имеет успех; герцогиня К. гордится тем, что ее дом не похож на дом Сократа; его был мал и вмещал всех его друзей; ее велик, но не вместит и половины ее: отложено, но не забыто: неизменно». Прощайте!

(217) Достопочтенный Александр Мюррей, четвертый сын Александра, четвертого лорда Элибанка. Эта семья по большей части была якобитской по своим принципам. — Д.

(218) Джон Хэмпден, эсквайр, последний потомок по прямой линии знаменитого Хэмпдена. После своей смерти в 1754 году он оставил свои поместья достопочтенному Роберту Тревору, сыну лорда Тревора, который был потомком Рут, дочери Патриота. — Д.

(219) Поскольку здоровье мистера Мюррея, по-видимому, было в опасности, Палата, по докладу его врача, предложила перевести его из Ньюгейта под стражу сержанта-пристава: но у него хватило решимости отклонить это предложение и оставаться в Ньюгейте до конца сессии; когда он совершил своего рода триумфальное шествие к своему дому в сопровождении шерифов Лондона, большой вереницы карет и под возгласы толпы. — Э.

(220) Утиный остров был местом в Сент-Джеймсском парке, недалеко от Берд-кейдж-уок; и был так назван, потому что Карл II основал на нем приманку для уток. Он был разрушен, когда в этом парке проводились улучшения и изменения, около 1770 года. — Д.

(221) Эдвард Уортли Монтегю, чьи необычные приключения и эксцентричности так хорошо известны. В 1747 году он был избран членом парламента от графства Хантингдон; но в своем сенаторском качестве он не отличился. Его расходы значительно превышали его доходы, и к концу этого года он покинул королевство и отправился в Париж. — Э.

(222) Дочь Скрупа, герцога Бриджуотера, от леди Рейчел Рассел, сестры герцога Бедфорда. Леди Диана Эгертон впоследствии вышла замуж за лорда Балтимора.

95 Письмо 37 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 13 марта 1751 г.

Вы будете ожидать завершения истории мистера Мюррея, но поскольку он слишком великий герой, чтобы подчиниться, и недостаточно герой, чтобы закончить свое заключение более кратким или более английским способом, вы должны набраться терпения, как и мы, до конца сессии. Его родственники, которым было разрешено навещать его, снова исключены: более грубые методы с ним — не стиль века: тем временем о нем совсем забыли. Генерал Анструтер теперь является объектом в моде, или сделан таковым сэром Гарри Эрскином, очень модной фигурой в мире политики, который только что вошел в Парламент и закладывал фундамент для следующего правления, нападая на Билль о мятеже и время от времени на генерала Анструтера, который обошелся с ним сурово десять лет назад на Менорке. Анструтер взаимно преследовал и был преследуем шотландцами с момента дела Портеуса, когда из всей этой нации он один голосовал за снос части Эдинбурга. Это дело было бы пустяком, если бы оно не открыло давно подавляемое соперничество между Фоксом и Питтом: последние десять дней они вежливо воюют друг с другом; и мистер Пелхэм раздавлен между ними обоими. Однако эта стремительность Питта почти опрокинула тотальное поглощение, которое герцог Ньюкасл сделал всей власти, и если они не объединятся, как подозревают, с принцем, вы не так скоро услышите о падении Бедфордов, как я заставил вас ожидать. С таким количеством фракций и бесконечным количеством ораторов у нас была самая утомительная сессия, и мы редко встаем раньше девяти или десяти вечера.

Было два события, не политических, равных любым абсурдам или глупостям прошлых лет. Моя леди Вейн буквально опубликовала мемуары своей собственной жизни, только скрыв часть своих любовников, никакой части успеха других с ней: степень распутства, которую невозможно объяснить; она не нуждается в деньгах, никто из ее любовников не поднимет ее кредит; и число, все, чем она могла похвастаться, скрыто! Другое — пьеса, которая была сыграна людьми некоторого положения в Друри-Лейн, нанятыми специально. Они действительно играли так хорошо, что удивительно, что у них не хватило ума вообще не играть. Вы бы не узнали ни одного из их имен, если бы я сказал вам; но главными были семья Делавалов, старший из которых был женат неким Футом, актером, на леди Нассау Поулетт, которая содержала последнего. Ярость увидеть это представление была так велика, что Палата общин буквально отложила заседание в три часа специально: галерея лакеев была натянута синими лентами. Какой мудрый народ! какой величественный Сенат! тем не менее мой лорд Гренвиль однажды сказал принцу, я забыл по поводу какой глупости: «Сэр, действительно, Ваше Королевское Высочество неправы, поступая так; англичане — серьезная нация».

Король был сильно нездоров, но он снова совсем здоров, и говорят, не больше шестидесяти семи! Прощайте!

(223) Анна, вторая дочь мистера Хоуза, жена Уильяма, лорда виконта Вейна. История ее интриг, сообщенная ею самой, была только что опубликована в «Приключениях Перигрина Пикла» Смоллетта. См. том I. Грей в письме к Уолполу от 3 марта пишет: «Это чудо нежности и чувствительности (как она его называет) доставило вам какое-нибудь развлечение? Перигрин, которого она использует как средство, действительно очень беден, за немногими исключениями». — Э.

(224) Изабелла, младшая дочь и сонаследница Томаса Тафтона, графа Танета, и вдова лорда Нассау Поулетта, младшего брата герцога Болтона. Она была сумасшедшей.

95 Письмо 36 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 21 марта 1751 г.

Что, еще одно письмо, когда я писал вам только на прошлой неделе! — Да — и с событием, слишком важным, чтобы хранить его для регулярного интервала. Вы представите из заключения моего последнего письма, что наш король умер — или, прежде чем вы получите это, вы, вероятно, услышите от летящих курьеров, что это только наш король, который должен был быть. Короче говоря, принц умер прошлой ночью между девятью и десятью. Если я не сообщу вам подробных деталей, это потому, что вы должны довольствоваться тем, что не слышите ничего, кроме того, что я знаю как истину. У него был плеврит, и он выздоровел. В прошлый вторник неделю назад он пошел присутствовать на принятии королем некоторых законопроектов в Палате лордов; оттуда в Карлтон-хаус, очень жаркий, где он разделся, надел легкий непроветренный сюртук и жилет, поехал в Кью, гулял в горький день, вернулся домой уставшим и лег на три часа на кушетку в очень холодной комнате в Карлтон-хаусе, которая выходит в сад. Лорд Эгмонт сказал ему, как это опасно, но принц не обратил на него внимания. Мой отец однажды сказал этому королю, когда тот был болен и по-королевски неуправляем: «Сэр, вы знаете, от чего умер ваш отец? от мысли, что он не может умереть». Короче говоря, у принца случился рецидив в ту ночь, с тех пор у него было три врача, и никогда не предполагалось, что он вне опасности до вчерашнего дня: появилась молочница, и последние два или три вечера у него были опасные затруднения дыхания. Однако его семья считала его вчера таким здоровым, что в его внешней комнате были карты. Между девятью и десятью у него начался сильный приступ кашля. Уилмот и хирург Хокинс присутствовали: первый сказал: «Сэр, вы откашляли всю мокроту? Надеюсь, это пройдет через четверть часа, и Ваше Королевское Высочество хорошо проведет ночь». Хокинсу пришлось выйти из комнаты, и он сказал: «Здесь что-то, что мне не нравится». Кашель продолжался; принц положил руку на желудок и сказал: «Je sens la mort». Паж, который поддерживал его, почувствовал, как он вздрогнул, и закричал: «Принц уходит!» Принцесса была у изножья кровати; она схватила свечу и побежала к нему, но прежде чем она добралась до изголовья кровати, он был мертв.

Лорд Норт был немедленно отправлен к королю, который смотрел на стол, где играли принцесса Эмили, герцогиня Дорсет и герцог Графтон. Он был чрезвычайно удивлен и сказал: «Почему, они сказали мне, что ему лучше!» Он велел лорду Норту сказать принцессе, что сделает все, что она пожелает; и сегодня утром отправил ей очень доброе сообщение в письменном виде. Он чрезвычайно потрясен — но никакой жалости не будет слишком много для принцессы; у нее восемь детей, и она на седьмом месяце беременности другим. Она переносит свое горе с большим мужеством и здравым смыслом. Ее спросили, нужно ли вскрывать тело; она ответила, что угодно королю.

Это пока все, что мне известно; я буду сообщать вам все новые и новые подробности, а размышления о меньшинствах, регентстве, якобитстве, оппозиции, фракциях — в них я вам не помощник. Вы сами придумаете их не меньше любого другого, за исключением тех, кто размышляет о собственных разочарованиях. Кредиторы — немалая часть этих моралистов. Они говорят о миллионе четырехстах тысячах фунтов стерлингов по векселям, оплачиваемым после смерти заемщика. Я, конечно, не ручаюсь за эти цифры; я лишь знаю, что никогда не огорчаюсь, видя, как столы менял опрокидываются и их изгоняют из храма.

Боюсь, что со следующей почтой я буду вынужден сообщить вам новости, которые будут иметь гораздо худшие последствия для моей собственной семьи. У лорда Орфорда снова вскочил такой же ужасный нарыв, как и два года назад, а в придачу к нему появилась молочница. Мы крайне встревожены его состоянием, тем более что нет никакой возможности заставить его самого обеспокоиться о себе. Он не только проникся непреодолимым отвращением к врачам, но и к хинной коре, а других надежд у нас нет. Это будет роковое событие для меня, для вашего брата и для его собственного сына. Принцесса Эмилия, мистер Пелхэм и леди Орфорд не относятся к числу наиболее испуганных.

Ваш брат, который обедает здесь с мистером Чутом и Греем, только что принес мне ваше письмо от 12 марта. Пасквиль, о котором вы спрашиваете, назывался «Конституционные запросы»: разве вы не получили мое письмо от 9 февраля? Там было кое-что из нашей текущей истории. Прощайте! У меня нет времени писать вам дольше, но вы вполне можете ожидать, что наша переписка станет более оживленной.

(225) Фредерик, принц Уэльский, был человеком ничем не примечательным, хотя его ум и характер превозносились теми, кто находился в оппозиции к правительству его отца. Уолпол говорит о нем: «Его лучшим качеством была щедрость; худшими — неискренность и равнодушие к истине, которые проявились так рано, что граф Стэнхоуп писал лорду Сандерленду из Ганновера: «У него голова отца и сердце матери». Его смерть, несомненно, стала избавлением для тех, кто, проживи он дольше, стал бы его подданными».

(226) Долги Фредерика, принца Уэльского, так и не были выплачены.

(227) Принцесса Эмилия имела право на получение Нью-парка после истечения срока владения.

(228) Должность аудитора казначейства находилась в распоряжении мистера Пелхэма как канцлера казначейства и первого лорда казначейства.

(229) Томас Грей, автор «Элегии, написанной на сельском кладбище» и других стихотворений.

97 Письмо 38. Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 1 апреля 1751 г.

Как мне начать письмо, которое причинит — которое должно причинить вам столько же боли, сколько чувствую я сам? Я должен прервать рассказ о смерти принца, чтобы сообщить вам еще о двух, гораздо более важных, видит Бог, для вас и для меня! К одной я вас подготовил, но как же вы будете потрясены, узнав, что наш бедный мистер Уитхед умер, как и мой брат! У Уитхеда два месяца был сильный кашель: он собирался уехать из города на Винчестерские судебные заседания; я уговорил его и отправил домой отсюда одним утром, чтобы пустить кровь. Однако он поехал в крайне плохую погоду. Его младший брат, священник, который является величайшим скотом в мире, за исключением старшего брата-мирянина, каждое утро таскал его на охоту так рьяно, словно это была охота на еретиков. Однажды они перевернулись в воде, а затем пастор заставил его проехать сорок миль: короче говоря, он прибыл в Вайн полуживым и вскоре начал бредить. За бедным мистером Чутом послали в прошлую среду, он прислал еще двух врачей, но тщетно; он скончался в пятницу вечером! Мистер Чут вернулся полубезумным, его едва можно узнать. Вы легко можете поверить, что мое собственное горе не мешает мне делать все возможное, чтобы облегчить его. Уитхед, этот человек с золотым сердцем, простил всю скотскую грубость своего старшего брата и оставил ему поместье Нортон, лучшую половину; остальное — священнику, с ежегодной рентой в сто двадцать фунтов стерлингов его флорентийской любовнице и шестьюстами фунтами их ребенку. Он оставил мистеру Чуту тысячу фунтов, что, будь это и в сорок раз больше, не утешило бы его, а будучи такой малой суммой, ничуть не влияет на его скорбь и не меняет ее. Действительно, он не только теряет близкого друга, но, в некотором роде, единственного ребенка; он воспитал его как одного из самых приятных джентльменов в Англии и устроил для него брак, который вскоре должен был состояться с мисс Николл, обладательницей огромного состояния; и я убежден, что он твердо решил сделать его своим наследником, если сам переживет брата. С таким состоянием и с такими ожиданиями — как тяжело умирать! — или, возможно, как удачно, прежде чем он успел вкусить несчастья и унижения.

Теперь я должен упомянуть о своем собственном несчастье. Во вторник, среду и четверг утром врачи и вся семья мучительной смерти (изменяя фразу Грея) убеждали меня и сами были убеждены, что хинная кора, которая хорошо помогала, спасет жизнь моему брату, но в три часа в четверг у него случился рецидив, и прошлой ночью он скончался. В субботу утром он распорядился составить и подписать свое завещание с величайшим спокойствием и удовлетворением. Его добыча огромна — но не для его собственной семьи! На самом деле, я считаю его сына самым разоренным молодым человеком в Англии. Моя потеря, боюсь, может быть значительной, что является не единственным мотивом моего беспокойства, хотя, как вы знаете, мне многое нужно было простить, прежде чем я смог сожалеть: но я действительно сожалею. Немалым дополнением к моему беспокойству является страх или предчувствие, что Хоутон и все остатки славы моего отца будут разорваны на куски! Вдова-графиня немедленно выходит замуж — не за Рикура, а за Ширли, и торжествует, ускоряя разорение своего сына, наслаждаясь собственным поместьем и отрывая от него большую часть.

Теперь я отвлеку вашу личную скорбь, поговорив с вами о том, что называют общественными делами. Король и принцесса стали такими нежными, как будто никогда не принадлежали к разным партиям, или, скорее, как люди, которые всегда были одной партии. Она не одобряет всякую оппозицию, а он — всякое честолюбие. Принц Георг, который вместе с двумя старшими братьями будет размещен в Сент-Джеймсе, вскоре будет провозглашен принцем Уэльским. Эскот, его наставник, будет смещен, к ее полному желанию, а также с одобрения всех остальных. Говорят о создании Регентства (в случае несовершеннолетия) властью Парламента, даже на этой сессии, с принцессой во главе. Она и доктор Ли, единственный из поздней клики, с кем она советуется, очень разумно сожгли бумаги покойного принца в тот же момент, когда он умер. Лорд Эгмонт к семи часам следующего утра созвал (не очень пристойно) фракцию к себе в дом: все было шепотом! По крайней мере, он намекнул на то, чтобы взять принцессу и ее детей под их защиту, и на необходимость гармонии. На первое предложение ответа не последовало. Кто-то сказал, что очень вероятно, что они согласятся сейчас, когда принц никогда не мог этого добиться: и все разошлись, чтобы позаботиться о себе. Предполагается, что нарыв возник не от его падения в прошлом году, а от удара теннисным мячом несколько лет назад. Скорбь по умершему брату демонстративно велика; отвращение к живому — столь же демонстративно. Они распевали элегию и добавляли: «О, если бы это был его брат!» На бирже говорили: «О, если бы это был мясник!»

Палаты заседают, но никакие дела не будут решаться до праздников. Дело Анструтера будет продолжаться, но без особого энтузиазма. Хочется снова увидеть лица! Дик Литтелтон, один из офицеров-патриотов, собрал показания под присягой против герцога за его поведение в Шотландии, но я полагаю, что теперь он бросит свои бумаги в могилу Гамлета?

Принц Георг, у которого самое миловидное лицо, вел себя исключительно хорошо после смерти отца. Когда ему сказали об этом, он побледнел и положил руку на грудь. Эскот сказал: «Боюсь, сэр, вам нехорошо!» — он ответил: «Я чувствую что-то здесь, точно так же, как когда я видел, как двое рабочих упали со строительных лесов в Кью». Принц Эдвард — очень простой мальчик, со странными бегающими глазами, но был гораздо более любим. Он мастер сказать! Слышали, как двое мужчин оплакивали смерть на Лестер-филдс: один сказал: «Он оставил много маленьких детей!» — «Да, — ответил другой, — и что еще хуже, они принадлежат к нашему приходу!» Но самые необычные размышления о его смерти были изложены в проповеди в часовне Мэйфэр. «У него не было больших способностей (пожалуйста, заметьте, это сказал пастор, а не я), но у него были великие добродетели; правда, они выродились в пороки — он был очень щедр, но я слышу, что его щедрость разорила очень многих людей: а затем его снисходительность была такова, что он водил очень дурную компанию».

Прощайте! Мое дорогое дитя; я попытался, как видите, смешать так много общественной истории с нашими личными горестями, чтобы это помогло прервать ваше слишком большое внимание к бедствиям в первой части моего письма. Вы с самой подобающей добротой в мире сообщите эту новость бедной девушке, которую мне жаль, хотя я ее никогда не видел. Мисс Николл, как мне говорят, тоже крайне жаль; но так же жаль и всех, кто знал Уитхеда! Перенесите это сами, как сможете!

(230) Фрэнсис Тислтуэйт, который принял имя Уитхед ради поместья своего дяди и, как наследник его, вернул поместье мистера Нортона, которое тот оставил Парламенту для нужд бедных и т. д.; но завещание было аннулировано из-за невменяемости. (См. выше.)

(231) См. оду Грея «На отдаленный вид Итонского колледжа».

(232) Уолпол в своих «Мемуарах», том I, стр. 504, говорит: «Следующее, являющееся упомянутой элегией, вероятно, было излиянием какого-то якобитского роялиста. Эта фракция не могла простить герцогу Камберлендскому его эксцессов или успехов в Шотландии; и, не довольствуясь клеймением парламентского правления в стране как узурпации, предавалась частым, неизменным и грубым нападкам на каждого члена правящей семьи».

«Здесь лежит Фред, который был жив и умер: если бы это был его отец, я бы предпочел гораздо больше: если бы это был его брат, все равно лучше, чем кто-то другой; если бы это была его сестра, никто бы не скучал по ней; если бы это было все поколение, все равно лучше для нации; но так как это только Фред, который был жив и умер — больше нечего сказать».

(233) Герцог Камберлендский, его друзьями называемый Героем Каллодена, его противниками прозванный Билли Мясником.

99 Письмо 39. Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 22 апреля 1751 г.

Я не мог не поразиться, мое дорогое дитя, окончанию вашего письма от 2-го числа этого месяца, которое я только что получил; в нем упоминаются любезные заверения, которые вы получили от покойного принца — право, надеюсь, они вам не понадобятся. Человек, который передал их, был настолько нелеп, что сказал вашему брату, что он сам — самый разочарованный из всех людей, поскольку он и принц уладили его первое министерство таким образом, что ничто не могло сорвать этот план. Удивительная схема власти в Англии, основанная только на двух лицах! Некоторые говорят, что он должен был стать герцогом и государственным секретарем. Я бы хотел, чтобы его нарисовали как Эдуарда V, с короной, висящей над его головой. Вас позабавит история о Бутле: его прачка пришла к своей подруге в большом замешательстве и сказала: «Я не знаю, что делать, посоветуй мне; мой хозяин уехал на выездную сессию суда и оставил мне особые распоряжения послать ему курьера, если король умрет: но вот принц умер, а он ничего не сказал о нем». Вы легко поверили бы в эту историю, если бы знали, какой это законнический педант!

Лорд, на которого вы намекаете, конечно, не писал «Запросы» и никогда не писал ничего столь же хорошо: он один из немногих отвергнутых; ибо почти все предложили свои услуги и были приняты. Король спросил принцессу, не хочет ли она шталмейстера; что это должен быть дворянин, и что у него есть возражения против одного конкретного лица, лорда Миддлсекса. Я полагаю, у нее не было возражений против его возражений, и она никого не пожелала. Бладворт стоит во главе ее конюшен; ее министерства — доктор Ли; все преклоняют перед ним колени. Герцог Ньюкасл так очарован им, так сожалеет, что не знал его раньше, и не может жить без него! Он серьезный, достойный человек; как гражданское лицо, не очень сведущее в свете этого конца города, но очень джентльмен. Он нанес мне визит на днях по поводу смерти моего брата и много говорил о великой и доброй роли, которую взял на себя король (который, кстати, был научен принцессой говорить о нем так же много), и что слуги принца больше не могут оппозиционировать, если хотят быть последовательными. Я рассказал это мистеру Чуту, который мгновенно ответил: «Тьфу! он имел в виду быть зависимым». Вы не удивитесь, хотя будете очарованы новым примером бескорыстной щедрости нашего друга: настолько далеко от того, чтобы обижаться на пренебрежение Уитхеда к нему, он и ваш брат, обнаружив, что братья-скоты создают трудности с состоянием ребенка, взяли на себя роль попечителей для нее и несут все риски. Разве мистер Уитхед не знал, что мистер Чут поступит именно так?

Принц Георг провозглашен принцем Уэльским, и его двор сформирован. Лорд Харкорт — его губернатор, вместо лорда Норта, к которому не было никаких возражений, кроме того, что у него было проблесков ума больше, чем у нового, который является креатурой Пелхэмов и очень подходит для того, чтобы быть нулем там, где Стоун должен быть единицей. Последний — вице-губернатор, с епископом Нориджским в качестве наставника; и Скотт — вице-наставник. Епископ — разумный, добродушный джентльмен, и считается внебрачным сыном старого архиепископа Йоркского. Лорд Уолдегрейв, давно личный фаворит короля, который теперь получил небольшое влияние при своем собственном дворе, — смотритель оловянных рудников вместо Тома Питта; старый Селвин — казначей; лорд Сассекс, лорд Даун и лорд Роберт Берти — лорды опочивальни; Пичи, молодой Шутц и Дигби — грумы: но те из Палаты общин еще не прикладывались к руке, так как возникло затруднение: не приведет ли их назначение королем к освобождению их мест. Поттер ушел с поста секретаря принцессы, его сменил некий Крессет, его предшественник, ее главный фаворит, связанный с Ганноверским домом через герцогиню Целльскую, которая была из французской семьи — не из семьи Бурбонов. Я собирался продолжать говорить с вами о Регентстве; но поскольку эта мера не завершена, я не буду отправлять свое письмо до конца следующей недели.

Мое личное удовлетворение моим племянником Орфордом действительно очень велико; у него равный темперамент разума и доброты, что очень привлекательно. Его мать заявляет, что любит его так же сильно, как и все остальные, но она настолько женщина, что ничуть не меньше навредит ему. Вместо того чтобы способствовать восстановлению его дел, она говорит ему только о сплетнях про то, как его дед отложил — Бог знает где! — триста тысяч фунтов для него; и о том, чтобы взять его с собой в Италию, чтобы он мог общаться с разумными людьми! Просматривая бумаги ее мужа, среди многих ее перехваченных любовных записок, я был очень развлечен одной, которая была любопытна по всей орфографии и подписана «Ститара»: если бы мистер Ширли ответил на нее в том же романтическом тоне, я убежден, он подписался бы как умирающий «Хорнадатус». Другая ученая итальянская графиня выдает свою четвертую дочь, прекрасную леди Джулиану, за Пенна, богатого суверена Пенсильвании; но свадьба отложена, пока он не оправится от раны в бедре, которую получил, когда его пистолет выстрелил, пока он переворачивался в своей почтовой карете. Леди Кэролайн Фокс получила наследство в пять тысяч фунтов от лорда Шелбурна, дальнего родственника, который видел ее только один раз, и то за три недели до своей смерти. Два года назад мистер Фокс получил приз в десять тысяч фунтов.

1 мая 1751 г.

Я обнаружил, что должен отправить свое письмо на этой неделе, а историю Регентства приберечь для другой почты. Законопроект должен был быть внесен в Палату лордов сегодня, но Шерлок, епископ Лондонский, выдвинул возражения против ограничения власти будущего Регента, которое, как он утверждает, противоречит духу нашей Конституции. Лорд Талбот уже решил выступить против него; а Питты и Литтелтоны, которые стали очень мятежными из-за того, что Ньюкасл не выбрал Питта своим коллегой, громко высказывались против него вне стен парламента. Подготовительные шаги к этому великому событию я вам расскажу. Старый монарх чрезмерно нянчится с внуками: принцесса, которая, безусловно, мудрая женщина и которая в ходе очень трудных ситуаций никогда не нажила врага и не имела клеветника, имеет там большое влияние. Пелхэмы, воспользовавшись этой новой привязанностью, всеобщим страхом перед герцогом и необходимостью того, чтобы он был администратором Ганновера, добились того, чтобы принцесса стала Регентом, но с советом из девяти главных высших должностных лиц, которые должны оставаться на своих постах до совершеннолетия, которое установлено в восемнадцать лет; ничего не должно совершаться без согласия большинства; и Парламент, который будет существовать на момент смерти короля, должен продолжать существовать до окончания несовершеннолетия: такие ограничения должны быть почти так же неприятны принцессе, как и все регулирование — герцогу. Судите о его негодовании: он его не скрывает. Разногласия в министерстве не закрыты и не пришли к решению. Лорд Холдернесс прибыл вчера, крайне разочарованный тем, что не стал немедленным государственным секретарем, для чего его и вызвали; но лорд Галифакс не хотел мириться с тем, чтобы этот ноль был предпочтен ему. Было предложено средство — передать американскую провинцию в Совет по торговле, но так или иначе это не удалось, и все стоит на месте. Известно, что лорд Гранвиль предназначен в президенты — и на что еще, как вы думаете? — он имеет расположение короля — смогли бы они снова убедить людей уйти в отставку, если только он не будет смещен? — и не попытаются ли все те, кто ушел в отставку с этим намерением, искупить это оскорбление?

Среди всего этого нового столкновения политики Мюррей имел возможность в течение одного или двух дней заставить говорить о себе. Месяц назад его брат получил разрешение под предлогом здоровья перевести его под стражу сержанта-пристава; но он отказался идти туда и оскорбил брата за подлость в подаче такого покорного прошения. После этого его заключение было ужесточено. На прошлой неделе мой достойный кузен, сэр Джон Филипс, подал в суд Королевской скамьи ходатайство о вынесении постановления о доставке его туда, чтобы он мог получить свой «habeas corpus». Он был доставлен туда на следующий день; но трое судей, услышав, что он был заключен Палатой общин, признали власть и отправили его обратно. Было желание заключить сэра Джона, но нам понравилось это признание нашего величия.

Ститара заявила своему сыну, что выходит замуж за Ширли, но строго ограничивает его. Я готов начать снова с панегирика моему племяннику, но лучше отвечу на меланхоличное письмо, которое только что получил от вас. Его дела приводятся в наилучшее состояние, какое мы можем, и мы обсуждаем для него огромный брак, который, если его удастся осуществить, даже спасет вашего брата, чья большая нежность к моему оставила его подверженным большим рискам, чем любого из кредиторов. Что касается меня, я думаю, что отделаюсь сносно, так как мои требования — от моего отца, чьи долги, вероятно, будут удовлетворены. Мой дядя Гораций неутомим в урегулировании всей этой путаницы. Только представьте его в семьдесят четыре года, выглядящим не просто хорошо для своего возраста, а пухлым, румяным, без морщин и жалоб; делающим дела всех, полным политики, как всегда, с утра до ночи, а затем бродящим по городу, чтобы закончить партией в вист! У меня нет опасений по поводу ваших требований к Доддингтону; но ваш брат, который видит его, сможет лучше всего удовлетворить вас в этом отношении.

Зять мадам де Мирпуа был не герцогом, а шевалье де Буффлером. Вот мой дядя пришел подбросить мне немного брачных контрактов по дороге на свои партии, так что я должен закончить — вы не будете огорчены; по крайней мере, я дал вам немного света, чтобы жить дальше. Прощайте!

(234) Джордж Бабб Доддингтон.

(235) Ниже приводится собственный отчет Доддингтона об этом плане: — «21 марта. Когда произошло это прискорбное событие, я начал проект союза между независимыми вигами и тори посредством документа, отрекающегося от всякого оттенка якобитства и утверждающего краткие конституционные принципы Революции. Эти партии, объединенные таким образом, должны были представить эту бумагу, содержащую эти принципы, принцу, предлагая выступить как его партия сейчас и на этих принципах взять на себя управление, когда он станет королем, в подчинении и ранге между собой, который он пожелает назначить. Отец милосердия! Твоя рука, которая ранит, только она может спасти!» Дневник, стр. 88.

(236) Лорд Миддлсекс.

(237) Томас Хейтер, епископ Нориджский.

(238) Д-р Ланселот Блэкберн. (См. том I. Квартальный обозреватель «Мемуаров» Уолпола, намекая на подобное утверждение, сделанное в этой работе, говорит: — «Что касается обвинений в незаконнорожденности и распутстве, выдвинутых против епископа и архиепископа, они, вероятно, были либо порождением собственной тревоги Уолпола нарисовать яркие характеры, либо эхом тех клеветнических слухов, которые всегда сопровождают лиц, поднимающихся с низших ступеней к известности. Он без всяких колебаний говорит нам, что епископ Хейтер был внебрачным сыном архиепископа Блэкберна. Теперь у нас перед глазами выписки из регистров прихода Чагфорд в Девоншире, которые доказывают, что епископ Томас Хейтер был «сыном Джорджа Хейтера, ректора этого прихода, и Грейс, его жены», и что Томас был одним из семьи, насчитывавшей не менее, как мы полагаем, десяти детей».)

(239) Джордж Огастес Йелвертон, второй граф Сассекс, умер в 1758 г.

(240) Генри Плейделл Доней, третий виконт Даун в Ирландии. Он отличился в командовании полком в битве при Миндене; и умер 9 декабря 1760 г. от ран, полученных в битве при Кампене 16 октября того же года.

(241) Третий сын Роберта, первого герцога Анкастера и Кестевена. Он умер в 1782 г.

(242) «3 мая. — Мнение Палаты было принято, должны ли новые слуги молодого принца Уэльского быть переизбраны: было решено, что нет. Акт был зачитан; но те, кто, казалось, выступал за переизбрание, забыли потребовать ордера, назначавшие их слугами принца: кем они подписаны? если королем, дело не допустило бы ни слова спора».

(243) Мадемуазель д'Ольбрёз. Именно этот мезальянс не позволяет нашей Королевской семье быть тем, что называется «chapitrate» в Германии. Мадемуазель д'Ольбрёз была матерью несчастной жены Георга Первого.

(244) Леди Помфрет.

(245) См. выше.

(246) Генри Петти, граф Шелбурн в Ирландии, последний из потомков мужского пола сэра Уильяма Петти. После его смерти его титулы угасли; но его поместья перешли к его племяннику, лорду Джону Фиц-Морису, в пользу которого титул Шелбурна был возрожден.

(247) Лорд Элибанк.

(248) Леди Орфорд. Она действительно вышла замуж за мистера Ширли.

103 Письмо 40. Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 30 мая 1751 г.

В вашем последнем письме от 14 мая вы кажетесь обеспокоенным тем, что не получали от меня известий в течение двух почт. Я писал вам так точно все детали, которые, как я знаю, вы хотели бы услышать, что думаю, мои письма могли затеряться. Я упомяну все даты этого года: 8 февраля, 14 и 21 марта, 1 апреля и 1 мая; скажите мне, получили ли вы все это. Я не претендую на то, чтобы сказать что-либо, чтобы облегчить ваше беспокойство по поводу недавних несчастий, но лишь порекомендую вам закалиться против любого случая, как я стараюсь делать. Унижения и разочарования, которые я испытал, научили меня философии, которая живет не только в размышлениях. Я предпочитаю думать о мире так, как я всегда находил, когда больше всего нуждался в его утешении, он думал обо мне, то есть никак. Это неприятный сон, который должен закончиться для всех остальных, так же как и для самого себя. Некоторые пытаются восполнить пустоту и тщеславие нынешней жизни чем-то еще более пустым — славой. Я предпочитаю утешать себя, размышляя о том, что даже пока я оплакиваю любое нынешнее беспокойство, оно на самом деле проходит. Я не могу чувствовать утешение глупости, потому что я не дурак, и я едва ли знаю какое-либо другое существо, которым стоило бы желать быть. Все это выглядит так, как будто оно исходит из ряда меланхоличных идей — так оно и есть: но несчастья имеют то благо в себе, что они учат человека безразличию.

Если бы я мог быть унижен заново, я был бы новым разочарованием. Огромная и необычная дружба мистера Чута нашла способ спасти и мою семью, и вашу. Короче говоря, в разгар его скорби по Уитхеду, которого он до сих пор чрезмерно оплакивает, он взялся заполучить мисс Николл, огромное состояние, состояние более 150 000 фунтов, которую должен был иметь Уитхед, для лорда Орфорда. Он действительно убедил ее сбежать от своих опекунов, которые обращались с ней бесчеловечно и являются ее ближайшими наследниками. Как ясно он оправдан, вы увидите, когда я скажу вам, что человек, который имеет одиннадцать сотен в год на ее содержание, с помощью которых он остановил требования своих собственных кредиторов, вместо того чтобы использовать их на ее содержание и образование, с тех пор отправился во Флит. После такого справедливого успеха лорд Орфорд отказался жениться на ней; почему, никто не может угадать. Таким образом, я поставил его в большее положение, чем даже его дед надеялся завещать ему, исправил все недосмотры моей семьи, спас Хоутон и всю нашу славу! Теперь все должно уйти! — и что шокирует меня бесконечно больше, мистер Чут из-за чрезмерного предательства (история слишком длинная для письма) поссорился со своим собственным братом. Эту историю, со многими другими, я полагаю, я расскажу вам лично; ибо я не сомневаюсь, что неприятные сцены, через которые мне еще предстоит пройти, в конце концов приведут меня туда, где я давно предлагал искать некоторого покоя. Но довольно этих меланхоличных идей!

Законопроект о Регентстве прошел с большей легкостью, чем можно было ожидать от такой необычной меры; и от теплоты, с которой его приняли однажды в Палате общин. В Палате лордов было только 12 против 106, и первые — самые незначительные люди в этой Палате. Лорд Бат и лорд Гренвиль яростно выступали за него: первый в такой же дикой речи, с большими способностями, как когда-либо он произносил в свои патриотические дни; и с такой же малой скромностью он оплакивал схватки за власть, которые он видел! В нашей Палате мистер Пелхэм имел четыре значительных унижения: спикер в самой патетической и прекрасной речи, сэр Джон Барнард и лорд Кобэм, выступавшие против, и мистер Фокс, хотя и голосовавший за него, разрывали его на части. Почти все люди покойного принца выступали или голосовали за него; большинство — притворяясь уважением к принцессе, хотя ее власть этим сильно урезана. Однако утешение, которое заключается в больших большинстве, уравновешивало неприятность отдельных оппозиций. Мы заседаем и будем заседать до конца июня, хотя с небольшим количеством важных дел. Если произойдет какая-либо министерская борьба, которая сейчас кажется немного спящей, она вряд ли произойдет до окончания сессии.

Прощайте! Мое дорогое дитя; у меня нет ничего другого, что стоило бы вам рассказать в настоящее время — по крайней мере, те же вещи не поражают меня, как раньше; или, что, возможно, более верно, когда вещи, имеющие значение, занимают тебя, ты не можешь уделять внимание просто пустякам. Когда я говорю это, вы спросите меня, где моя философия! Даже там, где лучшая: я думаю так хладнокровно, как могу, я не преувеличиваю то, что неприятно, и я стараюсь уменьшить это, недооценивая то, что я склонен думать, было бы более счастливым состоянием.

(249) Ричард Гренвиль, старший сын Ричарда Гренвиля из Уоттона, эсквайра, и Эстер Темпл, графини Темпл и виконтессы Кобэм по собственному праву. Лорд Кобэм стал хорошо известен в политическом мире как граф Темпл; титул, который он унаследовал после смерти своей матери в 1752 году.

105 Письмо 41. Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 30 мая 1751 г.

Миссис Боскауэн говорит, что я должен написать вам. Я так не думаю. Вы хотели, чтобы я написал, если у меня есть что-то новое, чтобы рассказать вам; у меня нет. Леди Кэролайн и мисс Эш поссорились из-за репутаций до того, как вы уехали из города. Я полагаю, вы не дали бы и соломинки, чтобы узнать все обстоятельства того, как мистер Пол убил мистера Далтона, хотя город, который говорит о чем угодно, не говорит ни о чем другом. Миссис Френч и ее Джеффри снова расстались. Леди Орфорд и Ширли поженились: говорят, она была очень напугана; это могло быть не из страха того, что другие невесты боятся, что случится, а из страха, что это не случится.

Мой вечер вчера был занят, как мудро вы думаете? попыткой достать для герцогини Портлендской алого паука от адмирала Боскауэна. Я только что видел ее коллекцию, которая действительно великолепна, в основном составленную из трофеев коллекций ее отца и Арундела. Драгоценные камни всех видов великолепны. Я был развлечен двумя реликвиями святого Карла Мученика; одна — жемчужина, которую вы видите на его картинах, вынутая из его уха после того, как его глупая голова была отсечена; другая — чаша, из которой он принял свое последнее причастие. Их следует отдать в этот питомник бессмыслицы и фанатизма — Оксфорд.

Я соболезную вам по поводу вашего путешествия, рад, что мисс Монтегю в лучшем здравии, и искренне ваш.

105 Письмо 42. Преподобному Джозефу Спенсу. Арлингтон-стрит, 3 июня 1751 г.

Дорогой сэр, я перевел строки и посылаю их вам; но выразительная краткость и красота оригинала, а также мое отвыкание от написания стихов сделали это настолько трудным, что я прошу, чтобы они не имели иного применения, кроме того, чтобы показать вам, как охотно я выполнил вашу просьбу.

«Illam, quicquid agit, quoquo vestilia vertit, Componit furtim subsequiturque decor.»

«Если она лишь движется или смотрит, ее шаг, ее лицо, украдкой принимают непроизвольную грацию».

Есть двадцать маленьких буквальных вариаций, которые могут быть сделаны и не имеют значения, как «движение» или «взгляд»; «воздух» вместо «шага» и «принимают» вместо «принимает»: я даже не знаю, не прочитал бы я «украдкой и принимают» вместо «украдкой принимают». Но ни одно из этих изменений не сделает копию наполовину такой же красивой, как оригинал. Но что это значит? Я не обязан быть поэтом, потому что Тибулл был им; и не сейчас я обнаружил, что я не он. Прощайте!

(250) Впервые сверено. См. издание «Анекдотов» Спенса Сингера, стр. 349.

106 Письмо 43. Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 13 июня 1751 г.

Вы сказали мне, что это благотворительность — писать вам новости в Кент; но что, если мои новости шокируют вас! Не будет ли это актом жестокости — сказать вам, что ваш родственник, Сэндвич, должен быть немедленно смещен; и что герцог Бедфорд и все Гоуэры уйдут в отставку, чтобы последовать за ним? Не совсем все Гоуэры, ибо сам граф сохраняет тайную печать и продолжает играть в браг с леди Кэтрин Пелхэм, к большому удовлетворению стаффордширских якобитов, которые не желают, по крайней мере, не ожидают, лучшего развлечения, чем раскол в этом доме. Лорд Трентхэм уходит в отставку. Лорд Хартингтон должен стать шталмейстером и быть вызван в Палату пэров. Лорд Гранвиль должен стать президентом; если он будет возмущен какими-либо предыдущими отставками и настаивать на жертвах, заверит ли лорд Хартингтон тех, кому угрожают, что они не будут принесены в жертву?

Я слышал, ваш друг лорд Норт женился: кто-то сказал, что очень жаркая погода, чтобы жениться на такой толстой невесте; Джордж Селвин ответил: «О! ее держали в ледяной ванне три дня до этого».

Первый том Спенсера опубликован с гравюрами, разработанными Кентом; но это самое отвратительное исполнение, которое вы когда-либо видели. Гравировка не хуже рисунка; неловкие рыцари, карабкающиеся Уны, холмы, валящиеся сами по себе, никакого разнообразия перспективы и три или четыре вечные ели.

Наш очаровательный мистер Бентли оказывает Грею гораздо больше чести, чем он заслуживает, по сравнению со Спенсером. Он рисует виньетки для его од; какая ценная рукопись у меня будет! Уорбертон публикует свое издание Поупа на следующей неделе, со знаменитым прозаическим произведением о лорде Херви, которое он ранее подавил по желанию моего дяди; который получил аббатство от кардинала Флёри для некоего Сауткота, друга Поупа. Мой лорд Херви притворился, что не благодарит его. Мне сказали, что издание ждало, потому что Уорбертон отменил более ста листов (в которые он вставил примечания) после публикации «Канонов критики». Новая история Кристины — это самая жалкая вещь, набитая глупыми письмами и опровержениями мадемуазель де Монпансье и мадам де Мотвиль. Прощайте! Ваш навсегда.

(251) Джон Монтегю, четвертый граф Сэндвич.

(252) Озаглавлено «Письмо знатному лорду по случаю некоторых пасквилей, написанных и распространяемых при дворе в 1732-3 годах».

(253) Согласно Спенсу, просьба была сделана Поупом сэру Роберту Уолполу; но д-р Уортон утверждает, что «в знак благодарности за услугу, оказанную его другу, Поуп подарил Горацио Уолполу, впоследствии лорду Уолполу, комплект своих работ в кварто, богато переплетенных; которые сейчас находятся в библиотеке в Уоллертоне».

(254) «Каноны критики» Эдвардса; серия заметок к изданию Шекспира Уорбертона. Джонсон был высокого мнения о ней; но когда кто-то попытался поставить автора на один уровень с Уорбертоном, «Нет, — сказал доктор, — он нанес ему несколько метких ударов, но этих двух людей нельзя называть вместе: муха, сэр, может ужалить величественную лошадь и заставить ее вздрогнуть; но один — лишь насекомое, а другой — все еще лошадь».

107 Письмо 44. Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 18 июня 1751 г.

Я отправил свое письмо, как обычно, из офиса секретаря, но какого секретаря — не знаю. Лорд Сэндвич на прошлой неделе получил свою отставку, после чего герцог Бедфорд ушел в отставку на следующий день, а с ним и лорд Трентхэм, оба порвав со старым Гоуэром, который полностью находится в руках Пелхэмов и вынужден объявить о своей ссоре с лордом Сэндвичем (который отдал свою дочь полковнику Уолдегрейву) как основе своего отделения от Бедфордов. Ваш друг лорд Фейн утешает лорда Сэндвича рентой в тысячу фунтов в год — едва ли за его прекрасное поведение по отношению к своей сестре! Лорд Хартингтон должен стать шталмейстером, а лорд Албемарл — обер-гофмейстером; лорд Гранвиль фактически лорд-президент, и, по всем внешним и видимым признакам, нечто большее — короче говоря, если он не переоценит себя, Пелхэмы переоценили; расположение короля к нему очевидно, и настолько признано, что весь фимиам предлагается ему. Считается, что импресарио Холдернесс сменит Бедфорда на иностранных печатях, а лорд Галифакс — на плантациях. Если первый сделает это, у вас будут обширные инструкции для переговоров о певцах и танцорах! Вот эпиграмма, написанная на его директорство.

«Что секретность теперь возобладает в политике, это точно; поскольку Холдернесс, который получает печати, был воспитан за кулисами».

Адмиралы Роули и Боскауэн введены в адмиралтейство под руководством лорда Ансона, который выдвинут во главе совета. Моряки — послушные рыбы! особенно это будет в случае Боскауэна, чье имя на корнуоллском означает упрямство, и который приносит с собой хорошее количество негодования к Ансону. Короче говоря, вся нынешняя система одинаково сформирована для продолжительности!

С тех пор как я начал свое письмо, лорд Холдернесс приложился к руке за печатями. Говорят, что лорд Галифакс должен быть успокоен тем, что плантации будут переданы под Совет по торговле. Лорд Гранвиль приходит к власти так же бурно, как всегда, и бросается на все. Его лейтенанты уже бьют в барабаны для добровольцев; но он отрицает все связи с лордом Батом, который, по его словам, навязал ему знаменитое министерство двадцати четырех часов, и которым, по его словам, он выплатил все свои долги ему. Это скоро станет бурной сценой — не неприятно сидеть на берегу и видеть это; но немногие люди имеют любопытство выйти на зрелище. Вы, знавшие Англию в другие времена, найдете трудным представить, какое безразличие царит в отношении министров и их склок. Две мисс Ганнинг и недавний экстравагантный обед в клубе Уайта — в двадцать раз больше предмет разговора, чем два брата и лорд Гранвиль. Это две ирландские девушки, без состояния, которые объявлены самыми красивыми женщинами в живых. Я думаю, что их красота и то, что они обе такие идеальные фигуры, — их главное превосходство, ибо по отдельности я видел гораздо более красивых женщин, чем любая из них; однако они не могут гулять в парке или ходить в Воксхолл, чтобы такие толпы не следовали за ними, что их обычно прогоняют. Обед был глупостью семи молодых людей, которые заказали его до крайнего предела расходов: один пункт — пирог из герцогских вишен из теплицы; и другой — что они попробовали только по одному бокалу из каждой бутылки шампанского. Меню попало в печать, и у добрых людей вызвало опасение еще одного землетрясения. Ваш друг Сент-Лежер был во главе этих роскошных героев — он герой всей моды. Я никогда не видел больше дерзкой живости и абсурдности, с некоторыми вспышками способностей. У него было дело на днях за дуэль с шулером, и он собирался присягать: судья сказал ему: «Я вижу, сэр, вы очень готовы принять присягу». — «Да, милорд, — ответил Сент-Лежер, — мой отец был судьей».

Мы были переполнены плачевными кембриджскими и оксфордскими панихидами по поводу смерти принца: есть только одна сносная копия; она принадлежит молодому лорду Стормонту, племяннику Мюррея, который очень хвалится. Вы можете представить, какой фимиам предлагается Стоуну людьми Крайст-Черч: они зацепили, тоже, бедного лорда Харкорта и называют его Харкортом Мудрым! его мудрость уже вызвала отвращение у молодого принца; «Сэр, пожалуйста, поднимите голову. Сэр, ради Бога, разверните носки!» Таковы наставления Ментора!

Я рад, что вы получаете мои письма; так как я знал, что был пунктуален, меня огорчало, что вы могли подумать, что я небрежен. Спасибо за транскрипт от Бабба де племен! Я сохраню ваш секрет, хотя я убежден, что человек, который сочинил такую надгробную речь своему хозяину и себе, полностью намеревался, чтобы ее цветы не цвели и не увядали в безвестности.

Мы уже начали продавать картины, которые не нашли места в Хоутоне: продажа не дает большого поощрения продолжать; (хотя я боюсь, что к этому должно прийти!) большие картины были выброшены: Вандейки в полный рост ушли за бесценок! Я унижен теперь тем, что напечатал каталог. Гидеон-еврей и Блэкистон, независимый бакалейщик, были главными покупателями картин, проданных уже — вот, если вы любите морализировать! Прощайте! У меня нет больше статей сегодня для моей литературной газеты.

(255) Лорд Сэндвич женился на Дороти, сестре Чарльза, лорда виконта Фейна.

(256) Впоследствии графиня Ковентри, а также герцогиня Гамильтон и Аргайл. — Прим. ред.

(257) Дэвид Мюррей, седьмой виконт Стормонт, посол в Вене и Париже, председатель Тайного совета. Скончался в 1796 году. — Прим. ред.

(258) Письмо к мистеру Манну от Бабба Доддингтона по поводу смерти принца. Оно датировано 4 июня и содержит следующий напыщенный и нелепый пассаж, который, однако, доказывает, сколь велики были ожидания Доддингтона, если бы принц дожил до того, чтобы сменить своего отца: «Мы потеряли восторг и украшение века, в котором он жил, надежду общества — в этом свете я потерял больше, чем любой подданный в Англии, но это пустяки; общественные выгоды, ограниченные моей персоной, не должны и не могут иметь для меня веса. Но мы потеряли прибежище в личных невзгодах, бальзам для страждущего сердца, защиту несчастных от клыков личных бедствий; искусства, изящество, душевные терзания и несчастья общества лишились своего покровителя и своего исцеления. Я потерял своего защитника, своего спутника, своего друга, который любил меня, который снисходил до того, чтобы принимать, сообщать и разделять все радости и боли человеческого сердца, где царили лишь социальные привязанности и душевные порывы, без оглядки на бесконечную несоразмерность наших рангов и положений. Это рана, которая не может и не должна зажить — если бы я притворялся, что обладаю стойкостью, я был бы подлецом, чудовищем неблагодарности и не заслуживал бы никакого утешения, если бы не был безутешен». — Прим. ред.

(259) Блэкистон был пойман на контрабанде и помилован сэром Робертом Уолполом; однако, продолжив заниматься этим делом и будучи вновь уличен, он был оштрафован на пять тысяч фунтов, после чего стал ярым партийным деятелем и зачинщиком среди независимых избирателей Вестминстера, а скончался в должности олдермена Лондона.

109 Письмо 45
Сэру Горацию Манну.
Арлингтон-стрит, 16 июля 1751 г.

Сегодня я сделаю не больше, чем отвечу на ваше последнее письмо от 2-го числа этого месяца; никаких новостей нет. Моя главная причина писать вам — уведомить о визите, который вы получите во Флоренции этим летом от мистера Конвея, вынужденного отправиться в свой полк на Менорку, но решившего приплюсовать Италию к местам своей дислокации. Вы знаете, насколько он мне близок; мне нет нужды рекомендовать его вам; но вы увидите нечто весьма отличное от тех глазеющих юнцов, что стаями прилетают к вам раз в год, словно вальдшнепы. Мистер Конвей заслуженно считается одним из первых и самых многообещающих молодых людей в Англии. Он блестяще проявил себя как в армии, так и в Парламенте. Это для вас. Что же до флорентийских дам, то перед ними предстанет самый прекрасный человек и самое красивое лицо, что я когда-либо видел — нет, не могу сказать, что все это будет для них; он не сочтет ни одну из них столь же прекрасной, как моя леди Эйлсбери.

Невозможно ответить вам, почему лорд Орфорд не захотел жениться на мисс Николл. Я не верю, что была какая-то особая причина или привязанность к кому-то другому; но, к несчастью для него самого и для нас, он совершенно нечувствителен к своему положению и говорит о продаже Хоутона с таким хладнокровием, которому, если бы оно было проявлением философии, не было бы равных. Заметьте, это добродетель, которой я скорее завидую, чем восхищаюсь.

Я отправляюсь в Уорикшир к лорду Хартфорду, выезжаю сегодня вечером, и у меня столько дел, что вы должны меня извинить: я не знаю, что пишу, и у меня нет времени писать больше. Прощайте!

110 Письмо 46
Джорджу Монтегю, эсквайру.
Давентри, 22 июля 1751 г.

Вы будете гадать, в какой части графства Твикс находится этот Давентри. Оказывается, это Нортгемптоншир. Мое письмо вряд ли отправится, пока я не доберусь до Лондона, но я решил поставить на нем нынешнюю дату, чтобы вы не удивлялись, что мистер Казначей казначейства, лорд-хранитель пера, чернил и бумаги, пишет на столь грубых материалах. Я на пути из Рэгли(260), и если воды когда-нибудь спадут и мой ковчег снова окажется на суше, я подумываю заглянуть в Тонгс; но ваше путешествие наполнило голову моего почтового экипажа столь ужасными представлениями о ваших дорогах, что я думаю позволить дождю прекратиться на месяц или шесть недель — а он не прекращался столько же времени до сих пор, — прежде чем я снова начну смазывать колеса и запасаться французскими книгами, чаем и мушкетонами для своего путешествия.

Прежде чем я скажу вам хоть слово о Рэгли, вы должны услышать, как я был занят «Граммоном». Вы знаете, у меня давно было намерение выпустить новое издание с примечаниями и гравюрами главных красавиц и героев, если бы я смог найти их портреты. Я разобрался со всеми сколько-нибудь примечательными людьми, кроме лорда Джанета, которого я не могу разгадать, если только это не Танет. Ну, а что вас позабавит, так это то, что я обнаружил философа Уитнелла; и как вы думаете, каково было его настоящее имя? Всего лишь Уитенхолл! Умоляю, вы приходитесь друг другу родственниками?(261) Загляните в «Баронеты» Коллинза, и в статье о Бедингфилдах вы найдете, что он был изобретательным джентльменом, а «la blanche Whitnell», хотя и была одной из величайших красавиц века, — превосходной женой. Я убежден, что Бедингфилды втиснули этих персонажей, чтобы снять насмешку с «Граммона»; они преуспели в этом чудесным образом. Мадам де Мирепуа сказала мне на днях, что знала дочь графини де Граммон, аббатису в Лотарингии, которая, к великому скандалу госпожи посланницы, в десять раз больше гордилась кровью Гамильтонов, чем равным количеством крови Граммонов. Она много рассказывала ей о своей сестре, моей леди Стаффорд(262), которую я помню, когда был ребенком. Она жила в Туикенеме, когда там жили леди Мэри Уортли(263) и герцог Уортон; у нее было больше остроумия, чем у них обоих. Что бы я отдал за то, чтобы иметь Строберри-Хилл двадцать лет назад! Думаю, что угодно, кроме двадцати лет. Леди Стаффорд имела обыкновение говорить своей сестре: «Ну, дитя мое, я сегодня пришла без своего остроумия»; то есть она не приняла опиум, что была вынуждена делать, если у нее было назначено свидание, чтобы быть в особо приподнятом настроении. Эта страсть к «Граммону» занесла меня некоторое время назад к старой Мальборо(264) в Уимблдон, где, как я слышал, был портрет леди Денем(265); он очарователен. Дом, как вы знаете, стоит в яме или, как выразилась причудливая старушка, кажется, будто он делает реверанс. Она приказала лорду Пемброку не заставлять ее подниматься по ступеням: «Я не буду подниматься по ступеням», — и поэтому он вырыл блюдце, чтобы поставить его туда, и сравнял первый этаж с землей. Там есть бюст адмирала Вернона, воздвигнутый, полагаю, Джеком Спенсером, с таким количеством лжи на нем, будто это надгробие; и очень любопытная старая картина наверху, которую я принимаю за Людовико Сфорца Моро с его племянником Галеаццо. В доме есть и другие хорошие картины, но, возможно, вы их видели. Поскольку я раньше видел Оксфорд и Бленхейм, я не останавливался, пока не доехал до Стратфорда-на-Эйвоне, самого жалкого старого города, который я когда-либо видел, который я намеревался, ради Шекспира, найти уютным, хорошеньким и антикварным, а не старым. Его гробница, гробница его жены и Джона Комбса находятся в приятной церкви, вместе с несколькими другими памятниками, такими как памятник графу Тотнесскому(266) и сэру Эдварду Уокеру, автору мемуаров. Там также полно Клоптонов, но щедрая корпорация чрезмерно раскрасила Шекспира и главных персонажей.

Я был очень поражен Рэгли; местоположение великолепно; дом намного превосходит все, что я видел из той дурной эпохи: ибо он был начат, как я обнаружил по старому письму в библиотеке от лорда Ранела к графу Конвею, в 1680 году. Кстати, мне довелось, и еще предстоит, перерыть три сундука с родословными и письмами к тому секретарю Конвею, за которые я заступился и спас от огня. Вид такой прекрасный, какой только может быть у места, лишенного судоходной реки, и до сих пор совершенно не облагороженного; так же как и дом, который едва покрыт крышей спустя столько лет. Они начали заселять голые стены чердачного этажа; большой зал без пола и потолка — зал великолепен, шестьдесят на сорок футов, тридцать восемь в высоту. Я собираюсь выжать из мистера Бентли проекты. Другие апартаменты очень высокие и многочисленные, хотя я подозревал, что этот зал-левиафан должен был поглотить половину других комнат.

Хартфорды возили меня обедать к лорду Арчеру(267), отвратительное место. На обратном пути я видел Уорик, красивый старый город, маленький и малонаселенный, в форме креста. Замок очарователен; вид понравился мне больше, чем я могу выразить; река Эйвон низвергается каскадом у его подножия. Он хорошо спланирован неким Брауном(268), который начал с нескольких идей Кента и мистера Саути. Видно, что делает преобладание вкуса; маленький Брук, который был бы рад родиться в эпоху стриженых живых изгородей и аллей из ракушек, смирился с тем, чтобы его сад и парк были естественными. Там, где он пытался использовать готический стиль в замке, он потерпел неудачу; и позволил себе новые апартаменты, которые выглядят жалко. Часовня очень хорошенькая, приукрашенная крошечными скамьями, которые выглядят как футляры для графа и его миниатюрной графини. Я ничего не скажу вам о великолепной часовне Бошанов в церкви Святой Марии, ибо вы знаете, что она есть у Дагдейла; и о том, как плохо свирепые медведи и сучковатые посохи сменены марионетками и кораллами. Возвращаясь другой дорогой, я видел поместье лорда Помфрета(269) у Таустера, где есть несколько хороших картин и много замаскированных статуй; там есть чрезвычайно прекрасный Цицерон, у которого нет недостатков, кроме того, что голова современная. Я видел хорошенький домик, только что построенный герцогом Графтоном в лесу Уиттлбери; проект Кента, но, как это было в его манере, слишком тяжеловесный. Я пробежал по садам в Стоу, которые видел раньше, и успел лишь восхититься разнообразием видов. Мне нравится это альбановское изобилие построек, как бы их ни осуждали.

(260) Резиденция графа Хартфорда в Уорикшире.

(261) Сестра мистера Монтегю была замужем за Натаниэлем Уитенхоллом, эсквайром.

(262) Клод Шарлотта, графиня Стаффорд, жена Генри, графа Стаффорда, и дочь Филибера, графа де Граммона, и Элизабет Гамильтон, его жены.

(263) Леди Мэри Уортли Монтегю.

(264) Сара, герцогиня Мальборо.

(265) Мисс Брук, одна из красавиц двора Карла II, вторая жена поэта сэра Джона Денема. Этот второй брак доставил ему столько беспокойства, что на время расстроил его рассудок, и Батлер высмеивал его за это безумие. В «Мемуарах» Граммона приводится много обстоятельств, касающихся как его брака, так и его безумия, весьма нелестных для его характера. — Прим. изд.

(266) Джордж Кэрью, граф Тотнесский, скончался без наследников мужского пола в 1629 году, оставив единственную дочь, вышедшую замуж за сэра Аллена Эпсли. — Прим. изд.

(267) Амберслейд, близ Стратфорда-на-Эйвоне.

(268) Ланселот Браун, обычно называемый «Кэпабилити Браун» из-за частого употребления им этого слова. Он поднялся благодаря своим заслугам, из низкого положения став главным садовником в Стоу; впоследствии был назначен на ту же должность в Хэмптон-корте. Лорд Чатем, который питал к нему большое уважение, так отзывается о нем в письме к леди Стэнхоуп: «Нельзя упустить главу о достоинстве моего друга. Он пишет: Ланселот Браун, эсквайр, en titre d'office: пожалуйста, примите во внимание, он разделяет частные часы Его Величества, обедает по-дружески со своим соседом из Сайон-хауса и садится за столы всех членов Палаты лордов и т. д. Будучи серьезным, он заслуживает оказанного ему уважения; ибо я знаю его по очень долгому знакомству как честного человека с чувствами, значительно превосходящими его происхождение». См. «Переписку Чатема», том IV, стр. 430. — Прим. изд.

(269) Истон-Нестон.

112 Письмо 47
Сэру Горацию Манну.
Мистли, 31 августа 1751 г.

Я собираюсь ответить на два ваших письма, не имея страха перед Генуей(270) перед глазами. Ваш брат прислал мне известие об этом посольстве в ночь перед моим отъездом из города, и у меня не было ни времени, ни возможности навести о нем справки. В самом деле, я убежден, что все это басня, какая-то политическая чепуха Рикура. Откуда его брат может что-то знать об этом? Или, говоря прямо, чего мы можем добиться внезапными переговорами с генуэзцами? Просто сопоставьте эти две вещи: что мы ничего не можем сделать и что Рикуры ничего не могут знать, и вы посмеетесь над этим мнимым сообщением о секрете, который касается вас, от того, кто не знает того, что касается вас, и кто не сказал бы вам, если бы знал. Я получил записку от вашего брата с тех пор, как приехал сюда, которая подтверждает мое мнение; и я нахожу, что мистер Чьют того же мнения. Будьте спокойны, мой дорогой ребенок: я не был бы так спокоен, если бы считал, что вы хоть в малейшей опасности.

Я полагал, что вы уже видели мистера Конвея; я уже говорил вам, насколько отличным вы найдете его от тех сырых животных, которых вы обычно видите. Поскольку вы говорите о наших красавицах, я расскажу вам новую историю о сестрах Ганнинг, которые шумят больше, чем кто-либо из их предшественниц со времен Елены, хотя ни одна из них, ни что-либо, связанное с ними, еще не стало teterrima belli causa. На днях они отправились осматривать Хэмптон-корт; когда они входили в Зал красавиц, прибыла другая компания; экономка сказала: «Сюда, дамы; здесь находятся Красавицы». Сестры Ганнинг пришли в ярость и спросили ее, что она имеет в виду; что они пришли осмотреть дворец, а не для того, чтобы их самих показывали как достопримечательность.

Я очарован вашим поведением с графом по делу о верности Ливорно; я не удивлен, что он хочет отправить вас в Геную! Эпиграмма вашего священника сильна; полагаю, у него было разрешение на то, чтобы сделать ложное количество в secunda.

Умоляю, скажите, знаете ли вы что-нибудь о леди Мэри Уортли: у нас здесь ходит смутная история о том, что она находится в заточении в Брешии или Бергамаско: что некий молодой человек, которого она начала содержать, взял себе в голову держать ее под строгим арестом, не позволяя ей писать или получать какие-либо письма, кроме тех, что он видит: он, кажется, полон решимости, если ее муж умрет, не потерять ее, как граф потерял мою леди Орфорд(271).

Лорд Рокингем сам рассказал мне о своем Гверчино и, казалось, был благодарен за хлопоты, которые вы взяли на себя при выполнении поручения. Я не могу сказать вам ничего больше о картинах в Хоутоне; лорд Орфорд был болен, его признали безнадежным, и он уехал в Челтнем.

Дело мисс Николл провалилось из-за предательства моего дяди Горация и некоторых юристов, которых я нанял по его рекомендации. Я был вынужден написать отчет обо всей этой сделке, и меня с трудом удержали от его публикации. Вы увидите его, как только у меня будет возможность. Мистер Чьют, с которым обошлись еще хуже, чем со мной, однако в лучшем настроении, чем был, с тех пор как избавился от всей этой путаницы. Я добился примирения с его братом, что заставляет меня меньше обращать внимание на другие разочарования. Я должен пожелать вам спокойной ночи, ибо я нахожусь на слишком большом расстоянии, чтобы знать какие-либо новости, даже если бы они были в ходу. Я буду в городе на следующей неделе и не премину навести справки, хотя я убежден, что вы еще до этого обнаружите, что вся эта генуэзская тайна не имела под собой оснований. Прощайте!

(270) Граф Рикур притворялся, что получил сведения от своего брата, тогдашнего министра в Лондоне, о том, что мистер Манн должен быть отправлен с секретной миссией в Геную.

(271) Лорд Уорнкли в своем издании сочинений леди Мэри, том III, стр. 435, делает следующее замечание по поводу этого пассажа: «Среди бумаг леди Мэри есть длинный документ, написанный на итальянском языке, не ею самой, в котором рассказывается о том, что она некоторое время удерживалась против своей воли в загородном доме, принадлежащем итальянскому графу и населенном им и его матерью. По-видимому, этот документ был представлен юристу для получения его мнения или для предъявления в суде. В бумагах леди Мэри нет ничего другого, что хоть в малейшей степени относилось бы к этому обстоятельству. Однако представляется, что некое насильственное удержание, о котором идет речь, действительно имело место, вероятно, из-за каких-то денежных или корыстных целей; но, как и во многих историях Горация Уолпола, он позаботился о том, чтобы это не потеряло ничего, что могло бы придать ему остроты, и поэтому он делает человека, которым была удержана леди Мэри, «молодым парнем, которого она начала содержать». Теперь, во время этой сделки, леди Мэри был шестьдесят один год. Читатель, следовательно, может сам судить, насколько такое обвинение в ее адрес может быть основано на правде». — Прим. изд.

114 Письмо 48
Джорджу Монтегю, эсквайру.
Арлингтон-стрит, 8 октября 1751 г.

Значит, вы совершенно забыли, что я отправил вам родословную Краучей еще в середине августа прошлого года и что вы обещали приехать в Строберри-Хилл в октябре. Я буду там когда-нибудь на следующей неделе, но поскольку мои движения не зависят ни от решений, ни от альманахов, дайте мне знать заранее, когда вы намерены нанести мне визит; ибо, хотя соблюдение договоренностей — это не совсем то, что вы когда-либо делаете, я полагаю, вы знаете, что вам самому неприятно быть разочарованным, так же, как если бы вы были самым пунктуальным человеком в мире в отношении обязательств.

Я приехал вчера из Уоберна, где пробыл неделю. Дом строится, и три стороны четырехугольника закончены. Парк очень красив, леса великолепны, а посадки вечнозеленых растений роскошны; но в целом это скорее то, чем я восхищаюсь, а не то, что мне нравится — боюсь, я склонен к этому в самых прекрасных местах в мире, где нет судоходной реки. Вы были бы очарованы, как и я, старой галереей, которая еще не разрушена. Это плохая комната, усыпанная маленькими золотыми звездами и покрытая миллионами старых портретов. Там все поколения графов и графинь Бедфорд и все их потомство. Одна графиня — это рисунок в полный рост в самом забавном наряде, который вы когда-либо видели; а другая картина той же женщины, опирающейся на руку, полагаю, работы Корнелиуса Джонсона, — это такая прекрасная голова, какую я когда-либо видел. Там много достойных людей королевы Елизаветы, Лестеры, Эссексы и Филиппы Сидни, и очень любопытный портрет последнего Кортни, графа Девонширского, который умер в Падуе. Разве я не читал где-то, что он был влюблен в королеву Елизавету, а королева Мария — в него? Он совсем в стиле любовников первой, с рыжей бородой и некрасивый. Там есть друг Эссекса, граф Саутгемптон; его сын, лорд-казначей; и мадам l'Empoisonneuse(273), которая вышла замуж за Карра(274), графа Сомерсета — она хорошенькая. Разве вы не видели копию, которую Вертью сделал с Филиппа и Марии? Она тоже в этой галерее, но более любопытна, чем хороша. Мне показали две головы, которые, согласно семейному преданию, были оригиналами Касталио и Полидора. Они были сыновьями второго графа Бедфорда; и старший, если не оба, умерли раньше своего отца. У старшего в руке гадюки, а на дальнем пейзаже он появляется в лабиринте с такими словами: Fata viam invenient. У другого женщина позади него, сидящая у моря, в окружении странных чудовищ. Я не претендую на то, чтобы расшифровать это или описать половину занимательных кусочков, которые я здесь нашел; но я не могу не упомянуть, так как вы знаете, что я помешан на «Граммоне», что я нашел «le vieux Roussel, qui etoit le plus fier danseur d'Angleterre». Портрет молодой, но в нем есть все задатки его более позднего характера. Я собираюсь послать им голову графини Камберленд(275), сестры Касталио и Полидора и матери знаменитой графини Дорсет(276), которая впоследствии вышла замуж за графа Пемброка(277) времен Карла I. Она была писательницей и невероятно богатой. После Реставрации сэр Джозеф Уильямсон, государственный секретарь, написал ей, чтобы она выбрала придворного в Эпплби: она отправила ему такой ответ: «Меня запугивал узурпатор, со мной плохо обращался двор, но мне не будет диктовать подданный; ваш человек не будет стоять. Энн Дорсет, Пемброк и Монтгомери». Прощайте! Если вы любите новости столетней давности, думаю, лучшего корреспондента вам не найти. Что касается того, что происходит сейчас, я не сочту это стоящим того, чтобы знать об этом через пятьдесят лет.

(273) Леди Фрэнсис Говард, дочь графа Саффолка, вышедшая замуж за графа Эссекса, с которым развелась. Затем она вышла замуж за своего любовника, графа Сомерсета. Она отравила сэра Томаса Овербери, потому что он пытался отговорить своего друга, графа Сомерсета, от этого союза. Она была судима и осуждена, но помилована королем Яковом.

(274) Роберт Карр, фаворит короля Якова I, который сделал его виконтом Рочестером и графом Сомерсетом. Он был судим и осужден, но помилован Яковом I.

(275) Маргарет, графиня Камберленд, дочь Фрэнсиса Рассела, второго графа Бедфорда, вышедшая замуж за Джорджа Клиффорда, третьего графа Камберленда.

(276) Энн Клиффорд, дочь Джорджа, графа Камберленда, сначала вышедшая замуж за Ричарда Сэквилла, графа Дорсета, а затем за Филиппа, графа Пемброка.

(277) Филипп, граф Пемброк, сын Генри, второго графа Пемброка. Он был камергером Карла I.

115 Письмо 49
Сэру Горацию Манну.
Строберри-Хилл, 14 октября 1751 г.

Прошло уже больше шести недель с тех пор, как я писал вам, и я собирался тянуть еще дольше, так как ждал чего-то, что можно было бы вам рассказать; но экспресс, прибывший вчера, принес великое событие, которое, хотя вы услышите о нем задолго до того, как мое письмо сможет прибыть, служит темой для возобновления нашей переписки. Принц Оранский умер: убит водами Экс-ла-Шапель. Это все, что я пока знаю. Завтра я поеду в город на день или два, и если узнаю какие-либо подробности до того, как уйдет почта, вы о них узнаете. Принцесса Королевская(278) была утверждена регентом некоторое время назад; но поскольку власть ее мужа казалась крайне шаткой, маловероятно, что она сможет сохранить свою. Ее здоровье крайне плохое, а характер не располагающий и не гибкий. Стало особенностью Оранского дома иметь несовершеннолетних правителей.

Ваше последнее письмо ко мне от 24 сентября и все, что я видел с момента вашего первого испуга, успокаивают меня по поводу вашего генуэзского путешествия. Я не приписываю себе чести от исполнения моего пророчества; достаточно было знать обстоятельства и пустяковую ложь Рикура, чтобы укрепить меня в моей вере, что это посольство никогда не планировалось. Мы распоряжаемся Корсикой! Увы! Я полагаю, есть только один остров, который мы когда-нибудь будем иметь власть отдать; и это Великобритания — и я не знаю, не можем ли мы проявить нашу власть.

Вы чрезвычайно добры к мистеру Конвею — но когда вы не добры ко мне и моим друзьям? Я только что получил жалкое письмо от него о его разочаровании; он ждал военный корабль, чтобы отплыть в Ливорно; он пришел ночью, оставил свое имя на карточке и ушел до того, как он проснулся утром и получил какое-либо уведомление об этом. Он все еще говорит о встрече с вами; поскольку Парламент должен собраться так скоро, я думаю, у него вряд ли будет время, хотя я не слышал, чтобы его вызывали, или чтобы у них был повод вызывать кого-либо, если только они не хотят создать оппозицию.

Мы собирались устроить празднества и маскарады по случаю рождения герцога Бургундского, но я полагаю, что и они, и празднование дня рождения короля будут отложены или перенесены из-за смерти нашего зятя. Мадам де Мирепуа не захотела остаться, чтобы председательствовать на своих собственных банкетах, а ускользнула, чтобы вернуть себе владение табуретом. Когда король пожелал ее мужу радости, моя леди Пемброк(279) стояла рядом с ним; она была фавориткой, но опозорила себя, выйдя замуж за капитана Барнарда. Мирепуа сказал, что, поскольку у него нет детей, ему безразлична честь герцогства для себя, но он рад, что это вернет мадам честь, которую она потеряла, выйдя за него замуж! «О!» — ответил король, — «вы из такой великой семьи, что ранг был ничем; но я не могу выносить, когда знатные женщины выходят замуж за невесть кого!»

Вы когда-нибудь получали вопросы, которые я задавал вам о том, что леди Мэри Уортли находится в заточении у любовника, которого она содержит где-то в Брешии? Я жажду узнать подробности. Недавно я был в Уоберне, где герцогиня Бедфорд одолжила для меня у племянницы леди Мэри около пятидесяти писем последней. Они очаровательны! В них больше духа и живости, чем вы можете себе представить, и столько же духа распутства, сколько вы можете себе представить в ее письмах. Они были написаны ее сестре, несчастной леди Мар, с которой она так сурово обращалась, пока та была не в своем уме, который она не до конца восстановила, хотя была освобождена и окружена величайшей нежностью и привязанностью своей дочерью, леди Маргарет Эрскин: они живут в доме, одолженном им герцогом Бедфордом; герцогиня — племянница леди Мэри(280). Десять писем, правда, представляют собой мрачные сетования и ужасы сцены злодейства леди Мэри, которая, убедив некоего Рюмонда, француза и своего любовника, доверить ей крупную сумму денег для покупки акций для него, запугала его, выгнав из Англии, убедив его, что мистер Уортли раскрыл интригу и убьет его; а затем хотела присвоить доверенное. Когда это не удалось, и он пригрозил напечатать ее письма, она попыталась заставить лорда Мара или лорда Стэра перерезать ему горло. Поуп намекает на эти анекдоты из ее истории в той строке:

«Кто морит сестру голодом или отказывается от долга»(281).

В одном из своих писем она говорит: «Мы все разделяем глупость и мошенничество отца Адама, который сначала съел яблоко, как болван, а потом стал доносчиком, как негодяй». Это, по крайней мере, характер, если не очень деликатно; но в большинстве из них остроумие и стиль превосходят любые письма, которые я когда-либо читал, кроме писем мадам де Севинье. Очень примечательно, насколько лучше женщины пишут, чем мужчины. У меня сейчас перед глазами том писем, написанных вдовой(282) обезглавленного лорда Рассела, которые полны самого волнующего и выразительного красноречия; я хочу убедить герцога Бедфорда позволить их напечатать(283).

17-е. — Я не узнал ничего, кроме того, что принц Оранский умер от нарыва в голове. Лорд Холдернесс уехал сегодня в Голландию — полагаю, скорее учиться, чем учить. Я получил ваше письмо от 8 октября и не верю ни единому слову информации Бертла(284). Прощайте!

(278) Анна, старшая дочь Георга II. Уолпол в своих «Мемуарах», том I, стр. 173, описывает ее как чрезмерно ревнивую и любящую своего мужа: «Тем не менее», — добавляет он, — «этот Марс, который был заключен в объятия этой Венеры, был чудовищем настолько уродливым, что когда король выбрал его своим зятем, он не мог удержаться, в честности своего сердца и грубости своего выражения, от того, чтобы сказать принцессе, какого отвратительного жениха ей следует ожидать; и даже дал ей разрешение отказаться от него: она ответила, что выйдет за него замуж, даже если он будет бабуином; «Ну, тогда», — сказал король, — «бабуина для тебя достаточно!» — Прим. изд.

(279) Мэри, дочь виконта Фицуильяма, бывшая фрейлина королевы и вдова Генри Герберта, графа Пемброка. [В предыдущем месяце леди Пемброк вышла замуж за Норта Ладлоу Барнарда, майора драгун. Она скончалась в 1769 году.]

(280) Леди Мэри Уортли Монтегю, леди Мар и первая жена Джона, лорда Гоуэра, были дочерьми Эвелина Пирпонта, герцога Кингстона.

(281) По поводу этого пассажа лорд Уорнкли замечает, что «ничего не было найдено, чтобы пролить свет на плохое обращение леди Мэри с леди Мар, и это обвинение, по мнению тех, кто, вероятно, услышал бы об этом, если бы это было правдой, не имеет под собой оснований». Девять из десяти писем, о которых говорит Уолпол, приведены в издании сочинений леди Мэри, принадлежащем его светлости; и, по мнению рецензента «Quarterly Review», «они подтверждают, весьма необычным образом, впечатление Горация Уолпола». См. том VIII, стр. 191. — Прим. изд.

(282) Рейчел, дочь Томаса Ризли, графа Саутгемптона, лорда-казначея. Одно из этих писем к доктору Тиллотсону, с целью убедить его принять архиепископство, было впоследствии напечатано, а фрагмент другого ее письма — в «Жизни» этого прелата, написанной Берчем.

(283) Они были опубликованы в 1773 году и имели столь заслуженный успех, что потребовали седьмого издания в 1809 году. В 1819 году появился том в формате кварто под названием «Некоторые сведения о жизни Рейчел Ризли, леди Рассел, с письмами леди Рассел к ее мужу лорду Расселу», под редакцией издателя писем мадам дю Деффан. — Прим. изд.

(284) Консул в Генуе: он слышал слух о том, что мистер Манн предназначен для посольства в Геную.

118 Письмо 50
Сэру Горацию Манну.
Арлингтон-стрит, 22 ноября 1751 г.

Поскольку Парламент собрался, вы, конечно, ожидаете услышать что-то о нем: единственное, что можно сказать о нем, — это то, что, я полагаю, никогда еще не говорилось об английском Парламенте: он настолько единодушен, что у нас вряд ли будет хоть одно голосование в эту сессию — да, я думаю, даже ни одного дебата(285). По поводу Адреса сэр Джон Коттон в одиночку сказал несколько слов против нескольких слов в нем. Вчера, по предложению возобновить приговоры против Мюррея, который бежал во Францию, возражали только два человека — короче говоря, мы не будем более французским Парламентом, даже когда окажемся под французским правительством. Действительно, две нации, кажется, скрестились и фигурировали; из Парижа не слышно ничего, кроме пороховых заговоров в колыбели герцога Бургундского (которого духовенство, vice versa, превратило в Претендента) и угроз убийства. Вы видели следующие стихи, которые были расклеены на Лувре, Пон-Нёф и в других местах?

«Два Генриха, принесенные в жертву нашими храбрыми предками,
Один — Свободе, а другой — нашим Богам,
Вдохновляют нас, Людовик, на те же предприятия:
Они оживают в Тебе, эти древние Тираны:
Бойся нашего отчаяния: у Дворянства есть Гизы,
У Парижа — Равальяки, у Духовенства — Клеманы».

Вы когда-нибудь видели больше церковной ярости? Вам не нравится, что они признают дело Жака Клемана? И что Генрих IV был принесен в жертву множеству богов! Откровенное признание! Хотя оно и вытянуто из автора рифмой, как кардинал Бембо, чтобы писать на классической латыни, имел обыкновение говорить: Deos immortales! Но что больше всего оскорбляет меня, так это угроза убийства: она посягает на прерогативу отрубания голов королям законным путем. Мы здесь были еще более заинтересованы частной историей, которая недавно произошла в Париже. По вашим сообщениям кажется неопределенным, находится ли леди Мэри Уортли в добровольном или вынужденном заточении — совсем не двусмысленно то, что ее сын и некий мистер Тааффе были в последнем в Форт-Левек и Шатле(286). Все письма из Парижа были очень осторожны в изложении обстоятельств. В общих чертах: эти два джентльмена, которые были банкирами фараона для мадам де Мирепуа, отправились во Францию, чтобы заниматься той же профессией, где, как предполагается, они обманули еврея, который впоследствии хотел обмануть их на деньги, которые он был должен; и что, чтобы обеспечить оплату, они взломали его жилье и бюро, и захватили драгоценности и другие вещи; что он обвинил их; что их вытащили из постелей в два часа ночи, держали в разных тюрьмах, без огня и свечи, в течение тридцати шести часов; с тех пор были освобождены под чрезмерный залог; им еще предстоит предстать перед судом, их могут отправить на галеры или выслать домой, где они будут вынуждены общаться с лучшим обществом; ибо я полагаю, никто другой не будет с ними разговаривать. Их отдельные анекдоты любопытны: Уортли, вы знаете, был совершенным Жиль Бласом, и, по одному из своих последних приключений, считается, что добавил знаменитую мисс Эш к числу своих жен. Тааффе — ирландец, который сменил религию, чтобы сразиться на дуэли; как вы знаете, в Ирландии католик не может носить меч. Он игрок, ростовщик, авантюрист, и в последнее время разделил свое внимание между герцогом Ньюкаслом и мадам Помпадур; путешествуя с черепахами и ананасами в почтовых каретах к последней — и летая обратно к первому на скачки в Льюисе — и одновременно занимаясь контрабандой бургундского. Я закончу их историю остротой. Спикер ругал азартные игры и клуб Уайта, к месту по поводу этих двух заключенных. Лорд Коук, к которому был обращен разговор, ответил: «Сэр, все, что я могу сказать, это то, что они оба члены Палаты общин, и ни один из них — клуба Уайта». Господин де Мирепуа недавно прислал карточку в клуб Уайта, чтобы пригласить всех шахматистов обоих «кланов». Только подумайте, каким гением должен обладать человек, или, мой дорогой ребенок, вы задумываетесь, какой информацией вы были бы способны отправить своему двору, если бы, проведя два года в стране, вы выучили только две первые буквы слова, которое слышали двадцать раз каждый день! У меня остался кусочек бумаги, так что я расскажу вам еще одну историю. Некий король, на которого, какие бы манеры вы ни принимали, вы совсем не похожи, был на прошлой неделе в театре. «Интригующая горничная» в фарсе(287) говорит старому джентльмену: «Вы злодейски стары; вам шестьдесят шесть; у вас не может хватить наглости думать о том, чтобы прожить больше двух лет». Старый джентльмен в театральной ложе обернулся в ярости и сказал: «Это чертова чушь!» Умоляю, вы уже получили мистера Конвея? Прощайте!

(285) «14 ноября открылся Парламент. Лорд Даун и сэр Уильям Бошам Проктор внесли и поддержали Адрес. Никакой оппозиции ему не было». Доддингтон, стр. 114. Тиндал говорит, что эта сессия была, пожалуй, самой единодушной из всех известных». — Прим. изд.

(286) См. выше. — Прим. изд.

(287) «Интригующая горничная» была исполнена в Друри-Лейн 6 ноября; она была посвящена Филдингом миссис Клайв. — Прим. изд.

119 Письмо 51
Сэру Горацию Манну.
12 декабря 1751 г.

Я получил ваши письма и письма мистера Конвея и в восторге от того, что вы наконец встретились и что вы так хорошо подходите друг другу, как я и предполагал. Я ожидаю, что вы будете рассказывать мне все больше и больше обо всем, что вы думаете о нем. Приложенное письмо — для него; поскольку он никогда не получал ни одного из моих писем с тех пор, как покинул Англию, я исчерпал все свои новости на нем, и для этой почты вы должны делить их пополам с ним, который, я надеюсь, все еще во Флоренции. В своем последнем письме вы упомянули лорда Стормонта и похвалили его; умоляю, расскажите мне больше о нем. Его превозносят выше всех молодых людей того времени — по правде говоря, нам нужны новобранцы! Лорд Болингброк умер или умирает(288) от рака, который, как считалось, был вылечен шарлатанским пластырем; но не каждый может быть вылечен в семьдесят пять лет, как мой чудовищный дядя.

Что такое «uomo nero»? — ни мистер Чьют, ни я не можем вспомнить этот термин. Хотя вы находитесь в сезоне villegiatura, поверьте мне, мистер Конвей не найдет Флоренцию скучнее, чем Лондон: наши развлечения, политика, ссоры — все похоронено в могиле нашего Альфонсо!(289) Единственное, о чем говорят, — это человек, который вырывает зубы за шесть пенсов и вставляет их обратно за шиллинг. Я верю в это; не потому, что это кажется вероятным, а потому, что я давно убежден, что будут сделаны самые невероятные открытия и что примерно в то время, или вскоре после того, как я умру, будет найден секрет того, как жить вечно — и этот секрет, я полагаю, не будет открыт врачом. Прощайте!

P. S. Я снабдил адрес мистера Конвея французским языком на случай, если возникнет необходимость отправить его вслед за ним.

(288) Лорд Болингброк скончался 15-го числа. — Прим. изд.

(289) Покойный принц Уэльский: это намек на строку из «Скорбящей невесты».

120 Письмо 52
Джорджу Монтегю, эсквайру.
ВЕЧЕРНЯЯ ПОЧТА СЕНТ-ДЖЕЙМСА.
Четверг, 9 января 1752 г.

В понедельник, в день Двенадцатой ночи, Его Величество, согласно ежегодному обычаю, предложил смирну, ладан и небольшой кусочек золота; а ночью, в ознаменование трех королей или мудрецов, Король и Королевская семья играли в азартную игру в пользу принца крови. На столе было более одиннадцати тысяч фунтов; его священнейшее Величество выиграл три гинеи, а его Королевское Высочество Герцог — три тысячи четыреста фунтов.

В субботу в таможне был выгружен большой ящик трюфелей, подарок графу Линкольну от Теобальда Тааффе, эсквайра, который вскоре ожидается домой из своих путешествий по чужим краям.

Завтра должен быть крещен новорожденный сын графа Эгремонта, когда Его Величество, граф Гранвиль (если он в состоянии стоять) и герцогиня Сомерсет будут восприемниками.

Нас уверяют, что в прошлый вторник удивительная сильная женщина была представлена у графини Холдернесс перед вежливым собранием лиц первого качества; а на этой неделе два карлика будут играть в браг у мадам Холман. N.B. Сильный человек, который должен был выступать у миссис Ньюджент, нездоров. Недавно к лорду Карпентеру прибыл любопытный самец шимпанзе, который имел честь быть показанным перед самыми уродливыми принцами в Европе, которые все выразили свое одобрение; и мы слышим, что он намерен предложить свою кандидатуру в качестве представителя города Вестминстера на следующих всеобщих выборах. Примечание: он носит бриджи, и есть дворянка, которая прислуживает дамам.

Вчера вечером достопочтенный и преподобный мистер Джеймс Бруденел был принят в доктора опиума в древнем УНИВЕРСИТЕТЕ клуба Уайта, будучи принятым ad eundem его светлостью преподобным отцом в шахматах герцогом Девонширским, президентом, и остальными старшими членами. В то же время лорд Роберт Берти и полковник Баррингтон были отвергнуты из-за некоторого недостатка формальности в их рекомендательных письмах.

Письма с Гросвенор-стрит упоминают ужасное привидение, которое появлялось несколько ночей в доме графини Темпл, что заставило нескольких слуг ее светлости оставить службу, кроме кучера, который возил ее сыновей и племянников несколько лет и не боится призраков. Коронерское расследование вынесло вердикт: безумие.

На прошлой неделе лорд Даун получил в казначействе сумму в сто поцелуев от Аудитора казначейства, будучи наградой за стрельбу в разбойника.

Во вторник операция по бритью была счастливо выполнена на верхней губе ее светлости герцогини Ньюкасл знаменитым мастером из Парижа, присланным специально графом Албемарлом. Процедура длилась всего одну минуту и три секунды, к великой радости этого благородного семейства; и в знак признания его великой заботы и быстроты его светлость назначил ему четыреста фунтов в год пожизненно. Мы слышим, что он удостоится чести брить головы леди Кэролайн Питершем, герцогини Куинсберри и нескольких других особ благородного происхождения.

По распоряжению, в следующее воскресенье будет открыта римская часовня в Норфолк-хаусе; никто не будет допущен, кроме тех, кто известен как доброжелатели нынешнего счастливого устройства. Месса начнется ровно тогда, когда закончится английская литургия.

В королевском театре в Палате лордов — «Королевский раб» с «Летой». В театре в часовне Святого Стефана — «Дурак в моде».

Евреев просят встретиться 20-го числа сего месяца у вывески «Форт-Левек» на Фараон-стрит, чтобы почтить память благородной борьбы, предпринятой одним из их братьев в защиту своей собственности.

Дезертировала — мисс Эш.

Пропала — оппозиция.

Сдается в аренду — посольский маскарад, джентльмен уезжает за границу.

Продается — вся нация целиком.

Недавно опубликовано: «Аналогия политических и частных распрей, или Искусство исцеления семейных разногласий путем их усугубления»; на слова «Твори зло, дабы вышло добро». Проповедь, произнесенная перед достопочтенным Генри Пелхэмом и остальными членами общества по распространению христианского милосердия Уильямом Левенсоном, капелланом Ее Королевского Высочества принцессы Амелии; ныне напечатано по желанию нескольких членов семьи.

О главных слабостях — истинный дух крокодилов герцога Ньюкасла.

Раздаются бесплатно у Терн-стайла, на углу Линкольнс-Инн-Филдс, «Болеутоляющие звезды и подвязки»(290).

(290) Резиденция герцога Ньюкасла. — Ред.

122 Письмо 53 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 2 февраля 1752 г.

Мы весьма удивлены двумя письмами, которые получила леди Эйлсбери от мистера Конвея, обнаружив, что он еще не слышал о своем новом полке. Она, будучи чрезвычайно рассудительной, кажется, довольна тем, что он отправился в Рим до того, как получил известие, поскольку было бы жаль упустить такую возможность увидеть его, и она льстит себя надеждой, что он немедленно отправился бы в Англию, если бы получил курьера во Флоренции. Теперь вы знаете его и не удивитесь, что она нетерпелива; вы бы удивились, если бы знали ее, если бы и он не был таким же.

После всего, что я недавно рассказывал вам о нашем мертвом спокойствии, вы удивитесь, услышав об эпизоде оппозиции: это лишь антракт, ибо, по крайней мере, до следующего года у нас больше ничего не будет; вы скорее сочтете это фарсом, когда я скажу вам, что этот шут, мой старый дядя, сыграл в нем главную роль. И что сделало его еще более нелепым, так это название драмы — субсидиарный договор с Саксонией(291). Короче говоря, нетерпеливо думая о том, что он умрет, так и не написав на своей гробнице «Здесь лежит барон Панч», он подговорил — кого бы вы думали? — всего лишь Гренвиля! моего лорда Кобэма, присоединиться к нему в выступлении против этого договора: оба так и сделали; последний удалился после своей речи; но мой дядя завершил свою (которая была прямым ответом на все, что он делал всю свою жизнь) заявлением, что он все же будет голосовать за договор! Вы никогда не слышали такого крика и смеха, который это вызвало. За этими дебатами последовали столь же новые в Палате лордов, где герцог Бедфорд разнес договор, а в заключении своей речи — и министерство. Его друг лорд Сэндвич, в результате невообразимой путаницы хитрости, выступил за договор, против министерства; предполагается, чтобы герцога не сочли поддерживающим оппозицию: вы никогда не слышали более плачевного выступления! Разделения голосов не было(292). На следующий день тори в нашей Палате внесли резолюцию против субсидиарных договоров в мирное время: мистер Пелхэм с большим волнением ответил на филиппики предыдущего дня, и при голосовании счет был 180 против 52.

К этим дебатам добавилось странное дополнение: Вернон(293), очень безобидный, добродушный молодой человек, живущий в теснейшей близости со всеми модными молодыми людьми, был предложен в Старый клуб в клубе Уайта, в тайны которого, прежде чем человек будет посвящен, необходимо, чтобы он был в хороших отношениях с правящими силами: к несчастью, Вернон недавно был в Уоберне у герцога Бедфорда. В ночь голосования из двенадцати присутствующих восемь обещали ему белые шары, будучи его особыми друзьями — однако оказалось шесть черных шаров! — это наделало много шума — его друзья сочли необходимым прояснить ему свою верность — десять из двенадцати заверили его на своей чести, что дали ему белые шары. Боюсь, это не даст вам слишком благоприятного представления о чести молодых людей этого века!

Ваш отец, который был при смерти и десять дней не пробовал ничего, кроме воды, на днях попросил жареной говядины и чувствует себя хорошо; исцелен, полагаю, этим воздержанием, что убеждает меня в том, что его болезнь была вызвана невоздержанностью. Пост и умерщвление плоти восстановят хорошее здоровье, но не исправят плохое.

Прощайте! Я пишу вам лишь короткие письма, и те, боюсь, редко; но они сообщают вам все, что существенно; сейчас не тот век, чтобы писать тома.

(291) Мистер Питт был настолько доволен речью мистера Горация Уолпола по этому случаю, что попросил его изложить ее письменно и высказал мнение, что она содержит много веских доводов и от начала до конца дышит духом человека, любящего свою страну. См. «Переписку Чатема», том I, стр. 63. — Ред.

(292) Отчет об этих дебатах, записанный лордом-канцлером Хардвиком, см. в «Парламентской истории», том XIV, стр. 1175. — Ред.

(293) Ричард Вернон, эсквайр. Он женился на леди Эвелин Левесон, вдове графа Аппер-Оссори и сестре Гертруды, герцогини Бедфорд. — Д.

123 Письмо 54 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 27 февраля 1752 г.

Гал. говорит мне, что ваш старший брат написал вам отчет о ваших делах, подробности которого я очень хотел узнать, и теперь крайне огорчен, обнаружив, что дела не лучше(294). Действительно, у Гала было бы больше причин жаловаться, если бы его сильная дружба к вам не мешала ему думать, что нет ничего тяжелого в том, что делается в вашу пользу; он сам сказал мне, что условия, наложенные на него, были мягче, чем те, которые он всегда предлагал выполнить, если случится несчастье вашего отзыва. Он, безусловно, искренне любит вас; если бы я не был в этом убежден, я был бы далек от того, чтобы любить его так сильно, как люблю.

Я пишу это как своего рода формальное письмо по случаю, ибо нет ничего, что стоило бы вам рассказать. Событие, которое наделало больше всего шума с момента моего последнего письма, — это экспромтная свадьба младшей из двух сестер Ганнинг, которые подняли такой неистовый шум. Лорд Ковентри(295), серьезный молодой лорд, из остатков патриотической породы, долго увивался за старшей, добродетельно в отношении ее добродетели, не очень почетно в отношении собственной репутации. Около шести недель назад герцог Гамильтон(296), полная противоположность графа, горячий, распутный, расточительный, одинаково пострадавший в своем состоянии и здоровье, влюбился в младшую на маскараде и решил жениться на ней весной. Около двух недель назад, на огромном собрании у лорда Честерфилда, устроенном, чтобы показать дом, который действительно великолепен, герцог Гамильтон пылко ухаживал в одном конце комнаты, в то время как играл в фараона в другом; то есть он не видел ни банка, ни собственных карт, каждая из которых стоила по триста фунтов: вскоре он проиграл тысячу. Признаюсь, я был настолько мало искушен в любви, что подумал, что весь этот парад — дурной знак для бедной девушки; и не мог понять, если он был так увлечен своей возлюбленной, что пренебрегал такими суммами, зачем он вообще играл. Однако две ночи спустя, оставшись наедине с ней, пока ее мать и сестра были в Бедфорд-хаусе, он почувствовал себя настолько нетерпеливым, что послал за священником. Доктор отказался совершить церемонию без лицензии или кольца: герцог поклялся, что пошлет за архиепископом — наконец, их обвенчали с кольцом от полога кровати, в половине первого ночи, в часовне Мейфэр(297). Шотландцы в ярости; женщины в бешенстве, что такая красота возымела свое действие; и, что самое глупое, мой лорд Ковентри заявляет, что теперь женится на другой.

Бедный лорд Лемпстер только что убил офицера(298) на дуэли из-за карточного долга, и я боюсь, что он был неправ. Нет конца его несчастьям и упрямству! — Где мистер Конвей! — Прощайте!

(294) Отец мистера Манна только что скончался.

(295) Джордж-Уильям, шестой граф Ковентри. Он умер в 1809 году в возрасте восьмидесяти семи лет. — Ред.

(296) Джеймс, четвертый герцог Гамильтон. Он умер в 1758 году. — Д.

(297) 14 февраля. — Ред.

(298) Капитан Грей из гвардии. Дуэль состоялась на шпагах в Мэрилебон-Филдс. Лорд Лемпстер предстал перед судом в Олд-Бейли в апреле и был признан виновным в непредумышленном убийстве. — Ред.

124 Письмо 55 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 23 марта 1752 г.

Мистер Конвей прибыл две недели назад, или на неделю раньше, чем мы ожидали: но леди Эйлсбери прощает это! Он полон похвал в ваш адрес, так что вы сеяли свою доброту не на неблагодарной почве. Из письма, которое я только что получил от вас, он узнает, что вы пропустили некоторые от него с поручениями; но он сам расскажет вам о них. Я нахожу его гораздо более худым, и на его красоте появились большие трещины. Ваш портрет прибыл, который, по его словам, чрезвычайно похож на вас. Мистер Чьют не может его выносить; говорит, что ему не хватает вашего лица и доброты; что он выглядит простовато и по-ирландски. Я где-то посередине, и должен был бы узнать его; конечно, в нем нет вашей «влажной коричневой бумаги», но в нем есть взгляд, с которым я знал вас, когда вы выходили из своей маленькой комнаты, когда Ричкур поднимал ваш министерский французский, и вы писали в Англию об этом, пока не становились наполовину пьяны. Au reste, он великолепно раскрашен — пообещает ли Эстли продолжать работать так же хорошо? Или он, как и все другие английские художники, трудился над этим только ради репутации, а затем намерен малевать, чтобы получить деньги?

Год не сдержал обещания спокойствия, которое дал вам на Рождество; произошла еще одна парламентская суматоха. Герцог Аргайл(299) втянул министерство в то, чтобы устроить ему примечательное дельце под предлогом покупки для Короля у залогодержателей конфискованных поместий в Шотландии, которые должны быть колонизированы и цивилизованы. Оно прошло с некоторыми незначительными заминками через Палату общин; но в Палате лордов на прошлой неделе герцог Бедфорд горячо взялся за него и говорил как второй Питт(300). Он атаковал герцога Аргайла за покровительство якобитам и привел несколько вопиющих примеров, на которые шотландский герцог не ответил и не попытался оправдаться, а произнес странную, обиженную, таинственную, презрительную, бессвязную речь, не в защиту законопроекта и не в ответ герцогу Бедфорду, а лорду Бату, который набросился на министерство за присвоение себе права освобождать от налогов, позволив Шотландии не платить налоги в течение последних пяти лет. Эта речь, которая раньше заставила бы Палату общин взяться за оружие, была на удивление плоской и безжизненной из-за отсутствия его старого хора. Двенадцать лордов голосовали против восьмидесяти, которые были за законопроект. Герцог, который присутствовал, не стал голосовать; никто из его людей не присутствовал при обсуждении законопроекта в другой Палате, и генерал Мордаунт (по его приказу, как предполагается) выступил против него. Это завершает сессию: Король уезжает в Ганновер во вторник, он раздавал ленты всех цветов, синие — принцу Эдварду, юному штатгальтеру, и графам Линкольну, Уинчилси и Кардигану(301); зеленую — лорду Дамфрису(302); красную — лорду Онслоу(303).

Свет все еще сходит с ума по сестрам Ганнинг; герцогиня Гамильтон была представлена в пятницу; толпа была так велика, что даже благородная чернь в гостиной взбиралась на стулья и столы, чтобы посмотреть на нее. У их дверей собираются толпы, чтобы увидеть, как они садятся в свои кресла; и люди приходят заранее, чтобы занять места в театрах, когда становится известно, что они там будут. Доктор Сашеверелл никогда не наделал больше шума, чем эти две красавицы.

Есть две несчастные женщины, о которых сейчас так много говорят, мисс Джефферис и мисс Бланди; одна осуждена за убийство своего дяди, другая — отца. У обеих историй ужасные обстоятельства; первая была развращена своим дядей; у другой был такой нежный родитель, что его единственной заботой, пока он умирал и знал, что она его убийца, было спасти ей жизнь. Шокирующе думать, во что превратилась эта страна! Семнадцать человек были казнены сегодня утром после того, как в пятницу вечером убили тюремщика и почти взломали Ньюгейт. Приходится путешествовать даже в полдень, как будто идешь в бой.

Мистер Чьют так же предан вам, как и всегда, за исключением статьи о переписке. Ваш брат делает все возможное для Лукки, так как у него там гораздо больше веса(304), чем у мистера Чьюта. Прощайте!

(299) Арчибальд Кэмпбелл, герцог Аргайл, ранее граф Айла.

(300) Заметки лорда Хардвика об этой речи см. в «Парламентской истории», том XIV, стр. 1235. — Ред.

(301) Джордж Бруденелл, четвертый граф Кардиган, получил титул герцога Монтегю в 1776 году; умер в 1790 году. — Д.

(302) Уильям Крайтон Далримпл, четвертый граф Дамфрис в Шотландии, по праву своей матери. Он также стал в 1760 году четвертым графом Стэром и умер в 1768 году. — Д.

(303) Джордж, третий лорд Онслоу; умер в 1776 году. — Д.

(304) С братьями покойного мистера Уайтеда, которые колебались, выплачивать ли небольшое наследство и аннуитет его любовнице и ребенку.

126 Письмо 56 Достопочтенному Г. С. Конвею(305). Арлингтон-стрит, 5 мая 1752 г.

Теперь я полностью верю всему, что лорд Лестер и его семья говорили против леди Мэри Коук и ее семьи; и убежден, что невозможно жениться на ком-либо из крови Кэмпбеллов, не имея всех ее родственников в боевой готовности, чтобы немедленно добиться развода. Скажите, что я сделал? Пришел ли я домой пьяным к своей жене в течение этих первых четырех дней? Или я сидел всю ночь, играя в азартные игры, и вообще не приходил к ней домой, после того как ее леди-мать убедили, что я самый трезвый молодой дворянин в Англии и питаю величайшее отвращение к игре! Не давал ли я своей невесте спать всю ночь, браня ее отца, когда весь мир признавал его одним из самых храбрых офицеров в Европе? Короче говоря, короче говоря, я подумываю обратиться за СОВЕТОМ, даже к самому мудрому юристу из ныне живущих по брачным делам, моему лорду Коуку * * * Если, как и другие мужья Норфолка, я должен развлекать город формальным расставанием, по крайней мере, это будет по-моему: моя жена не будет ни «бегать в Италию за любовниками и книгами(306), ни держать спальню в своей гардеробной в Уайтхолле для вестминстерских школьников, ваших Фредериков Кэмпбеллов и тому подобных(307), ни даже проживать в доме своей матери, а абсолютно точно отправится в Строберри-Хилл через два или три дня, как только ее комната будет хорошо проветрена; ибо, отдать ей должное, я не думаю, что она виновата, но льщу себя надеждой, что она вполне довольна тем простым положением, в котором мы живем; раздельные кровати, обеды в ее гардеробной, когда она не в духе, и маленькая прихлебательница, которую я для нее завел и чьи карманы и корсаж я никогда не проверял, чтобы увидеть, не принесла ли она каких-нибудь любовных записок от Томми Литтелтона или кого-либо из ее поклонников. Я сам последую за ней менее чем через две недели; и если ее семья не доставит мне больше хлопот — ну, кто знает, может быть, по вашему возвращению вы найдете свою дочь с недомоганиями и в мешке? Если вам случится узнать еще какие-нибудь подробности, она совершенно здорова, гуляла в парке каждое утро или ездит в карете, как пожелает; и, короче говоря, можно подумать, что я или она гораздо старше, чем мы есть на самом деле, ибо я становлюсь чрезмерно привязанным к ней(308).

(305) Публикуется впервые.

(306) Намек на жену его старшего брата, лорда Уолпола, Маргарет Ролл, которая отделилась от своего мужа и проживала в Италии. — Ред.

(307) Леди Тауншенд. — Ред.

(308) Все это письмо относится к Энн Сеймур Конвей, которой тогда было три года и которая была оставлена со своей няней у мистера Уолпола во время отсутствия ее отца и матери в Ирландии. — Ред.

127 Письмо 57 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 12 мая 1752 г.

Вы не заслуживаете милосердия, ибо никогда не пишете, кроме как чтобы попросить о нем. Когда вы устаете от себя и деревни, вы вспоминаете весь Лондон и думаете, кто будет подходящим человеком, чтобы прислать вам отчет о нем. Заметьте, я не буду вашим газетчиком; и мое время не пришло, чтобы быть вдовой, создателем новостей, чернорабочим в скандалах. Если вы не заботитесь ни о ком, кроме того, что они могут вам рассказать, вы должны найти себе кого-то другого. Город пуст, в нем нет ничего, кроме дряблой скумбрии, деревянных пирогов с крыжовником и туманного восточного ветра. Моя сестра уехала в Париж; я уезжаю в Строберри-Хилл через три дня на лето, если лето когда-нибудь будет.

Если вам нужны новости, вы должны послать в Ирландию, где идет почти гражданская война между лордом-лейтенантом и примасом с одной стороны (заметьте, я не говорю вам, что это за сторона), и спикером с другой, который проводит вопросы оптом в Палате общин против Замка; и teterrima belli causa — не обычная причина.

Пришли целые стопы скандальных стихов и баллад, слишком плохих, чтобы посылать их вам, если бы они у меня были, но их у меня действительно нет. Что еще более провокационно для герцога Дорсета, так это то, что пришло обращение прямо к Королю (не как обычно через канал лорда-лейтенанта), чтобы заверить его в их великой лояльности и опасениях быть неверно представленными. Это все, что я знаю, и вы видите, весьма несовершенно.

Я был на днях, чтобы увидеть то, что сейчас стало модой, «Ораторию Матушки Полночь»(309). Это показалось самым низким шутовством в мире даже мне, привыкшему к моему дяде Горацию. Там есть плохая орация, чтобы высмеять то, на что она слишком похожа, — Оратора Хенли; все остальное — извращенная музыка: есть человек, который играет так проворно на литаврах, что превратил этот шумный инструмент в объект зрения; ибо, если вы не видите трюков с его руками, это не лучше обычного: другой играет на скрипке и трубе вместе: третий имитирует волынку на немецкой флейте и делает ее столь же неприятной. Есть восхищенный цимбал, любимый ящик для соли и действительно любопытная варган. Два или три человека пытаются убедить вас, что они играют на метле, которую забавно вносят, тщательно укутанную в чехол, чтобы ее приняли за фагот или бас-виолу; но им ничего не удается, кроме самого действия. Последний малый имитирует * * * * * реверанс перед валторной. Есть двадцать попурри-увертюр, и человек, который произносит пролог и эпилог, в которых он пародирует всех актеров и певцов на земле: короче говоря, я давно убежден, что то, что я раньше считал самой трудной вещью в мире, имитация, — самая легкая; ибо уже два или три года, как у Фута и в других театрах, мы видели, что когда они теряли одного имитатора, они кричали: «Другой человек!», и приходил другой и справлялся так же хорошо.

Прощайте! Я рассказал вам гораздо больше, чем намеревался, и гораздо больше, чем мог себе представить, что у меня есть сказать, кроме того, как поживает мисс Монтегю?

P. S. Слышали ли вы остроту капитана Хотама о том, что сэр Томас Робинсон устроил собрание от верха своего дома до низа? Он сказал, что удивляется, что так много людей ходят к сэру Томасу, так как он обращается со всеми ими de haut en bas (свысока).

(309) «Среди других развлечений и увеселений, которые множатся у нас, город», — говорит «Джентльменский журнал» за январь 1752 года, — «недавно был развлечен своего рода фарсовым представлением под названием «Оратория Старухи», проводимым миссис Мэри Полночь и ее семьей, задуманным как насмешка над Ораторией Хенли и реклама для «Журнала Старухи». — Ред.

128 Письмо 58 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 13 мая 1752 г.

К этому времени вы знаете мой способ, как сильно мои письма выходят из сезона, по мере того как наступает лето. Полагаю, прошло шесть недель с тех пор, как я писал вам в последний раз; но есть не только обычная летняя мертвенность, чтобы объяснить мое молчание; сама Англия — уже не Англия. Новости, безумие, партии, причуды и двадцать других причин, которые раньше порождали постоянные события, подошли к концу; сама Флоренция не более бездеятельна. Политика,

«Подобно искусствам и наукам, отправилась на запад».

Они перебрались в Ирландию, где идет такая же суматоха, чтобы провести вопрос в Палате общин, как это было здесь в любом сорок первом году. Не то чтобы есть какая-то оппозиция мерам Короля; из трехсот членов еще ни разу не было разделения более чем в двадцать восемь голосов против правительства: они, безусловно, самые ревностные подданные, которые есть у короля. Герцог Дорсет имел искусство заставить их различать лояльность и отвращение к лорду-лейтенанту.

Вчера вечером я получил ваше от 5 мая; но я не могу передать ваши выражения мистеру Конвею, ибо он и леди Эйлсбери уехали в его полк в Ирландию на четыре месяца, что немного сурово, не только после изгнания на Менорке, но особенно неприятно сейчас, когда они только что купили одно из самых очаровательных мест в Англии, Парк-плейс, которое принадлежало леди Арчибальд Гамильтон, а затем Принцу. Вы видели достаточно мистера Конвея, чтобы судить, как терпеливо он подчиняется своему долгу. Их маленькая девочка осталась со мной.

Сестры Ганнинг уехали в свои замки, и о них больше ничего не слышно, кроме того, что такие толпы стекаются посмотреть на проезжающую герцогиню Гамильтон, что семьсот человек просидели всю ночь в гостинице в Йоркшире и вокруг нее, чтобы увидеть, как она садится в свою почтовую карету на следующее утро.

Я недавно видел у мистера Баррета гравюру Валломброзы, которую я был бы рад иметь, если позволите; хотя я не думаю, что она дает много представления о красоте этого места: но вы знаете, какая страсть к нему в Англии, так как Мильтон упоминал его.

Мисс Бланди умерла с хладнокровием, которое поразительно, и отрицая факт(310), что создало своего рода партию в ее пользу, как будто женщина, которая не остановилась бы перед отцеубийством, постыдилась бы лжи!

Мы приняли закон о немедленной казни при осуждении за убийство: мне покажется необычным, если он возымеет какой-либо эффект(311); ибо я не могу не верить, что ужасная часть смерти должна заключаться в подготовке к ней.

(310) Мисс Бланди была казнена в Оксфорде 6 апреля. «Я совершенно невиновна», — воскликнула она, — «в каком-либо намерении уничтожить или даже причинить вред моему дорогому отцу; да поможет мне Бог в эти мои последние минуты!» — Ред.

(311) Смоллетт, напротив, был того мнения, что эта мера принесла очень хорошие результаты. — Ред.

129 Письмо 59 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 6 июня 1752 г.

Я только что был в Лондоне на два или три дня, чтобы совершить приключение, и вернулся на свой холм и в свой замок. Не могу сказать, что потерял время даром, как вы сейчас услышите. В прошлое воскресенье вечером, будучи таким же дождливым вечером, как вы увидите в летний день, около половины первого, я только что пришел домой из клуба Уайта и, раздеваясь, чтобы лечь в постель, услышал, как Гарри, который, вы знаете, спит в передней, взревел: «Держи вора!» и побежал вниз по лестнице. Я побежал за ним. Не пугайтесь; я не потерял ни одной эмали, ни бронзы, и в меня снова не стреляли в голову. Джентльменша, которая живет у губернатора Питта(312), через дом от меня, и где раньше жил мистер Бентли, тоже собиралась спать и услышала, как люди вламываются в дом мистера Фримена, который, как некоторые мои знакомые на Албемарл-стрит, уезжает из города, запирает свои двери и оставляет общество присматривать за своей мебелью. N. B. Его взломали всего два года назад, и все носильщики клянутся, что в следующий раз они украдут его дом, прежде чем мы будем ломать над этим голову. Ну, мадам закричала: «Стража!»; двое мужчин, которые были часовыми, убежали, а голос Гарри — за ними. Спустился я и с отрядом носильщиков и сторожей нашел третьего парня в приямке дома мистера Фримена. Может быть, вы видели все это в газетах, даже не думая, кто командовал отрядом. Гарри принес мушкетон, чтобы пригласить вора наверх. Один из носильщиков, который был пьян, закричал: «Дай мне мушкетон, я пристрелю его!» Но так как голова генерала была немного холоднее, он предотвратил военную казнь и взял пленника без кровопролития, намереваясь совершить свой триумфальный въезд в метрополию Туикенем с пленником, привязанным к колесам своей почтовой кареты. Я нахожу, что мой стиль поднимается так сильно с воспоминанием о моей победе, что я не знаю, как спуститься, чтобы сказать вам, что враг был плотником и был в кожаном фартуке. Следующим шагом было разделить мою славу с моими друзьями. Я отправил курьера в клуб Уайта за Джорджем Селвином, который, вы знаете, не любит ничего на земле так сильно, как преступника, за исключением его казни. Очень удачно случилось, что раздатчик, который получил мое сообщение, сам был очень недавно ограблен и имел свежую рану в своей памяти. Он поднялся в клубную комнату, остановился и полым дрожащим голосом сказал: «Мистер Селвин! Приветы от мистера Уолпола, и он поймал для вас взломщика!» Эскадрон немедленно пришел мне на подкрепление, и, вызвав Морленда с ключами от крепости, мы двинулись в дом, чтобы искать других членов банды. Полковник Сибрайт с обнаженной шпагой пошел первым, а затем я, точно фигура Робинзона Крузо, со свечой и фонарем в руке, карабином на плече, мои волосы были мокрыми и вокруг ушей, в льняном ночном халате и тапочках. Мы обнаружили, что кухонные ставни взломаны, но не закончены; а в приямке — огромный мешок инструментов, молоток, достаточно большой для руки Джоэла, и шесть долот! Все эти opima spolia (богатые трофеи), так как в окрестностях не было храма Юпитера Капитолийского, я был вынужден принести на алтарь сэра Томаса Кларджеса.

Я теперь, как я сказал вам, вернулся к своему плугу с таким же смирением и гордостью, как любой из моих великих предшественников. Мы ведем совершенно сельскую жизнь, у нас была стрижка овец, заготовка сена, силлабаб под коровой и ловля трех золотых рыбок из Поянга(313) в подарок мадам Клайв. Они размножаются у меня чрезмерно и выросли до размера небольшого окуня. Все растет, если бы бури позволили; но у меня сегодня сломало ветром два моих самых больших дерева, а другое на прошлой неделе. Я очень обязан вам за цветок, который вы предлагаете мне, но по описанию это австрийская роза, и у меня сейчас несколько в цвету. Мистер Бентли со мной, заканчивает рисунки для «Од» Грея; там есть несколько мандариновых котов, ловящих золотых рыбок, которые восхитят вас; au reste, он там же, где был: он слышал что-то о поездке в Хотон, к великому Cu(314) из Хаукулео, но это не кажется решенным, если он не услышит больше. Рассказал ли он вам, что Прайсы и ваша тетя Косби обедали здесь из Хэмптон-Корта? Красавица-резеда выглядит очень хорошо в совместном владении его бабушки. «Мемуары» прошлого года полностью закончены, но я добавлю несколько страниц примечаний, в которых не будет недостатка в анекдотах. Недовольства, подобные тем, что были вокруг Виндзор-парка, распространяются вокруг Ричмонда. Лорд Брук, который занял дом покойной герцогини Ратленд в Питершеме, попросил ключ; ответ был (запомните его, ибо это было довольно унизительно для графа): «что Принцесса уже отказала в одном моему лорду-канцлеру».

Кстати, вы знаете, что та преподобная глава закона часто заперта здесь с моей леди М * * * * х, которая так же богата и так же пьяна, как Какафаго в комедии. Какая путаница скупости, похоти, достоинства — и кларета!

Вам понравится история о лорде Бери, которая пришла из Шотландии: он расквартирован в Инвернессе: магистраты пригласили его на развлечение с фейерверками, которые они намеревались дать на завтра в честь дня рождения Герцога. Он поблагодарил их, заверил, что представит их рвение Его Королевскому Высочеству; но он не сомневался, что это было бы более приятно ему, если бы они отложили это на следующий день, годовщину битвы при Каллодене. Они уставились, сказали, что не могут обещать от своего имени, но пойдут и посоветуются со своим органом. Они вернулись, сказали ему, что это беспрецедентно и не может быть выполнено. Лорд Бери ответил, что он сожалеет, что они не дали отрицательный ответ сразу, ибо он упомянул об этом своим солдатам, которые не потерпят разочарования, и боялся, что это спровоцирует их на какое-то насилие в городе. Это подействовало; они отпраздновали Каллоден. Прощайте!

(312) Джордж Мортон Питт, эсквайр, член парламента от Понтефракта. — Ред.

(313) Мистер Уолпол называл свой пруд с золотыми рыбками Поянгом.

(314) Граф Галифакс.

131 Письмо 60 Джорджу Монтегю, эсквайру. Туикенем, четверг.

Дорогой Джордж, поскольку вы даете мне разрешение говорить правду, я должен признать, что мне не совсем приятно брать на себя поручение, которое вы мне даете; и я говорю это не для того, чтобы присвоить себе какую-либо заслугу в том, что послушался вас, а чтобы подготовить вас к тому, что моя просьба может не увенчаться успехом, ибо я не могу льстить себя надеждой, что имею такое большое влияние на мистера Фокса, как вы думаете. Однако я написал ему так настойчиво, как мог, и от всего сердца желаю, чтобы это возымело какой-либо эффект. Ваш брат, я полагаю, снова позвонит ему; и мистер Фокс естественно скажет ему, может ли он сделать это или нет по моей просьбе.

Я был бы очень рад вашей компании, если бы это было удобно. Вы нашли бы меня абсолютным сельским джентльменом: я в саду, сажаю, пока светло, и не закончу, чтобы быть в Лондоне, до середины следующей недели.

Мои комплименты вашим сестрам и полковнику; и что такой бедный человек, как Гамлет, может сделать, чтобы выразить свою любовь и дружбу к нему, с Божьей помощью, не будет недоставать. Прощайте!

132 Письмо 61 Достопочтенному Г. С. Конвею(315). Строберри-Хилл, 23 июня 1752 г.

Из письма, которое я получил от леди Эйлсбери два дня назад, я льщу себя надеждой, что у меня не будет повода писать вам больше; однако я, безусловно, увижу вас с меньшим удовольствием, чем когда-либо, так как наша встреча должна сопровождаться сложением с меня моих маленьких обязанностей(316). Она очень здорова, и я думаю, вы найдете, что она стала толще. Я достаточно муж, чтобы больше не обращать внимания на ее красоту, и, возможно, вы скажете, достаточно муж и в том, чтобы притворяться, что моя любовь превратилась в дружбу; но я расскажу вам несколько историй в Парк-плейс о ее понимании, которые порадуют вас, я верю, так же сильно, как они порадовали меня.

Моя леди Эйлсбери говорит, что я должен прислать ей новости, и всю историю мистера Сеймура и леди Ди. Эгертон, и их ссору, и все, что говорится с обеих сторон. Я легко могу рассказать ей все, что говорится с одной стороны, мистера Сеймура, который говорит, что единственный ответ, который он когда-либо мог получить от герцогини или мистера Литтелтона, был тот, что у Ди. свои капризы. Причины, которые она приводит и приводила ему, были: скверность его характера и властность его писем; что он ругал ее за чрезмерную нежность ее посланий и был даже настолько несентиментален, что говорил о желании сделать ее счастливой, вместо того чтобы быть сделанным счастливым ею. Он уехал за границу, в отчаянии и с дополнительным обстоятельством, которое было бы очень неудобным для кого угодно, кроме истинного любовника; его отец отказывается переоформить поместье на него, право наследования которого было прекращено по взаимному согласию, чтобы освободить место для поселений при браке.

Спикер сказал мне на днях, что получил письмо от лорда Хайда, которое подтверждает то, что пишет мне мистер Черчилль, — бедствия и нищету Франции и величину их разногласий. Тем не менее расходы Короля невероятны; мадам де Помпадур постоянно занята поиском новых путешествий и развлечений, чтобы удержать его от попадания в руки духовенства. Последней партией удовольствия, которую она устроила для него, была охота на оленя; оленем был человек в шкуре и с рогами, затравленный двенадцатью людьми, одетыми как ищейки! Я читал о Базиловиче, царе Московии, который усовершенствовал такую охоту и имел человека в медвежьей шкуре, затравленного настоящими собаками; более королевское развлечение!

Я составлю печальный журнал других новостей; однако я буду как любая газета и соберу все рождения, смерти и браки в приходе. Леди Хартнгтон и леди Рейчел Уолпол родили сыновей; лорд Берлингтон и лорд Гоуэр перенесли новые приступы паралича: лорд Фолкленд собирается жениться на леди Саффолк из Саутуорка(317); а мистер Уотсон — на мисс Грейс Пелхэм. Леди Ковентри перенесла выкидыш одного или двух детей и продолжает с одним или двумя другими, и сегодня уехала во Францию. Леди Тауншенд и леди Кэролайн Питершем имели свою ежегодную ссору, а герцогиня Девонширская имела свою столетнюю ассамблею, которую она проводит раз в пятьдесят лет: она была более восхитительно вульгарна на ней, чем вы можете себе представить; жаловалась на дождливую ночь и на то, как мужчины пачкают комнаты своими ботинками; кричала за ужином герцогу: «Боже мой! милорд, не режьте ветчину, никто не будет ее есть!» и рассказывая о своем частном хозяйстве мистеру Обниру, она сказала: «Когда есть только мой лорд и я, кроме пудинга, у нас всегда есть блюдо дрожжей!» Мне стыдно посылать вам такую чепуху или рассказывать, как добрые женщины в Хэмптон-Корте скандализированы тем, что принцесса Эмили пришла в часовню в прошлое воскресенье в одежде для верховой езды с собакой под мышкой; но мне велено присылать новости: что мы можем сделать в такое мертвое время года? Я должен закончить, как леди Гоуэр очень хорошо сделала на днях в письме в деревню: «С тех пор как две мисс(318) были повешены, а две мисс(319) были выданы замуж, ни о чем вообще не говорят». Прощайте! Мои лучшие комплименты и моей жены вашим двум дамам.

(315) Публикуется впервые.

(316) Их дочь, Энн Сеймур Конвей.

(317) Сара, вдовствующая герцогиня Саффолк, дочь Томаса Анвена, эсквайра из Саутуорка. — Ред.

(318) Мисс Бланди и мисс Джефферис.

(319) Сестры Ганнинг.

133 Письмо 63 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 20 июля 1752 г.

Вы угрожали мне посланником из офиса секретаря, чтобы захватить мои бумаги; кто бы когда-либо принял вас за пророка? Если бы Гуди Комптон(320), ваша коллега, взялась предсказывать, в ее облике и таинственности было достаточно ведьмы и пророчицы, чтобы заставить суеверного человека поверить, что она может быть кузиной Нострадамуса и наследницей некоторых из его видений; но как вы пришли ко второму зрению? Кто из Кью совпал в Хайленде? Короче говоря, чтобы не держать вас в напряжении, ибо я верю, что вы настолько вдохновлены, что не знаете, как ваше пророчество должно было быть исполнено, когда мы сидели за обедом на днях, пришло известие, что один из королевских посланников у двери. Каждая капля чернил в моей ручке похолодела; Алджернон Сидни танцевал перед моими глазами, и мне показалось, что я слышу, как мой лорд-главный судья Ли, голосом, столь же ужасным, как у Джеффериса, бормочет: Scribere est agere (писать — значит действовать). Как утешительно было обнаружить, что мистер Эмианд, который был за столом, приказал этому придатку своего достоинства ждать его здесь для получения приказов! Однако я похоронил «Мемуары» под дубом в своем саду, где их найдут через тысячу лет, и, возможно, примут за руническую историю в стихах. У меня есть часть другой ценной рукописи, которой я должен распорядиться, и я попрошу разрешения доверить ее вашей заботе, и желаю, чтобы она была спрятана за обшивкой в готическом доме мистера Бентли, когда вы его построите. Поскольку великая особа, которой она принадлежала, жива, было бы крайне опасно делать ее публичной; как только она будет в опале, я не знаю, не будет ли это хорошим способом сделать реверанс ее преемнику, чтобы сообщить ее миру, как я предлагаю сделать, под следующим названием: «Сокровищница искусства и природы, или Коллекция бесценных рецептов, украденных из кабинета мадам де Помпадур, и ныне впервые опубликованная для использования его прекрасными соотечественницами, истинно рожденным англичанином и филомистиком».

Итак, хорошенькая мисс Бишоп(321), вместо того чтобы быть моей племянницей, станет миссис Боб Бруденел. Какие глупые птицы — черепахи, когда у них едва есть нора, чтобы устроиться! Прощайте!

(320) Достопочтенный Джордж Комптон, сын лорда Нортгемптона, коллега мистера Монтегю по Нортгемптону. — Ред.

(321) Дочь сэра Сесила Бишопа.

134 Письмо 64 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 27 июля 1752 г.

Что вы скажете мне после молчания в два месяца? Мне было бы стыдно, если бы я отвечал за весь мир, который не сделает ничего, что стоило бы повторять. В газетах есть скачки, и они могут выдумывать происшествия, но у меня не хватит уверенности набивать письмо ни тем, ни другим. Единственное происшествие, которое имеет достаточно достоинства, чтобы послать вам, — это большой пожар в Линкольнс-Инн, который, вероятно, даст новую работу юристам вследствие количества документов и бумаг, которые он поглотил. Герцог Кингстон потерял многие из своих: ему не везет с пожарами: Торсби, его резиденция, сгорела несколько лет назад, а в ней — целая комната ценных писем и рукописей. Была очень значительная потеря такого рода при этом пожаре: мистер Йорк, сын канцлера, имел большую коллекцию бумаг лорда Сомерса, многие из которых относились к заговору с целью убийства; и из которых, как мне сказали, следовало, что герцог Мальборо был глубоко вовлечен в планы Сен-Жермена.

В окрестностях Строберри-Хилл идут великие гражданские войны: принцесса Эмили, которая сменила моего брата на посту смотрителя Ричмонд-парка, подражала непопулярности своего брата Уильяма и оскорбила всю округу отказом в билетах и свободах, которые всегда были разрешены. Они судятся с ней и напечатали в «Evening Post» сильный меморандум, который она отказалась принять(322). Верховный шериф Суррея, которому она отказала в билете, но по зрелом размышлении послала один, отказался от него и сказал, что принял свою сторону. Лорду Бруку(323), который просил один, сказали, что он не может получить его — и в довершение оскорбления было дано понять, что Принцесса отказала в одном моему лорду-канцлеру — ваше старое дворянство не понимает таких сравнений! Но самое примечательное событие произошло с ней около трех недель назад. Некий мистер Берд, богатый джентльмен возле парка, получил просьбу от покойной Королевы о куске земли, который лежал удобно для прогулки, которую она делала: он ответил, что ему не подобает делать Королеве подарок; но если она сделает то, что хочет с землей, он будет доволен признанием ключа и двух оленей в год. Это религиозно соблюдалось до эры правления Ее Королевского Высочества; олени были отказаны, и он сам был однажды не впущен под предлогом, что это месяц ограждения (время размножения, когда билеты обычно исключались, ключи никогда). Принцесса вскоре после этого ехала через его земли в город; она нашла навесной замок на его воротах; она приказала его взломать: мистер Шоу, ее заместитель, попросил отсрочки, пока он не сможет сходить за ключом. Он нашел мистера Берда дома: «Господи, сэр! здесь странная ошибка; Принцесса у ворот, и он заперт на замок!» «Ошибка! Никакой ошибки вообще — я сделал дорогу: земля — моя собственность: Ее Королевское Высочество сочла нужным нарушить соглашение, которое ее Королевская Мать заключила со мной: никто не проходит через мои земли, кроме тех, кого я выбираю. Переведите это своим флорентийцам; попробуйте, сможете ли вы заставить их понять, как приятно обращаться с королевской кровью так!

В тех же краях происходят раздоры куда более существенные. Наставничество в Кью раскололось на фракции: епископ Нориджский и лорд Харкорт открыто воюют со Стоуном и Скоттом, которых поддерживает Крессет, а также одобряют принцесса и Мюррей — выходит, покойный лорд Болингброк будет править, чего он не мог делать при жизни! Полагают, что епископа сошлют на богатую кафедру в Дарем, которая как раз пустует — как приятно быть наказанным после года обучения мальчиков суммой, которую он мог бы получить, если бы учил их двадцать лет! Станут ли они когда-нибудь ждать миролюбивого прелата, если строптивость наказывается подобным образом?

Ваш художник Эстли прибыл: я упустил возможность увидеться с ним, так как постоянно нахожусь в Строберри-Хилл, но намерен служить ему всеми силами, в чем вы легко можете убедиться, поскольку у него есть ваша рекомендация.

Наши красавицы держат путь на Париж: леди Кэролайн Питершем и леди Ковентри только что отправились туда. Последней вряд ли удастся наделать там столько шума, сколько они с сестрой наделали в Англии. Буквально правда, что один сапожник в Вустере заработал два с половиной гинеи, показывая по пенни за раз туфлю, которую он делал для графини. Не могу сказать, что ее ум равен ее красоте: она каждый день говорит какую-нибудь новую глупость. Она прониклась огромной нежностью к своему лорду: лорд Даун встретил их в Кале и предложил ей кровать с пологом, опасаясь клопов в гостиницах. «О! — сказала она. — Я лучше дам себя искусать до смерти, чем проведу хоть одну ночь вдали от моего дорогого Кова!» Я могу представить, как леди Кэролайн наделает немало шума даже в Париже; ее красота подчеркнута талантом к экстравагантности и выходкам, которые произведут впечатление в любой стране. Мистер Черчилль и моя сестра только что прибыли из Франции; вы знаете мою страсть к сочинениям младшего Кребийона: вы услышите, как я был уязвлен, обнаружив в нем величайшую низость; и вы поймете, насколько нужно быть униженным, чтобы твой любимый автор оказался уличен в чистом корыстолюбии! Я просил леди Мэри потратить для меня тридцать гиней у Лиотара и хотел, если возможно, иметь портреты Кребийона и Мариво для своего кабинета. Мистер Черчилль написал мне, что цена Лиотара — шестнадцать гиней; что Мариво был с ним близок и наверняка будет позировать, и что он полагает, будто сможет уговорить позировать и Кребийона. Последний, удалившийся в провинцию с английской женой, как раз был тогда в Париже на месяц: мистер Черчилль пошел к нему, сказал, что один джентльмен в Англии, составляющий коллекцию портретов знаменитых людей, был бы счастлив иметь его и т. д. Кребийон был скромен, «недостоин», обязан; и позировал: картина была только закончена, когда, вот те на! он передал мистеру Черчиллю, что ожидает, что ему подарят копию картины — ни больше ни меньше как потребовал шестнадцать гиней за позирование! Мистер Черчилль ответил, что не знает, что бы он сделал, будь это его собственное дело, но что это ограниченное поручение, и он никак не может потратить вдвое больше; и был уже так близок к возвращению, что у него не было времени написать в Англию и получить ответ. Кребийон сказал, что тогда он оставит картину себе — она была чрезвычайно похожа. Я все еще достаточно сентиментален, чтобы льстить себе надеждой, что человек, который мог выпрашивать шестнадцать гиней, не даст их, и поэтому я, возможно, все еще получу картину.

Я собираюсь побеспокоить вас поручением, мой дорогой сэр, которое не подвергнет меня подобным унижениям. Вы, возможно, слышали, что я постоянно вожусь с украшениями и улучшениями для Строберри-Хилл — сейчас я делаю очень многое для дома — постойте, мне не нужен генуэзский дамаст! То, что я попрошу вас купить, предназначено для сада: там есть небольшая ниша, для которой я был бы рад иметь античный римский погребальный алтарь, такого же типа, как пьедестал для моего орла; но так как он будет стоять под открытым небом, я не хотел бы, чтобы он был изысканным: умеренный, я полагаю, можно легко подобрать в Риме по умеренной цене: если бы вы могли поручить кому-нибудь купить такой, я был бы вам очень обязан.

В наших газетах была заметка о том, что императрица-королева просила короля Франции позволить ей взять мадам де Краон и де ла Кальметт, дам великого благочестия и происхождения, чтобы сформировать академию для юных эрцгерцогинь — есть ли в этом хоть доля правды? Неужели принцесса в конце концов восторжествует над Рикуром? Я был бы рад. Какая комичная генеалогия в образовании! Госпожа и мать двадцати детей герцога Леопольда становится благочестивой наставницей его внучек! Как старая герцогиня Лотарингская содрогнется в гробу при мысли об этом? Кто такая ла Кальметт? Прощайте, мой дорогой друг! Вы видите мой дух справедливости: когда я не писал вам два месяца, я наказываю вас искуплением в шесть страниц! — не лучше ли мне писать по одной строчке каждые две недели?

Меморандум можно найти в «Джентльменском журнале» за этот год. В декабре парк был открыт по приказу короля. — Ред.

Фрэнсис Гревиль, граф Брук.

Клод Проспер Жолио де Кребийон, сын трагического поэта с тем же именем и автор многих распутных романов, которые сейчас мало читают. Он родился в 1707 году и умер в 1777 году. — Д. [«Вкус к его сочинениям, — говорят эдинбургские рецензенты, — прошел во Франции очень быстро и полностью; и задолго до его смерти автор «Софы» и «Заблуждений сердца и ума» испытал унижение быть совершенно забытым публикой». Т. XXI, стр. 284.]

Пьер Карле де Шамблен де Мариво, автор многочисленных пьес и романов, некоторые из которых обладают значительными достоинствами. Своеобразная манерность его стиля привела к изобретению слова «мариводаж» для обозначения манеры письма его и его подражателей. Он родился в 1688 году и умер в 1763 году. — Д.

Уолпол в своих «Анекдотах о живописи» утверждает, что Лиотар был замечательным художником-миниатюристом и эмальером. В Риме на него обратили внимание граф Сэндвич и лорд Бесборо, тогда лорд Данканнон. См. Museum Florentinum, т. X, где имя последнего упомянутого дворянина написано как Milord D'un Canon. — Ред.

Она была мисс Стрэффорд. Чтение произведений Кребийона внушило ей такую страсть к автору, что она сбежала от своих друзей, отправилась в Париж, вышла за него замуж и ухаживала за ним с образцовой нежностью и привязанностью до самого его смертного часа. В связи с этим браком лорд Байрон в своих «Замечаниях на критику Боулза о Поупе» делает следующее замечание: «Что касается меня, то я придерживаюсь мнения Павсания, что успех в любви зависит от удачи. Гримм имеет наблюдение того же рода о разных судьбах младшего Кребийона и Руссо. Первый пишет распутный роман, и молодая англичанка с состоянием сбегает и пересекает море, чтобы выйти за него замуж; в то время как Руссо, самый нежный и страстный из любовников, вынужден жениться на своей горничной». — Ред.

Лорд Чолмондели занимал огромные суммы денег у разных людей под предлогом того, что для него прибыла партия генуэзского дамаста, а его банкир уехал из города, и он должен немедленно за него заплатить. Четверо человек, сравнив записи, предъявили в кофейне четыре письма от него, написанные в одних и тех же выражениях.

137 Письмо 64 Ричарду Бентли, эсквайру. Бэттл, среда, 5 августа 1752 г.

Вот мы и здесь, мой дорогой сэр, посреди нашего паломничества; и чтобы мы не остались навсегда в этой святой земле аббатств и готических замков, я начинаю письмо к вам, которое, надеюсь, какой-нибудь милосердный монах, похоронив наши кости, доставит вам. Мы пережили жалкие невзгоды, но зато видели славные зрелища! Вы услышите о каждом по порядку.

Понедельник, ветер юго-восточный — по крайней мере, таково было наше направление. Пока нам меняли лошадей в Бромли, мы отправились посмотреть дворец епископа Рочестерского; не ради того, чтобы увидеть что-то особенное, а потому, что там был камин, в котором стоял цветочный горшок, в который был помещен фальшивый заговор против епископа Спрата. Это жалкий дом священника, в котором нет ничего от древности, кроме двух стекол, украденных из часовни Ислипа в Вестминстерском аббатстве, с ребусом того аббата — глазом и побегом дерева. В саду есть чистый маленький пруд, кишащий золотыми рыбками. Епископ более плодовит, чем я.

Из Севенокса мы отправились в Ноул. Парк мил, с множеством старых буков и огромным платаном перед главными воротами, который заставляет меня влюбиться в платаны еще больше, чем прежде. Дом не такой обширный, как я ожидал: внешний двор обладает прекрасной скромной простотой, которая очаровывает. Комнат много, но они невелики. Меблировка повсюду — древнее великолепие; груды портретов, не хороших и не любопытных; эбеновые кабинеты, тисненое серебро в вазах, блюдах и т. д., вышитые кровати, жесткие стулья и мешочки с благовониями, лежащие на бархатных столах, богато украшенных шелком и золотом. Есть две галереи, одна очень маленькая; старый зал и просторная большая гостиная. Нет ни одной хорошей лестницы. В первой маленькой комнате, в которую вы входите, есть различные портреты того времени; но они, кажется, были заказаны на ярды и нарисованы одним и тем же художником. Было бы счастье, если бы они были подлинными; ибо среди них есть Дадли, герцог Нортумберленд, Гардинер из Винчестера, граф Суррей, поэт, в детстве, и Томас, герцог Норфолк, но я не знаю, который именно. Единственная прекрасная картина — лорда Горинга и Эндимиона Портера работы Ван Дейка. Есть хорошая голова королевы Богемии, портрет в полный рост герцога д'Эпернона и еще одна хорошая голова Клиффорда, графини Дорсет, которая написала то восхитительное высокомерное письмо секретарю Уильямсону, когда он рекомендовал ей человека в члены парламента от Эпплби: «Меня запугивал узурпатор, меня игнорировал двор, но мне не будет диктовать подданный: ваш человек не пройдет. Энн Дорсет, Пембрук и Монтгомери». В часовне есть кусок древнего гобелена: святой Лука в своей первой профессии держит писсуар. Внизу находится комната поэтов и актеров, что вполне уместно в этом доме; ибо первый граф написал пьесу, а последний граф был поэтом, и, кажется, женился на актрисе. Майор Мохун и Беттертон любопытны среди последних, Картрайт и Флатман — среди первых. Аркада недавно закрыта, расписана фресками и украшена современными стеклами со всеми гербами семейных союзов. В галерее есть портрет в полный рост несчастного графа Суррея с его девизом — сломанная колонна и надпись Sat superest. У моего отца был такой же, но больше и с большим количеством эмблем, который герцог Норфолк купил на распродаже моего брата. Есть одна хорошая голова Генриха VIII и несколько Крэнфилда, графа Миддлсекса, горожанина, который стал лордом-казначеем и был очень близок к тому, чтобы быть повешенным. Его графиня, бойкая дама-мэрша, выглядит совершенно неловко среди столь хорошей компании. Виста, прорубленная через лес, производит восхитительный эффект с фасада: но есть несколько дрянных фрагментов садов, которые портят вид из парадных апартаментов.

Мы ночевали в городе Танбридж и были удивлены руинами старого замка. Ворота целы, а территория превращена в виноградник неким мистером Хукером, которому он принадлежит, стены уставлены фруктами, а холм, на котором стояла цитадель, засажен тем же способом. Вид очарователен, а пролом в стене открывается внизу на красивый готический мост с тремя арками через Медуэй. Мы почтили человека за его вкус — не то чтобы мы не хотели, чтобы комитет в Строберри-Хилл заседал по этому поводу и воткнул кипарисы среди пустот. — Но, увы! он иногда делает восемнадцать бочек кислого вина и собирается раздеть «обвитую плющом башню», потому что она служит приютом для птиц!

Теперь начинается наша глава бедствий. Гостиница была полна фермеров и табака; и на следующее утро, когда мы собирались в Пенсхерст, единственный человек в городе, у которого были две лошади, не дал нам их, потому что дороги, как он сказал, были слишком плохи. Мы были вынуждены послать за другими на воды, которые не прибыли, пока не прошел полдня — все это время мы были по уши в рынке овец и волов. В миле от города мы поднялись на холм, чтобы увидеть Саммер-Хилл, резиденцию «Принцессы Вавилонской» Граммона. Дороги к нему почти нет: паладины тех времен были слишком доблестны, чтобы бояться сломать себе шею; и я сильно опасаюсь, что ла Монсери и прекрасная мадемуазель Гамильтон должны были садиться на своих лошадей и ехать позади своих джентльменов-уэшеров на подушках к Водам. Дом немногим лучше фермы, но был отличным, и он цел, хотя и требует ремонта. Я нарисовал его фасад, чтобы показать вам, а вы должны перерисовать его, чтобы показать мне. Он стоит высоко, открывает обширный ландшафт, красиво засаженный деревьями, и имеет множество больших старых деревьев, чтобы укрыться, некоторые из которых можно было бы с пользой убрать, чтобы открыть виды.

Из Саммер-Хилла мы отправились обедать в Ламберхерст; недалеко от которого, то есть на расстоянии трех миль, вверх и вниз по непроходимым холмам, в самой уединенной долине, такой, какую описывает Поуп в последней «Дунсиаде»,

«Где дремлют аббаты, пурпурные, как их виноградники»,

Мы нашли руины аббатства Бейхэм, которые Барреты и Хардинги советовали нам посетить. Там есть небольшие, но красивые остатки и аккуратный маленький готический дом, построенный рядом с ними их племянником Праттом. Они нашли гробницу аббата с посохом во весь рост на камне.

Здесь наши беды умножаются. Дороги стали плохими сверх всякой меры, ночь темна сверх всякой тьмы, наш проводник напуган сверх всякого страха. Однако, не будучи совсем убитыми, мы поднялись или спустились — я забыл что, было так темно — на знаменитую пропасть под названием Силвер-Хилл и около десяти вечера прибыли в жалкую деревню под названием Ротербридж. Нам оставалось еще шесть миль, но мы решили остановиться, так как было бы жаль сломать себе шеи, прежде чем мы увидим все, что намеревались. Но увы! была только одна кровать: все остальные были заняты контрабандистами, которых люди в доме называли шарлатанами; и с одним из которых дама из этого притона сказала мистеру Чуту, что он может лечь. Мы совсем не приняли это общество, но, вооружившись факелами и фонарями, снова отправились в это непроходимое путешествие. В два часа ночи мы добрались сюда, в еще худшую гостиницу, и ту, набитую акцизными чиновниками, один из которых только что застрелил контрабандиста. Однако, поскольку мы были нейтральными державами, мы до сих пор благополучно прошли через обе армии и можем рассказать вам немного больше истории наших странствий по этим горам, где молодые джентльмены вынуждены водить свои двуколки на паре волов. Единственным кусочком хорошей дороги, который мы нашли, было то, что даже местные жители уверяли нас, что это совершенно невозможно: это были восемь миль до Херст-Монсо. Он расположен в конце большой долины, в пяти милях по прямой линии от моря, с крыльями синих холмов, покрытых лесом, один из которых спускается к морю изгибом в сто акров. Здание, из-за удобства воды для рва, ничего не видит; действительно, оно полностью задумано по плану обороны, с подъемными мостами, которые до сих пор существуют, круглыми башнями, сторожевыми башнями на них и зубцами, пробитыми для прохождения стрел из длинных луков. Он был построен во времена Генриха VI и так же совершенен, как в первый день. Кажется, он никогда не был совсем закончен, или, по крайней мере, та эпоха еще не дошла до роскоши побелки; ибо почти все стены, кроме главных комнат, находятся в своем естественном кирпичном состоянии. Это квадратное здание, каждая сторона около двухсот футов в длину; крыльцо и монастырь, очень похожие на Итонский колледж; и все это в том же вкусе, кухня чрезвычайно похожа, с тремя огромными воронками для дымоходов, идущими вверх внутри. Есть два или три маленьких двора для служб, но нет великолепия апартаментов. Он едва обставлен несколькими необходимыми кроватями и стульями: одна сторона была застеклена, а гостиная, столовая и две или три комнаты обшиты панелями графом Сассексом, который женился на внебрачной дочери Карла II. Их гербы с восхитительной резьбой Гиббонса, особенно два фазана, висят над каминами. Над камином в большой гостиной находится первый герб первого Леонарда, лорда Дакре, со всеми его союзами. Мистер Чут был в восторге и называл себя кузеном с десятью тысячами четвертей. Часовня маленькая и бедная: Дева и семь длинных худых святых, плохо сделанных, остаются в окнах. Было еще четыре, но, кажется, они были удалены для света; и мы действительно нашли святую Екатерину и другую даму с церковью в руке, изгнанных в буфетную. Остались две странные полости с очень маленькими деревянными ширмами по обе стороны алтаря, которые, кажется, были исповедальнями. Снаружи это смесь серого кирпича и камня, которая имеет очень почтенный вид. Подъемные мосты романтичны до крайности; и есть подземелье, которое дает восхитительное представление о жизни во времена сокажа и при таких хороших владениях. Нам показали мрачную комнату, которую они называли «Барабанным залом», и предполагают, что комедия мистера Аддисона произошла от нее. В окнах галереи над монастырем, которая ведет вокруг всех апартаментов, находится девиз Фьенсов, волк, держащий жезл со свитком, Le roy le veut — неудачный девиз, как я скажу вам сейчас, для последнего пэра этой линии. Поместье приносит две тысячи в год и настолько компактно, что на нем всего семнадцать домов. Мы прошли по храброй старой аллее к церкви, с кораблями, плывущими по левую руку всю дорогу. Перед алтарем лежит худой латунный рыцарь, по имени Уильям Фиенис, шевалье, который obiit c.c.c.c.v., то есть в 1405 году. У алтаря находится красивая гробница, вся в нашем трилистниковом вкусе, варьирующаяся в тысячу маленьких навесов и узоров, и два рыцаря, покоящиеся на спинах. Это были Томас, лорд Дакре, и его единственный сын Грегори, который умер без потомства. Старый седой бедняк из семьи говорил нам о пятне на щите; и мы заметили, что поле герба было зеленым вместо синего, а львы вставали на дыбы вправо, вопреки порядку. Это и несовершенный рассказ человека ввели нас в обстоятельства персонажа перед нами; ибо нет никакой надписи. Он отправился в стиле «Чейви-Чейз» охотиться в парке мистера Пелхэма в Лоутоне: егеря воспротивились, завязалась драка, человек был убит. Высокомерный барон взял смерть на себя, как наиболее уверенный в помиловании; но, однако, хотя канцлера казначейства в вопросе не было, он был приговорен к повешению: Le roy le Vouloist.

Теперь вы полностью овладели Херст-Монсо, я перенесу вас в Бэттл. Кстати, мы привозим вам тысячу эскизов, чтобы вы могли показать нам, что мы видели. Аббатство Бэттл стоит в конце города, точно так же, как замок Уорик в Уорике; но дом Вебстеров позаботился о том, чтобы он не походил на него ни в чем другом. Огромное здание, которое они называют старой трапезной, но которое, я полагаю, было оригинальной церковью, теперь является сараем, каретным сараем и т. д. Ситуация благородная, выше уровня аббатств: то, что осталось от ворот и башен, красиво, особенно плоская сторона монастыря, которая теперь является фасадом особняка. Мисс из семьи одела фрагмент портика ракушками! Территория и то, что было парком, находятся в ужасном состоянии. В церкви находится гробница сэра Энтони Брауна, шталмейстера на всю жизнь при Генрихе VIII, у потомков которого было куплено поместье. Голова Джона Хэннимонда, последнего аббата, все еще идеальна в одном из окон. Мистер Чут говорит: «Какие очаровательные вещи мы бы сделали, если бы аббатство Бэттл продавалось у миссис Ченевикс, как Строберри!» Доброй ночи!

Танбридж, пятница.

Мы вернулись сюда, где основали наш штаб. По пути у нас была возможность осмотреть ту грозную гору, Силвер-Хилл, с которой мы свалились в темноте: она открывает весь горизонт самого богатого синего вида, который вы когда-либо видели. Я полагаю, что это то самое место, куда герцог Ньюкасл возит контрабандистов и, показывая им Сассекс и Кент, говорит: «Все это я дам вам, если вы падете ниц и поклонитесь мне». Действительно, один из них, который превысил полномочия искусителя, висит в цепях на том самом месте, где они закончили жизнь того несчастного таможенника, которого они убивали два дня.

Сегодня утром мы были в Пенсхерсте — но, о! как он пал! Парк, кажется, никогда не соответствовал своей репутации: в настоящее время он заброшен; и вместо шифра Сахариссы, вырезанного на буках, я скорее ожидал бы найти счет молочницы. Над воротами есть надпись, гласящая, что поместье было даром Эдуарда VI сэру Уильяму Сидни. Апартаменты — самые грандиозные, что я видел в любом из этих старых дворцов, но обставлены в безвкусном современном стиле. Там груды портретов; но большинство из них, кажется, окрещены случайно, как дети в воспитательном доме. Есть портрет Ланге, друга сэра Филипа Сидни; и несколько его самого и всех его великих родственников; особенно его невестки с огромной лютней и Сахариссы, очаровательно красивой. Но есть действительно четыре очень большие диковинки, я полагаю, такие же старые портреты, как любые существующие в Англии: это Фицаллен, архиепископ Кентерберийский, Хамфри Стаффорд, первый герцог Бекингем; Т. Вентворт и Джон Фокли; все четверо с датами их назначений констеблями замка Куинборо, откуда, я полагаю, они были привезены. Последний действительно получает инвеституру от Эдуарда Третьего, а Вентворт в одежде времен Ричарда Третьего. Они действительно сделаны не очень плохо. Есть еще шесть, только головы; и мы обнаружили с тех пор, как вернулись домой, что Пенсхерст некоторое время принадлежал тому герцогу Бекингему. В церкви есть несколько хороших гробниц и одна очень вандальская, называемая сэром Стивеном из Пенчестера. Когда мы увидели Пенсхерст, мы одолжили седла и, оседлав лошадей нашей почтовой кареты, отправились в Хевер, чтобы посетить гробницу сэра Томаса Буллена, графа Уилтшира, отчасти с целью поговорить о ней на прогулке Анны Буллен в Строберри-Хилл. Но мера наших бед не была полной, мы не могли найти дорогу... и были вынуждены вернуться; и снова заблудились, возвращаясь из Пенсхерста, будучи направленными на то, что они называют лучшей дорогой, чем та отвратительная, по которой мы ехали.

После обеда мы были у лорда Уэстморленда, который настолько совершенен в палладианском вкусе, что должен признаться, он немного излечил меня от готики. Он расположен лучше, чем я ожидал, судя по плохой репутации, которую он имеет, и некоторому виду, хотя он находится во рву и сильно усыпан маленькими прудами. Проект, вы знаете, взят с Виллы дель Капра под Виченцей, но в большем масштабе: однако, хотя он стоил сто тысяч фунтов, это все еще только прекрасная вилла: отделка внутри и снаружи была чрезвычайно дорогой. Лес, который поднимается на холм за домом, разбит как альбанский пейзаж, с восьмиугольным храмом и триумфальной аркой; Но потом есть несколько мрачных стриженых живых изгородей и пирамида, которая путем самого неестественного совокупления является одновременно гротом и оранжереей. Не напоминает ли это вам предложение о том, чтобы вы нарисовали садовое сиденье, китайское с одной стороны и готическое с другой? Дымоходы, которые собраны в центре, портят купол дома, а зал — темный колодец. Галерея длиной восемьдесят два фута, увешана зеленым бархатом и картинами, среди которых прекрасный Рембрандт и хорошая работа Ла Ира. Потолки расписаны, и есть прекрасная кровать из шелка и золотого гобелена. Чердак хороший, а крылья чрезвычайно красивые, с портиками, сформированными в стиле дома. Граф построил новую церковь со шпилем, который, кажется, предназначен для широты Чипсайда, и настолько высок, что бедная церковь кланяется под ним, как Мэри Рич в огромной шляпе с высокой тульей: у нее круглый портик, как у Сент-Клемент, с огромными дорическими колоннами, поддерживающими тонкую полку. Внутри это самый отвратительный кусок безвкусицы, который когда-либо видели, набитый колоннами, окрашенными под верд-антик, как все стороны похожи на сиенский мрамор: но самая большая нелепость — дорический фриз, между триглифами которого находится Иегова, I. H. S. и Голубь. Есть маленькая часовня с гробницами Невилов, особенно первого Фейна, графа Уэстморленда, и основателя старой церкви, и сердце рыцаря, который был убит на войне. На гробнице Фейна есть родословная из латуни в рельефе и генеалогия добродетелей в ответ на нее. В часовне есть целое окно из расписного стекла с гербами, в основном современными, и еще одно над главным алтарем. Гостеприимство дома было поистине готическим; ибо они напоили нашего форейтора, и он перевернул нас близко к воде, и берег едва спас нас от того, чтобы оказаться в середине ее. Умоляю, когда бы вы ни путешествовали по кентским дорогам, позаботьтесь о том, чтобы ваш водитель был трезв.

Рочестер, воскресенье.

Мы закончили наш путь печально! Вчера после двадцати неудач мы добрались до Сиссингхерста к обеду. Там есть парк в руинах и дом в десять раз больших руинах, построенный сэром Джоном Бейлером, канцлером казначейства при королеве Марии. Вы проходите через арку конюшен к дому, двор которого идеален и очень красив. У герцога Бедфорда есть дом в Чейни, в Бакингемшире, который, кажется, был очень похож на него, но более разрушен. У этого есть хорошие апартаменты и прекрасная галерея, сто двадцать футов на восемнадцать, которая занимает одну сторону: обшивка панелями красивая и целая: потолок сводчатый и расписан в светлом благородном гротескном стиле. Все это построено для показа: ибо задняя часть дома — не что иное, как дранка и штукатурка. Оттуда мы отправились в Боктон-Малхерб, где есть остатки дома Уоттонов и их гробницы в церкви; но дороги были настолько чрезвычайно плохи, что было темно, прежде чем мы добрались туда, и еще темнее, прежде чем мы добрались до Мейдстона: оттуда мы проехали этим утром в замок Лидс. Никогда не было такого разочарования! Есть небольшие остатки: ров — единственный красивый объект, и это совсем озеро, питаемое каскадом, который падает через кусочек романтической рощи. Фэрфаксы обустроили дерзкие, плохие апартаменты в передней части замка и оставили единственные сносные комнаты для служб. У них был проблеск готики в глазах, но он быстро прошел в некоторые современные окна и некоторые, которые никогда не были древними. Единственное, что хоть как-то компенсировало усталость, которую мы перенесли, — это портрет герцогини Бекингем, ла Раготт, которая упоминается в «Граммоне» — я говорю «мы», ибо верю, что мистер Чут такой же истинный фанатик Граммона, как и я. Прощайте? Надеюсь, вы будете так же утомлены чтением нашей истории, как мы были в путешествии по ней. Ваш всегда.

Единственный сын доктора Ричарда Бентли, знаменитого богослова и классического ученого. Он получил образование в Тринити-колледже под руководством отца. Камберленд, который был его племянником, описывает его как человека разнообразных и значительных достижений; обладающего прекрасным гением, большим остроумием и блестящим воображением; «но была, — добавляет он, — определенная эксцентричность и недостаток благоразумия в его характере, которые вовлекли его в бедствия и привели в ситуации, не соответствующие его чувствам и не благоприятствующие развитию и поощрению его талантов». — Ред.

Эвелин в своем дневнике за 25 июля 1673 года говорит: «По пути я посетил дом моего лорда Дорсета в Ноуле, недалеко от Севенокса, большой старомодный дом». — Ред.

Томас Сэквилл, лорд Бакхерст, будучи студентом в Темпле, написал свою трагедию «Горбодук», которая была сыграна перед королевой Елизаветой в Уайтхолле в 1561 году. Он был возведен в достоинство графа Дорсета Яковом Первым в 1604 году. — Ред.

Чарльз Сэквилл, шестой граф Дорсет. Говорят, что за день до морского сражения с голландцами в 1665 году он сочинил свою знаменитую песню «Ко всем вам, дамы, ныне на суше». — Ред.

Напротив, он женился на леди Фрэнсис, дочери графа Миддлсекса, которая пережила его. — Ред.

Лайонел Крэнфилд, граф Миддлсекс, был женат дважды: первой была дочь лондонского горожанина; второй — дочь Джеймса Бретта, эсквайра, и сводная сестра Мэри Бомонт, получившей титул графини Бекингем. Этому последнему союзу лорд Миддлсекс обязан своим необычайным продвижением. — Ред.

«29 мая 1652 г. Мы отправились посмотреть дом моего лорда Кланрикарда в Саммер-Хилле, недалеко от Танбриджа; теперь отданный тому негодяю Брэдшоу, который осудил короля. Он расположен на выдающемся холме, с парком, но больше в нем нет ничего необычного». Эвелин, т. II, стр. 58. — Ред.

Леди Маргарет Макарти, дочь и наследница маркиза Кланрикарда, жена Чарльза, лорда Маскерри. — Ред.

Элизабет, старшая дочь сэра Джорджа Гамильтона, четвертого сына первого графа Аберкорна, и племянница первого герцога Ормонда, прославленная в «Мемуарах Граммона» (написанных ее братом, графом Энтони Гамильтоном) за свою красоту и достижения. Она вышла замуж за Филипа, графа де Граммона, от которого у нее было две дочери; старшая вышла замуж за Генри Говарда, получившего титул графа Стаффорда, а младшая приняла обет. — Ред.

Древнее наследство лорда Дакре Южного. — Ред.

Чалонер Чут, эсквайр, из Вайна, женился на Кэтрин, дочери Ричарда, лорда Дакре. — Ред.

На дату этого письма мистер Пелхэм был премьер-министром.

Эвелин, посетивший Пенсхерст ровно за столетие до Уолпола, дает следующее краткое уведомление о месте: «9 июля 1652 г. Мы отправились посмотреть Пенсхерст, дом графа Лестера, некогда знаменитый своими садами и отличными фруктами, а также благородной беседой, которая обычно там встречалась, прославленный тем прославленным лицом сэром Филипом Сидни, который там сочинил различные свои произведения. Он стоит в парке, прекрасно орошается и был теперь полон компании по случаю свадьбы моего старого сокурсника мистера Роберта Смита, который женится на леди Дороти Сидни, вдове графа Сандерленда». — Ред.

Леди Дороти Сидни, дочь Филипа, графа Лестера; чьим безуспешным поклонником был Уоллер и к которой он обращался с теми элегантными излияниями поэтической галантности, в которых она прославлена под именем Сахариссы. Уолпол здесь намекает на строки, написанные в Пенсхерсте —

«Иди, мальчик, и вырежь эту страсть на коре Того дерева, что стоит священным знаком Рождения благородного Сидни; когда такие благотворные, Такие более чем смертные звезды сияли, Что там они не могут не доказать навсегда Памятник и залог смиренной любви; Его смиренной любви, чья надежда никогда не поднимется выше, Чем прощение за то, что он осмеливается восхищаться». — Ред.

Хьюберт Ланге, который покинул службу курфюрста Саксонского из-за своей религии и примкнул к принцу Оранскому. Он умер в 1581 году. — Ред.

В «Истории Кента» Харриса он приводит из Филпота список констеблей замка Куинборо, стр. 376; предпоследний из которых, сэр Эдвард Хобби, как говорят, собрал все их портреты, числом которых, скорее всего, были эти десять.

Замок Хевер был построен в правление Эдуарда III Уильямом де Хевром и впоследствии стал собственностью семьи Болейн. В этом замке Генрих VIII проводил время своего ухаживания за несчастной Анной Болейн; чей отец, сэр Томас Болейн, был возведен в достоинство графа Уилтшира и Ормонда в 1529 и 1538 годах. — Ред.

Дочь сэра Роберта Рича и старшая сестра Элизабет Рич, леди Литтелтон.

Очень древнее и великолепное сооружение, построенное полностью из камня в разные периоды, ранее принадлежавшее семье Кровекер. В пятнадцатый год Эдуарда II сэр Томас де Кольпепер, который был кастеляном замка, был повешен на подъемном мосту за то, что отказал во входе Изабелле, королеве-консорту, в ее шествии при совершении паломничества к святыне святого Томаса Бекета в Кентербери. Поместье и замок были конфискованы короной по его опале, но возвращены его сыну, сэру Томасу Кольпеперу. Из его дневника от 8 мая 1666 года видно, что он был нанят Эвелином для тюрьмы. «Здесь, — говорит он, — я осушил сухой ров, сделал новый подъемный мост, провел родниковую воду во двор замка к старому фонтану и распорядился о ремонте». — Ред.

Мэри, герцогиня Бекингем, единственная дочь Томаса, лорда Фэрфакса. — Ред.

145 Письмо 65 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 28 августа 1752 г.

Неужели вы никогда не закончите танцевать в Нортгемптоне с этой старой распутницей майором Комптоном? Пегги Тревор сказала мне, что послала вам приказ отправиться туда. Рассказать вам, как я нашел Пегги, то есть не Пегги, а ее сестру Москови? Я пошел, нашел повязку на дверном молотке, старуху и ребенка в холле и черного мальчика у двери. Господи! думаю я, это не может быть дом миссис Боскауэн. Однако Помпей впустил меня; наверху пылали огни и была добрая старая дама, чье занятие легко говорило само за себя — акушерство. «Дорогая мадам, я полагаю, мне не следовало приходить». — «Боже мой! Сэр, нет, я полагаю, нет; но я остановлюсь и спрошу». Немедленно вышла старая Фалмут, выглядящая как древняя фея, которая только что хихикала над проклятием новорожденному принцу, и сказала мне, право слово, что мадам Москови только что родила, что Пегги Тревор вскоре пришла и подтвердила. Я сказал им, что напишу вам о своем приключении. Я не поблагодарил вас за ваши путешествия и ту неистовую любознательность, которую вы внушили мне увидеть Уэлбек. Мистер Чут и я тоже совершили прогресс; но это было в земле, которую вы хорошо знаете, в графстве Кент. Я скажу вам только, что мы двадцать раз сломали себе шеи за ваше здоровье и имели отдаленный проблеск Хоукхерста с той Сьерра-Морены, Силвер-Хилл. С тех пор я был с мистером Конвеем в Парк-плейс, где видел того самого мистера Купера, банкира и лорда поместья Хенли, у которого были те два необычайных конфискованных имущества от казней мисс Бланди и Джефферис, два поля от первой и солодовня от второй. Я едва поверил этой истории и был рад услышать ее подтверждение от самого человека; хотя это было не так примечательно, как сообщалось, ибо обе конфискации были в одном и том же поместье.

Мистер Конвей привез леди Эйлсбери из Менорки, но родом из Африки, джерибо. Конечно, вы знаете, что это такое; если нет, я скажу вам, и тогда, я полагаю, вы вряд ли будете знать что-то лучшее. Это смесь белки, зайца, крысы и обезьяны, которая в целом очень похожа на птицу. Короче говоря, она размером с первую, с такой же головой, за исключением того, что кончик носа кажется срезанным, а остатки похожи на человеческую заячью губу; уши и ее робость похожи на настоящего зайца. У нее две короткие маленькие передние лапки, как у крысы, но которые она никогда не использует для ходьбы, я полагаю, никогда, кроме как чтобы держать свою пищу. Хвост голый, как у обезьяны, с пучком волос на конце; полосатый черно-белый кольцами. Две задние ноги такие же длинные, как у Гранвиля, с лапами, больше похожими на птичьи, чем на любое другое животное, и на них она прыгает так невероятно быстро и прямо, что на расстоянии вы приняли бы ее за большого дрозда. Она лежит в хлопке, бодра ночью, ест пшеницу и никогда не пьет; она бы пила, но питье для них фатально. Таков джерибо!

Вы слышали подробности ссоры спикера с молодым офицером, который пошел к нему, когда его хозяин гостиницы отказался дать его слуге вторую лучшую кровать в гостинице? Это молодой человек с доходом в восемнадцать сотен в год и страстно любящий армию. Спикер предъявил ему закон о мятеже. «О, сэр, — сказал юноша, — но есть другой акт парламента, о котором вы, возможно, не знаете». «Лицо с достоинством», как называют его газеты, тогда было настолько изобретательно, что разглагольствовало об опасностях постоянной армии. Мальчик взорвался: «Не говорите мне о ваших привилегиях: что стало бы с вами и вашими привилегиями в сорок пятом году, если бы не армия — и, молю, почему вы думаете, что я предал бы свою страну? У меня есть столько же, что терять, сколько у вас!» Короче говоря, этот отвратительный молодой задира обращался с оракульными решениями спикера с фамильярностью, от которой меня просто шокирует думать!

Poemata-Grayo-Bentleiana, или оды Грея, проиллюстрированные лучше, чем когда-либо оды Бентли, находятся в большой готовности, и я верю, что появятся этой зимой. Я расскажу вам один маленький анекдот об авторах и закончу. Грей до безумия влюблен в фигуру Меланхолии, которую мистер Бентли нарисовал для одной из од, и сказал ему, что должен иметь что-то из его карандаша: мистер Бентли попросил его выбрать тему. Он выбрал Теодора и Онорию! — не упоминайте об этом, ибо мы шокированы. Это любовь к меланхолии, пока она не становится недостаточно сильной, и он начинает бредить Ужасом. Доброй ночи! мои комплименты мисс Монтегю; вы получили мои рецепты?

Шарлотта, дочь и сонаследница полковника Годфри, вышла замуж в 1700 году за лорда Фалмута. — Ред.

146 Письмо 66 сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 28 октября, н. ст. 1752 г.

Я определенно должен нанести вам визит, ибо мне нечего вам сказать. Возможно, вы сочтете это странной причиной; но так как я не могу позволить нашей близости прерваться, а здесь не происходит никаких событий, которые могли бы послужить топливом для переписки, если мы должны молчать, то пусть это будет как супружеское молчание, тет-а-тет. Не смотрите на этот абзац как на вещь в воздухе, хотя я осмелюсь сказать, вы так и сделаете, после того как я повторю, что у меня есть мысли о поездке во Флоренцию: действительно, я никогда полностью не отказывался от этого намерения, и если я смогу хоть как-то уладить свои дела по своему усмотрению, я определенно выполню свой план к концу этого Парламента, то есть примерно следующей весной через год: я не выношу выборов: и еще меньше — их пережевывание снова на первой сессии. Какую живость такая реверберация может придать крови Англии, я не знаю; в настоящее время она вся застаивается. Я иногда почти искушен поехать и развлечься в Париже с буллой Unigenius. Наши красавицы вернулись и не произвели никакого эффекта. Французы не могли представить, что леди Кэролайн Питершем когда-либо была красива, ни что моя леди Ковентри имеет много претензий быть таковой сейчас. Действительно, все путешествующие англичане признают, что есть мадам де Брун красивее и с более изящной фигурой. Бедная леди Ковентри была в жалких невыгодных условиях; ибо помимо того, что она была очень глупой, невежественной в мире, воспитании, не говорила по-французски и ей не позволяли носить ни румяна, ни пудру, у нее был тот постоянный недостаток ее красоты — ее лорд, который глупее в мудром смысле, такой же невежественный, невоспитанный и сам говорящий очень мало по-французски — как раз достаточно, чтобы показать, насколько он невоспитан. Герцог де Люксембург сказал ему, что он заезжал за каретой моей леди Ковентри; мой лорд ответил: «Vous avez fort bien fait». Он ревнив, ханжа и щепетилен; на обеде у сэра Джона Бланда, перед шестнадцатью лицами, он гонял свою жену вокруг стола, заподозрив, что она украдкой наложила немного румян, схватил ее, насильно стер их салфеткой, а затем сказал ей, что, поскольку она обманула его и нарушила свое обещание, он немедленно отвезет ее обратно в Англию. Их просили остаться на большой праздник в Сен-Клу; он извинился, «потому что это заставило бы его пропустить музыкальное собрание в Вустере»; а она извинилась от фейерверков у мадам Помпадур, «потому что это был час ее учителя танцев». Я расскажу вам еще только один анекдот, и я думаю, вы не сможете быть несовершенны в своих представлениях о них. Марешаль де Левендаль была довольна английским веером, который был у леди Ковентри, которая очень любезно отдала его ей: мой лорд заставил ее написать за ним снова на следующее утро, потому что он дал его ей до брака, и ее расставание с ним сделало бы «непоправимый разрыв», и послать старый взамен него! Она жалуется всем, кого встречает: «Как странно, что мой лорд так плохо обращается со мной, когда она знает, что он имеет такое большое уважение, что умер бы за нее, и когда он был так добр, что женился на ней без гроша!» История ее сестры не менее занимательна: герцог Гамильтон — это абстракция шотландской гордости: он и герцогиня в своем собственном доме входят к обеду перед своими гостями, сидят вместе в верхнем конце своего собственного стола, едят с одной тарелки и не пьют ни за кого ниже ранга графа — не удивился бы кто-нибудь, как они могли вообще заставить кого-либо выше или ниже этого ранга обедать с ними? Я не знаю, не подумаете ли вы, что все эти истории очень пустяковые; но что касается меня, я люблю все, что отмечает характер ТАК сильно.

Я рассказывал вам, как обошелся со мной младший Кребийон и как я на него сердит; и все же должен передать вам одну его весьма удачную остроту. Его отец однажды в сердцах сказал ему: «Есть две вещи, которые я хотел бы никогда не делать: мой «Катилина» и ты!» На что тот ответил: «Утешьтесь, отец мой, ибо говорят, что вы не сделали ни того, ни другого». Не сочтите меня зараженным Францией, если я расскажу вам еще несколько французских историй; но я не знаю никаких английских, а мы с каждым днем все больше становимся похожи на французскую провинцию и говорим на языке столицы. Старый Кребийон, который восхищается нами так же, как мы ими, давно держит у себя трагедию под названием «Оливер Кромвель» и подумывал посвятить ее Парламенту Англии: он и не подозревает, сколь дальним родственником нынешний Парламент приходится тому, о котором он знает. Сына герцога Ришелье, который, конечно, не должен пытаться отказаться от отцовства, как Кребийон (это десятилетний мальчик), упрекнули в том, что он не прилежен в латыни: он ответил: «Э! Мой отец никогда не знал латыни, а у него были самые хорошенькие женщины Франции!» Мою сестру крайне шокировала их невоспитанность: в вечер своего приезда в Париж, спросив, бог знает, какой предмет обихода, она увидела, что лакей дома пришел и «показал его ей сам, вместе со всем, что к нему относится. Затем лакеи, приносившие ей послания, входили в ее спальню лично; ибо они не передают их вашим слугам, как принято в Англии. Она позабавила меня еще двадцатью новыми модами, которые я постеснялся бы записать, если бы письмо было хоть сколько-нибудь выше или серьезнее газетной заметки. Таковы их сумочки для вязания, сделанные из той же ткани, что и каждое платье; их лакеи, носящие с собой кубок своей госпожи, когда бы они ни обедали; король, носящий собственный хлеб в кармане к обеду; этикет, согласно которому королева и принцессы не разговаривают друг с другом через него за столом, и двадцать других подобных пустяков; но я ловлю себя на том, что сплетничаю, и закончу лишь двумя маленькими анекдотами, которые мне нравятся. Мужу мадам Помпадур не позволили держать оперную певицу, потому что это слишком часто вызывало бы размышления о том, что у него нет жены — разве это не восхитительная благопристойность? И в этой стране! Другой анекдот — весьма разумный поступок короля. Граф Шароле застрелил собак президента, который живет рядом с ним: президент немедленно помчался в Версаль с жалобой: король пообещал ему правосудие, а затем послал к графу с просьбой дать ему двух хороших собак. Принц выбрал двух своих лучших: король отправил их президенту с таким девизом на ошейниках: «Я принадлежу Королю!» «Вот, — сказал король, — полагаю, теперь он их не застрелит!»

С тех пор как я начал это письмо, я просмотрел свои даты и был огорчен, обнаружив, что прошло уже более трех месяцев с тех пор, как я писал в последний раз. Я собирался начать с новых извинений, когда пришло ваше письмо от 20 октября, само расшаркивающееся и приносящее извинения. Я был очарован тем, что вы виноваты, и мне хотелось стать высокомерным и отчитать вас — но я не буду. Мое дорогое дитя, мы не бросим друг друга в конце концов; ибо хотя мы англичане, мы оба не в Англии и нам незачем ссориться, не зная почему. Мы будем писать, когда нам будет что сказать; а когда не будет — что ж, мы будем собираться писать. Я ничего не слышал о смертях Риккарди: мне по-прежнему нравится узнавать новости о ком-либо из моих старых друзей. Ваш брат говорит мне, что вы защищаете идею моего лорда Нортумберленда для его галереи, поэтому я не буду ругать ее так сильно, как собирался, хотя должен сказать, что я настолько разгорячен копиями картин, которые он выбрал, что едва ли повесил бы оригиналы — а потом, копии, сделанные кем-то из ныне живущих! — и по такой цене! — впрочем, цена не имеет значения, или, скорее, цена — это причина, по которой мой лорд Нортумберленд любит что угодно. Они строят в Нортумберленд-хаусе, в Сайо, в Станстеде, в замках Алник и Уоркворт! Они живут по этикету старого дворянства, имеют швейцаров, у графини есть свои волынщики — короче говоря, очень скоро у них не останется поместий.

Здесь слышны разговоры о сочинениях, появившихся в печати по поводу ссоры Претендента и его второго сына; я хотел бы увидеть что-то подобное. Вот смелая эпиграмма, которую распространяют якобиты:

«В королевских жилах кровь течет схоже: Джеймс ссорится с сыновьями, как любой Георг. Клянусь! Верю, если бы он мог вернуть свою корону, он бы тосковал по своему Херренхаузену, Риму».

Вторая строка хороша; но мысль в последней выражена слишком туманно; и все же я не верю, что она была задумана как предосторожность.

Вчера я ходил с вашим братом смотреть картины Эстли: заметьте, я признаюсь, что немного предвзят, ибо он нарисовал всю «свинью-виггинщину». Но он слишком сильно ударился в стиль четырех тысяч английских художников в городе и настолько невыносим, что работает ради денег, а не ради славы: короче говоря, он не такой Рубенс, как вам кажется — но я боюсь, как я уже сказал, что я предвзят. Рассказывал ли я вам когда-нибудь о картине в Вултертоне, изображающей всю семью, которую я называю «прогресс богатства»? Там есть Пигвиггин в кружевном камзоле и жилете; у второго сына жилет только оторочен; третий в простом костюме, а маленький мальчик голый. Вчера вечером в Друри-Лейн в фарсе я видел гораздо более похожую картину моего дяди; там есть портной, который в точности мой дядя лицом, а моя тетя — семьей. Спокойной ночи! Рад за вас, что вы избавились от Ришкура; вам не стоит опасаться его графини; она возвращается в Англию весной! Прощайте!

P.S. Вы увидите, что я честен, ибо, хотя начало моего письма датировано 28 октября, окончание должно быть от 11 ноября.

(349) Печально известный герцог де Фронсак. — Д.

(350) Шарль де Бурбон, граф де Шароле, младший брат герцога де Бурбона, сменившего регента герцога Орлеанского на посту премьер-министра Франции. Граф де Шароле был человеком с позорной репутацией и совершил не одно убийство. Когда Людовик XV помиловал его за одно из этих злодеяний, он сказал ему: «Я прямо говорю вам, что помилую и любого, кто убьет вас». — Д.

(351) Джон Эстли, английский портретист, имевший некоторый успех, родился в Уэме, графство Шропшир. Он женился на богатой даме, оставил профессию и умер в 1787 году. — Д.

150 Письмо 67. Достопочтенному Г. С. Конвею. Строберри-Хилл, 8 ноября 1752 г.

Дорогой Гарри, после различных ошибок и небрежностей моих слуг и слуг мистера Фокса, китайская пара наконец отплыла в Парк-плейс: я не называю их боровом и свиньей, потому что они годятся для его алтаря: полагаю, когда вы их увидите, вы подумаете, что это сам Зикки Микки, китайский бог хорошей еды и питья, и его жена. Они должны были быть у вас на прошлой неделе, но носильщики, которые должны были везти их к воде, напились и сказали, что существа эти настолько дикие и неуправляемые, что убежали и не поддавались управлению. Только подумайте об их бегстве! Это напоминает мне, как миссис Ньюджент говорила о том, что просто выпрыгнула из кареты! Я мог бы с таким же успехом говорить о том, что мне перешили всю одежду. Мой кучер в полном восторге от дородного брюха борова и говорит, что в его краях за него дали бы три фунта; но он не учитывает, что это боров с настоящей коричневой каймой и был вскормлен на старом оригинальном пшеничном снопе: надеюсь, вы оцените его выше: осмелюсь сказать, мистер Катлер или Маргас запросили бы за него не менее двадцати гиней и поклялись бы, что миссис Данч дала тридцать за такого же.

Поскольку вы, конечно, должны написать мне письмо с благодарностью за мой зельц, я прошу вас воспользоваться этой возможностью, чтобы очень подробно рассказать мне, как поживает леди Эйлсбери и полностью ли она выздоровела, на что я очень надеюсь? Как поживает моя милая маленькая жена? Все ли ваши драконы закончены? Видели ли Куперы привидение мисс Бланди, или они заставили мистера Крэнстона отравить еще дюжину-другую частных дам? Сажаете ли вы деревья без дождя, как я, чтобы они погибли, и вы могли получить удовольствие от того, чтобы посадить их снова с дождем? Есть ли у вас какая-нибудь миссис Клайв, которая сносит сараи, загораживающие ваш вид; или есть ли у вас какой-нибудь лорд Рэднор, который сажает деревья, чтобы загородить свой собственный вид, чтобы потом срубить их снова ради переделки? Вот! Вот столько вопросов, как будто я ваш школьный учитель или крестный отец! Спокойной ночи!

(352) Печатается впервые.

(353) Он имеет в виду те, что нарисованы на старом фарфоре с коричневой каймой и изображениями пшеничных снопов. — Э.

(354) Модные фарфоровые лавки. — Э.

(355) Жившая тогда в Малом Строберри-Хилл. — Э.

(356) Последний лорд Рэднор из семьи Робартс, живший тогда в Туикенеме, совсем рядом со Строберри-Хилл. — Э.

150 Письмо 68. Джорджу Монтегю, эсквайру. Клуб Уайта, 3 декабря 1752 г.

Я буду очень обязан вам за страстоцвет, несмотря на то, что он из Эдемского сада, из которого Ева, моя невестка, давным-давно собрала плоды страсти. Благодарю вас также за предложение ваших римских корреспонденций, но вы знаете, что я покончил с вирту и имею дело только с готами и вандалами.

Вы спрашиваете очень неподходящего человека, почему мой лорд Харкорт ушел в отставку. Мой лорд Ковентри говорит, что это нынешний великий аркан правительства, а вы знаете, что я совсем вне круга секретов. В городе говорят, что это из-за того, что Стоун — якобит; и говорят также, что виги очень обеспокоены. Мой лорд Эгремонт говорит, что виги не могут быть в опасности, иначе мой лорд Хартингтон не уехал бы на охоту. Все так же нетерпеливы, как и вы, узнать истинную причину, но я не нахожу, чтобы лорд или епископ были расположены посвятить мир в истинный секрет. Довольно достоверно, что некий мистер Крессет оскорбил обоих без церемоний, и что генеральный солиситор прямо сказал епископу, что мой лорд Харкорт — ноль, и был поставлен, чтобы быть нулем: должность, которая, учитывая, что это синекура, кажется, слишком долго висит у них на руках. Они так недавно поссорились с бедным лордом Холдернессом из-за игры в жмурки в Танбридже, что будет трудно дать ему другое место только потому, что он годен играть в жмурки; и все же многие верят, что он будет губернатором, а ваш кузен — его преемником. Я столь же неподходящий человек, чтобы сказать вам, почему губернатор Новой Шотландии должен быть во главе индепендентов. Я давно считал его одним из величайших зависимых людей, и уверяю вас, я не видел ничего с момента его возвращения, что заставило бы меня изменить свое мнение. Он слишком занят в опочивальне, чтобы помнить обо мне.

Мистер Фокс ничего не сказал о вашем брате; если предложение было плохо задумано с одной стороны, я думаю, вы можете сделать так, чтобы отказ от него имел свой вес с другой.

Было бы странно закончить письмо из клуба Уайта без остроты Джорджа Селвина; он зашел сюда на днях и увидел, как Джеймс Джефферис играет в пикет с сэром Эверардом Фалкенером. «О! — говорит он, — теперь он грабит почту». Спокойной ночи! Когда вы возвращаетесь?

(357) После смерти принца Уэльского в 1751 году его старший сын, принц Георг, был передан на попечение графа Харкорта в качестве губернатора.

151 Письмо 69. Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 11 декабря 1752 г., н. ст.

Не знаю, не начать ли мне новую главу революций: если можно верить прорицателям, закладываются основы настоящей революции. Однако, поскольку я всего лишь простой корреспондент, а не составитель альманахов, я ограничусь изложением фактов, а не догадок, по крайней мере, если я и буду излагать догадки, то не свои собственные. Разве я не намекал вам летом на некоторые бури, собирающиеся в сфере воспитания? Они разразились; действительно, для взрыва не хватало только приезда короля, ибо в тот же миг, как он прибыл, стало довольно ясно, что он готов к жалобам, которые ему предстояло выслушать — не очень беспристрастно, по-видимому, ибо он не хотел разговаривать с лордом Харкортом. Дня через три он все же заговорил и впоследствии принял его наедине в своем кабинете. Каков был разговор, сказать не могу: стоит думать, не очень откровенный, ибо день или два спустя сочли уместным послать архиепископа и канцлера выслушать жалобы его светлости; но, получив сообщение, что они придут к нему по приказу короля, он предотвратил визит, отправившись прямо к канцлеру; и, выслушав их поручение, лорд Харкорт, после весьма вежливых слов об уважении к их персонам, сказал, что должен просить извинить его, ибо то, что он должен сказать, такого рода, что неуместно говорить кому-либо, кроме короля. Вы можете легко представить, что это истолковывается как намек на более высокое лицо, чем те ничтожные люди, которые оскорбили лорда Харкорта и епископа Нориджского. Были приложены большие усилия, чтобы отделить первого от второго; «дорогой Харкорт, мы любим вас, мы хотим, чтобы вам было удобно; но епископ должен уйти». Я не говорю вам, что это были слова герцога Ньюкасла; но если бы я сказал, были бы они на него не похожи? Лорд Харкорт вспыхнул и ответил с духом: «Что! Вы думаете оказать мне услугу, предлагая остаться! Знайте, это я не буду действовать с такими субъектами, как Стоун, Крессет и Скотт: если они останутся, я уйду, и если епископа уволят, я тоже уйду». Через несколько дней он получил аудиенцию и подал в отставку. Говорят, что он часто повторял: «Стоун — якобит», а другое лицо, составлявшее тет-а-тет, кричало: «Умоляю, милорд! Умоляю, милорд!» — и не хотело слушать на эту тему. На следующий день архиепископ отправился к королю и попросил узнать, может ли епископ Нориджский получить разрешение принести свое прошение об отставке сам, или Его Величество примет его от него, архиепископа. Был выбран последний вариант, и епископу было отказано в аудиенции.

Теперь вы естественно спросите меня, в чем была ссора: и это самый трудный момент для рассказа; ибо хотя мир ожидает увидеть какое-то повествование, ничего еще не появилось, и, полагаю, не появится, хотя обе стороны угрожали. Принцесса говорит, что епископ ничему не учил мальчиков; он говорит, что ему никогда не позволяли их чему-либо учить. Первым поводом для беспокойства стало то, что епископ застал принца Уэльского за чтением «Революций Англии», написанных отцом д'Орлеаном в оправдание Якова II и одобренных этим принцем. Стоун поначалу категорически отрицал, что видел эту книгу последние тридцать лет, и предложил положить все свое оправдание на правдивость или ложность этой истории. Однако теперь признано, что принц читал эту книгу, но это смягчается тем, что принц Эдуард одолжил ее у леди Августы. Скотт, младший наставник, поставленный лордом Болингброком и не отличающийся особой ортодоксальностью, был еще одной жалобой. Крессет, связующее звено, не скупился на не очень вежливые эпитеты, ибо, помимо того, что называл лорда Харкорта конюхом, он наградил епископа эпитетами «бастард» и «атеист», в частности, одному из капелланов принцессы, который просил извинить его от выслушивания таких выражений в адрес прелата церкви, и, не добившись успеха, составил повествование, отправил его епископу и предложил присягнуть в его истинности. Что касается лорда Харкорта, то помимо того, что принцесса относилась к нему с изрядным презрением, он не был не осведомлен о том, в каком свете его намеревались выставить, благодаря поразительной неосторожности последнего, но не самого незначительного исполнителя в этой драме, генерального солиситора Мюррея — скажите, какую роль сыграл его брат, лорд Данбар, в недавних распрях в семье Претендента? Мюррей в начале ссоры услужливо отправился к епископу и сказал ему, что мистер Стоун должен иметь больше уважения в семье: епископ был удивлен и избавился от этой темы, как мог. Визит и мнение были повторены: епископ сказал, что полагает, что мистеру Стоуну оказывается все должное уважение; что лорд Харкорт, который был главным лицом, обычно присутствовал. Мюррей перебил его: «Тьфу! Лорд Харкорт! Он ноль, и должен быть нулем, и был поставлен, чтобы быть нулем». Как вы думаете, после этого заявления должность будет очень приятной? Все, кроме лорда Харкорта, понимали это раньше; но, по крайней мере, «нулевость» не была уведомлена официально. Лорд Линкольн, близкий друг этого лорда, был настолько дружелюбен, что повернулся к нему спиной, когда тот выходил из кабинета — и все же лорд Харкорт и епископ ничуть не уронили своего достоинства ни одной частью своего поведения в этой сделке. Что вас удивит, так это всеобщая неприязнь, вспыхнувшая против Стоуна: и что усиливает отвращение, так это намерение сделать доктора Джонсона, нового епископа Глостерского, наставником. Он был учителем Вестминстерской школы, одного года со Стоуном и Мюрреем, и, безусловно, их принципов — конечно, то есть вигских — но виги, кажется, так не думают. Пока что преемники не названы; в качестве губернатора называют герцога Лидса, лорда Кардигана, лорда Уолдегрейва, лорда Хартфорда, лорда Батерста и лорда Эшбернема. Говорят, что первые двое отказались; третий страшится этого; следующий, надеюсь, не получит этого; принцесса склоняется к пятому, а последний, полагаю, страстно этого желает. За день или два назван еще один, что подводит меня к рассказу о еще одной интерлюдии в нашей политике. Это бедный лорд Холдернесс — чтобы освободить место в секретариате для лорда Галифакса. Холдернесс был в опале с первой минуты возвращения короля: помимо того, что с ним не разговаривают, его заставляют ждать у двери кабинета с сумкой в руке, пока внутри находится герцог Ньюкасл; хотя постоянным этикетом было то, что оба государственных секретаря входят вместе или входят немедленно, если один пришел после другого. Я знал об этой опале; но, будучи не столь способным политиком, как лорд Линкольн, по крайней мере имея склонность к великим людям в несчастье, я отправился на днях навестить страждущего. Я застал его одного: он сказал: «Вы очень добры, что навещаете кого-либо в моем положении». Этот плачевный тон чуть не заставил меня рассмеяться; однако я сохранил невозмутимость и спросил его, что он имеет в виду? Он сказал: «Разве вы не слышали, как мир ругает меня только за игру в жмурки в отдельной комнате в Танбридже?» О! Это было слишком! Я расхохотался. Уверяю вас, этот отчет о его несчастьях был дан не только мне: более того, некоторым он доходит до того, что говорит: «Пусть идут в офис, посмотрят мои письма и увидят, не отстал ли я!» Конечно, когда он закончил свою книгу, очень тяжело, что он не может поиграть! Мой дорогой сэр, не знаю, какие извинения должен принести отец д'Орлеан за нашу нынешнюю историю! Это слишком смешно!

Наставник в такой же неизвестности, как и губернатор. Виги так сильно шумят против Джонсона, что к ним прислушиваются — по крайней мере, на время. Говорили о Кине, епископе Честерском, брате вашего собрата-министра. Это человек, который не повредит своему состоянию никакими неуместными угрызениями совести. Мой отец дал ему приход в семьсот фунтов в год, чтобы он женился на одной из его внебрачных дочерей; он взял приход; а мой отец вскоре после этого умер, он избавил себя от необходимости брать жену, но был настолько великодушен, что отдал ей почти годовой доход с прихода. Затем он был орудием герцога Ньюкасла в Кембридже, университет которого он наполовину превратил в якобитский, навязывая новые постановления для проведения мер этого герцога; и, будучи вознагражден епископством, он обедал у епископа Линкольнского, когда получил назначение. Он немедленно встал из-за стола, отвел хозяина в другую комнату и попросил его предложить его одной особе с большим состоянием, с которой он никогда не говорил, но для которой теперь считал себя подходящей партией. Не думаете ли вы, что он был бы очень подходящим наставником? Среди других кандидатов говорят о докторе Хейлсе, старом философе, бедном, добром, первобытном создании, которого я называю Сантон Барсиса; помните ли вы отшельника в персидских сказках, который, прожив в ореоле святости более девяноста лет, был искушен на грех дочерью короля, присланной в его келью для исцеления? Сантон Хейлс всего два года назад принял пост клерка кабинета принцессы, буквально ведя жизнь прилежного анахорета до семидесяти лет. Если он примет наставничество, я не сомневаюсь, что к тому времени, как нынешние шумы утихнут, фитиль его старой жизни будет задут, и они поставят Джонсона на его место. Спокойной ночи! Завтра я отвезу это письмо в город и, возможно, придержу его на несколько дней, пока не смогу отправить вам эту историю целиком.

Арлингтон-стрит, 17 декабря.

Что ж! Наконец у нас будет губернатор: после получения различных отказов они заставили лорда Уолдегрейва принять это, и завтра он целует руку. Он все время заявлял, что ничто, кроме искреннего желания короля, не заставит его принять это — и вот они заставили короля искренне этого пожелать! Доктор Томас, епископ Питерборо, полагаю, будет наставником — я ничего о нем не знаю: он много лет оставался в тени, после того как читал молитвы нынешнему королю, когда тот жил в Лестер-хаусе, что Его Величество запомнил, и два года назад впихнул его в епископство.

Из Пруссии прибыл странный манифест, который не улучшает наше настроение в Сент-Джеймсе. Он приостанавливает выплату процентов по силезскому займу до тех пор, пока не будет получено удовлетворение за некоторые прусские захваты во время войны. Всемогущество нынешнего министерства не распространяется на Берлин! Прощайте! Весь мир разъехался по своим рождествам, как сделал бы и я, если бы мог выгнать своих рабочих из Строберри-Хилл; но они совсем не работают по шкале моего нетерпения.

(358) Епископ Нориджский, прелат глубоких познаний, добросовестно ревностный в умственном развитии своего воспитанника, вызвал отвращение у юного принца своими сухими и педантичными манерами, а принцессу, его мать, оскорбил упорством в дисциплине, которую считал необходимой для исправления грубого пренебрежения образованием ее сына. Кокс, «Пелхэм», том II, стр. 236. — Э.

(359) Томас Осборн, четвертый герцог Лидс. Умер в 1789 году. — Д.

(360) Джон, второй граф Эшбернем. Умер в преклонном возрасте 8 апреля 1812 года. — Д.

(361) Доктор Эдмунд Кин, епископ Честерский, был по какой-то неизвестной причине постоянным предметом остроумных и желчных излияний Грея. Одним из главных развлечений, открытых поэтом, чтобы скоротать время в почтовой карете, было сочинение экспромтом эпиграмм на епископа, а затем неудержимый смех над ними. Следующая, являющаяся началом одной из них, может служить образцом:

«Здесь лежит Эдмунд Кин, епископ Честерский, который съел жирного гуся и не смог его переварить».

(362) В мае этого года доктор Кин женился на единственной дочери Ланселота Эндрюса, эсквайра из Эдмонтона, бывшего видного торговца полотном в Чипсайде, даме с солидным состоянием. — Э.

(363) Доктор Стивен Хейлс, автор «Статики растений» и «Очерков о растениях». Этому выдающемуся естествоиспытателю и физиологу растений предлагали каноникат в Виндзоре, но он довольствовался приходом в Теддингтоне, который держал вместе с приходом в Фаррингдоне. Умер в 1761 году в возрасте восьмидесяти четырех лет.

(364) Уолпол в своих «Мемуарах» дает следующий отчет о назначении лорда Уолдегрейва: «Граф принял его по настоятельной просьбе короля и после неоднократных заверений в покорности и покладистости Стоуна. Граф был против этого. Он был человеком удовольствий, понимал двор, был тверд в милости короля, обеспечен в своих обстоятельствах и одновременно не желал возвышаться и боялся упасть. Он сказал другу: «Если бы я осмелился, я бы сделал королю такое оправдание: «Сир, я слишком молод, чтобы управлять, и слишком стар, чтобы быть управляемым»: но он был вынужден подчиниться. Человека более строгой чести и более здравого смысла нельзя было выбрать для этой должности». Том I, стр. 255. — Э.

155 Письмо 70. Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 14 февраля 1753 г.

Я собирался писать вам каждую почту последние три недели и не мог заставить себя начать письмо словами «Мне нечего вам сказать». Но это перестает быть шуткой; мы не будем прекращать нашу переписку из-за того, что нет войны, нет политики, нет партий, нет безумия и нет скандалов. На памяти Англии никогда не было столь безжизненного века: моднее ходить в церковь, чем в любую из палат Парламента. Даже эра Каннингов прошла: обе сестры родили и едва ли удостоились хотя бы одного абзаца в газетах, хотя их имена стали столь известны, что в Ирландии нищенки благословляют вас: «Пусть удача Каннингов сопутствует вам!»

Вы вряд ли угадаете, как я провожу время; в основном сейчас в опеке над эмбрионами и ракушками. Сэр Ганс Слоун умер и сделал меня одним из попечителей своего музея, который должен быть предложен за двадцать тысяч фунтов королю, Парламенту, Королевским академиям Петербурга, Берлина, Парижа и Мадрида. Он оценил его в восемьдесят тысяч; и так сделал бы любой, кто любит гиппопотамов, акул с одним ухом и пауков размером с гусей! Это рента, чтобы содержать зародышей в спирте! Вы можете поверить, что те, кто считает деньги самой ценной из всех диковинок, не будут покупателями. Король извинился, сказав, что не верит, что в казне есть двадцать тысяч фунтов. Мы очаровательная, мудрая компания, все философы, ботаники, антиквары и математики; и отложили наше первое собрание, потому что лорд Маклсфилд, наш председатель, был занят на вечеринке по поиску долготы. Один из нас — моравский брат, который подписывается Генрих XXVIII, граф де Рёсс. Моравские братья основали колонию в Челси, по соседству с сэром Гансом, и я полагаю, он намеревался выпросить скелет графа Генриха XXVIII для своего музея.

Мне почти стыдно благодарить вас только сейчас за очень занимательное письмо на двух листах от 22 декабря, но мне, серьезно, нечего было ответить. Всего три утра назад ваш брат завтракал со мной и отчитывал меня: «Ну, вы ничего мне не говорите!» — «Нет, — говорю я, — если бы у меня было что сказать, я бы написал вашему брату». Даю вам слово, что о первой новой книге, которая станет популярной, о первом убийстве, о первой революции вы узнаете со всеми подробностями. Тем временем будьте уверены, что никогда не было места столь скучного, как Лондон, или столь пресного его обитателя, как ваш и т. д.

(365) Эймс в письме, написанном 22 марта мистеру Т. Мартину, говорит: «Я не могу удержаться, чтобы не дать вам некоторое описание диковинок сэра Ганса Слоуна. Парламент соблаговолил принять их на условиях кодицила сэра Ганса; то есть, чтобы они хранились вместе в одном месте в Лондоне или рядом с ним и выставлялись свободно для общественного пользования. Король или они, по завещанию, должны были иметь первую ошибку. 19-е число было назначено для комитета всей Палаты, после нескольких речей сам Спикер перевел всю Палату к общему мнению о необходимости объединить их с библиотеками Короля и Коттона, вместе с библиотекой некоего майора Эдвардса, который оставил семь тысяч фунтов на строительство библиотеки, помимо своих собственных книг; и на покупку рукописей Харли, строительство дома для их приема» и т. д. Вскоре после этого был принят акт, уполномочивающий Корону собрать достаточную сумму путем лотереи для покупки коллекции Слоуна и рукописей Харли, вместе с Монтегю-хаусом. Таково было начало Британского музея. — Э.

157 Письмо 71. Мистеру Грею. Арлингтон-стрит, 20 февраля 1753 г.

Мне очень жаль, что та поспешность, с которой я хотел избавить вас от беспокойства в первый же момент после получения вашего письма, заставила меня выразиться таким образом, что это произвело совершенно обратный эффект, чем я намеревался. Вы хорошо знаете, как быстро и небрежно я всегда пишу свои письма: записка, о которой вы упоминаете, была написана в еще большей спешке, чем обычно, и только для того, чтобы избавить вас от мучений. Я не видел Додсли, следовательно, мог только сказать вам, что не сомневаюсь, что у него не будет возражений удовлетворить вас, так как вы были готовы предотвратить его убытки из-за гравюры. Теперь, исходя из этого заявления, как возможно, чтобы вы хоть на мгновение истолковали мои слова таким образом, что это было бы откровенной глупой жестокостью, ничем не спровоцированной? Мне невозможно вспомнить свое точное выражение, но я уверен, что повторил всю суть.

Как книготорговец может понести меньше убытков, затратив больше средств, я могу легко объяснить вам. Он опасался, что цена в полгинеи покажется слишком высокой для большинства покупателей. Если за счет дополнительных десяти гиней он сможет сделать книгу настолько более богатой и эффектной, что побудит людей счесть ее дешевой, прибыль от продажи гораздо большего количества экземпляров с лихвой компенсирует ему дополнительные расходы.

Мысль о гравировке головы была целиком Додсли, и против моего мнения, как я полагал, она будет против вашего; что заставило меня решить сообщить вам об этом до ее появления.

Когда вы поразмыслите над тем, что я сказал сейчас, вы очень ясно увидите, что у меня не было и не могло быть никакого другого возможного смысла в том, что я написал в прошлый раз. Вы могли бы справедливо обвинить меня в небрежности, если бы я отложил предоставление вам всего удовлетворения, которое в моих силах, как только узнал о вашем беспокойстве.

Голову я уступаю. Название, думаю, будет неверным и не ответит вашей цели; ибо, поскольку рисунки явно рассчитаны на стихи, как неправильное расположение слова «дизайны» перед стихами сделает издание менее вашим? Я в такой же малой степени убежден, что есть какое-то жеманство в пропуске «мистер» перед вашими именами: это варварское дополнение: другое просто и классично; ранг, который, я не могу не думать, причитается и поэту, и художнику. Не причисляя себя к классикам, уверяю вас, если бы я печатал что-то со своим именем, это было бы просто Гораций Уолпол: «мистер» — один из готицизмов, которые я ненавижу. Пояснение было, конечно, добавлено для людей, у которых нет глаз: — таковы почти все, кто видел рисунки мистера Бентли и думает сделать ему комплимент, принимая их за гравюры. Увы! Большинству так же нужно, чтобы слова «человек», «петух» были написаны под его рисунками, как под самыми отвратительными иероглифами Египта или вывесками трактирных художников.

Я больше ничего не скажу сейчас, кроме того, что вы не должны удивляться, если я пристрастен к вам и вашим работам, когда вы можете писать так, как вы, и при этом чувствовать так мало тщеславия. Я достаточно свободно обращался с вашими сочинениями, чтобы убедить вас, что говорю правду: я хвалю и ругаю мистера Бентли безмерно, как мне кажется, рисует он хорошо или плохо: я никогда не считаю, что стоит делать и то, и другое, особенно винить, где обычно нет огромных достоинств. Спокойной ночи! Не подозревайте меня, когда у меня нет другого недостатка, кроме нетерпения сделать вас спокойным.

(366) Это был портрет мистера Грея по его портрету работы Экардта. Он должен был быть помещен в начале кварто-издания Додсли «Од» с рисунками мистера Бентли, но крайнее отвращение мистера Грея к этому предложению заставило его друзей отказаться от него.

(367) В письме к Уолполу, написанном из Стоука в январе, при получении пробного оттиска головы, Грей сказал: «Конечно, вы не в своем уме! Это я знаю, если вы позволите напечатать мою голову, вы лишите меня моего. Я заклинаю вас немедленно остановить любой такой замысел. Кто несет расходы по гравировке, я не знаю; но если это Додсли, я возмещу ему убыток. Вещь, как она была, я знаю, сделает меня достаточно смешным: но появиться собственной персоной во главе моих работ, состоящих из полудюжины баллад на тридцати страницах, было бы хуже, чем позорный столб. Уверяю вас, если бы я получил такую книгу с таким фронтисписом без всякого предупреждения, я верю, это вызвало бы у меня паралич». Работы, том III, стр. 106. — Э.

(368) Рисунков мистера Бентли.

158 Письмо 72. Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 4 марта 1753 г.

Дошли ли до вас слухи о наших новых историях? Есть ли в Риме какие-либо сведения о том, что мистер Стоун и генеральный солиситор по-прежнему считаются более привязанными к Египту, чем к Ганноверу? Уже больше двух недель ходят странные тайны и слухи! Кабинет министров заседал ночь за ночью до двух часов утра: мы начали думать, что они собрались, чтобы обсудить новое восстание или, по крайней мере, вторжение; или что король Пруссии прислал свой мандат, что мы должны принять юного Претендента в счет частичной оплаты силезского займа. Наконец выяснилось, что лорд Рэвенсворт, по доносу некоего Фосетта, юриста, обвинил Стоуна, Мюррея и доктора Джонсона, нового епископа Глостерского, в том, что у них была странная привычка провозглашать тосты за Кавалера и моего лорда Данбара у некоего Вернона, купца, около двадцати лет назад. Двойник Претендента приказал совету расследовать это: лорд Рэвенсворт настаивал на своей истории: Фосетт был напуган торжественностью дивана и рассказывал свои очень разные версии, а в конце концов не захотел подписывать свои показания. С другой стороны, Стоун и Мюррей поклялись на Библии в своей невиновности, а последний в придачу произнес прекрасную речь. Епископ Джонсон выкарабкался из этой передряги в самом начале; и совет доложил королю, что обвинение было ложным и злонамеренным. Это точное сокращение истории; комментарий был бы слишком объемным. Страсти по этому поводу велики: ярые виги совсем не убеждены в вигстве виновных из-за недостатка доказательств: противоположный клан притворяется столь же убежденным, как если бы они желали, чтобы те были вигами.

Мистер Чут и я приехали сюда на день или два, чтобы проинспектировать ход строительства готической лестницы, которая настолько хорошенькая и маленькая, что я склонен завернуть ее и отправить вам в своем письме. Поскольку мой замок такой миниатюрный, я придаю себе вид Берлингтона и говорю, что, как Чизик — модель греческой архитектуры, так Строберри-Хилл должен быть моделью готической. Я ходил на днях с мистером Конвеем купить для вас немного новых обоев: если бы во Флоренции были деньги, я бы ожидал, что эта мануфактура сделает там свое состояние.

Лиотар, художник, прибыл и привез мне портрет Мариво, который дает совсем иное представление, чем то, что складывается об авторе «Марианны», хотя он считается чрезвычайно похожим: лицо — смесь шута и злодея. Я рассказывал вам, какая неудача у меня была с портретом Кребийона: он имел глупую нечистоплотность оставить его себе. Лиотар — женевец; но из-за того, что жил в Константинополе, он носит турецкое платье и бороду до пояса: это, и его экстравагантные цены, которые он поднял даже выше тех, что просил в Париже, вероятно, принесут ему столько денег, сколько он жаждет, ибо он алчен сверх воображения. Его пастели и акварели очень хороши; эмаль — жесткая: в целом он слишком голландец и не восхищается ничем, кроме чрезмерной отделки.

У нас нет ничего нового, кроме двух или трех новых пьес, и тех не стоит вам посылать. Ответ на прусский меморандум, составленный главным образом Мюрреем, короткий, полный, очень хороший и имеет больше духа, чем я думал, у нас есть. Все это скорее слишком хорошо, так как я полагаю, нашей лучшей политикой было бы быть неправыми и принести удовлетворение за то, что с нами плохо обошлись: автор, с которым мы имеем дело, не из тех людей, чтобы остановиться на том, что его опровергли. Прощайте!

(369) Сэр Генри Лиддел, барон Рэвенсворт.

(370) «По всему делу, — говорит достопочтенный Филип Йорк в своем рукописном парламентском журнале, — лорды единодушно пришли к мнению доложить королю, что для них не оказалось никаких оснований для какой-либо части обвинения; что мистер Фосетт, единственный свидетель, грубо исказил его: что оно было злонамеренным и скандальным и не должно влиять на репутацию епископа или любого из джентльменов, которые были очернены им». — Э.

159 Письмо 73. Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 27 марта 1753 г.

Такое событие, как я упоминал вам в своем последнем письме, имело, вы можете хорошо поверить, некоторые последствия; но лишь настолько, чтобы показать, какие они были бы в менее спокойные времена. На прошлой неделе герцог Бедфорд внес предложение в Палату общин представить им все бумаги, касающиеся лорда Рэвенсворта и Фосетта. Поскольку он уведомил о своем намерении, министерство в большом испуге приняло все виды предосторожностей, чтобы сорвать предложение; и преуспело — если можно назвать успехом то, что требование было отклонено и тем самым подтвердились подозрения. После нескольких советов было решено, что все члены кабинета министров должны по отдельности заявить о недостаточности и искажении показаний Фосетта: они сделали это, и предложение было отклонено 122 голосами против 5. Если кто-то был предубежден классическими представлениями о мудрости и честности сената, те дебаты вылечили бы их. Лесть Стоуну была выше веры: я приведу вам только один пример. Герцог Аргайл сказал: «Случилось так, что я был в секретариате во время восстания, когда два шотландца пришли просить о месте, которое один получил, а другой потерял, но ушел более довольным из-за любезной манеры отказа мистера Стоуна!» Стало очевидным самым ярким образом, что епископ Глостерский продиктовал Фосетту письмо с оправданием самого себя; и, не довольствуясь этим, пытался убедить его сделать к нему дополнения несколько дней спустя. Было так же ясно, что Фосетт никогда не искажал факты до этих частных встреч с прелатом — и все же было 122 против 5!

Я принимаю как должное, что наша политика здесь откладывается до следующей зимы, если не будет какого-нибудь прусского эпизода. Трудно поверить, что этот король зашел так далеко, не намереваясь идти дальше: если он удовлетворен ответом на свой меморандум, хотя он самый полный из всех, что когда-либо были сделаны, все же это будет первый раз, когда монарх был убежден! Что касается короля римлян, кажется, столь же вероятно, что мы увидим короля иудейского.

Ваш брат получил обои для вашей комнаты. Он пришлет вам с ними прекрасную книгу, которую я напечатал, со стихами Грея и рисунками другого моего друга, которые, я уверен, очаруют вас, хотя ни один из них не гравирован достаточно хорошо, а некоторые — печально. Прощайте! Я весь в кирпиче и растворе: замок в Строберри-Хилл близится к завершению, так что вы не должны сердиться, если я хочу, чтобы вы его увидели. Мистер Бентли собирается сделать рисунок лучшего вида, который я предлагаю гравировать, и тогда у вас будет хотя бы некоторое представление об этом милом маленьком местечке — маленьком, но очень милом!

(371) «Дебаты были долгими и тяжелыми; выступление герцога Бедфорда было довольно умеренным: он разделил Палату, но подсчет не проводился, ибо под бар с ним пошли только граф Харкорт, лорд Таунсенд, епископ Вустерский и лорд Талбот. В целом, это был самый плохо обдуманный, самый плохо исполненный и самый плохо поддержанный пункт, который я когда-либо видел при таких ожиданиях». Додингтон, стр. 202. — Э.

(372) Это незначительное и, по сути, смехотворное обвинение против Мюррея и Стоуна преувеличено Уолполом, как здесь, так и в его «Мемуарах», в важную сделку вследствие ненависти, которую он питал к обвиняемым. — Д. [«Обвинение было справедливо высмеяно острословами того времени как аналог горы, рождающей мышь; и Пелхэмы имели удовольствие видеть, как оно закончилось полным оправданием их друзей, генерального солиситора и мистера Стоуна». Кокс, «Пелхэм», том II, стр. 263.]

(373) Получив пробный оттиск виньетки, которую мистер Бентли разработал для «Элегии, написанной на сельском кладбище» и на которой изображены деревенские похороны, Грей написал Уолполу: «Я удивлен гравюрой, которая намного превосходит мои представления о лондонском гравировальном искусстве: сам рисунок был настолько законченным, что, полагаю, не потребовалось всего того мастерства, которое я себе воображал, чтобы скопировать его сносно. Мои тетушки, увидев, как я вскрываю ваше письмо, приняли его за приглашение на похороны и спросили, не оставил ли мне кто-нибудь кольцо; и они до сих пор так считают, даже вооружившись всеми своими очками. Упаси Боже, если они заподозрят, что это относится к каким-то моим стихам! Они сожгут меня как поэта». Works, vol. iii. p. 105.-E.

161 Письмо 74 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 16 апреля 1753 г.

Дорогой сэр, я знаю, что ничто не доставляет вам большего удовольствия, чем рекомендация такого знакомого, как мистер Стивенс, молодой джентльмен, ныне пребывающий в Италии, о котором я слышал самые лестные и добрые отзывы из лучших источников. Он зять мистера Уэста(374), секретаря мистера Пелхэма, и (могу добавить для вас), поскольку я знаю, что это станет дополнительным поводом проявить к его родственнику больше внимания, мой близкий друг. Прошу вас, сделайте ради меня то, что вы всегда делаете по своей доброте душевной: сделайте пребывание во Флоренции для него как можно более приятным. У меня есть веские основания полагать, что вам не потребуется никаких побуждений, как только вы начнете узнавать мистера Стивенса.

(374) Джеймс Уэст, член парламента от Сент-Олбанса, секретарь мистера Пелхэма как канцлера казначейства, секретарь казначейства, казначей Королевского общества и член Общества антиквариев, был женат на сестре этого мистера Стивенса.

161 Письмо 75 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 27 апреля 1753 г.

Я привез сюда два ваших письма, чтобы ответить на них: в городе так много праздных людей, помимо самого себя, что нет ни минуты свободного времени; здесь же у меня целые вечера, после того как дневные труды завершены. А труды это, уверяю вас, немалые: мне нужно руководить плотниками, торопить штукатуров, бранить оклейщиков обоев и помогать стекольщикам — последнее доставляет мне величайшее удовольствие. Я накопил такое количество расписного стекла, что каждое окно в моем замке будет им украшено; прилаживать и размещать его — огромное развлечение. Тысячу раз благодарю вас за намерение раздобыть для меня какие-нибудь готические древности из Рима, но, полагаю, там их нет; едва ли я припомню хоть какой-то кусочек в истинном вкусе в Италии. Право, мой дорогой сэр, как бы вы ни были любезны в этом вопросе, я вижу, что вы не имеете представления о том, что такое готика; вы слишком долго жили среди истинного вкуса, чтобы понять почтенное варварство. Вы пишете: «Вы полагаете, что мой сад тоже должен быть готическим». Это невозможно; готика — это исключительно архитектура, и если есть удовлетворение в том, чтобы запечатлеть сумрак аббатств и соборов в своем доме, то сад, напротив, должен быть воплощением буйства и жизнерадостности природы. Я с большим нетерпением жду свой алтарь и, будучи далеким от сомнений в его достоинствах, лишь опасаюсь, что он будет слишком хорош, чтобы выставлять его на открытый воздух, как я намерен сделать, в нише сада. Я собирался сказать вам, что мой дом настолько монашеский, что у меня есть небольшой зал, украшенный высокими святыми в узких арочных окнах и тонкими колоннами, который мы называем Параклет, в память о монастыре Элоизы(375).

Я рад, что вы избавились от своей дуэли без кровопролития: капитану Ли не повезло столкнуться с лотарингским офицером; он мог бы надавать пощечин всей флорентийской знати (con rispetto si dice — с позволения сказать) и не причинить вам и половины тех хлопот, которые вы имели, улаживая эту ссору.

Вам не стоит опасаться, что мистер Конвей и я не проявим к принцу Сан-Северино(376) должного внимания, которое убедило бы его в нашем уважении к вам; я лишь надеюсь, что он не приедет до зимы, ибо мистер Конвей уехал в свой полк в Ирландию, а мой замок еще далек от завершения, и я никоим образом не готов принять принца-посла. К следующей весне я надеюсь обзавестись ржавыми доспехами и гербами с достаточным количеством четвертей, чтобы убедить его, что я достоин стать Великим магистром Мальтийского ордена. Если бы вы могли прислать мне Вивиани(377) с его невидимыми архитекторами из арабских сказок, я мог бы подготовить дом по первому требованию, тем более что он будет не таким высоким, как триумфальная арка во Флоренции.

То, что вы слышали о странных заговорах, разжигаемых нашим племянником(378), не совсем беспочвенно. В Шотландии был схвачен некий доктор Кэмерон(379), который определенно прибыл с поручением прощупать почву. Его доставили в Лондон, но никто не забивает себе голову им или чем-либо еще, кроме Ньюмаркета, где герцог в настоящее время ведет кампанию, в сопровождении половины знати и половины денег Англии: говорят, что туда было привезено не менее ста тысяч фунтов стерлингов ради риска этой единственной недели. Дворец был обставлен для него из гардеробной, хотя главное заинтересованное лицо(380) тешит себя надеждой, что его сын тратит там деньги на свое собственное развлечение.

Теперь я должен рассказать вам, как со мной обошелся один ваш старый знакомый — не пугайтесь и не делайте вывод, что это обернется против вашего друга Сан-Северино: он всего лишь частный принц; негодяй, о котором идет речь, — монарх. Ваш брат прислал вам несколько еженедельных листков, которые сейчас в моде, под названием «Мир»; три или четыре из них написаны вашим другом; один, в частности, я написал, чтобы способствовать сбору средств для короля Теодора, который сидит в тюрьме за долги. Характер Его Величества настолько дурен, что это принесло лишь пятьдесят фунтов; и хотя это было гораздо больше, чем он заслуживал, это было гораздо меньше, чем он ожидал, поэтому он послал адвоката пригрозить печатнику судебным преследованием за то, что тот позволил себе такую вольность с его именем — заметьте, что деньги он при этом принял! Додсли, можете поверить, посмеялся над юристом, но это не умаляет грязного мошенничества. Это был бы поистине превосходный процесс! Печатник, преследуемый, предположим, за то, что собирал и получил благотворительную помощь для человека в тюрьме, причем этот человек упомянут не под своим настоящим именем, а под шутовским титулом, и сам он не уроженец страны! Но с меня хватит покровительства королям!

Лорд Бат внес свой вклад в «Мир», но, кажется, полностью утратил весь свой ум и гений: это сухое, тяжеловесное описание Ньюмаркета, в котором едва ли есть попытка юмора(381). Я возлагал величайшие ожидания на его произведение, особенно в духе «Зрителя»; но теперь меня уверяет Франклин, старый печатник «Крафтсмена» (который, по комическому стечению обстоятельств, является моим арендатором в Туикенеме), что лорд Бат никогда не писал «Крафтсмена» сам, а лишь давал для них идеи — однако большая часть его репутации была построена на этих статьях. На следующей неделе мой лорд Честерфилд появится в «Мире»(382) — я ожидаю от него гораздо меньше, чем от лорда Бата, но совершенно точно, что его имя заставит всех аплодировать. Прощайте!

P.S. Приехав в город, я услышал, что лорд Гранвиль снова решил тряхнуть стариной — короче говоря, говорят, он собирается жениться снова; на леди Джулиане Кольер(383), очень хорошенькой девушке, дочери лорда Портмора: разница в их возрасте составляет не более сорока двух или сорока трех лет, а в потреблении вина за день — не более трех бутылок, так что это весьма подходящая партия! Она не станет такой хорошей королевой, как наша подруга София, но, полагаю, ей больше понравится стать вдовой. Если это окажется неправдой(384), я ничего не могу с этим поделать.

(375) «Где грозные своды создают полуденную ночь, / А тусклые окна затеняют торжественный свет». — Поуп. — E.

(376) Посол короля Неаполя.

(377) Вивиани, флорентийский дворянин, показывая там триумфальную арку принцу Сан-Северино, уверял его и настаивал на том, что она была начата и закончена за двадцать четыре часа!

(378) Король Пруссии.

(379) Это странная история, и трудно поверить, что король Пруссии был в нее вовлечен. В своих «Мемуарах» Уолпол дает следующий отчет о поимке доктора Кэмерона: «Примерно в это время в Шотландии был схвачен доктор Арчибальд Кэмерон, человек, исключенный из акта об амнистии. Некоторое время назад были получены сведения о его предполагаемой поездке в Британию с поручением от Пруссии предложить оружие недовольным горцам, в то же время на севере нанимались корабли для перевозки людей. Честность характера доктора Кэмерона в сравнении с суровостью, которую он встретил со стороны правительства, весьма похвально мягкого к своим врагам, подтверждала этот слух. То, что Пруссия, которая раскрыла свои негостеприимные объятия для каждого британского мятежника, могла вмешаться в такое дело, было отнюдь не невероятным. Этот король ненавидел своего дядю: но мог ли протестантский монарх участвовать в планах по восстановлению папистского правительства? Какова религия политики? К какой секте фанатично относится королевская месть? Вдовствующая королева, хотя и сестра нашего короля, была открыто якобиткой по убеждениям — и это было естественно: какой принц, кроме того единственного, кто извлекает выгоду из этого принципа, может когда-либо считать допустимым ниспровержение священного наследственного права? Проклятие суверенов в том, что их преступления остаются безнаказанными». — D.

(380) Король.

(381) № 17, содержащий отчет о скачках и нравах в Ньюмаркете. — E.

(382) Это 18-й номер, озаглавленный «Путешествие сельского джентльмена в Париж со своей семьей». — E.

(383) Леди Джулиана Кольер, младшая дочь Чарльза, второго графа Портмора, от Джулианы Хейл, вдовствующей герцогини Лидс. В 1759 году она вышла замуж за Джеймса Докинза, эсквайра из Стэндлинча, Уилтшир. — D.

(384) Этого не произошло.

164 Письмо 76 Достопочтенному Г. С. Конвею. Строберри-Хилл, 5 мая 1753 г.

Хотя мое письмо датировано из деревни, я здесь лишь проездом, только что приехал, чтобы присмотреть за своими рабочими и отдохнуть на стружках после усталости сезона. Вы знаете, балы и маскарады всегда в изобилии, когда погода становится слишком жаркой для них, и это был настоящий весенний прилив развлечений. Не то чтобы я был настолько заброшен, чтобы участвовать во всем; я не совершал кампанию в Ньюмаркете под началом герцога, не танцевал ни на одном балу и не выглядел хорошо ни на одном маскараде: я начинаю смиряться со своими годами и развлекаюсь — ровно настолько, насколько мне нравится. В самом деле, когда партии и политика заканчиваются, англичанину можно позволить не быть всегда серьезным и не в духе. Его Королевское Высочество завоевал в Ньюмаркете столько же сердец, сколько потерял в Шотландии; он играл по-крупному и благородно; принимал всех за своим столом с величайшим добродушием и позволял фамильярности места с легкостью и здравым смыслом.

Были балы у герцогини Норфолк, в Холланд-хаусе и у лорда Гранвиля, а также маскарад по подписке: костюмы были не очень изысканными, без особой изобретательности, но и нелепых не было. Я обнаружил, что рассказываю вам сущие пустяки; но вы просили меня писать; а ничего более важного буквально не происходит. Если я смогу заполнить лист даже таким образом, я сделаю это; ибо в Слайго(385), возможно, я покажусь журналистом со значением.

Прибыла мадам де Мезьер из Парижа, которая наговорила тысячу дерзостей моей леди Албемарл о том, что мой лорд не пускает ее в Париж(386). Я не повторял бы это вам, если бы не повод привести рассказ Джорджа Селвина об этой женщине, которая, по его словам, является матерью принцессы де Монтобан, бабушкой мадам де Брион, сестрой генерала Оглторпа и была прачкой у герцогини Портсмут.

Сэр Чарльз Уильямс, никогда не бывший сильным в панегириках, сочинил двустишие о королеве Венгрии, которое я посылаю вам ради любопытства, а не ради его достоинств:

«O regina orbis prima et pulcherrima, ridens / Es Venus, incedens Juno, Minerva loquens».

В Вене им бесконечно восхищаются, но барон Мюнхгаузен получил перевод его на немецкий язык в шести стихах, которые вызывают еще больше аплодисментов.

Опубликован еще один том лорда Болингброка: он содержит его знаменитое «Письмо сэру Уильяму Уиндему» с восхитительным описанием Претендента и его двора, а также весьма слабое оправдание его собственного предательства по отношению к той партии; поверхностное, незаконченное «Состояние нации», написанное в конце его жизни, и банальные тавтологии старого политика, который живет вне мира и пишет по газетам; и поверхностное письмо мистеру Поупу в качестве введения к его «Эссе», которые напечатаны, но еще не опубликованы.

Что еще мне сказать вам? Вы видите, как я вынужден связывать абзацы вместе, без какой-либо связи или последовательности! Рассказать ли вам еще одну праздную историю, и вспомните ли вы, что когда-то интересовались героиней ее настолько, чтобы извинить меня за повторение такой сплетни? Эта героиня — леди Харрингтон, герой — не совсем королевской крови; по крайней мере, я никогда не слышал, чтобы Лодоми, зубодер, был хоть как-то связан с домом Бурбонов. Не пугайтесь: этот плебейский оператор не входит в каталог ваших преемников. Как эта дама оказалась агрессором, неизвестно; предполагается лишь, что французская вежливость и французская корысть никогда не зашли бы так далеко без серьезной провокации. Первый пример неджентльменского поведения зубодера был, когда он услышал, что леди Харрингтон собирается заказать Лиотару портреты своих четырех дочерей; чему удивлялись, так как его цена очень высока — «О!», — сказал Лодоми, — «chacune paie pour la sienne» (каждая платит за свою). Вскоре после этого оскорбления возник спор об оплате и зубном порошке, и было передано несколько сообщений. Наконец, дама написала записку, в которой говорила, что не понимает, почему ее слуге дают такие дерзкие ответы arracheur de dents (зубодер). Разгневанный маленький джентльмен, с такой же неустрашимостью, как если бы он вырвал все ее зубы, разорвал записку на пять полосок и вернул ее с этой поразительной фразой: «Я возвращаю вам вашу дерзкую записку и требую, чтобы вы заплатили мне то, что должны». Все, что я знаю еще, это то, что зубодер все еще жив; как и многие лорды и джентльмены, которых раньше считали рабами воли и страстей оскорбленной красавицы, и среди прочих, к его великому стыду, ваш искренний друг.

(385) Мистер Конвей в то время находился со своим полком, расквартированным в Слайго, Ирландия.

(386) Лорд Албемарл в то время был послом в Париже.

165 Письмо 77 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 22 мая 1753 г.

Вы вполне могли отправиться в Грейтуорт, но что это за дом Грейтуорт, чей он или как вы его получили — для нас глубокая тайна: ваши переходы настолько пиндарические, что без примечаний мы их не понимаем, тем более что ни мистер Бентли, ни я не видели ни одного из писем, которые, я полагаю, вы писали своей семье в промежутках между вашими путешествиями от сэра Джонатана Коупа(387) к Роэлю и от Роэля к Грейтуорту. Мистер Бентли был готов отправить вам пакет готики, кирпича и раствора, арочных окон и тонких колонн для возведения в Роэле — но нет, вы нашли какие-то славные комнаты, принадлежащие сэру Джонатану такому-то в Нортгемптоншире, и разгружаете своих верблюдов и караван, и разбиваете свои палатки среди своего племени. Я не могу быть совсем огорчен, ибо я непременно навещу вас в Грейтуорте, а до открытия занавеса в Роэле могли пройти годы. Мы очень быстро выбираемся из стружек, стука молотков и обрывков бумаги; расписное стекло в полном цвету в каждом окне, и великолепные святые, которые были выставлены на один день в праздник Святого Георгия Монтегю, навсегда закреплены в табернаклях, в которых им суждено обитать. Замок — не единственная красота: и сегодня мы мельком видели солнце, когда оно проходило мимо, хотя я убежден, что лето закончилось; последние два года мы были вынуждены довольствоваться пятью жаркими днями в году.

Новостей нет. У нас было два дня в Палате общин, которые имели некий оттенок Парламента; был законопроект о браке, придуманный моим лордом Батом и стряпанный Канцлером, который горячо оспаривался герцогом Бедфордом в Палате лордов, а у нас — Фоксом и Ньюджентом: последний произнес на прошлой неделе восхитительную речь против него, а Чарльз Тауншенд(388) — еще одну очень хорошую вчера, когда мы заседали почти до десяти часов, но были побеждены, мы, меньшинство, 165 голосами против 84.

Я не знаю ничего, кроме побегов: я потерял своего слугу Генри, который сбежал из-за долгов; а мой лорд Бат — своего единственного сына, который сбежал от тридцати тысяч фунтов стерлингов в год, которые, по всей вероятности, достались бы ему через шесть месяцев. Было какое-то большое fracas (шум) из-за его женитьбы; истории о причинах разнятся; одни говорят, что отец сказал мисс Николс, что его сын — очень никчемный молодой человек; другие — что граф не мог заставить себя сделать приемлемые поселения; а третья сторона говорит, что графиня раздула ссору, чтобы иметь его сына в своей власти и на своей милости. Какова бы ни была причина, этот изобретательный молодой человек, который, как вы знаете, сделал леди Тауншенд своим вечным врагом, повторяя ей истории о мисс Чадли, из всех советчиков в мире выбрал леди Тауншенд, чтобы посоветоваться о своих домашних невзгодах: она, со всей мыслимой добротой и милосердием, немедленно посоветовала ему лишиться наследства. Он последовал ее совету, оставил два почтительных письма родителям, чтобы уведомить о своем непослушании, и уехал в прошлую пятницу вечером во Францию. Граф так зол, что почти готов вернуть мистеру Ньюпорту и двадцати другим людям их поместья. Доброй ночи — вот гот, мистер Бентли, хочет сказать вам слово.

«Дорогой сэр, написал вам дополнительное письмо в субботу, но так как я обнаружил, что вы сменили место жительства с тех пор, как я получил от вас известие, предполагаю, что оно могло еще не дойти до вас. Если вы хотите знать, что сделало меня таким усердным, то это чтобы сказать вам, что сэр Дэнверс Осборн приложился к руке по поводу Нью-Йорка, вот и все. Искренне ваш.

P.S. Я хотел бы, чтобы вы написали ему, упомянув меня, вот и все».

(387) В Брюэрне, Оксфордшир. — E.

(388) Второй сын маркиза Тауншенда.

167 Письмо 78 Достопочтенному Г. С. Конвею. Строберри-Хилл, 24 мая 1753 г.

Хорошо, что вы женаты! Как бы леди Эйлсбери понравилось, если бы оглашение в приходской церкви проводилось три воскресенья подряд? Я действительно верю, что она носила бы траур вечно, чем прошла бы через столь бесстыдную церемонию! Что вы думаете? Но вы захотите узнать толкование этого вступления. Что ж, есть новый законопроект, который под предлогом предотвращения тайных браков произвел такую общую ревизию и реформу в институте брака, что каждый Стрефон и Хлоя, каждая вдова и ее служанка будут иметь столько препятствий и формальностей, сколько мирный договор. Лорд Бат придумал этот законопроект(389), но составил его так плохо, что Канцлер был вынужден составить новый, а затем так привязался к своему детищу, что впихнул его в глотки обеих Палат — хотя они сделали немало глотков, прежде чем смогли проглотить его. Герцог Бедфорд атаковал его первым с большим духом и мастерством, но имел малую поддержку, хотя герцог Ньюкасл не голосовал. Юристам было приказано протащить его через нашу Палату: но, за исключением бедного Генерального атторнея(390), который действительно нянька во всех смыслах и целях, и вдоволь наболтал об этом, ни один из них не сказал ни слова. Ньюджент блистал в оппозиции к законопроекту и, хотя время от времени находился на краю абсурда, избегал его с большим юмором, остроумием и аргументами, и остался без ответа — но мы были побеждены. В прошлый понедельник он поступил в комитет: Чарльз Тауншенд разыграл очень хорошую речь с большой ловкостью и нарисовал картину своей собственной истории и тирании своего отца, по крайней мере, с таким же мастерством, как и скромностью. Мистер Фокс пробормотал что-то о Канцлере и его юристах и приколол план законопроекта к памфлету, который он нашел у доктора Галли(391), где доктор, рекомендуя французскую схему брака, говорит: «Было обнаружено, что отцы слишком склонны прощать». «Евангелие, я думал, — сказал мистер Фокс, — предписывает прощение; но благочестивый доктор Галли считает, что отцы слишком склонны прощать». Мистер Пелхэм, крайне против законопроекта по своему мнению и по своей склонности, был вынужден заклепать его и, не сказав ни слова в его пользу, научил Палату, как голосовать за него; и он был принят против того, чтобы Председатель покинул кресло, 165 голосами против 84. Это все новости, которые я знаю, или, по крайней мере, все, что были, когда я уехал из города; ибо я оставил починку законопроекта и приехал сюда в прошлый вторник к своим рабочим. Я льщу себя надеждой, что приведу все в сносный порядок, чтобы принять леди Эйлсбери и вас по возвращении из Слайго, откуда я получил ваше письмо и где, надеюсь, вы получили мое первое. Я ничего не говорю об изгнании Парижского парламента, ибо знаю не больше, чем вы увидите в публичных газетах; только, поскольку мы собираемся выбирать новый Парламент, мы не могли бы сделать лучше, чем выбрать изгнанников: мы вряд ли могли бы выбрать более храбрых или честных людей. Я так же мало говорю о мадемуазель Мерфи(392), ибо полагаю, что вы не слышите ничего, кроме того, как пьют за ее здоровье виски. Разве все ирландцы не льстят себе надеждой на продвижение и не претендуют на родство с ней? Мисс Чадли говорит, что есть смысл принадлежать королю, который бросает старую любовницу, когда у него появляется новая.

Арлингтон-стрит, 29 мая.

Я приехал в город на день или два и обнаружил, что законопроект о браке не только длился до сих пор в комитете, но и вызвал, или, по крайней мере, раскрыл, крайний накал страстей. У мистера Фокса и мистера Пелхэма были очень резкие слова по каждому пункту, и первый возобновил свои нападки на Канцлера под именем доктора Галли. Вчера по пункту о недействительности они заседали до половины четвертого утра, только что имев разделение по вопросу об отсрочке, которое было отклонено министерством более чем 80 голосами против 70. Спикер, который хорошо говорил против пункта, был так искажен Генеральным атторнеем, что возникла опасность ссоры между великим париком и судейской шапочкой, так как первый прямо назвал последнего лжецом. Мистер Фокс, как мне сказали, превзошел самого себя в духе и суровости по отношению к Канцлеру и юристам. Я говорю «как мне сказали», ибо я довольствовался тем, что был побежден дважды, и не присутствовал. Накал страстей между двумя министрами был далек от охлаждения из-за продолжительности дебатов. Прощайте! Вы вряд ли ожидали в эти времена и в этот сезон услышать такую парламентскую историю! Законопроект еще далеко не закончен(393); мистер Фокс заявил, что будет оспаривать каждый дюйм земли. Надеюсь, его не сошлют в Понтуаз(394). Я больше не буду вам писать; так что, пожалуйста, возвращайтесь. Я слышу самые благоприятные отзывы о леди Эйлсбери.

(389) Ниже приводится отчет Тиндала о происхождении этого законопроекта: «На фатальные последствия тайных браков в Англии жаловались давно, поскольку они делали преемственность всей собственности небезопасной и сомнительной. Каждый день приносил слушания самого шокирующего рода в суде Канцлерства и апелляции в Палате лордов относительно законности таких браков; и иногда невинное потомство лишалось наследства, хотя их родители были женаты bona fide (добросовестно), из-за нерегулярности такого брака. С другой стороны, как женщины, так и мужчины самого позорного характера имели возможность разорять сыновей и дочерей величайших семей Англии благодаря удобствам вступления в брак во Флите и других нелицензированных местах; и женитьба теперь стала таким же ремеслом, как любая механическая профессия». — E.

(390) Сэр Дадли Райдер.

(391) Доктор Генри Галли, один из королевских капелланов. Помимо памфлета, о котором здесь идет речь, который назывался «Некоторые соображения о тайных браках», он написал «Диссертацию о произношении греческого языка» и несколько других работ. Он умер в 1769 году. — E.

(392) Ирландка, которая была недолгое время любовницей Людовика XV.

(393) «Оппозиция законопроекту была такова, что немногие пункты остались неизменными; и мистер Фокс, подняв его в Палате, как Антоний выставил убитое тело Цезаря, сделал нечто вроде пародии на речь из Шекспира по этому случаю». — Тиндал. — E.

(394) Парижский парламент, поддержав пункт о религиозной свободе и арестовав нескольких священников, которые по распоряжению архиепископа Парижского и других прелатов отказали в причастии тем, кто не хотел подписываться под буллой Unigenitus, был сослан Людовиком XV в Понтуаз.

169 Письмо 79 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 11 июня 1753 г.

Вы сочтете меня очень непостоянным и что я имею лишь слабое уважение к замку, который строю для своих предков, когда услышите, что я последние восемь дней был в Лондоне среди пыли и вони, вместо сирени, роз, зубцов и ниш; но вы, возможно, помните, что у меня есть еще одна готическая страсть — к склокам в Витенагемоте(395). Не могу сказать, что споры были такими же высокими в обеих Палатах, как это иногда бывало в прежние дни, но этот век нашел новый метод парламентских перебранок. Общины оскорбляют Баронов, а Бароны возвращают это; короче говоря, мистер Фокс яростно атаковал Канцлера по поводу законопроекта о браке; и когда он был отправлен обратно к лордам, Канцлер произнес самые возмутительные инвективы против Фокса, которые когда-либо были слышны. Но что оскорбляет еще больше — я не имею в виду оскорбляет Фокса больше — это то, что Канцлер описывал главных лиц, которые выступали против его законопроекта в Палате общин, и давал причины, почему он оправдывал их. Поскольку спикер был в числе оправданных, обе булавы готовы вступить в бой(396). Город говорит, что мистер Фокс должен быть уволен, но я едва ли думаю, что это зайдет так далеко.

Мой лорд Корнуоллис стал графом; сестры лорда Бристоля имеют ранг дочерей графа; Дамер — лорд Милтон в Ирландии, а новый лорд Барнард, я слышу, должен стать графом Дарлингтон.

Бедная леди Кэролайн Брэнд умерла от ревматической лихорадки, а ее муж — такой же несчастный человек, каким он был веселым; я очень скорблю о ней и жалею его; они были бесконечно счастливы и жили в самой совершенной дружбе, которую я когда-либо видел.

Вы можете быть уверены, что я нанесу вам визит этим летом, хотя не сейчас, так как не могу оставить своих рабочих, особенно потому, что у нас есть художник, который расписывает обои на лестнице под руководством мистера Бентли. Оружейная палата свидетельствует о древнем рыцарстве лордов замка; и я наполнил готический фонарь мистера Бентли расписным стеклом, которое отбрасывает самый почтенный сумрак на лестницу, который когда-либо видели со времен Абеляра. Сам фонарь, в который я вставил герб Веров, как предполагается, прибыл из замка Хеннингем. Лорд и леди Вер были здесь на днях, называли его кузеном и очень охотно пригласили бы его в Хэнворт; но ее португальская кровь так почернила истинный поток, что я не мог заставить себя предложить столь прекрасный дар их часовне.

Я скажу вам только остроту Кита, брачного брокера, и закончу. «Черт возьми епископов!» — сказал он (прошу прощения у мисс Монтегю), — «так они помешают мне жениться. Ну, пусть; но я отомщу! Я куплю два или три акра земли, и, клянусь Богом, я похороню их всех!» Прощайте!

(395) Название саксонского великого совета, предполагаемое происхождение парламентов.

(396) Среди бумаг Хардвика есть письмо доктора Берча достопочтенному Филипу Йорку с отчетом о дебатах в Палате лордов. Ниже приводится отрывок: «Мой лорд Канцлер выразил свое удивление тем, что законопроект был назван вне стен Палаты абсурдным, жестоким, скандальным и злым. Что касается его собственной доли в этом потоке оскорблений, то, поскольку он был обязан тем, кто так достойно защищал его, так, — сказал он, — я презираю инвективу и презираю отречение; я презираю сквернословие и отвергаю лесть». Мистер Фокс не присутствовал, но вскоре получил отчет о том, что произошло; ибо в тот же вечер, будучи в Воксхолле с некоторыми дамами, он вырвался от них и, собрав небольшой круг молодых членов парламента и других, сказал им с большим рвением, что хотел бы, чтобы сессия продолжалась еще две недели, ибо тогда он сделал бы обильные возвраты лорду Канцлеру. Спикер говорит о речи моего лорда Канцлера в стиле мистера Фокса, как заслуживающей внимания Общин, если бы они не были распущены». — E.

170 Письмо 80 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 12 июня 1753 г.

Я больше не мог оставаться с мыслью, что вы не имеете представления о месте, о котором так много слышите, и поэтому попросил мистера Бентли нарисовать вам столько представления о нем, сколько почта согласилась бы донести из Туикенема во Флоренцию. Приложенный заколдованный маленький пейзаж, таким образом, — это Строберри-Хилл; и я попытаюсь объяснить вам его настолько, чтобы помочь вам узнать, где мы находимся, когда мы разговариваем с вами; ибо некомфортно в такой близкой переписке, как наша, не быть точно хозяином каждого места, где один из нас пишет, читает или прогуливается. Этот вид замка(397) — то, что я только что закончил, и это единственная сторона, которая будет хоть сколько-нибудь регулярной. Прямо перед ним — открытая роща, через которую вы видите поле, ограниченное извилистым лесом из всех видов деревьев, цветущих кустарников и цветов! Лужайка перед домом расположена на вершине небольшого холма, откуда слева вы видите город и церковь Туикенема, огибающие поворот реки, который выглядит точно как морской порт в миниатюре. Противоположный берег — восхитительный луг, ограниченный Ричмонд-Хиллом, который теряется в благородных лесах парка до конца перспективы справа, где есть еще один поворот реки, и пригороды Кингстона, расположенные так же удачно, как Туикенем слева; и естественная терраса на склоне моего холма, с моими собственными лугами до реки, командует обоими краями. Разве это не сносная перспектива? Вы должны представить, что все это постоянно оживляется навигацией лодок и барж, и дорогой под моей террасой, с каретами, почтовыми каретами, фургонами и всадниками, постоянно находящимися в движении, и полями, усеянными коровами, лошадьми и овцами. Теперь вы войдете в дом. Эркер внизу ведет в маленькую гостиную, обитую готическими обоями каменного цвета и венецианскими гравюрами Джексона, которые я никогда не мог терпеть, пока они претендовали, позорные как они есть, на то, чтобы быть по Тициану и т. д., но когда я придал им этот вид варварских барельефов, они удались на чудо: невозможно с первого взгляда не заключить, что они содержат историю Аттилы или Тотиллы, сделанную примерно в ту самую эру. Отсюда, под двумя мрачными арками, вы попадаете в зал и лестницу, которую невозможно описать вам, так как это самая особенная и главная красота замка. Представьте стены, покрытые (я называю это обоями, но это действительно бумага, расписанная в перспективе, чтобы представлять) готическую резьбу: самая легкая готическая балюстрада лестницы, украшенная антилопами (нашими сторонниками), несущими щиты, узкие окна, утолщенные богатыми святыми в расписном стекле, и вестибюль, открытый тремя арками на лестничной площадке, и ниши, полные трофеев старых кольчуг, индийских щитов, сделанных из шкур носорога, палашей, колчанов, длинных луков, стрел и копий — все, как предполагается, взятое мистером Терри Робсартом(398) в святых войнах. Но так как ничего из этого не касается приложенного рисунка, я перейду к нему. Комната на первом этаже, ближайшая к вам, — это спальня, обитая желтыми обоями и гравюрами, оформленными в новом стиле, изобретенном лордом Кардиганом; то есть с напечатанными черными и белыми бордюрами. Над ней — спальня мистера Чута, обитая красным в том же стиле. Комната с эркером на втором этаже еще не закончена; но в башне за ней находится очаровательный кабинет, где я сейчас пишу вам. Он обит зелеными обоями и акварельными картинами; имеет два окна; одно в рисунке выходит в сад, другое — на прекрасную перспективу; и верх каждого переполнен самым богатым расписным стеклом с гербами Англии, малиновыми розами и двадцатью другими кусками зеленого, пурпурного и исторических кусочков. Я должен сказать вам, кстати, что замок, когда будет закончен, будет иметь тридцать два окна, обогащенных расписным стеклом. В этом кабинете, который является колледжем геральдики мистера Чута, есть два шкафа с книгами по геральдике и древностям, письмами мадам де Севинье и любыми французскими книгами, которые относятся к ней и ее знакомым. Из этого кабинета — комната, где мы всегда живем, обитая синими и белыми обоями в полоску, украшенными фестонами, и тысячей пухлых стульев, кушеток и роскошных диванов, покрытых льном того же рисунка, и с эркером, командующим перспективой, и затемненным липами, которые затеняют половину каждого окна, уже затемненного расписным стеклом в кьяроскуро, установленным в глубоком синем стекле. Под этой комнатой — прохладный маленький зал, где мы обычно обедаем, обитый обоями, имитирующими голландскую плитку.

Я описал так много, что вы начнете думать, что все отчеты, которые я привык давать вам о миниатюрности нашего жилища, были баснословными; но действительно невероятно, насколько малы большинство комнат. Единственные две хорошие комнаты, которые у меня будут, еще не построены; это будут столовая и библиотека, каждая двадцать на тридцать, а последняя пятнадцать футов высотой. Что касается остальной части дома, я мог бы отправить ее вам в этом письме так же легко, как рисунок, только мне негде было бы жить до возвращения почты. Китайский летний домик, который вы можете различить в далеком пейзаже, принадлежит моему лорду Рэднору. Мы гордимся ничем, кроме простоты, и не имеем никакой резьбы, позолоты, картин, инкрустаций или безвкусных дел.

Вы не будете огорчены, я полагаю, к этому времени покончить со Строберри-Хилл и услышать немного новостей. Конец очень сонной сессии был чрезвычайно оживлен случайным законопроектом, который открыл большие ссоры, и те, вероятно, будут сопровождаться интересными обстоятельствами. Законопроект о предотвращении тайных браков, составленный судьями так, чтобы загромождать все браки в целом, был непреднамеренно поддержан Канцлером; и будучи сильно атакованным в Палате общин Ньюджентом, Спикером, мистером Фоксом и другими, последний зашел очень далеко в суровости по отношению ко всему корпусу закона и к его вождю в частности, что, однако, при последнем чтении он смягчил и объяснил чрезвычайно. Это не успокоило; но по возвращении законопроекта в Палату лордов, где должны были быть прочитаны наши поправки, Канцлер в самых личных выражениях выступил против Фокса и закончил словами, что «он презирает его сквернословие так же, как его лесть и отречение». Поскольку христианское милосердие не является одной из клятв, принимаемых тайными советниками, и поскольку это не самая выдающаяся добродетель ни у одного из чемпионов, эта ссора вряд ли будет скоро примирена. Есть натуры(399), чья склонность — латать политические бреши, но удастся ли им, или попытаются ли они преуспеть в исцелении этого, могу ли я сказать вам?

Партия для лорда Гранвиля, которую я объявил вам, не заключена: его пламя охладело в этой четверти так же, как и в других.

Я начинаю новый лист для вас, который не совпадает с другим, ибо у меня здесь больше нет такой же бумаги. Доктор Кэмерон казнен и умер с величайшей твердостью. Его прощание с женой накануне вечером было героическим и нежным: он позволил ей остаться до последнего момента, когда, осознав, что ворота Тауэра будут заперты, он сказал ей об этом; она упала к его ногам в агонии: он сказал: «Мадам, это было не то, что вы обещали мне», и, обняв ее, заставил ее удалиться; затем с тем же хладнокровием смотрел на окно, пока ее карета не скрылась из виду, после чего он повернулся и заплакал. Его единственным беспокойством, казалось, была позор Тайберна: он не был обеспокоен разделочным столом для его тела или огнем, чтобы сжечь его внутренности(400). Толпа была так велика, что друг, который сопровождал его, не мог уйти, но был вынужден остаться и наблюдать казнь: но что вы скажете о министре или священнике, который сопровождал его? Негодяй, попрощавшись, сел в ландо, где, не довольствуясь тем, что видел, как доктора повесили, он опустил верх ландо для большего удобства наблюдения за тем, как его потрошат! Я не могу сказать вам положительно, что то, что я намекнул об этом Кэмероне, будучи уполномоченным из Пруссии, было правдой, но так считается. Прощайте! мой дорогой ребенок; я думаю, это очень сносное письмо для лета!

(397) Это был вид южной стороны в сторону северо-востока.

(398) Предок сэра Роберта Уолпола, который был рыцарем Подвязки.

(399) Намек на мистера Пелхэма.

(400) «Популяция», — говорит Смоллет, хотя и не очень склонная к нежным эмоциям, — «была тронута состраданием и даже слезами его поведением на месте казни; и многие искренние доброжелатели нынешнего истеблишмента думали, что принесение в жертву этой жертвы в такой момент не могло принести чести или безопасности». — E.

173 Письмо 81 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 17 июля 1753 г.

Дорогой сэр, вы так добры, что я раздражен на себя за то, что не могу назначить точный день, чтобы быть с вами; насколько я могу предположить, это будет в самые первые дни следующего месяца: я обязан поехать с леди Эйлсбери и мистером Конвеем в Стоу 28-го числа этого месяца, если какие-то небольшие дела, которые у меня здесь есть, не помешают мне; и оттуда я предлагаю встретиться с мистером Чутом в Грейтуорте. Если это хоть как-то помешает вашим планам, скажите мне; особенно я должен просить, чтобы вы не зависели от меня настолько, чтобы оставаться хоть минуту, не делая ничего другого, что вам нравится, потому что мне совершенно невозможно быть уверенным, что я могу выполнить именно в то время, которое я предлагаю, такие приятные проекты. Встреча с миссис Тревор будет главной частью моего удовольствия; но лето, безусловно, не пройдет без того, чтобы я не увидел вас.

Вы, я уверен, будете обеспокоены, услышав, что ваша любимица, мисс Браун, хорошенькая католичка, которая жила с мадам д'Акунья, умерла в Париже из-за невежества врача. Том Харви, который всегда обязывает город ссорой в мертвый сезон, опубликовал восхитительное письмо сэру Уильяму Банбери(401), полное безумия и остроумия. Он дал доктору прецедент для дуэли священнослужителя, и я снабдил его еще одной историей того же рода, которая чрезвычайно позабавила его. Доктор Саклинг, который женился на племяннице моего отца, поссорился с сельским сквайром, который сказал: «Доктор, ваша ряса — ваша защита». «Это так?» — ответил священник; «но, клянусь Богом! она не будет вашей»; сорвал ее и отлупил его — я собирался сказать чертовски, по крайней мере, божественно. Только подумайте, мой лорд Коук и Том Харви оба связаны миром и всегда собираются драться друг с другом: как удобно для их поручителей!

Мой лорд Помфрет умер; Джордж Селвин говорит, что мой лорд Эшбернхэм(402) не более рад попасть в парки, чем лорд Фолкленд рад выбраться из них. Вы знаете, он был вынужден жить в привилегированном месте.

Джек Хилл(403) тоже умер и оставил около сотни наследств; тысячу фунтов вдовствующей Рокингем; столько же, со всем его серебром и фарфором, ее сестре Бел. Я не нахожу, что мой дядя получил даже футляр с ножами и вилками, он всегда оказывал большое внимание, но Мария Магдалина, моя тетя, все испортила, браня человека, и ее супруг не осмелился принять его сторону.

Дочь леди Энн Полет сбежала с сельским священником. Герцогиня Аргайл разглагольствует о том, что закон о браке не вступил в силу немедленно, и убеждена, что все девушки разбегутся до следующего Благовещения.

Прежде чем закончить, я должен описать вам, как на днях нагнал господина герцога де Мирпуа, который живет в доме лорда Данкерона в Тернем-Грин. Было семь часов вечера в один из самых жарких и пыльных дней этого лета. Он медленно прогуливался в самом центре города Брентфорд, без всякой компании, но с коричневой болонкой с длинными ушами, двумя легавыми, двумя пажами, тремя лакеями и следовавшим за ним визави. По самым достоверным сведениям, которые мне удалось получить, он, должно быть, осматривал место битвы при Брентфорде, которое, как я слышал, он тщательно изучил и о котором любит порассуждать.

Прощайте! Прилагаю для вас «Мир», который, судя по одной истории, которую я вам расскажу, считается моим. Два вечера назад я встретил миссис Клайв и сказал ей, что был на лугах, но больше не буду там гулять, ибо там был «весь мир». «Что ж, — говорит она, — а разве вам не нравится «Мир»? Я слышала, в прошлый четверг он был очень остроумен». Все, что я знаю, это то, что вы встретите там некоторых своих знакомых. Доброй ночи, передавайте мои комплименты мисс Монтегю.

(401) Преподобный сэр Уильям Банбери, отец сэра Чарльза и Генри, знаменитого карикатуриста. — Ред.

(402) Лорд Ашбернем сменил лорда Помфрета на посту смотрителя Сент-Джеймсского и Гайд-парков.

(403) Член парламента от Хайем-Феррерс.

(404) № 28 под названием «Старухи — самые подходящие объекты для любви». Леди Мэри Уортли Монтегю в письме к дочери пишет: «Не присылай мне никаких переводов, никаких периодических изданий; хотя признаюсь, кое-что из «Мира» меня очень позабавило, особенно лорд Честерфилд и Хорри Уолпол; но всякий раз, когда я встречала Додсли, я от всего сердца желала, чтобы он исчез из этого мира. Название было очень удачным, будучи, как видишь, продуктивным на каламбуры до скончания века; это весь тот род остроумия, который некоторые люди могут либо практиковать, либо понимать». — Ред.

174 Письмо 82 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 21 июля 1753 г.

Хотя я давно не отвечал на ваше письмо, я искренне полагаю, что оно оставалось бы без ответа еще немного, если бы прелестное алтарное надгробие, которое вы мне прислали, не пробудило мою благодарность. Оно прибыло сюда — я имею в виду надгробие, а не мою благодарность — вчера, а сегодня утром «похоронилось» в углу моего леса, где, надеюсь, и останется, пока какой-нибудь будущий виртуоз не выкопает его и не опубликует в «Собрании римских древностей в Британии». Это именно то, что я хотел: как вы, мой дорогой сэр, могли так точно угадать мою идею? Кстати, вы так и не сказали мне цену; не пренебрегайте этим, чтобы я мог расплатиться с вашим братом.

Я говорил вам, как не расположен был писать вам, и вы должны знать без моих слов, что единственной причиной этого могло быть то, что я не знал ни единой вещи, стоящей упоминания; нет, ни единой вещи, стоящей или не стоящей. Вся Англия занята предвыборной агитацией: дух так же велик теперь, когда они все на одной стороне, как и тогда, когда партии враждовали сильнее всего. Вы судите, как мало меня заботит все это; особенно когда вопрос не в том, кто будет в Кабинете министров, а только в том, кто будет в Парламенте.

Я почти склонен не отвечать ни слова на ваше последнее письмо, потому что, если я начну отвечать, мне придется ругать вас за то, что вы делаете столь серьезное дело из отказа от нюхательного табака; можно подумать, вы собираетесь бросить порок, а не привычку. Подумайте, дитя мое, вы в Италии, а не в Англии: здесь вы были бы очень модным, имея столько нервов, и у вас могли бы быть доктора и воды для каждого из них, от доктора Мида до доктора Томпсона, и от Бата до воды из железной груши. Я скорее ожидал бы услышать, что добрый доктор Кокки (405) находится в инквизиции, чем то, что он прописывает лекарства от нервной лихорадки из-за нюхательного табака! Вы говорите, люди твердят вам, что отказ от табака сразу может повлечь плохие последствия — я не могу представить, какие плохие последствия, кроме как для табачной лавки, которая, я заключаю по вашим стенаниям, должна была продать вам изрядное количество; и я знаю, какое влияние любое отвлечение денег оказывает на торговлю табаком в Тоскане. Я забыл, сколько составил налог во Флоренции через две недели после учреждения первой лотереи, когда бедные люди ограничивали себя в табаке, чтобы купить билеты; но я думаю, что сказал достаточно, учитывая, что не собираюсь вас ругать.

Благодарю вас за вашу любезность к мистеру Стивенсу; но вовсе не за любезность к мистеру Перри (406), который воспользовался пристрастием, которое, как он обнаружил, вы питаете ко мне, и сошел у вас за моего друга. Я никогда в жизни не сказал ему ни слова, кроме того случая, когда он вышел из своей гардеробной в Пенсхерсте, чтобы мистер Чьют и я могли ее осмотреть, и тогда я сказал: «Сэр, надеюсь, мы вас не беспокоим»; он что-то проворчал и ушел — la belle amitié! — и все же, мой дорогой ребенок, я благодарю вас, принимающего фальшивую монету, когда ее называют моей. Я хотел бы, чтобы вам больше понравилась красота леди Рочфорд: я хотел, чтобы она вернулась хорошо сохранившейся: я становлюсь достаточно стар, чтобы быть уязвленным за прелести моих современников.

Лорд Помфрет (407) скончался, не имея и тысячи фунтов долга. Графиня имеет две тысячи фунтов годового дохода в качестве вдовьей доли, пятьсот как дама опочивальни покойной королевы и четырнадцать тысяч фунтов наличными, находящихся в ее распоряжении, только что отсуженных — какой фонд для безумств! Новый граф имеет около двух тысяч четырехсот фунтов в год в настоящее время, но глубокие долги и векселя под наследство. Он не надел траур, а облачился в мантию; то есть посреди этого очень жаркого лета он предстал в костюме из малинового бархата, чтобы его уж точно не приняли за человека в трауре. Маленькой леди Софии Картерет (408) оставлены ренты на десять тысяч фунтов, а все личное имущество разделено между двумя незамужними дочерьми (409); так что поместье (410) должно быть разорено. Есть несколько прекрасных небольших картин и одна (411) очень любопытная — Генриха VII и его королевы, с кардиналом Мортоном и, кажется, аббатом Вестминстерским. Строберри бросает готический взгляд на это, но боюсь, это превысит наши доходы. Статуи (412), которые были частью коллекции Арундела, знамениты, но мало хороших. Цицерон прекрасен и знаменит: Мариус, я думаю, еще лучше. Остальные — это Сципионы, Цинциннаты и Бог знает кто, которые потеряли больше своей небольшой ценности, чем своих ложных претензий, живя под открытым небом; и есть оранжерея, полная колоссальных фрагментов. Прощайте! Получили ли вы описание и портрет моего замка?

(405) Он был очень вольнодумным и подозревался инквизицией.

(406) Он женился на одной из сонаследниц Сидни, графов Лестер.

(407) Томас Фермор, первый граф Помфрет, получивший этот титул в 1721 году. Он был шталмейстером королевы Каролины и смотрителем Сент-Джеймсского парка. — Д.

(408) Дочь Джона, графа Гранвиля, от его второй жены, старшей дочери Томаса Фермора, графа Помфрета. (Впоследствии вышла замуж за Уильяма Петти, графа Шелберна и маркиза Лэнсдауна. — Д.)

(409) Леди Луиза и леди Энн; последняя впоследствии вышла замуж за мистера Доусона.

(410) Истон-Нестон в Нортгемптоншире.

(411) Это брак Генриха VII и Елизаветы Йоркской. Две другие фигуры, вероятно, святой Фома и епископ Инолы, папский нунций, произнесший брачное благословение. Эта любопытная картина была куплена леди Помфрет за двести фунтов. Граф Оксфорд предлагал ей за нее пятьсот фунтов: мистер Уолпол купил ее на распродаже лорда Помфрета за восемьдесят четыре гинеи, и сейчас она находится в Строберри-Хилл.

(412) Леди Помфрет купила статуи после смерти своего лорда и подарила их Оксфордскому университету.

176 Letter 83
To John Chute, Esq.
Stowe, Aug. 4, 1753

Мой дорогой сэр, вы заслужили бы выговор, если бы не потеряли почти столько же удовольствия, сколько лишили меня (413). Будет ли Джордж Монтегю так доволен тем, что вы заменили наказания, я не знаю: думаю, нет; он «плакал и ревел всю ночь» (414), когда я передал ваше оправдание. Он прекрасно устроен, после того как скитался, как татарин, по стране со всем своим личным имуществом на хвосте. Отсюда открывается обширный вид, который называют красивым: но Нортгемптоншир — не то графство, которое может мне понравиться. Что меня позабавило, так это то, что он, ставший в Лондоне абсолютным затворником, здесь по уши в соседях и так популярен, как будто собирается баллотироваться от графства, а не отказался от города. В самое первое утро после моего приезда, когда мы садились в карету, чтобы ехать в Врокстон, нам доложили о сэре Гарри Дэнверсе, молодом сквайре, в сапогах со шпорами и в замшевых бриджах. «Будете шоколад?» — «Нет, немного вина с водой, если можно». — Я ничего не заподозрил, кроме того, что он скакал, пока не пересохло в горле. «Никколо, вина с водой». — Он попросил, чтобы вода была теплой — я начал таращиться; Монтегю понял диалект и заказал негус. Мне стоило большого труда сохранить невозмутимое лицо, и еще больше, когда я увидел, как баронет допивает очень большой кувшин. Конечно, он удивлялся мне не меньше, чем я ему, не допившему кувшин; и я не мог не размышлять о том, что постоянная жизнь в свете делает человека таким же непригодным для жизни вне его, как и постоянная жизнь вне света — для жизни в нем. Найтли, рыцарь графства, угощал все окрестные приходы черепаховым пиром, который, вместо того чтобы иметь успех, почти сделал его подозреваемым в иудействе, так как сельские священники еще не научились лакомиться зеленым жиром.

Дороги до Грейтворта очень плохие; и такое количество ворот, что если бы кто-то любил каламбуры, он назвал бы его Гейт-хаус. У владельца было удивительное изобретение: камины, которые сделаны из камня, имеют ниши и скамьи внутри, где человек обычно сидел и курил. У меня было двадцать бедствий, как обычно; я сбился с пути, и мой французский мальчик чуть не погиб, упав с лошади: но я остался очень доволен. Когда я был в Парк-плейс, я ездил смотреть поместье сэра Г. Энглфилда (415), которое мистер Черчилль и леди Мэри предпочитают, но, на мой взгляд, совершенно незаслуженно, поместью мистера Сауткота. Оно не более чем в четверть по размеру и лишено реки. Там есть красивый вид на Рединг, открывающийся под грубой аркой, и вода хорошо расположена. Здания весьма незначительны, а дом далеко не хорош. Город Хенли был крайне встревожен стычкой между призраками мисс Бланди и ее отца, которая продолжалась так яростно, что некоторые смельчаки, чтобы предотвратить дальнейшее кровопролитие, ворвались внутрь и обнаружили, что это два осла, забравшиеся на кухню.

Я чувствовал странное искушение остаться в Оксфорде и осмотреть его на досуге; но так как я был один, у меня не хватило смелости. Я проезжал мимо дома сэра Джеймса Дэшвуда (416), огромного нового дома, расположенного так высоко, что кажется, будто он стоит за графство, как и он сам. Я осмотрел поместье лорда Джерси (417), которое было построено как охотничий домик и до сих пор немногим лучше. Но теперь я собираюсь рассказать вам, какой восхитительный день я провел во Врокстоне. Лорд Гилфорд сделал Джорджа Монтегю таким абсолютным вице-королем над ним, что мы осмотрели его более приятно, чем вы можете себе представить; бродили по всему дому, находили каждую дверь открытой, не видели ни души, имели чрезвычайно хороший обед, вино, фрукты, кофе и чай в библиотеке, нас обслуживали феи, мы перерыли книги, произнесли одно или два магических слова, и каскад заиграл, а домой мы вернулись, нагруженные ананасами и цветами. — Вы примете меня за господина де Куланжа (418), я так чувственно описываю съестное; но то, как нас обслуживали, сделало все восхитительным. Дом был построен лордом Дауном в правление Якова Первого; и хотя внизу есть прекрасный холл и огромная столовая, а наверху такая же большая гостиная, он ни хорош, ни приятен; один конец фасада так и не был закончен, и там мог бы быть хороший апартамент. Библиотека добавлена этим лордом и является приятной комнатой. Кроме груд портретов, нет никакой сносной мебели. Портрет в полный рост первого графа Дауна в мантии Бани, с чепчиком под шляпой с перьями. Есть очаровательная картина принца Генриха лет двенадцати, вынимающего меч, чтобы убить оленя, с лордом Харрингтоном; хороший портрет сэра Оуэна Хоптона (419), 1390 года; вашей благочестивой бабушки, моей леди Дакр, которая, я думаю, похожа на вас; несколько хороших работ Корнелиуса Джонсона; лорд Норт работы Райли, хороший; и чрезвычайно тонкий портрет лорда-хранителя его же работы: я видел лишь немногие работы этой руки, но большинство из них были равны Лели и лучшим работам сэра Годфри. Есть также любопытный портрет сэра Томаса Поупа, основателя Тринити-колледжа в Оксфорде, как говорят, работы Гольбейна. Часовня новая, но в красивом готическом вкусе, с очень длинным окном из расписного стекла, вполне сносным. Фриз подвесной, как раз в той манере, которую я предлагаю для столовой в Строберри-Хилл. За исключением одной сцены, которая действительно благородна, я не могу особо похвалить то, что снаружи. Эта сцена состоит из прекрасного озера, полностью окруженного лесом: исток падает в прекрасный каскад, а тот — в извилистую реку, над которой стоит маленькое готическое сиденье, похожее на круглый храм, поднятый на поросшем кустарником холме. На возвышенности в парке воздвигнут обелиск в честь и на средства «optimus» и «munificentissimus» покойного принца Уэльского, «in loci amoenitatem et memoriam adventus ejus». Есть несколько жалких китайских построек и мостиков, которые имеют достоинство или недостаток быть прародителями очень многочисленной расы по всему королевству: по крайней мере, они были самыми первыми. В церкви находится прекрасная гробница графа и графини Даун, а башня в хорошем простом готическом стиле, и была когда-то, как вам скажут, еще красивее; но мистер Миллер, который ее проектировал, к несчастью, однажды в жизни подумал скорее о красоте, чем о водостоках, и поэтому она рухнула в первую же зиму.

В среду утром мы отправились посмотреть милую маленькую часовню в Стейне, построенную в 1620 году сэром Томасом Крю, спикером во времена первых Якова и Карла. Здесь есть остатки особняка, но совсем в руинах: часовня поддерживается моим лордом Арраном, последним из рода. Там семь или восемь памятников. На одном из них есть эпитафия, которую я счел довольно милой:

«Conjux, casta parens felix, matrona pudica; Sara viro, mundo Martha, Maria Deo».

На другом — самая жеманная надпись, которую я когда-либо видел, написанная двумя братьями своей сестре: они говорят: «Этот приятный смертный перевел ее в бессмертие в такой-то день»: но я не мог не рассмеяться над одним вычурным выражением, которому время придало забавный смысл: «Она была постоянной любительницей лучшего».

Я здесь уже два дня, чрезвычайно развлечен и, право, очарован. Где бы вы ни стояли, вы видите пейзаж в духе Альбано. Половина такого количества зданий, я полагаю, была бы излишней, но такое изобилие придает невыразимое богатство. Вы можете представить, что у меня есть некоторые частные размышления, довольно забавные, не очень подходящие для компании: Храм Дружбы, в котором среди двадцати памяток о ссорах находится бюст мистера Питта: мистер Джеймс Гренвиль сейчас в доме, которого его дядя лишил наследства за привязанность к этому самому Пиладу, мистеру Питту. Он порвал с мистером Поупом, который обожествлен на Елисейских полях, еще до того, как надпись для его головы была закончена. Та, что сэру Джону Барнарду, которая была заказана под именем бюста моего лорда-мэра, по ошибке скульптора была сделана для олдермена Перри. Статуя короля и та, что «honori, laudi, virtuti divae Carolinae», заставляют улыбнуться, когда видишь потолок, где Британия отвергает и скрывает правление короля * * * * Но у меня нет терпения к строительству и насаждению сатиры! Таков храм современной добродетели в руинах! Греческий храм славен: ему я открыто поклоняюсь: в еретическом уголке своего сердца я обожаю готическое здание, которое по какому-то необычному вдохновению Гиббс сделал чистым, красивым и почтенным. Стиль имеет склонность к венецианской или мечетной готике, а большая колонна рядом с ним заставляет все это напоминать площадь Святого Марка. Окна повсюду освящены расписным стеклом; большая часть его из монастыря в Уорике, подарок от того глупого Грейтхеда, который поссорился со мной (потому что его отец был садовником) за то, что я спросил его, много ли насадил лорд Брук. — Кстати о расписном стекле. Я забыл рассказать вам о милом доме, который мистер Монтегю возил меня посмотреть, принадлежащем мистеру Холману, католику, и называемом Уоркворт. Расположение красивое, фасад очаровательный, состоящий из двух круглых и двух квадратных башен. Двор внутри не завершен с одной стороны; но наверху есть огромная галерея с четырьмя эркерами и двенадцатью другими большими окнами, все заполненные гербами старых пэров Англии, со всеми их четвертями в полном составе. Вы не заслуживаете, после того как покинули меня, чтобы я соблазнял вас таким зрелищем; но одно это стоит того, чтобы привезти вас в Грейтворт.

Прощайте, мой дорогой сэр! Завтра я возвращаюсь в Строберри и прощаю вас достаточно, чтобы не лишать себя удовольствия видеть вас там, когда у вас не будет других дел.

(413) За то, что не сопровождал мистера Уолпола в визите к мистеру Джорджу Монтегю в Грейтворт.

(414) Фраза мистера Монтегю.

(415) Уайтнайтс.

(416) В Хай-Уикоме.

(417) Миддлтон.

(418) Кузен и друг мадам де Севинье, часто упоминаемый в ее письмах. — Ред.

(419) Лейтенант Тауэра. Его дочь была женой первого графа Дауна. — Ред.

179 Письмо 84 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 16 августа 1753 г.

Не подозреваете ли вы, что я не только забыл удовольствие, которое получил в Грейтворте и Врокстоне (420), но и поручения, которые вы мне дали? Выглядит немного неблагодарно не вымолвить ни слова благодарности; но я откладывал письмо, пока не смог отправить вам вещи, а когда они у меня появились, я откладывал их отправку с мистером Чьютом, который сообщит вам с сегодняшней почтой, когда их привезет. Тарелка для масла не совсем та, что вы заказывали, но я льщу себя надеждой, что она вам понравится не меньше. Есть немного семян; больше будет в конце осени. Помимо письма Тома Харви, я отправил вам карты Оксфордшира и Нортгемптоншира, почувствовав их нехватку, когда был у вас. Я обнаружил, что дорога до Стоу более двенадцати миль, очень плохая, и это заняло у меня два с половиной часа: но грозная идея, которую я составил о завтраке и образе жизни там, ни в коем случае не оправдалась. Вы были пророком; это было очень приятно. Мне стыдно признаться вам, что я полчаса смеялся вчера над внезапной смертью вашего нового друга сэра Гарри Дэнверса (421), «после утренней прогулки», как сказано в новостях; я подозреваю, что это было после негуса. Я нашел свой сад коричневым и голым, но эти дожди вернули зелень. Вы можете подготовить свой пруд, как только захотите; золотые рыбки кишат: мистер Бентли на днях отвез дюжину в город в графине. Вы бы развлеклись нашей рыбалкой; вместо сетей, удочек, лесок и червей мы не используем ничего, кроме ведра, таза и чайного ситечка, в чем я убеждаю своих соседей, что это китайский метод. Прощайте! Мои наилучшие комплименты мисс Монтегю.

P. S. После написания письма я получил ваши двойные депеши. Я чрезвычайно тронут честью, которую оказывает мне мой лорд Гилфорд, и прошу вас передать ему мою благодарность: если он когда-нибудь будет во Врокстоне, когда я буду посещать Грейтворт, я обязательно навещу его и сочту за счастье снова увидеть это очаровательное место. Как только я поеду в город, я пошлю за Морлендом и с большим удовольствием приведу в порядок ваш гардероб. Я вижу, что должен просить у вас прощения за то, что смеялся в первой части своего письма над смертью вашего баронета; но его «вино с водой, немного теплое» произвело на меня такой нелепый эффект, что даже его смерть не могла его изгладить. Доброй ночи! Мистер Миллер сказал мне в Стоу, что камин (я думаю, из Стейна), как он полагал, находится в Банбери, но он не знал точно. Если вам по пути навести справки по столь расплывчатому указанию, не могли бы вы? Мистер Чьют может привезти мне его эскиз.

(420) Поместье лорда Гилфорда.

(421) Из Калворта в Оксфордшире. Он умер в возрасте двадцати двух лет. — Ред.

180 Письмо 85 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, сентябрь 1753 г.

Мой дорогой сэр, я собираюсь отправить вам еще один том моих путешествий; не знаю, не напишу ли я в конце концов новую «Британию» Кемдена; но чтобы вы не испугались моего путеводителя, я по крайней мере обещаю вам, что он будет не таким сухим, как большинство обзоров, которые содержат только списки церковных доходов и наделов, и карукат, и выписки из «Книги Страшного суда», и не говорят ничего развлекательного, не описывают ни домов, ни парков, не упоминают никаких любопытных картин, но вполне довольны, если сообщают вам, что верят, будто какая-то безымянная старая гробница принадлежала тамплиеру или одному из крестоносцев, потому что он лежит со скрещенными ногами. Еще одно обещание я дам вам: моя любовь к аббатствам не заставит меня ненавидеть Реформацию до такой степени, чтобы я стал якобитом, подобно остальным моим предшественникам-антикварам; из которых, в частности, Дарт писал бранные слова против Кромвеля и цареубийц: а сэр Роберт Аткинс заканчивает свое резюме Стюартов словами, «что нет причин, раз они были таковыми, чтобы эта семья всегда оставалась несчастной».

Я нанес свой визит в Хэгли (422), как и намеревался. По пути я обедал в Парк-плейс и ночевал в Оксфорде. Так как я был совсем один, я не хотел ничего видеть; но как только стемнело, я рискнул выйти, и взошла луна, когда я бродил среди колледжей, и подарила мне очаровательную почтенную готическую сцену, которая не была уменьшена монашеским видом старых феллоу, крадущихся к своим удовольствиям. Бирмингем большой и кишит людьми и торговлей, но не оправдал моих ожиданий какой-либо красотой: однако, несмотря на его новизну, я понял, как далеко я ушел от лондонской геджры; ибо каждая пивная здесь называется «маг-хаус» — название, которое не слышали со времен беспорядков во времена покойного короля.

Когда я въехал в Вустершир, передо мной открылся пейзаж, который я предпочитаю даже Кенту, который я считал самым красивым графством в Англии: но этот, со всем богатством Кента, ограничен горами. Дом сэра Джорджа Литтелтона безмерно плох и стар; одна комната на вершине дома, которая считалась причудой в те времена, далеко выступает в воздух. Есть две или три любопытные картины, и некоторые из них чрезвычайно приятны мне из-за их связи с «Грамоном»: есть le sérieux Lyttelton (423), но слишком стар для даты той книги; мадемуазель Стюарт (424), лорд Брункере и леди Саутеск (425); кроме того, портрет лорда Клиффорда, казначея (426), с его жезлом, но нарисованный в доспехах (хотя он не был солдатом) из лести Карлу II, так как он сказал, что самая славная часть его жизни — это сопровождение короля в битве при Вустере. Он мог бы сказать, что это было так же славно, как любая часть жизни Его Величества. Вы могли бы нарисовать, но я не могу описать очаровательные сцены парка: это холм в три мили, но разбитый на всевозможные красоты; такие лужайки, такие леса, ручьи, каскады и густота зелени прямо до вершины холма, и открывающийся вид на такую долину городов, лугов и лесов, простирающуюся до Черной горы в Уэльсе, что я совсем забыл свою любимую Темзу! Действительно, я не предпочитаю Хэгли ничего, кроме Маунт-Эджкумба. В парке чувствуется чрезвычайный вкус — сиденья не самые лучшие, но нет ни одной нелепости. Есть разрушенный замок, построенный Миллером, который принес бы ему свободу даже в Строберри: он имеет истинную ржавчину войн баронов. Затем есть сцена маленького озера с каскадами, падающими с такого Парнаса, с круглым храмом на далекой возвышенности; и есть такая сказочная долина с большим количеством каскадов, бьющих из скал! и есть хижина, так точно похожая на те, что в гравюрах Саделера, на склоне тенистой горы, крадущая взгляды в славный мир внизу; и есть такой красивый колодец под лесом, как у самаритянки на картине Никколо Пуссена! и есть такой лес за пределами парка, наслаждающийся таким видом! и есть такая гора на другой стороне парка, командующая всеми видами, что я стер глаза, глядя, ноги, лазая, и язык и словарный запас, хваля! Лучшее представление, которое я могу дать вам о проявленном мною удовлетворении, было то, что сэр Джордж предложил отвезти меня обедать к моему лорду Фоли; и когда я проявил нежелание, он сказал: «Почему, я думал, вы не обращаете внимания на незнакомцев, если собираетесь что-то увидеть!» Подумайте о том, что я не обращаю внимания на незнакомцев! Я обращаю на них такое внимание, что пропустил осмотр замка Хартлбери и часовни расписного стекла епископа Вустерского там, потому что это был его публичный день, когда я проезжал мимо его парка. — Миллер построил готический дом в деревне в Хэгли для родственника сэра Джорджа: но там он не более чем Миллер; в своем замке он почти Бентли. В церкви есть благородная гробница первой жены сэра Джорджа (427), с купидоном и красивой урной в римском стиле.

Вы будете развлечены моими бедствиями в Вустере. Я смело отправился пешком вниз по главной улице к собору: я обнаружил, что он гораздо более населен, чем я предполагал, и, когда я был уже полностью вовлечен, обнаружил, что по уши втянут в спорные выборы. Новый кандидат прибыл накануне вечером и вскружил им всем головы. Ничто не утешало меня, кроме того, что оппозиция направлена против мистера Тревиса; и я купил себе проход очень охотно, крича «Нет Тревису! Нет евреям!». Однако гостиница, где я ночевал, была самим Иерусалимом, той самой штаб-квартирой, где ожидали Тревиса-фарисея; и я едва успел войти в свою комнату, как победоносная толпа его врага, которая разгромила его авангард, взломала ворота нашей гостиницы и чуть не убила конюха — а затем утащила его в тюрьму за то, что он был убит. Собор красив и имеет несколько гробниц и кластеры легких колонн из дербиширского мрамора, недавно очищенных. Готицизм и возрождение этой архитектуры, а не бастардовой породы, чрезвычайно распространяются в этой части мира. Гробница принца Артура, откуда мы взяли бумагу для холла и лестницы, к моему большому удивлению, меньше по масштабу, чем бумага, и не из латуни, а из камня, и к тому же ужасно побелена. Ниши очень маленькие, а длинные полоски посередине время от времени разделены трилистником. Есть прекрасная гробница епископа Хафа в стиле Вестминстерского аббатства; но обелиск сзади не нагружен глобусом и человеческой фигурой, как в дизайне мистера Кента для сэра Исаака Ньютона; нелепость, которую никто, кроме него самого, не мог превзойти, когда он поместил три бюста у подножия алтаря — и, не довольствуясь этим, поместил их по самым углам — где они имеют так же мало общего, как и с Шекспиром.

Из Вустера я отправился посмотреть аббатство Малверн. Оно расположено на полпути вверх по огромной горе с таким же названием: гора очень длинная, по форме напоминающая отпечатки спины кита: к более крупному концу лежит город. Ничего не осталось, кроме красивых ворот и церкви, которая очень большая: каждое окно было пресыщено расписным стеклом, которого осталось много, но оно не оправдало ожиданий; синего и красного в изобилии, и хорошие лица; но портреты так высоко, что я не мог их различить. К тому же женщина, которая показывала мне церковь, докучала мне Христом и царем Давидом, когда я охотился за Джоном Гонтом и королем Эдуардом. Самым большим любопытством, по крайней мере тем, чего я никогда раньше не видел, было то, что весь пол и высоко по бокам церкви были, если можно так выразиться, обшиты красной и желтой плиткой, чрезвычайно отполированной и разнообразной гербами, надписями и мозаикой. С тех пор я нашел то же самое в Глостере и даже был настолько удачлив, что купил у церковного сторожа около дюжины, что, подумайте, за приобретение для Строберри! Они сделаны из естественной земли этой местности, которая представляет собой богатую красную глину, производящую все. Все переулки полны всяких деревьев и обогащены большими старыми яблонями, которые свисают с одной изгороди на другую. Город Вустер большой и красивый. Город Глостер еще лучше расположен, но хуже построен и далеко не такой большой. Примерно в миле от Вустера вы выходите на милый вид на Северн. Чуть дальше на берегах находится дом мистера Лечмира; но он дал строгий наказ отряду ив никогда не позволять ему видеть реку: справа от него простирается самый прекрасный луг, покрытый скотом, который вы когда-либо видели — в конце его находится город Аптон с полуразрушенной церковью и мостом из шести арок, который, я полагаю, при небольшом усилии он мог бы видеть из своего сада.

Долина увеличивается в богатстве к Глостеру. Я остановился на два дня в доме Джорджа Селвина под названием Мэтсон, который лежит на холме Робин Гуда: он достаточно высок для Альп, но является горой дерна до самой вершины, имеет лес, разбросанный повсюду, источники, которые жаждут стать каскадами в двадцати местах; и с вершины он превосходит даже виды сэра Джорджа Литтелтона, имея город Глостер у своих ног и Северн, расширяющийся к горизонту. Его дом маленький, но опрятный. Король Карл ночевал здесь во время осады; а герцог Йоркский с типичной яростью рубил и кромсал оконные ставни своей комнаты, как памятку о своем пребывании там. Здесь есть хорошая картина Дадли, графа Лестера, в его позднем возрасте, которую он подарил сэру Фрэнсису Уолсингему, в чьем доме в Кенте она оставалась до тех пор, пока ее не перевезли сюда; и что делает ее очень любопытной, так это его возраст, отмеченный на ней, пятьдесят четыре года в 1572 году. Я никогда раньше не мог обнаружить, в каком году он родился. И здесь есть тот самый цветочный горшок и поддельная ассоциация, за которую епископ Спрат был арестован, а герцог Мальборо отправлен в Тауэр. Резервуары на холме снабжают город. Покойный мистер Селвин управлял боро через них — и, я полагаю, через некоторое количество вина тоже. Дом епископа красив и восстановлен в готическом стиле покойным епископом. Прайс написал для него большое окно часовни, которое едва ли уступает по цветам и является гораздо лучшей картиной, чем любое из старых стекол. Столовая красивая. Как протестантский гот, я был рад поклониться комнате епископа Хупера, откуда его вели на костер: но я почти мог бы стать гунном и поджечь фасад дома, который представляет собой маленький дерзкий портик, похожий на удобства в конце лондонского сада. Снаружи собор красиво легкий; колонны в нефе возмутительно пухлые и тяжелые. Есть гробница некоего Авраама Блэклича, большое любопытство; ибо, хотя фигуры его и его жены лежат, они очень изящны, спроектированы Ван Дейком и хорошо исполнены. Кент спроектировал ширму; но знал не больше там, чем где-либо еще, как войти в истинный готический вкус. Сэр Кристофер Рен, который построил башню больших ворот в Крайст-Черч, уловил ее грацию так же счастливо, как вы могли бы: там есть, в частности, ниша между двумя отделениями окна, которая является шедевром.

Но вот современность, которая превосходит все древности по любопытству: прямо у главного алтаря есть маленькая скамья, обтянутая зеленым дамастом, с занавесками из того же материала; маленький угловой шкафчик, расписной, резной и позолоченный, для книг, в одном углу, и две кормушки птичьей клетки, с семенами и водой. Если бы какая-нибудь мэрша на земле была достаточно мала, чтобы заключить себя в эту скинию, или достаточно воздержанна, чтобы питаться рапсом и канареечным семенем, я бы поклялся, что это святыня королевы олдерменов. Она принадлежит миссис Коттон, которая, потеряв любимую дочь, убеждена, что ее душа переселилась в малиновку; по этой причине она проводит свою жизнь, превращая собор Глостера в птичий вольер. Капитул потакает этой прихоти, так как она щедро вносит вклад в остекление, побелку и украшение церкви.

Гробница короля Эдуарда Второго очень легкая и в хорошем состоянии. Старая деревянная фигура Роберта, несчастного старшего сына Завоевателя, чрезвычайно изящна, и, хотя она может быть не такой древней, как его смерть, она выполнена в стиле, намного превосходящем все, что было в гораздо более поздние века. Часовня Богоматери имеет смелый вид портала и несколько потолков часовен и трибун в красивом вкусе: но больше всего восхищает то, что они называют клуатром аббата. Это именно то, что вы построили бы, когда извлекли бы всю квинтэссенцию трилистников, арок и легкости. В церкви есть звездчатое окно из восьми лучей, которое красивее наших окон-роз.

Недалеко от города находятся руины монастыря Лантони: там остались красивые старые ворота, которые Г. Селвин выпросил, чтобы воздвигнуть на вершине своей горы, и это будет иметь очаровательный эффект.

В Берфорде я видел дом мистера Лентала, потомка спикера. Фасад хороший, а часовня, соединенная двумя или тремя арками, которые позволяют саду проглядывать сквозь них, имеет красивый эффект; но внутри особняк плох и плохо обставлен. За исключением знаменитой картины семьи сэра Томаса Мора, портреты — это мусор, хотя и знаменитый. Мне сказали, что спикер, у которого действительно была прекрасная коллекция, заключил мир, подарив их Корнбери, где они были хорошо известны, пока герцог Мальборо не купил это поместье.

Я не могу пойти и описать такое известное место, как Оксфорд, который я довольно хорошо осмотрел по возвращении. Весь воздух города очаровывает меня; и то, что осталось от истинной готики, не испорченной Гиббсом, и изобилие расписного стекла были для меня достаточным развлечением. В картинной галерее множество портретов; но в целом они не только не являются даже копиями, но и прокси — настолько они совершенно не похожи на тех лиц, которых претендуют представлять. Все, что я скажу вам больше об Оксфорде, это то, что мода настолько превзошла ее коллегиальную сестру, Обычай, что они изменили час обеда с двенадцати на час. Не напоминает ли это реформации в религии? Не отменяют магометанство; его только возвращают туда, где его оставил сам самозванец. Я думаю, это в Южно-Морской компании, где они были вынуждены изменить час оплаты, вместо с десяти до двенадцати, на с двенадцати до двух; настолько даже денежные граждане плывут по течению праздности!

Разве я не говорил о религиозных сектах? Методизм совсем пришел в упадок в Оксфорде, своей колыбели. Вместо него преобладает восхитительная фантастическая система, называемая сектой хатчинсонианцев (429), о которых в городе редко что слышно. После долгих расспросов все, что я могу обнаружить, это то, что их религия состоит в доведении иврита до его первоисточника, пока они не найдут какое-нибудь слово или другое в каждом тексте Ветхого Завета, которое может показаться образным для чего-то в Новом, или, по крайней мере, для чего-то, что может произойти, Бог знает когда, как следствие Нового. Поскольку их доктрина нова и требует много изучения, или, по крайней мере, много изобретательности, можно подумать, что они не могли бы установить половину канона того, во что они должны верить — и все же они продолжают усердно пытаться делать и преуспевают в обращении в свою веру (429). Я не мог не улыбнуться при мысли об этимологическом спасении; и я уверен, вы улыбнетесь, когда я скажу вам, что, согласно их самым серьезным докторам, «мыло — отличный тип Иисуса Христа, а водопровод Йорк-билдингс — Троицы». — Не знаю, не так ли это развлекательно, как страсть моравцев к «маленькой боковой дырочке»! Прощайте, мой дорогой сэр!

(422) Поместье сэра Джорджа, впоследствии лорда Литтелтона. — Ред.

(423) Сэр Чарльз Литтелтон, отмеченный в «Мемуарах де Грамона» как «le sérieux Lyttelton». Он умер в 1716 году в возрасте восьмидесяти шести лет. — Ред.

(424) Прекрасная Фрэнсис Стюарт, вышедшая замуж за Эсме, герцога Ричмонда; что сильно расстроило Карла II, который был влюблен в нее.

(425) Анна, дочь Уильяма, второго герцога Гамильтона, и жена Роберта, третьего графа Саутеска. — Ред.

(426) Сэр Томас Клиффорд, созданный лордом Клиффордом из Чадли. Он был одним из членов «Кабалы». — Ред.

(427) Люси, дочь Хью Фортескью, эсквайра из Филли; после смерти которой в 1746-7 году лорд Литтелтон написал свою знаменитую монодию. — Ред.

(428) Джон Хатчинсон, основатель этой секты, родился в 1674 году и умер в 1737 году, оставив ряд работ по еврейскому языку, которые были собраны в 1748 году в двенадцати томах октаво. Он воображал, что все знание содержится в еврейских Писаниях, и, отвергая огласовки, он придавал причудливый смысл каждой из еврейских букв. Он обладал большим механическим мастерством и изобрел хронометр для определения долготы, который был высоко одобрен сэром Исааком Ньютоном. — Ред.

(429) Среди его последователей были любезный доктор Хорн, епископ Нориджа, который опубликовал «Абстракт» его сочинений, и Паркхерст, автор еврейского лексикона. — Ред.

186 Письмо 86 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 6 октября 1753 г.

Боюсь, письмо от 21 июля, которое, как вы говорите, получили, было последним, что я написал. Я не буду больше извиняться за свое молчание; думаю, они занимают половину моих писем. Время года должно быть полным оправданием; и эта осень — такое мертвое время, что люди даже не умирают.

Вы крайне озадачили меня параграфом в вашем письме о неком Уилтоне, скульпторе, который, как вы говорите, упоминается с похвалами в одном из «Миров» (430): я не припомню ничего подобного. Первая посылка, которую ваш брат отправит вам, будет содержать остальные номера этой газеты, и я отмечу все имена авторов, которые знаю: их несколько, и из наших первых писателей (431); но в целом вы не обнаружите, что газета отвечает той идее, которую вы составили о ней.

Я скорблю о моих флорентийских друзьях и об удвоении их ига: граф проявил большое искусство. Я совершенно невежествен, если не сказать равнодушен, относительно Моденского договора (432); действительно, у меня нет того духа, который раньше так сильно ставили в упрек некоторым членам моей семьи, — любви к переговорам во время установившегося мира. Договоры внутри договоров — очень скучные дела: брачные контракты между принцами-младенцами и принцессами-девицами не вызывают у меня никакого любопытства. Если бы я не видел этого в газетах, я бы никогда не узнал, что мастер Томми, эрцгерцог, играет в женитьбу на мисс Модена. Я так сыт по горло игрой в прятки, в которую вся Европа играет вокруг короля римлян! Простите меня, мой дорогой ребенок, вы, который являетесь министром, за то, что я так дешево ценю ваши важные дела. Я развлекаюсь готикой и расписным стеклом и так же серьезен по поводу своих собственных пустяков, как мог бы быть в Регенсбурге. Я расскажу вам одно или два события в моей собственной очень маленькой сфере, и вы должны назвать их письмом. Кажется, я упоминал, что сделал нечто вроде арсенала: мой старший слуга, который такой же тупой, как его предшественник, которого вы знали, Том Барни, имел голову, настолько заполненную оружием, что на днях, когда человек принес домой старую каминную спинку, которую я купил за то, что она принадлежала Генриху VII, он прибежал и сказал: «Сэр, сэр! вот человек принес еще немного доспехов!»

На прошлой неделе, будучи в городе, я зашел оплатить счет стекольщику, который вставлял расписные стекла. Я сказал: «Мистер Палмер, вы берете с меня семь шиллингов в день за работу вашего человека. Я знаю, что вы платите ему всего два шиллинга, и мне говорили, что он никак не может заработать семь шиллингов в день». — «Ну что вы, сэр, — ответил он, — дело не в этом, но ведь нужно платить за аренду дома, нужно есть и нужно во что-то одеваться». Я посмотрел на него: на нем был жилет из синего шелка с невероятно широким золотым галуном. Я не смог удержаться от улыбки. Обернувшись, я увидел его собственный портрет, а также портреты его жены и сына. «И я вижу, — сказал я, — что нужно еще и позировать для портрета. Мне очень жаль, что я должен оплачивать все, что вы обязаны делать!» Прощайте! Я предупреждал вас, что мне нечего сказать.

(430) Мистер Манн ошибся; мне кажется, это было в газете под названием «Искатель».

(431) Лорд Честерфилд, лорд Бат, мистер У. Уитхед, сэр Чарльз Уильямс, мистер Соам Дженнингс, мистер Кембридж, мистер Ковентри и др.

(432) Это было соглашение между императрицей-королевой и герцогом Моденским о закреплении герцогства Миланского за одним из младших эрцгерцогов при условии его женитьбы на внучке герцога, а тем временем герцог был назначен администратором Милана.

187 Письмо 87 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 6 декабря 1753 г.

В очень длинном и, следовательно, весьма приятном письме, которое я получил от вас вчера, вы подали мне пример, которому я отчаиваюсь последовать, — поддерживать переписку с воодушевлением, когда мир не дает никаких событий. Впрочем, не стоит говорить «никаких событий», ибо Франция полна материи, но рассуждать о парламентских войнах другой страны означало бы лишь переписывать газеты. Что же касается принца Ираклия(433), другого феномена века, то трудно сказать что-либо определенное о человеке, о котором не знаешь ровным счетом ничего. Единственная сцена, обещающая быть интересной, разыгрывается в Ирландии, откуда нам сообщают, что партия спикера провела вопрос против партии лорда-лейтенанта, но никаких подробностей пока не поступало. В Ирландии и прежде закладывались основы смут, которые распространялись до нас. Где-то я читал такую старую поговорку:

«Кто хочет Англию завоевать, Должен с Ирландии начинать».

Единственная новость, которую я знаю и которая относится к сугубо частной истории, заключается в том, что на свете есть человек(434), обладающий такой любезностью и вниманием в дружбе, что посреди государственных дел, будучи до смерти замученным всякого рода поручениями и осаждаемый просителями всех мастей, он может в течение двенадцати лет помнить о любой картине, бюсте или безделушке в стиле вирту, которые когда-либо нравились его другу. И что в сорок раз удивительнее этой обстоятельной доброты — он вспоминает об этом именно тогда, когда другие, даже обладая столь же хорошей памятью, постарались бы забыть, а именно: когда вещь становится доступной. Именно в этот момент сей человек идет и приобретает предмет, о котором идет речь, мигом отправляет его на корабль и посылает своему другу таким образом, что это становится приятнее всего на свете, если не считать того, что он делает невозможным поблагодарить его, ибо вы должны признать, что нужно самому обладать таким же искусством быть любезным, чтобы быть достойным благодарить такого человека. Не знаю, покажется ли вам этот человек столь же необыкновенным, как мне, но у меня есть одна просьба: если вы когда-нибудь услышите его имя, которое я по определенным причинам не могу вам назвать, умоляю вас, никогда не разглашайте его, ибо мир в целом настолько противоположен ему, что только и делал бы, что поручал ему все, что ни увидит, дабы занять его память и щедрость. По этой причине вы согласитесь, что самый прекрасный поступок, который когда-либо был совершен, не должен быть предан огласке перед всем миром.

Вы, любящий своих друзей, не огорчитесь, услышав небольшое обстоятельство, которое в некоторой степени касается по крайней мере двоих из них. Последний из оставшихся в живых братьев моей матери(435) скончался, скончался без завещания и скончался богатым. Мистер Конвей и я получим примерно по шесть тысяч фунтов каждый, наравне с его братом, сестрой и моим братом. Я сообщаю вам это лишь ради минутного удовольствия, ибо вы не из тех людей, кто помнит что-либо, касающееся друзей, дольше текущего мгновения!

Написав мне два листа бумаги, не говоря уже об эпизоде с Бьянкой Каппелло, я не знаю, как набраться наглости уже заканчивать свое письмо. И все же я должен, и вы примете это оправдание: у меня едва хватает времени отправить брату отчет о его наследстве. Вы, кто мыслит достаточно широко, чтобы простить любому человеку задержку с таким известием, были бы последним, кто стал бы задерживать его для кого-либо другого. А потому, чтобы избавить вас от новых комплиментов и благодарностей, которыми я, безусловно, вам обязан, позвольте мне пойти и осчастливить брата. Прощайте!

(433) Один из претендентов на персидский престол, одержавший в это время много побед.

(434) Когда мистер Уолпол был во Флоренции, он увидел прекрасную картину Вазари, изображавшую великую герцогиню Бьянку Каппелло, во дворце маркиза Вителли. Двенадцать лет спустя, когда семья маркиза пришла в упадок и их имущество было распродано, мистер Манн вспомнил, что мистер Уолпол восхищался этой картиной, купил ее и отправил ему.

(435) Эразм Шортер, брат Кэтрин, леди Уолпол, и Шарлотты, леди Конвей, чьи выжившие дети — Эдвард и Гораций Уолполы, Фрэнсис, граф Хартфорд, Генри и Анна Конвей — стали его наследниками.

188 Письмо 88 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 6 декабря 1753 г.

Я наконец нашел минуту, чтобы ответить на ваше письмо; кажется, я не был хозяином своего времени последние десять дней. Вы должны знать, что у меня умер дядя; событие, которое никак не могло быть для меня неприятным, как бы его ни звали. А чтобы сделать его еще менее неприятным, сообщаю: я один из наследников по закону человека, чье состояние составляет тридцать тысяч фунтов. «Один из наследников», вы должны понимать, означает «один из пяти». Короче говоря, мой дядя Эразм скончался, и, думаю, мы можем быть уверены, что он не оставил завещания. Если завещание объявится, мы останемся при своих; если нет, то совсем неплохо, когда с неба падает небольшая сумма денег, на которую имеешь такое же право, как и кто-либо другой, за которую не обязан ничем и не платил лестью. Эта смерть и сопутствующие обстоятельства наделали много шума, но их масштаб невозможно описать в рамках письма, и я не стану разжигать ваше любопытство, если не могу удовлетворить его иначе, как рассказом, который приберегу до нашей встречи.

Единственное событие, о котором я знаю в пределах нашей атмосферы, — это смерть лорда Берлингтона, который, как я только что услышал, оставил все, что было в его власти, своей вдове. Я ничего не говорю вам о законопроектах и движениях, связанных с евреями, ибо смею полагать, что вы уже давно устали от этих слов так же, как и я. Единственный вопрос, который еще поддерживает интерес, — это ожидание почты из Ирландии, откуда мы окольными путями услышали, что двор проиграл вопрос шестью голосами; можете себе представить, как хочется узнать об этом больше.

Опера посредственна; у первого певца голос лучше, чем у Монтичелли, но он не знает, что с ним делать. Древняя Висконти делает со своим столько, что это невыносимо. Идет новая пьеса Гловера, в которой героиня Боадицея неистовствует так же сильно, как визжит Висконти; но, к счастью, после третьего акта вы больше о ней не слышите, пока в последней сцене кто-то не приносит карточку с ее поклонами: она очень сожалеет, что не может вас принять, ибо она мертва. Затем следует сцена между лордом Сассексом и лордом Кэткартом, двумя пленниками, которая невероятно абсурдна; но все же роли исполнены так хорошо, костюмы так прекрасны, а две или три сцены достаточно приятны, что ее стоит посмотреть(436).

Появляются новые молодые лорды, все свежее и свежее: двое из них очень в моде — лорд Хантингдон и лорд Стормонт(437). На днях я ужинал с ними у леди Кэролайн Питершем; последнего очень хвалят, но он более сдержан, кажется скрытным и неглупым, хотя я бы не сказал, что в высшей степени: впрочем, судить о молчаливом человеке с первого раза несправедливо. Другой очень оживлен и весьма приятен. Таково состояние города, о котором вы спрашиваете, и спрашиваете так, как обычно спрашивают о мистере Кто-то, кого раньше видели у мистера Такого-то: вы никогда не собираетесь узнать о нас больше? Или намерены оставить меня увядать на руках у города, подобно Чарльзу Стэнхоупу и миссис Данч? Мои современники, кажется, все удаляются в свои поместья. Если придется и мне, то, решительно, я не уеду дальше Строберри-Хилл! Вы очень добры, что оплакиваете наших золотых рыбок — вся их история состоит в том, что их украли a deux reprises (дважды), как раз на той неделе, когда я приехал в город.

Мистер Бентли там же, где и был, он здоров и время от времени делает меня настолько счастливым, насколько это возможно в разлуке с ним, присылая очаровательный рисунок. Мы не говорим о его местопребывании, ибо Геката, его жена, пытается его обнаружить. Прощайте! Мои лучшие пожелания мисс Монтегю.

(436) Трагедия Гловера «Боадицея» шла девять или десять вечеров в Друри-Лейн с некоторым успехом, но в целом считалась более подходящей для чтения в кабинете, чем для сцены. Архиепископ Херринг в письме к мистеру Данкомбу дает следующее мнение об этой пьесе: «Первая страница пьесы шокировала меня, а внезапный и горячий ответ королевы на мягкое обращение римского посла — это чистое безумие. Еще одно возражение, на мой взгляд, состоит в том, что Боадицея — это не столько объект преступления и наказания, сколько жалости; и, несмотря на сильное описание ее дикости, я не могу не желать, чтобы она одержала верх. Однако я восхищаюсь многими местами пьесы и считаю два последних акта восхитительными. В пятом, в частности, я едва ли когда-либо чувствовал себя столь сильно тронутым». — Э.

(437) Дэвид, виконт Стормонт. Впоследствии он был послом в Вене и Париже в 1779 году, одним из государственных секретарей, а в 1783 году — президентом совета. После смерти своего дяди, лорда-главного судьи Мэнсфилда, в 1793 году он унаследовал графский титул. Умер в 1796 году. — Э.

190 Письмо 89 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, 19 декабря 1753 г.

Я и не думал, когда расставался с вами, мой дорогой сэр, что ваше отсутствие(438) может так хорошо компенсировать само себя; еще меньше я ожидал, что вы будете совершенствоваться с каждым днем: но ваши письма становятся все более занимательными, ваши рисунки — все более живописными; вы пишете с большим остроумием и рисуете с большей меланхолией, чем кто-либо другой: ваши лесистые горы свисают «несколько поэтично», как сказал мистер Эш(439), так что ваш собственный поэт Грей едва ли будет в ладу с вами. Все это относится к вашей сцене с каскадом и вашему письму. Что касается библиотеки, она не может иметь imprimatur (печать одобрения) Строберри-Хилл: двойные арки и двойные шпили весьма не изящны, а двери под книжными шкафами в проекте мистера Чута имели монастырский вид, которого вашему совершенно не хватает. На этот раз мы передадим ваш гений в комиссию и, подобно некоторым другим регентам, выполним наш собственный план, не обращая внимания на нашего суверена. Что касается камина, я не удивлен, что вы упустили наши инструкции: мы сами не могли придумать, как их понять, и поэтому, решив лишь одно — вставить старую картину в заросли шпилей, мы оставили вам задачу найти «как». Полагаю, это будет немного трудно; но поскольку я полагаю, что facere quia impossibile est (делать, потому что это невозможно) так же легко, как и credere (верить), что ж — вы должны это сделать.

Текущая хроника мира и моя собственная такова: король Георг II не выезжает за границу — некоторые боятся племянников(440) так же, как другие ненавидят дядей. Замок в Дублине провел выборы в Арме одним голосом — что считается равносильным проигрышу в двадцать. Мистер Пелхэм был очень болен, я думал, это огонь святого Патрика(441), но оказалось — святого Антония. Наша Палата общин, сущие браконьеры, возится с пытками Лехью(442), который извлек столько денег из лотереи.

Грабитель По-Янга(443) обнаружен, и я надеюсь, что он будет казнен, без вмешательства моей жалости, как это было в случае со слугой мистера Шортера(444) или леди Кэролайн Питершем, как это было с Маклином. Короче говоря, это была цапля. Мне это нравится больше, чем воры, так как полагаю, что банду будет легче уничтожить, хотя о ней и не упоминается в тронной речи короля или трактатах Филдинга.

Лорд Кларендон, лорд Танет и лорд Берлингтон скончались. Второй послал за своим портным и спросил, может ли тот сшить ему траурный костюм за восемь часов: если может, он наденет траур по своему брату Берлингтону(445) — но сам он не ожидает прожить и двенадцати часов.

Вышли еще два тома «Сэра Чарльза Грандисона». Я придержу их до публикации последнего, не считая, что откладываю ваше удовольствие. Что до меня, я остановился на четвертом; я так устал от групп людей, которые собираются вместе и говорят: «Прошу вас, мисс, в кого вы влюблены?», и от невероятно хороших молодых людей, которые обращают ваших мистеров М**** в мгновение ока проповеди! Боюсь, вас не сильно развлекла книга Хогарта(446) — она очень глупа! Вышла «Пальмира»(447) — благородная книга; гравюры прекрасно выполнены, а перед ними — восхитительная диссертация. Мое удивление сильно поубавилось: Пальмирская империя, которую я себе представлял, съежилась до небольшого торгового города с несколькими великолепными общественными зданиями, несоразмерными достоинству места.

Оперы имеют довольно большой успех, и музыка настолько восстановила свою способность очаровывать, что в Ковент-Гардене(448) появилась бурлетта, имеющая половину успеха старой «Оперы нищего»: действительно, там есть субретка по имени Никколина, которая, помимо того что хорошенькая, обладает большей живостью и разнообразием юмора, чем когда-либо существовало в каком-либо существе.

(438) Мистер Бентли находился тогда на острове Джерси, куда он удалился из-за расстройства своих дел и куда адресованы все последующие письма.

(439) Садовник в Туикенеме. Он служил у Поупа. Когда мистер Уолпол сказал ему, что хочет, чтобы его деревья были посажены нерегулярно, тот ответил: «Да, сэр, я понимаю: вы хотите, чтобы они свисали несколько поэтично».

(440) Фридрих, король Пруссии, племянник Георга II. Мистер Уолпол намекает на себя, так как был в плохих отношениях со своим дядей Горацием Уолполом, впоследствии лордом Уолполом из Уолтертона.

(441) Намек на беспорядки и оппозицию правительству, которые имели место в Ирландии во время вице-королевства Лайонела, герцога Дорсета.

(442) При разработке закона о приобретении Музея Слоана и рукописей Харли путем лотереи мистер Пелхэм, который не одобрял этот финансовый метод, как способствующий развитию духа азартных игр, позаботился об ограничении количества билетов, продаваемых одному лицу. Несмотря на это, мистер Лехью, один из комиссаров лотереи, продал одному человеку под именами, которые он знал как вымышленные, от двухсот до трехсот билетов. Вопрос был вынесен на рассмотрение Палаты общин, где была принята серия резолюций против мистера Лехью, сопровождавшаяся обращением к королю с просьбой о судебном преследовании правонарушителя. Результатом стало то, что он был привлечен к суду генеральным прокурором и оштрафован на тысячу фунтов. — Э.

(443) Мистер Уолпол дал это китайское имя пруду с золотыми рыбками в Строберри-Хилл.

(444) Швейцарский слуга Эразма Шортера, дяди мистера Уолпола по материнской линии, который подозревался в том, что ускорил смерть своего хозяина.

(445) Графини Танет и Берлингтон были сестрами.

(446) «Анализ красоты».

(447) «Руины Пальмиры, иначе Тадмор в пустыне», Роберта Вуда, эсквайра; великолепный том в фолио с рядом изящных гравюр. В 1757 году мистер Вуд опубликовал аналогичное описание «Руин Баальбека». — Э.

(448) «Арлекин-чародей». — Э.

191 Письмо 90 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 28 января 1754 г.

Ее Светлейшее Высочество, великая герцогиня Бьянка Каппелло(449), благополучно прибыла во дворец, недавно снятый для нее на Арлингтон-стрит. Ее часто посещают знатные и благородные особы, и она повсеместно нравится грацией своей особы и приятностью манер — мой дорогой дитя, это самое малое, что газеты сказали бы о прелестной Бьянке. Я, который чувствует всю приятность вашей манеры, должен сказать гораздо больше, или должен был бы сказать гораздо больше, но я могу лишь похвалить картину, а не вас. Голова написана на уровне Тициана; и хотя, полагаю, это было сделано после того, как часы пробили тридцать пять, она сохраняет большую долю красоты. Я заказал для нее раму с великогерцогской короной наверху, ее историей на табличке внизу, которую Грей должен сочинить на латыни, столь же краткой и выразительной, как у Тацита (счастлив тот, кто может заказать и получить исполнение такой надписи!), с гербом Медичи с одной стороны и Каппелло с другой. Должен рассказать вам о моем критическом открытии по этому поводу: в старой книге венецианских гербов есть два герба Каппелло, которые по своему имени несут шляпу (capello); на одном из них добавлена геральдическая лилия на синем шаре, которая, я убежден, была дана семье Великим герцогом в знак этого союза; Медичи, вы знаете, имели такой знак в верхней части своих собственных гербов. Это открытие я сделал с помощью талисмана, который мистер Чут называет Sortes Walpolianae (Уолполов жребий), с помощью которого я нахожу все, что мне нужно, a pointe nommee (точно в цель), всякий раз, когда я за него берусь. Это открытие, по правде говоря, почти того рода, который я называю «серендипностью» — очень выразительное слово, которое, поскольку мне больше нечего вам рассказать, я попытаюсь объяснить: вы поймете его лучше по происхождению, чем по определению. Однажды я читал глупую сказку под названием «Три принца Серендипа»; путешествуя, их Высочества постоянно делали открытия, благодаря случайностям и проницательности, вещей, которые они не искали: например, один из них обнаружил, что мул, слепой на правый глаз, недавно прошел по той же дороге, потому что трава была съедена только с левой стороны, где она была хуже, чем справа — теперь вы понимаете «серендипность»? Одним из самых примечательных примеров такой случайной проницательности (ибо вы должны заметить, что никакое открытие вещи, которую вы ищете, не подпадает под это описание) был случай с лордом Шефтсбери, который, обедая у лорда-канцлера Кларендона, обнаружил брак герцога Йоркского и миссис Хайд по уважению, с которым ее мать относилась к ней за столом. Я пришлю вам надпись в своем следующем письме; видите, я стараюсь украсить ваш подарок, как он того заслуживает.

Ваш брат хотел, чтобы я высказал свое мнение о вашей идее принять имя Гиз(450), но он написал так подробно, что я могу лишь добавить: я еще более решительно, чем он, против этого и не могу принять ваши рассуждения о семьях, ибо, как бы семьи ни были предубеждены в их пользу, и как бы иностранцы (я имею в виду великих иностранцев) здесь ни имели этих предубеждений, они никогда не действуют здесь, где есть хоть одна причина, чтобы их уравновесить. Министр, имеющий малейшее желание продвинуть своего протеже и отодвинуть Тальбота или Невила, одним дуновением сдует генеалогию, которая тянулась бы отсюда до Херренхаузена. Я знаю одного великого иностранца, который всегда говорит, что лорд Денби — лучший джентльмен в Англии, потому что он происходит от старых графов Габсбургов; и все же лорд Денби (хотя он происходит от того, что здесь следовало бы считать гораздо более важным — от старых графов Денби) много лет нуждается в месте или пенсии, как если бы он был только тем, кем, я думаю, был первый граф Габсбург — дворецким императора. Ваш пример с венецианцами, отказывающимися принять Валенти, не может иметь веса: Венеция могла запугивать герцога Мантуанского, но что значили бы все ее герольды против британского посланника? Короче говоря, какой вес, по-вашему, имеет семья здесь, когда самый последний министр, которого мы отправили, — сэр Джеймс Грей, который к тому же уже был в официальном качестве в Венеции! Его отец был сначала билетером, а затем лакеем у Якова II; и это человек, обмененный на принца де Сан-Северино! Одним из правил моего отца было quieta non movere (не тревожить покой); и он был мудрым человеком в свое время. Мой дорогой дитя, если позволите мне закончить каламбуром, довольствуйтесь своим «Manhood» (мужеством/Манн-ством) и Тосканой: было бы сочтено несправедливостью сместить вас оттуда ради кого-то другого: как только вы начнете перемещаться, вы потеряете преимущество давности и подвергнете себя тысяче случайностей. Я говорю очень серьезно; я знаю carte du pais (положение дел).

У нас нет новостей: пламя в Ирландии подавлено, я не говорю «потушено», путем отсрочки Парламента, который должен быть распущен. Туда был отправлен список увольнений, но лорд-лейтенант не осмелился привести их в исполнение. Мы отправляем сильную эскадру в Ост-Индию, что, возможно, приведет к войне с Францией, тем более что мы собираемся просить денег у нашего Парламента на снаряжение. Мы изобилуем развлечениями, которые процветают на фоне кончины политики. Каждую неделю идет не менее пяти опер, три из которых — бурлетты; очень плохая труппа, за исключением Никколины, которая превосходит всех актеров и актрис, которых я когда-либо видел, по живости и разнообразию. Четыре года назад у нас была хорошая труппа, которая совсем не имела успеха; но поскольку эти выступают в театре и по театральным ценам, публика, вместо того чтобы возмущаться, как ожидалось, в восторге от них, называет их своими операми, и я не поручусь, что они не принимают их за английские оперы. На днях они дважды приветствовали короля за то, что он заказал одну из них в вечер оперы в Хеймаркете.

Я рад, что вы осведомлены о мисс Питт: прошу вас, продолжайте быть осведомленным; уверяю вас, до того как она отправилась в Италию, она была способна на любую итальянскую степень страсти. Ее самый первый промах был с ее старшим братом, и не ее вина, что она не совершила еще более черных выходок. Никогда не упоминайте об этом и забудьте, как только она уедет из Флоренции. Прощайте!

(449) Бьянка Каппелло была дочерью венецианского дворянина. Она была соблазнена и увезена из отцовского дома молодым флорентийцем низкого происхождения по имени Пьетро Бонавентури. Они приехали во Флоренцию, где она стала любовницей великого герцога Тосканского Франческо Медичи. Он очень хотел иметь от нее ребенка, после чего она притворилась, что родила сына, который на самом деле был куплен у кого-то из низших сословий. Его назвали доном Антонио Медичи. Чтобы великий герцог не раскрыл ее обман, Бьянка приказала убить нескольких лиц, участвовавших в нем. В конце концов жена Франческо, эрцгерцогиня Иоанна Австрийская, умерла родами, и Бьянка интриговала так успешно, что убедила своего любовника жениться на ней. Ее брак с великим герцогом состоялся 12 октября 1579 года и был настолько пышным, что стоил сто тысяч флорентийских дукатов. Ее тирания и алчность вскоре сделали ее повсеместно ненавидимой. Предполагается, что она, как и ее муж, умерла от яда, поднесенного им через посредство его брата, кардинала Фердинандо Медичи, который наследовал ему как великий герцог. — Д.

(451) Мать мистера Манна была наследницей этого дома.

194 Письмо 91 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, 2 марта 1754 г.

Зайдя два или три раза и не застав его, я вчера написал лорду Гренвиллю(452) и получил самый любезный ответ, но с просьбой зайти. Я пошел. Он повторил всю вашу историю с ним и упомянул вашу живость при расставании; однако с большим добродушием согласился предоставить вам квартиру и сказал, что напишет своему управляющему; добавив со смехом, что у него есть старая сварливая экономка, которая постоянно ссорилась со всеми его арендаторами. Хорошо, что некоторые из ваших желаний, хотя, к сожалению, самые пустяковые, зависят только от меня, так как они, по крайней мере, точно будут исполнены. Во вторник с дилижансом в Саутгемптон отправятся два апельсиновых дерева, два арабских жасмина, несколько корней туберозы и множество семян кипариса, которые я посылаю вам вместо оливковых деревьев, ни одно из которых еще не прибыло.

Погода становится хорошей, и я возобновил небольшие наезды в Строберри. Я возил туда Джорджа Монтегю, который был в восторге, кричал, ухал, вопил, танцевал и крестился тысячу раз. Завтра он возвращается в Грейтуорт, и я боюсь, что он полностью предастся жизни сельского сквайра. Но что вы скажете о великой чести, которую получил Строберри? Нолькеюмской(453) был там, чтобы осмотреть его, и ему понравились окна и лестница. Не могу представить, как он вошел туда. Я представил бы его себе как Гулливера, срубающего некоторые из самых больших дубов в Виндзорском лесу, чтобы сделать табуретки, дабы перешагнуть через зубцы и заглянуть в окна Лилипутии. Не могу отказать себе в этом размышлении (даже несмотря на то, что ему понравился Строберри), поскольку он не нанял вас в качестве архитектора.

По-прежнему мало новостей. Сегодня говорят, что лорд Джордж Сэквилл спешно вызван из Ирландии, где большие жюри собираются подать петицию о возобновлении заседаний Парламента. До сих пор они не делали ничего, кроме как изобретали сатирические тосты, что, я полагаю, удовлетворяет вкус, более свойственный Ирландии, чем политика, — пьянство. У нас был один важный день в Палате общин. Лорд Эгмонт в очень длинной и прекрасной речи выступил против нового закона о мятеже для войск, отправляющихся в Ост-Индию (что, я полагаю, вызвало у вас слухи о приближающейся войне). Мистер Конвей снискал бесконечную репутацию самой очаровательной речью в ответ ему, в которой он продемонстрировал систему военных знаний, которая была одновременно новой, поразительной и занимательной(454). Я привел туда месье де Жизора, который начал делать заметки обо всем, что я ему объяснял, но я попросил его этого не делать, ибо, поскольку вопрос касался французской политики, я решил, что спикер никогда не перестанет возмущаться галлами, собирающими разведданные прямо в здании сената. Лорд Холдернесс устроил великолепный бал для этих иностранцев на прошлой неделе: было сто сорок человек, и большинство осталось на ужин. Двое моих французов выучили контрдансы и преуспели. На днях они танцевали менуэты для развлечения короля на маскараде; а потом он послал за леди Ковентри, чтобы она танцевала: это было совсем как Иродиада — и я полагаю, если бы он предложил ей дар, она выбрала бы голову святого Иоанна. Кажется, я рассказывал вам о ее страсти к молодому лорду Болингброку.

Доктор Мид скончался, и его коллекция будет продана. Боюсь, у меня не хватит добродетели, чтобы устоять перед его миниатюрами. Я буду разорен!(455)

Расскажу вам новый пример Sortes Walpolianae: недавно я купил старый том памфлетов; в конце я нашел историю герцогов Лотарингских, а с ней — описание серии их медалей, которых, по словам автора, в Англии всего два комплекта. Так случилось, что я купил комплект более десяти лет назад на распродаже лорда Оксфорда; и при изучении я обнаружил, что герцогиня, жена герцога Рене(456), имеет головной убор, который, если сделать скидку на модернизацию, так как медали современные, очевидно, такой же, как у той фигуры в моем «Браке Генриха VI», которую я считал ею. Говорят, что он взят с ее гробницы в Анже; и чтобы я не решил слишком быстро en connoisseur (как знаток), я послал в Анже за рисунком гробницы.

Бедный мистер Чут был здесь вчера, впервые выйдя после тринадцатинедельного заточения; но он довольно здоров. Мы определились с планом библиотеки, который, как мы обнаружили, будет точно соответствовать пропорциям комнаты, без изменений по сравнению с маленьким дверным проемом собора Святого Павла, кроме расширения больших арок. Полагаю, я снова буду просить вашей помощи по поводу каминной полки и потолка; но я ничего не могу решить, пока снова не побываю в Строберри. Прощайте, мой дорогой сэр.

(452) Джон, граф Гренвилль, тогдашний государственный секретарь, имел поместье на Джерси.

(453) Герцог Камберленд. — Э.

(454) Речь мистера Конвея можно найти в «Парламентской истории», том xv, стр. 282. Целью законопроекта было распространение действия закона о мятеже на войска, находящиеся на службе Ост-Индской компании. Этот вопрос решительно оспаривался на конституционных основаниях, как наделяющий торговый орган полномочиями, к которым следует относиться с подозрением, даже когда они возложены на главу государства. Второе чтение было принято 245 голосами против 50. — Э.

(455) Картины доктора Мида были выбраны с таким суждением, что на их распродаже в этом месяце они принесли 3417 фунтов 11 шиллингов, почти на семьсот фунтов больше, чем он за них заплатил. — Э.

(456) Герцог Анжуйский, отец несчастной Маргариты Анжуйской, королевы Генриха VI Английского. — Э.

196 Письмо 92 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, 6 марта 1754 г.

Мой дорогой сэр, вы удивитесь, что я пишу снова так скоро; но как бы неприятно ни было быть вестником дурных новостей(457), я льстил себя надеждой, что вы перенесете их лучше от меня, чем будете шокированы ими от постороннего лица, у которого не было бы такого бережного отношения к вашей чувствительности и деликатности, как у меня, который всегда сопереживает вам, а в этом случае — вместе с вами! Вы очень несчастны: у вас не так много настоящих друзей, и вы теряете — ибо я должен сказать вам это — главного из них! Действительно, единственного, кто мог бы быть вам реально полезен — ибо что могу сделать я, кроме как желать, пытаться и терпеть неудачу? — или от кого я мог бы надеяться на помощь для вас или тепло для себя и моих друзей, кроме как от друга, которого я сегодня утром потерял? — Но слишком эгоистично говорить о наших потерях, когда Британия, Европа, мир, король, Джек Робертс(458), лорд Барнард потеряли своего ангела-хранителя. Что такое личные несчастья по сравнению со скорбью своей страны? Или насколько бесславно для англичанина оплакивать себя, когда истинный патриот должен действовать на благо человечества! — Действительно, если возможно почувствовать хоть какое-то утешение, то лишь видя, как много истинных англичан, как много истинных шотландцев полны рвения восполнить потерю и ухватиться за руль государства посреди этого шторма и опасности! О, мой друг, как будет пылать ваше сердце меланхоличным восхищением, когда я скажу вам, что даже бедный герцог Ньюкасл сам подавляет поток своего горя и пообещал миссис Бетти Спенс(459) и мистеру Грихэму, аптекарю, что, вместо того чтобы оставить Англию на произвол злого гения, он сам согласится стать лордом-казначеем? Говорят, что и мой лорд-канцлер готов посвятить себя таким же образом на благо своей страны. Лорд Хартнгтон(460) — самый безутешный из всех; и когда миссис Молли Боденс(461) и миссис Гаррик были умоляемы некоторыми членами Кабинета министров спросить его, кого он желает видеть министром, единственным ответом, который они смогли от него добиться, было: «Вига! Вига!» Что касается лорда Б., я могу поистине сказать, что он смирен и лижет пыль; ибо его язык, который никогда не опускался ниже пояса его бриджей, теперь упал до пряжек его туфель; и если бы мистер Стоун не заверил его, что в худшем случае они могут лишь составить свое состояние при другой семье, я не знаю, не отчаялся бы он в отношении государства. Но хотя я искренне жалею столь доброго гражданина, я не могу не сочувствовать больше всего бедному лорду Холдернессу, который видит, как рухнул план славы, который добавил бы новый блеск британским анналам и передал бы имя Д'Арси вплоть до самого позднего потомства. Он только что взял к себе поэта мистера Мейсона, чтобы тот воспел его заслуги; и у него были все основания ожидать, что офис секретаря приобретет превосходство над офисами Франции и Италии, которое было неизвестно даже Уолсингему.

Я написал это и, возможно, элегизировал бы еще на страницу или две, когда Гарри, не имеющий представления о достоинстве горя, ввалился с удовлетворением на лице и сунул мне в руки два пакета от вас. — Увы! Он мало знал, что я не способен вкусить никакого удовлетворения, кроме как в потакании своей скорби. — Я однажды собирался предать их пожирающему пламени, чтобы какое-нибудь легкое или тщеславное предложение не искусило меня улыбнуться, но моя склонность к истинной философии удержала мою руку и заставила меня доказать, что я могу одновременно погрузиться в лоно удовольствия и быть к нему нечувствительным. — Я победил; я прочитал ваши письма, и все же я не думаю ни о чем, кроме смерти мистера Пелхэма! Могла ли леди Кэтрин(462) поступить так? Могла ли она получить любовное письмо от мистера Брауна и при этом думать только о своем бездыханном лорде?

Четверг,

Я написал вышесказанное вчера вечером и оставался так поздно, как мог сегодня, чтобы иметь возможность сообщить вам, кто тот человек, в котором весь мир должен обнаружить надлежащие качества для восполнения национальной потери. Но, увы! Опыт двух целых дней показал, что несчастье невосполнимо; и я не знаю, не будут ли элегии на его смерть закончены раньше, чем появится повод для поздравлений его преемнику. Тайна глубока. Как шокирующе будет, если все пойдет так, как есть! Я имею в виду, как унизительно, если обнаружится, что, когда весь мир думал, что мистер Пелхэм делал и мог один поддерживать спокойствие и управлять правительством, даже он не был необходим, и что это спокойствие и правительство управляли сами собой! Однако это не мое мнение. — Я полагаю, все это создаст партию(463).

Доброй ночи! Вот еще две новые пьесы: «Константин»(464), лучшая из них, скончалась на четвертый вечер в Ковент-Гардене. «Вирджиния»(465), благодаря игре и популярности Гаррика, все еще процветает: он написал к ней удивительно хороший эпилог. Лорд Болингброк вышел в пяти помпезных кварто, два с половиной из них новые и самые неортодоксальные(466). Уорбертон решил ответить, а епископы — не отвечать ему. У меня не было ни минуты, чтобы заглянуть в них. Доброй ночи!

(457) Это ироничное письмо о смерти Генри Пелхэма, первого лорда казначейства и канцлера казначейства, с которым мистер Уолпол был в плохих отношениях.

(458) Джон Робертс, эсквайр, секретарь мистера Пелхэма.

(459) Компаньонка герцогини Ньюкасл. [Эта дама была родственницей преподобного Джозефа Спенса, автора «Полиметиса». Она умерла в 1764 году, будучи другом и компаньонкой герцогини Ньюкасл более сорока пяти лет.]

(460) Уильям, впоследствии четвертый герцог Девонширский.

(461) Компаньонка леди Берлингтон, тещи лорда Хартнгтона.

(462) Леди Кэтрин Пелхэм, вдова мистера Пелхэма. — Э.

(463) Мистер Уолпол в молодости любил фракционность; и когда мистер Бентли однажды сказал, что «полагает, что определенные мнения создадут секту», мистер У. с жаром сказал: «Создадут ли они партию?»

(464) «Константин», трагедия, была написана преподобным Филипом Фрэнсисом, переводчиком Горация и Демосфена, отцом сэра Филипа Фрэнсиса, предполагаемого автора «Писем Юниуса». Он также написал трагедию «Евгения», но как драматический автор не был очень успешен. — Э.

(465) «Вирджиния» была написана Генри Криспом, клерком в таможне. Она шла в Друри-Лейн с некоторым успехом, главным образом благодаря мастерству исполнителей. — Э.

(466) Поскольку великолепное издание сочинений лорда Болингброка в пяти томах кварто было опубликовано в самый день смерти мистера Пелхэма, Гаррик написал по этому случаю оду, которая содержит следующую строфу: —

«В то же печальное утро, для Церкви и Государства (Так за наши грехи было определено судьбой) Был нанесен двойной удар: Черный, как регионы Севера, Злой гений Сент-Джона вышел наружу, А Пелхэм улетел на небеса!»

Именно по поводу появления этого издания сочинений лорда Болингброка, отредактированного Дэвидом Маллетом, доктор Джонсон произнес этот памятный приговор как автору, так и редактору: — «Сэр, он был негодяем и трусом; негодяем — за то, что зарядил мушкет против религии и морали; трусом — потому что у него не хватило решимости самому нажать на курок, но он оставил полкроны нищему шотландцу, чтобы тот нажал на курок после его смерти». — Э.

198 Письмо 93 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 7 марта 1754 г.

Вы вряд ли ожидали, мой дорогой сэр, великое событие, которое произошло вчера. Мистер Пелхэм(467) скончался! Все то спокойствие, та апатия, о которых я в последнее время так много говорил вам, подошли к концу! Нет наследника такой удаче, как у него. Весь народ Англии никогда не сможет второй раз согласиться на одну и ту же персону в качестве резиденции непогрешимости; и хотя так много людей нашли свою выгоду в том, чтобы сделать мистера Пелхэма фермье-генералом своей продажности, почти все обнаружили также, что наличие только одного покупателя снижало их цены. Он не мог умереть в более критическое время: все выборы были улажены, все сделки заключены, и много денег авансировано: и, кстати, хотя никогда не было такой маленькой партии или так мало можно было заработать местом в Парламенте, будь то в отношении прибыли или славы, никогда не было такой установленной коррупции или столь расточительной. И поскольку все было улажено его жизнью, так все приведено в замешательство его смертью: трудность назначения или того, кто должен назначить преемника, почти непреодолима — ибо вы не такой транс-монтан (заальпийский житель), чтобы вообразить, что лицо, которое должно подписать ордер, будет его заполнять. Три явных кандидата — Фокс, Питт и Мюррей; все трое с такими обременениями на свои надежды, что делают их весьма отчаянными. Канцлер ненавидит Фокса; герцог Ньюкасл не (я не говорю — любит его, но, говоря надлежащей фразой, не) притворяется, что любит его: шотландцы ненавидят его, и они вместе с якобитами используют его связь с герцогом, чтобы представить его грозным: принцесса не может одобрить его по той же причине: закон, как по долгу перед канцлером и Мюрреем, так и перед самими собой, на которых он всегда нападает, должен не любить его. У него есть свои части и виги, и кажущееся право на преемственность. У Питта нет здоровья, нет партии, и есть то, что в данном случае позволено действовать, — вето короля. Мюррей — шотландец, и его подозревали в худшем; добавьте немного ревности канцлера — все трое вызывают неприязнь из-за вероятности того, что двое других будут недовольны предпочтением. Нет сомнений, что канцлер и герцог Ньюкасл попытаются обеспечить свою собственную власть, исключив Фокса: о каждом из них даже говорили как о лорде-казначее; я говорю «говорили», хотя мистер Пелхэм умер только вчера; но вы не можете себе представить, как много миллион людей может наговорить за день на такую тему! Вчера даже предполагалось, что сэр Джордж Ли будет «Хуллой», чтобы вступить в должность, пока все не созреет для развода с ним снова: он безупречный человек, разумный, с хорошей репутацией, явный фаворит принцессы и не вызывает неприязни ни у одной группы людей: ибо хотя он смехотворно быстро изменился после смерти принца, но поскольку все изменились вместе с ним, это никого не обидело; и что является лучшей причиной для его продвижения сейчас, это никого не обидело бы, если бы его снова уволили.

Весь мир сейчас гудит от этого: по мере того как интрига закручивается или проясняется, вы будете узнавать больше. Тем временем вам наверняка будет любопытно узнать кое-какие обстоятельства этой смерти. Мистеру Пелхэму не было и шестидесяти одного года; его цветущий, здоровый вид сулил долгую жизнь, а непрерывное везение — столь же долгое пребывание у власти; однако первое лишь приблизило его конец, а вторым он наслаждался в полном спокойствии всего три жалких года! Впрочем, не стоит говорить «наслаждался», ибо такова была его раздражительность и подозрительность, что малейшие пустяки могли отравить весь этот поток счастья! Он не заботился о своем здоровье, был крайне невоздержан в еде и не занимался никакими физическими упражнениями. Все это естественным образом привело его к крайне цинготному состоянию, из-за чего прошлым летом он ездил в Скарборо, но пробыл там всего месяц, чего не хватило бы, чтобы очистить даже цинготного котенка. Морской воздух усилил его аппетит, а льстецы потакали ему в своих поместьях по дороге. Он вернулся еще более больным, и у него начались нарывы, лихорадки и рожистое воспаление — право, думаю, в такой карбункулезный состав крови, какой свел в могилу моего брата. Он оправился настолько, что смог прийти в Палату общин; а в прошлую пятницу гулял в Парке, пока не вспотел до невероятности; в этом поту он стоял у окна, разглядывая лошадей, чрезмерно плотно пообедал, к шести часам вечера слег, а вчера утром (в среду) без четверти шесть скончался. Его завещание должны были вскрыть сегодня; он, безусловно, умер далеко не богатым. Раздаются великие стенания, есть и радость, и разочарования, и большие ожидания. Как человек, который любит писать историю больше, чем участвовать в ней, вы легко поверите, что я ограничиваю свои чувства по этому поводу главным образом наблюдениями — по крайней мере, моя забота о том, чтобы потомство знало обо всем, не дает мне предаваться чрезмерной скорби; следовательно, я чувствую себя настолько хорошо, насколько можно ожидать, и всегда ваш и т. д.

(467) Генри Пелхэм, канцлер казначейства и первый комиссар казначейства; единственный брат Томаса, герцога Ньюкасла.

(468) Уолпол, едва ли не единственный автор, который отнесся к памяти мистера Пелхэма без должного почтения, отмечает к его чести, что он «жил, не злоупотребляя своей властью, и умер бедняком». См. «Мемуары», том I, стр. 332. По словам Кокса, это выражение напомнит читателю о любопытном совпадении в заключительных строках панегирика, начертанного на постаменте статуи мистера Питта его другом и учеником, достопочтенным Джорджем Каннингом: «Раздавая более двадцати лет милости короны, он жил без показной роскоши и умер бедняком». — Ред.

200 Письмо 94 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, 14 марта 1754 г.

В царящей неразберихе я на прошлой неделе рискнул отправить вам откровенное письмо обычной почтой. Неразбериха отнюдь не прекратилась. Однако, поскольку некоторые обстоятельства могли сделать необходимым желание быть в курсе событий, я посылаю это письмо с дилижансом, а в качестве сопровождающего — последний том «Сэра Чарльза Грандисона».

После того как весь мир был назван кандидатом на пост канцлера казначейства, а лорд-главный судья Ли, который вовсе не является частью этого мира, был действительно назначен таковым pro tempore, лорд Харттингтон отправился уведомить мистера Фокса о том, что Кабинет министров единогласно высказал королю мнение, что герцог Ньюкасл должен возглавить казначейство, а он (мистер Фокс) — стать государственным секретарем и взять на себя управление Палатой общин; его светлость, подчинившийся столь оракульскому решению, надеялся, что мистер Фокс не откажется поддержать столь спасительную меру; и заверил его, что, хотя герцог оставляет за собой исключительное право распоряжаться деньгами на секретные службы, его светлость окажет полное доверие мистеру Фоксу и посвятит его в мельчайшие детали этой службы. Мистер Фокс поклонился и подчинился — и в качестве предварительного шага получил отпущение грехов от канцлера. Оттуда он отправился к своему — и нашему — новому господину. Но то ли горе из-за смерти брата, то ли радость по этому поводу настолько опьянили нового maitre du palais, что он не пожелал ратифицировать ни одного из условий, которые сам же и выдвинул: и хотя добродетель лорда Харттингтона воспротивилась и он выразил протест по поводу содержания сообщения, которое доставил, герцог упорствовал в своем желании взять всю власть в свои руки, не оставив мистеру Фоксу иного выбора, кроме как подчиниться или не подчиниться, как ему будет угодно. На следующий день это привело к письму от мистера Фокса, доставленному лордом Харттингтоном, в котором он отказался от поста государственного секретаря и пригвоздил ложь, с которой начинает новое министерство. В пятницу вечером в доме канцлера пытались все уладить, но безуспешно: и вчера утром мистер Фокс на аудиенции попросил оставить его военным министром. Герцог немедленно приложился к руке — и самым необычным образом был объявлен всеобщим министром. Легг должен был стать канцлером казначейства: но я не могу сказать, сохранится ли это назначение, поскольку лорд Дюплин провозглашен действующим фаворитом. На пост государственного секретаря прочили немца сэра Томаса Робинсона; но у него как раз хватает ума, чтобы не желать принимать его при столь нелепой администрации. Это первый акт комедии.

В пятницу этот августейший остаток Пелхэмов впервые отправился ко двору. У подножия лестницы он зарыдал и осел: йомены гвардии были вынуждены тащить его наверх, поддерживая под руки. Когда дверь в кабинет открылась, он бросился во весь рост к ногам короля, зарыдал и закричал: «Боже, благослови Ваше Величество! Боже, храни Ваше Величество», и лежал там, воя и обнимая колени короля, вытянув одну ногу так, что лорд Ковентри, который, к счастью, был на дежурстве и умолял окружающих удалиться, говоря: «Ради Бога, джентльмены, не смотрите на великого человека в беде», пытаясь закрыть дверь, задел ногу его светлости и заставил его взреветь от боли.

Вы не можете себе представить, какие вопросы церемониала обсуждались по поводу ушей этого семейства. Джорджу Селвину сказали, что леди Кэтрин не проронила ни слезинки: «И что же, — сказал он, — разве она не собирается?» Решено, что миссис Уотсон не будет плакать, пока не разрешится от бремени.

Вы любите остроты Джорджа Селвина: этот кризис их удвоил: вот одна из лучших. Мой лорд-канцлер должен стать графом Кларендоном — «Да, — сказал Селвин, глядя с самой вершины белков своих скромных глаз, — и я полагаю, он добьется титула Рочестера для своего зятя, моего лорда Энсона». Как вы думаете, потеряет ли он когда-нибудь титул лорда Рочестера?

Я ожидал, что нас завалят элегиями и панегириками: право, я утешал себя тем, что одно слово во всех них искупит остальное — покойный мистер Пелхэм. Но мир, кажется, признает, что их всеобщая привязанность и покорность были всеобщим корыстолюбием; не было опубликовано ни одного восхваления. Лишь оратор Хенли разразился похвалами в его адрес: вчера это было в адрес очаровательной леди Кэтрин. Не думаете ли вы, что это должно было звучать в его обычном стиле: «Ораторская часовня, — здравый смысл; безумие; очаровательная леди Кэтрин; адский огонь» и т. д.?

Понедельник, 18 марта.

Почти столь же необычная новость, как и наши политические, заключается в том, что снег идет десять дней подряд, причем большую часть каждого дня: это жизнь в Московии, среди льдов и революций: надеюсь, жилье в Сибири начнет дорожать! Бекфорд и Делавал, два знаменитых партийца, недавно встретились в Шафтсбери, где они противостоят друг другу: последний сказал:

«Ты ли тот человек, которого люди называют знаменитым Бекфордом?»

Другой ответил:

«Ты ли тот гораздо более знаменитый Делавал?»

Но оставим политику и смену министерств и перейдем к чему-то действительно важному, я должен привлечь вас к потолку моей библиотеки, от которого посылаю вам некоторые наброски. Я предлагаю, чтобы все это расписал Клермон; основная часть в технике кьяроскуро, по эскизу, который вы нарисовали для Параклета: но поскольку этот узор будет приедаться при столь частом повторении на площади двадцать на тридцать футов, я предлагаю разбить и оживить его цветными отсеками, согласно прилагаемому эскизу, который вы должны скорректировать и рассчитать по размерам. Прощайте!

(469) С которым он был в ссоре.

202 Письмо 95 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 19 марта 1754 г.

Вы живете в деревне, а потом удивляетесь, что люди с вами плохо обращаются. Не поймите меня превратно: я не имею в виду, что вы заслуживаете плохого обращения за то, что живете в деревне; по крайней мере, только со стороны тех, кто любит вас и скучает по вам; но если бы вы немного пожили в городе, вы бы не так сильно ожидали прямоты и не были бы так удивлены неблагодарностью и пренебрежением. Я вовсе не склонен оправдывать великого C`eu; но когда вы отказались быть его слугой, удивляетесь ли вы, что он не хочет служить вашим друзьям! Скажу вам вот что: если новости сегодняшнего дня хоть немного продержатся, чего не делала ни одна новость за последние две недели, с вами могут обращаться хуже, чем с вашим кузеном, как только пожелаете; ибо он один из первых в списке на пост государственного секретаря вместо герцога Ньюкасла. Теперь опять же, неужели вы такой деревенский осел, чтобы полагать, что герцог уволен за неспособность после смерти брата? Отнюдь, уже точно известно, что именно он поддерживал мистера Пелхэма, а препятствия и препоны, чинимые абсолютной власти, были следствием робости и нерешительности последнего. Герцог, избавившись от этой помехи, объявил себя единственным министром, и король приложился к его руке по этому поводу. Мистер Фокс, который был единственным человеком в Англии, возражавшим против этого плана, должен быть отправлен в тюрьму, которую строят на побережье Сассекса по образцу Форт-л'Эвек под руководством мистера Тааффа.

Гарри Легг должен стать канцлером казначейства, но объявленная милость почиет на лорде Дюплине. Сэр Джордж Литтлтон должен стать казначеем флота. Парламент должен быть распущен четвертого числа следующего месяца: до тех пор, полагаю, никакие изменения не произойдут. Такова политика дня; но поскольку она немного изменчива, несмотря на твердость нового первого министра, я не ручаюсь, что она останется верной Грейтворту: сейчас ничто не длится, кроме плохой погоды.

Два дня назад я ходил с леди Эйлсбери, мистером Конвеем и мисс Энн на репетицию нового фарса миссис Клайв, который очень забавен, с приятной музыкой.

202 Письмо 96 сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 28 марта 1754 г.

Я обещал написать вам снова в скором времени, и поэтому пишу: то есть я придерживаюсь буквы, а не сути; ибо у меня не только очень мало что можно написать, но и ваш брат, полагаю, уже рассказал вам обо всем, что произошло. Мистер Фокс почти одновременно получил свидетельство того, что он наиболее подходит на роль министра, и доказательство того, что он им не будет. Во вторник он согласился стать государственным секретарем с управлением Палатой общин, а уже на следующий день отказался от первого, обнаружив, что не получит второго. Он остается военным министром, в разрыве с герцогом Ньюкаслом (который, как вы знаете, взял казначейство), но заявляет о нежелании быть в оппозиции. Этот герцог всемогущ; и, чтобы показать эту власть, использует только машины. Сэр Томас Робинсон — государственный секретарь; мистер Легг — канцлер казначейства; лорд Дюплин, агент по делам. Вчера произошло странное событие: лорд Гоуэр ушел в отставку с поста хранителя печати: этот пост некоторое время был обещан герцогу Ратленду, который, как сообщалось, умер, а на самом деле, избавившись от целого карьера камней, приехал в город; и его брат, лорд Уильям Мэннерс, более известный в анналах грум-портье, чем в анналах Европы, и все семейство Мэннерсов дали понять герцогу Ньюкаслу, что если лорд Гоуэр не будет уволен в течение месяца, а герцог Ратленд не будет восстановлен на его месте, они будут противостоять процветающему рассвету нового министерства, и этот бедный граф, который не может членораздельно говорить из-за паралича, был вынужден подать в отставку и стал первой жертвой духа новой администрации. Вы, скорее всего, не поймете такой политики, но это лучшее, что у нас есть.

Наш старый добродушный друг принц Краон умер; не думаете ли вы, что принцесса все еще не теряет надежды хорошо выглядеть в трауре! Бабушка моего лорда Орфорда тоже умерла; и после смерти мужа (чья жизнь, я полагаю, давно была ей известна как не стоящая и гроша) оставила все своему внуку. Это делает меня очень счастливым, ибо я опасался, из-за лени и невнимательности лорда Орфорда, а также из-за хитрости и внимания его матери, что она проберется в лучшую статью завещания; но она в нем не упоминается, и картины из Хоутона, возможно, еще удастся спасти. Прощайте! мой дорогой сэр; я не называю это письмом, а кодицилом к моему последнему: нельзя писать тома о пустяковых событиях.

(470) Старший сын Уильяма Хэя, графа Кинноулла.

(471) Обзор политических изменений, произошедших после смерти мистера Пелхэма, см. в предисловии лорда Дувра к этим письмам, том I, стр. 29. — Ред.

(472) Джон Мэннерс, третий герцог Ратленд, отец более знаменитого лорда Грэнби. Он умер в 1779 году в возрасте восьмидесяти трех лет. — Д.

(473) Герцог Ратленд не получил пост хранителя печати; его занял Чарльз Спенсер, второй герцог Мальборо. — Д.

(474) Маргарет Такфилд, вторая жена Сэмюэля Ролла из Хейнтона в Девоншире; от которой она была матерью Маргарет, графини Орфорд, а впоследствии вышла замуж за Джона Харриса из Хейна в Девоншире, управляющего королевским двором.

204 Письмо 97 сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 24 апреля 1754 г.

До того как я получил ваше письмо от 29 марта, я уже сообщил вам о состоянии нашей политики, какой она казалась установленной — по крайней мере, на данный момент. Герцог Ньюкасл одинок и всемогущ, и, полагаю, посмеивается над теми, кто думал, что нами должна управлять череда гениев. Не знаю, нет ли больше мастерства в управлении без гениальности! — как бы то ни было, весь мир соглашается: он расставил всех ораторов на те должности, которые они требовали, и новый Парламент, который почти избран, вероятно, не будет уступать в уступчивости своему предшественнику. Кто из пап, будучи избранным за свою неспособность, сказал: «Я не мог поверить, что управлять так легко!» Вы простите мне, если я в свою очередь улыбнусь вашей просьбе отбросить семейные соображения и сказать вам, не считаю ли я своего дядю наиболее подходящим кандидатом на пост первого министра. Мое дорогое дитя, вы забыли, что прошло три года с тех пор, как я настолько полностью отбросил все семейные соображения, что не разговариваю и даже не кланяюсь своему дяде. После дела лорда Орфорда и мисс Николл у меня не было ни малейшего общения с ветвью Пигвиггинов; и я был бы очень огорчен, если бы нашелся хоть кто-то в мире, кроме вас и самого моего дяди, кто считал бы его подходящим для министерского поста.

Я полагаю, нет никакого намерения отправлять лорда Албемарла в Ирландию: стиль в отношении этого острова чрезвычайно высокомерен; и после некоторых слабых предложений дать им приятного губернатора, были возобновлены насильственные меры: спикер смещен с поста канцлера казначейства, еще больше его друзей уволено, а примас вместе с канцлером и лордом Бесборо снова назначены лордами-юстициариями. Эти меры должны либо подавить ирландский дух, либо, что более вероятно, разжечь его до отчаяния. Лорд Рочфорд, безусловно, возвращается в Турин. Генерал Уолл, который был здесь в высшей степени обласкан и который действительно привязался к Англии — вовсе не в ущерб тому, чтобы причинить нам вред в своем публичном качестве, — отозван, чтобы сменить дона Карвальо и Ланкастера на посту государственного секретаря по иностранным делам. Если он слишком сильно сожалеет об Англии, не может ли он подумать о том, чтобы заехать в Ирландию на обратном пути?

Я заполню остаток пустого письма, переписав несколько предложений, которые позабавили меня в очень глупой вульгарной книге путешествий, недавно опубликованной неким Драммондом (475), консулом в Алеппо. Говоря о Флоренции, он пишет, что в самый вечер своего прибытия он был доставлен лордом Эглинтоном и некоторыми другими англичанами, которых он называет, в ваш дом: «Мистер Манн» (это его слова) «чрезвычайно вежлив, и я едва ли воздаю ему должное, говоря, что он прекрасный джентльмен, хотя, по правде говоря, это все, что можно сказать о ком угодно; однако есть различные способы различать качества, составляющие этот приятный характер, и из них он, на мой взгляд, обладает самыми приятными. Он живет в прекрасном дворце; все апартаменты на первом этаже, который элегантно обставлен, были освещены; а сад был маленьким воплощением Воксхолла. Эти conversationi напоминают наши карточные собрания» (это называется писать путешествия, заметить, что собрание похоже на собрание!) «и это было удивительно блестяще, ибо все замужние дамы из высшего общества Флоренции присутствовали; однако они были настолько уступали прекрасной части британского собрания, особенно дамам из Йорка и Эдинбурга, как стая женщин-лапландцев уступает самым прекрасным дамам Флоренции. Простите эту выходку, которая более горяча, чем справедлива; ибо даже это собрание не обошлось без нескольких прелестных созданий. Некоторые играли в карты, некоторые проводили время в беседе; другие ходили с места на место; а многие уединялись со своими кавалерами в мрачные углы, где они развлекали друг друга, но каким образом, я не стану говорить; хотя, если я могу полагаться на свою информацию, которая, кстати, была очень хороша, их вкус и мой совсем бы не совпали. Одним словом, эти страны кишат большими странностями, чем я хочу упоминать». Вы сделаете вывод, что мне было мало что сказать, когда я прибег к наблюдениям такого простака; но я подумал, что они позабавят вас на мгновение, как и меня. Не неприятно знать, что написал бы о тебе даже агент из Алеппо — и я не могу абсолютно не любить его, так как он не был нечувствителен к вашей приятности. Не думаю, что Орфей счел бы даже медведя невоспитанным, когда он танцевал под его музыку. Прощайте!

(475) Александр Драммонд, эсквайр. Работа называлась «Путешествия по различным городам Германии, Италии, Греции и некоторым частям Азии, вплоть до берегов Евфрата».

205 Письмо 98 Джону Чуту, эсквайру. Арлингтон-стрит, 30 апреля 1754 г.

Боже мой! Фаринелли, что эта нация сделала королю Испании, что в тот момент, когда у нас есть что-то дорогое и ценное, он должен вырвать это у нас! — Это не начало моего письма к вам, и оно не намекает на мистера Бентли; тем более оно не относится к пленению десяти колен; и король не означает Бен-Хадада или Тиглатпаласара; и Испания не означает Ассирию, как доктор Покок или Уорбертон, введенные в заблуждение несходством имен или Септуагинтой, могут по очень веским причинам вообразить — но это буквально начало послания моей леди Рич (476) к Фаринелли по поводу отзыва генерала Уолла, как она сама его пересказывает. Оно отлично подходит для моего собственного плача, когда я сижу у вод Строберри и думаю о вас, о Чут и Бентли!

Я видел «Креузу» (477) и более чем согласен с вами: это единственная новая трагедия, которую я когда-либо видел и которая мне действительно понравилась. Сюжет наиболее интересен, и, хотя он так сложен, совершенно ясен и естественен. Обстоятельство, при котором столько страданий приносится персонажами, каждый из которых хорош, но действует в соответствии со своими принципами по отношению к несчастьям драмы, совершенно ново и приятно. Ничто не оскорбило меня, кроме этой шепелявой мисс Хотон, чья каждая речь нечленораздельно оракульская.

Вчера вечером я был на небольшом балу у леди Энн Фёрниз для новых лордов, Дартмута и Норта, но ничего достойного упоминания не произошло; действительно, единственным событием с тех пор, как вы покинули Лондон, была трагикомедия, разыгранная в прошлую субботу в Опере. Один из драматических стражников упал лицом вниз и замер в апоплексическом припадке. Принцесса (478) и ее дети были там. Мисс Чадли, которая, по-видимому, никогда раньше не видела человека, падающего лицом вниз, впала в самый театральный припадок с брыканием и визгом, который когда-либо видели. Несколько других женщин, которые готовили свои припадки, были настолько оттеснены, что она завладела всем залом; и, действительно, такой неразберихи в течение получаса я никогда не видел! На следующий день, у моей леди Таунсенд, старый Чарльз Стэнхоуп спросил, как называются эти припадки? Чарльз Таунсенд ответил: «Настоящие конвульсивные припадки, которые можно получить только у производителя». Прощайте! мой дорогой сэр. Сегодня выглядит по-летнему, но дождя у нас еще нет.

(476) Одна из дочерей и сонаследниц лорда Мохуна, убитого на дуэли с герцогом Гамильтоном.

(477) Трагедия Уильяма Уайтхеда «Креуза» была поставлена в театре Друри-Лейн с немалым успехом. Миссис Причард исполнила роль Креузы с большим эффектом; а поскольку Гаррик и Моссоп также приняли в ней участие, исполнение было настолько совершенным, что оно вряд ли могло не иметь успеха в представлении; однако ее редко возобновляли. — Ред.

(478) Принцесса Уэльская, мать Георга Третьего. — Ред.

206 Письмо 99 Джону Чуту, эсквайру. Арлингтон-стрит, 14 мая 1754 г.

Мой дорогой сэр, я писал вам в последний день прошлого месяца: я упоминаю об этом только для того, чтобы показать вам, что я пунктуален в вашем желании. Это моя единственная причина писать сегодня, ибо мне нечего вам рассказать нового. Город пуст, пылен и неприятен; деревня холодна и неуютна; следовательно, я ежедневно бегаю из одного в другое, как будто оба настолько очаровательны, что я не знаю, чему отдать предпочтение. В настоящее время я занят не очень оживленным делом — чтением трактата о торговле, который одолжил мне граф Перрон, его собственного сочинения: это обязывает меня дочитать его до конца, хотя предмет и стиль французов не очень меня привлекают. В нем нет недостатка в здравом смысле.

На днях мне описали самое необычное признание в любви, которое когда-либо было сделано. Вы видели молодого Понятовского? (479) он очень красив. Вы видели фигуру герцогини Гордон (480), которая выглядит как жилистый шотландский метафизик, у которого красное лицо от питья воды. Однажды в приемной, никогда не разговаривая с ним, она отправила одного из иностранных министров пригласить Понятовского к себе на обед на следующий день. Он поклонился и пошел. В тот момент, когда дверь открылась, двое ее маленьких сыновей, одетых как Купидоны, с луками и стрелами, выстрелили в него; и один из них буквально попал ему в волосы и был очень близок к тому, чтобы выбить ему глаз и помешать ему бросить его на кушетку

«Где она, другая рожденная морем Венера, лежала».

Единственной компанией, кроме этой горной богини, были два шотландца, которые не могли сказать ни слова ни на каком языке, кроме своего собственного эрского; и чтобы завершить его удивление этим аллегорическим развлечением, с десертом вошла маленькая лошадка и проскакала вокруг стола; иероглиф, который я не могу разгадать. Понятовский объясняет это изобилие доброты тем, что его прабабушка была Гордон: но я полагаю, что это объясняется * * * * Прощайте! мой дорогой сэр.

(479) Станислав, злополучный король Польши.

(480) Леди Кэтрин Гордон, дочь графа Абердина, вдова Космо, герцога Гордона, который умер в 1752 году. Она вышла замуж во второй раз за полковника Саатса Морриса. — Ред.

207 Письмо 100 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, 18 мая 1754 г.

Мой дорогой сэр, если вы не будете точны в датировании своих писем, вы доставите мне много путаницы. С момента недатированного, о котором я упоминал в своем последнем, я получил еще одно, такое же незарегистрированное, с фрагментом скалы, рассказывающее об одном, которое вышло в море 18-го, полагаю, прошлого месяца, и было отброшено назад: это, я заключаю, было предыдущее недатированное. Вчера я получил более длинное, помеченное 8 мая. Вы должны смириться с этой лекцией и, надеюсь, исправитесь благодаря ей. Я не могу обещать, что сильно исправлюсь в своем намерении писать вам реже и короче в это время года. Если бы вы могли убедиться, насколько незначительным я считаю все, что делаю, насколько мало это важно даже для меня самого, вы бы не удивились, что у меня нет большого empressement давать подробный отчет об этом кому-либо еще. Небольшие экскурсии в Строберри, небольшие вечеринки, чтобы пообедать там, и много поездок, чтобы поторопить Бромвича, резчика и Клермона — вот мои материальные занятия. Подумайте о том, чтобы отправлять это через море! Времена ничего не производят. Нет ни партий, ни споров, ни галантности, ни моды, ни литературы — все идет, как фермеры, регулирующие себя, свои дела, свои взгляды, свои развлечения по альманаху. Смерть мистера Пелхэма едва ли произвела перемены; перемены в Ирландии — едва ли ропот. Даже во Франции распри парламента и духовенства находятся под тем же опиатным влиянием. — Я не верю, что мадемуазель Мерфи (которая родила принца и открыто поселилась в Версале) и мадам Помпадур подмешают хоть крупицу крысиного яда в чай друг друга. Я, который любит кататься в вихре, не могу записывать зевоту такого века!

То немногое, что, как я полагаю, вы хотели бы знать относительно анналов Строберри, заключается в том, что большая башня закончена снаружи, и все побелено, и имеет очаровательный эффект, особенно потому, что зелень этого года превосходит все, что я когда-либо видел: роща, ближайшая к дому, становится все лучше; вы знаете, я почти отчаялся, что она когда-нибудь будет иметь вид. Комната с эркером над столовой закончена; оклеена простыми синими обоями, с кроватью и стульями из ситца; мои отец и мать над камином в раме Гиббонса, по поводу которой, вы знаете, мы спорили, что делать. Я выбрал черный и золото, и это имеет очаровательный эффект над вашим камином с двумя свисающими точками, который выполнен точно; и старая решетка Генриха VIII, которую вы купили, находится внутри него. В каждой панели вокруг комнаты — одна картина; Грея, сэра Чарльза Уильямса и ваша, в их черных с золотом рамах; моя должна соответствовать вашей; и по обе стороны дверей — картины мистера Черчилля и леди Мэри с их сыном, с одной стороны, мистера Конвея и леди Эйлсбери — с другой. Вы не можете себе представить, насколько новая и красивая эта мебель. — Полагаю, я должен заставить вас прислать мне аттестацию за вашей подписью, что вы ничего об этом не знали, чтобы мистер Ригби мог признать, что по крайней мере эта одна комната была по моему собственному указанию. — По мере того как библиотека и большая гостиная будут закончены, вы получите точное уведомление.

Из Мэбленда (481) у меня мало новостей, кроме того, что обелиск перетанцевал из середины кроличьей норы в сад его соседа, и он платит арендную плату за то, чтобы смотреть на него там. Его кустарники до сих пор не тронуты, Et MaryboniaCoS (482) gaudet revirescere lucos!

Город снова так же занят делом Каннинг, которую судили за лжесвидетельство. Присяжные признали бы ее виновной в лжесвидетельстве, но не умышленном, пока судья не сообщил им, что это было бы скорее ирландским вердиктом: тогда они признали ее просто виновной, но рекомендовали ее. Короче говоря, ничего не обнаружено: самое общее мнение заключается в том, что ее ограбили, но какая-то другая цыганка. Что касается меня, я совсем не склонен верить ее истории, и не буду, пока не услышу, что жизнь в течение двадцати семи дней без еды входит в число тех секретов совершения невозможного, которые, я полагаю, в конце концов будут найдены, и примерно в то время, когда я умру, даже какое-то искусство жить вечно.

Вы беспокоились за меня, и, действительно, я беспокоился за себя по поводу перспективы продажи миниатюр доктора Мида. Вы можете быть спокойны; это больше, чем я сам; ибо выяснилось, что покойный принц Уэльский купил их все до единой.

У меня еще не было времени проверить ваш гранит, но я сделаю это на следующей неделе. Если вы не упоминали своим сестрам о каком-либо подарке в виде раковин Ормер, я буду противоречить себе и приму их для моей леди Литтлтон (483), которая делает грот. Столько, сколько вы сможете прислать удобно, и что-нибудь для того же использования, будет очень приемлемо. Вы будете смеяться, когда я скажу вам, что я нанят примирить сэра Джорджа и Мура (484); последний был очень дерзок, скажем, нахален, по поводу того, что первый дал небольшое место Бауэру, в предпочтение ему. Подумайте о том, что я посредник!

Парламент должен собраться на несколько дней в конце этого месяца, чтобы придать совершенство законопроекту о регентстве. Если король умрет до конца этого месяца, старый Парламент возродится, что вызвало бы сносную путаницу, учитывая, какие суммы были потрачены на места в этом. Прощайте! Это письмо не пришло любезно; я считаю его скорее вырванным у меня, и поэтому надеюсь, что оно не развлечет. Однако я в сносной благотворительности с вами, и всегда ваш.

(481) Шуточное название, которое мистер Уолпол дал причудливому дому и территории лорда Рэднора в Туикенеме.

(482) Сад лорда Рэднора был полон статуй и т. д., как в Мэрилебоне. (Грей в письме к Уортону от 13 августа этого года говорит: «Во что бы то ни стало посмотрите место лорда Рэднора снова. Он простой старый Феб, но ничто не может испортить столь славное положение, которое превосходит все вокруг него». Работы, том III, стр. 119. — Ред.)

(483) Элизабет, дочь сэра Роберта Рича, баронета, была второй женой Джорджа, лорда Литтлтона. Она была отделена от своего мужа и пережила его на много лет. — Ред.

(484) Автор «Мира» и некоторых пьес и поэм. Мур писал в защиту лорда Литтлтона против «Писем вигам», которые, как не было известно, принадлежали Уолполу.

209 Письмо 101 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 21 мая 1754 г.

Я не собирался писать вам до четверга, когда все ваши Боскавены, Райсы и Треворы (485) будут обедать в Строберри-Хилл; но произошло событие, о котором я не могу отложить сообщение вам мгновенного приятного известия: теперь вы будете, по своему обыкновению, гадать, и, по своему обыкновению, гадать неправильно; но чтобы вы не сделали из моего настроения каких-либо непочтительных или нелояльных предположений для меня, знайте, что великий C`eu (486) из Вайна умер, и что Джон Первый был вчера провозглашен несомненным монархом. Даже сам чемпион Диммок перережет горло любому Трейси, Аткинсу или Харрисону, который осмелится оспаривать законность его титула. Короче говоря, нет больше завещания, чем было оставлено покойным Эразмом Шортером памятной памяти. Я посоветовался с мадам Райс, и она посоветовала мне адресовать вам письмо к миссис Уэттенхолл; которой я прошу передать столько комплиментов, как если бы она сама писала «La blanche Whitnell». Столько же вашей сестре Харриот и вашему брату, который, как я слышу, с вами. Я уверен, хотя и у вас, и у меня были причины быть раздраженными на бедную тигрицу, что вы скорбите вместе со мной о ее смерти. Я делаю это совершенно искренне, и ради ее Бесси: человек-тигр будет так огорчен, что я уверен, он женится снова, чтобы утешить себя. Я так устал от писем, которые я написал по этому событию, что едва могу держать перо. Как мы будем желать вашего присутствия в четверг — и не будете ли вы гордиться тем, что задерете хвост в Вайне? Прощайте!

(485) Дочери дяди мистера Монтегю, Джона Морли Тревора из Глинде в Сассексе; Энн, вышедшая замуж за генерала Боскавена; Люси, вышедшая замуж за Эдварда Райса, эсквайра; и мисс Грейс Тревор, которая жила в Бате в 1792 году. — Ред.

(486) Энтони Чут, эсквайр, из Вайна, Хэмпшир; который был членом парламента от Ньюпорта, Хэмпшир. — Ред.

210 Письмо 102 сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 23 мая 1754 г.

Пожалуйста, продолжайте ваши M`emoires о войне Дельмонти (487); я получил два тома и в восторге от них. Французский и ирландский парламенты действуют так тяжело, что нельзя ожидать дожить до поднятия первого знамени; и прошло так много времени с тех пор, как мир предоставил какое-либо оживленное событие, что я очарован этим маленьким военным entremets. Моя леди Орфорд, безусловно, пожелает снова оказаться во Флоренции от имени своего старого друга (488): я всегда желаю оказаться там; и, по обыкновению, она и я не должны быть одной партии: я не могу не желать добра мятежникам. Вы спрашиваете, может ли эта графиня лишить своего сына своего состояния? — ни в коем случае, кроме как другим ребенком, что в ее возрасте и после разнообразия экспериментов, которые она сделала во всех странах, я не думаю, что очень вероятно. Я иногда думаю, что ее преемственность не очень далека: она очень астматична. Ее жизнь так же уединенна, как всегда, и проходит полностью с ее мужем, который кажется мучеником своей прежней славы и рабом ее ревности. Она ничего не уступила ему и уделяет такое внимание своим делам, что скоро станет очень богатой. Но я не буду говорить о ее богатстве, когда главная цель моего письма сегодня вечером — объявить о неожиданном богатстве и удаче нашего дорогого мистера Чута, я говорю нашего дорогого мистера Чута, ибо хотя у вас нет причин быть довольным им, все же я знаю ваше неизменное сердце — и я знаю, что он так хорош, что если вы воспользуетесь этим случаем, чтобы написать ему строчку радости, я убежден, что это raccommode все; и хотя он будет далек от того, чтобы оказаться регулярным корреспондентом, мы все будем удовлетворены восстановлением гармонии. — Короче говоря, тот татарин, его брат, умер: и не оставив завещания, все, и очень значительное все, достается нашему другу. Это хорошее событие произошло всего три дня назад, и я жду с величайшим нетерпением его возвращения из Вайна, где он был в критический момент. Поскольку все было во власти тирана, и поскольку каждое искусство было использовано, чтобы обратить уксус его характера против его брата, я некоторое время жил, убежденный, что он осуществит худшие цели — но давайте простим его!

Мне нравится видеть в Gazette, что Голдсуорси (489) собирается быть удаленным далеко от Флоренции: его жало давно вынуто — и все же я не могу не чувствовать радости, что даже тень конкурента удалена от вас.

Мы собираемся иметь неделю Парламента — не для того, чтобы попробовать новый, в котором нет сомнений, а чтобы придать ему сущность: согласно законопроекту о регентстве, если бы король умер до того, как он заседал, старый должен был бы возродиться.

Нет ничего другого в форме новостей, кроме оспы и милиарной лихорадки, которые унесли людей, которых вы не знали. Если бы я не стремился уведомить вас о процветании мистера Чута, я думаю, я должен был бы отложить написание на неделю или две дольше: неприятно придумывать письмо, чтобы отправить так далеко, и должно быть разочаровывающе, когда оно приходит издалека и приносит так мало. Прощайте!

(487) Это намекает на действия безумного приора из семьи маркиза Дельмонти; который с группой головорезов захватил сильный замок под названием Монта-ди-Санта-Мария, принадлежащий его брату маркизу и расположенный недалеко от Кортоны. Откуда он и его банда грабили соседнюю страну; и только с большим трудом войскам Великого герцога Тосканского удалось выбить их. — Д.

(488) Маркиз дель Монти.

(489) Консул в Лиссабоне.

211 Письмо 103 сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 5 июня 1754 г.

Хотя я писал вам всего несколько дней назад, когда рассказывал вам о хорошей удаче мистера Чута, я должен отправить вам несколько строк сегодня вечером по особому случаю. Мистер Брэнд (490), очень близкий друг мой, которого, я полагаю, вы ранее видели в Италии, только что отправился в Германию на пути в Рим. Я знаю по долгому и непрерывному опыту, что мое простое утверждение, что он мой друг, обеспечит ему самый любезный прием в мире от вас: это не выразило бы моего убеждения, если бы я сказал хоть слово больше на этот счет. Его история очень печальна: около шести или семи лет назад он женился на леди Кэролайн Пирпойнт (491), сводной сестре леди Мэри Уортли (492); брак был основан на уважении, она была несколько старше его; но никогда не было двух людей более полностью, более разумно счастливых. Он по натуре весь жизнерадостность и смех; она была очень сдержанной, но совершенно разумной и безупречной. Она умерла около этого времени год назад от лихорадки и оставила его с двумя маленькими детьми самым несчастным человеком на свете. Он снова путешествует, чтобы рассеять свое горе: вы полюбите его сильно, если он пробудет у вас хоть какое-то время. Его связи полностью с герцогом Бедфордом.

Я получил еще одно письмо от вас сегодня, с дальнейшим журналом войны Дельмонти, которую мятежники, кажется, оставляют Папе, чтобы закончить ее за них. Это позабавило меня чрезвычайно. Если бы я получил это письмо до того, как мистер Брэнд отправился в путь, я бы отправил вам весь рассказ о деле лорда Орфорда и мисс Николл; это небольшой том. Разрыв, хотя теперь со временем затих, был, уверяю вас, окончательным.

У нас был рывок Парламента на пять дней, но сегодня он был распущен. Следующая сессия будет ужасной из-за выборов и петиций. Оксфордширская (493) будет бесконечной; Эпплби — возмутительной по расходам. Первая — это возрождение прямого вигства и якобитства, двух ливрей, которые в последнее время носились без разбора всеми фракциями. Вторая — это состязание между двумя молодыми Крезами, лордом Танетом (494) и сэром Джеймсом Лоутером (495): тот — новообращенный; этот — наследственный виг. Знающий юрист сказал сегодня, что с покупкой владений, голосов и проведением выборов и петиции пятьдесят пять тысяч фунтов не покроют всех расходов — это заставляет вздрогнуть! Доброй ночи! вы должны простить никчемность добавочного письма.

(490) Томас Брэнд из Ху, в Хартфордшире.

(491) Дочь Эвелина, герцога Кингстона, от его второй жены.

(492) Леди Мэри в письме к своей дочери от 23 июля 1753 года говорит: «Смерть леди Каролины естественно вызывает унизительное размышление о том, на какой тонкой нити висит все мирское процветание! Я не могу сказать, что я иначе сильно тронута этим. Это правда, она была моей сестрой, как бы, и в некотором смысле; но ее поведение по отношению ко мне никогда не вызывало у меня никакой любви, а ее общее поведение — никакого уважения». — Ред.

(493) Это было великое Оксфордширское состязание между якобитами и вигами. Кандидатами первой партии были виконт Уэнман и сэр Эдвард Тернер, баронет; второй — виконт Паркер, старший сын графа Маклсфилда, и сэр Джеймс Дэшвуд, баронет. Большие суммы были потрачены с обеих сторон: на выборах победили якобиты; но по петиции в Палату общин министры, как обычно, посадили своих собственных друзей. — Д.

(494) Сэквилл Тафтон, восьмой граф Танет. — Д.

(495) Сэр Джеймс Лоутер унаследовал от своего бокового родственника Генри, третьего виконта Лонсдейла, его огромные поместья. Впоследствии он стал примечателен своими эксцентричностями, и мы боимся, мы должны добавить, своей тиранией и жестокостью. Мистер Питт сделал его графом Лонсдейлом в 1784 году. Он умер в 1802 году. — Д. [В 1782 году он предложил построить, полностью оснастить и укомплектовать военный корабль с семьюдесятью пушками для службы стране за свой собственный счет; но предложение, хотя и одобренное королем, было сделано ненужным для исполнения миром.]

212 Письмо 104 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, суббота, 8 июня 1754 г.

По моим расчетам, вы уже почти вернулись в Грейтуорт: я так боялся, что мои письма не застанут вас в дороге, что откладывал до последнего, чтобы сообщить, какое удовольствие мне доставит видеть вас и полковника в Строберри. Я давно сокрушаюсь, что последние три года вы видели его только зимой: сейчас он в самом расцвете своей зелени, синевы, тенистости, жимолости и цветения сирени. У меня нет никаких обязательств до среды следующей недели, когда я должен быть в городе по юридическим делам. Вы получите это письмо завтра вечером; если я получу от вас ответ — прошу, адресуйте его в Лондон — во вторник или среду, я встречу вас здесь в любой день, который вы соизволите назначить. Тысячу раз благодарю полковника. Не могу написать больше ни слова, ибо сажусь в карету, чтобы умчаться в Вайн на два дня, но во вторник вечером буду в городе. Прощайте!

213 Письмо 105 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 29 июня 1754 г.

Я позабочусь отправить ваше письмо, как только буду писать мистеру Бентли. Прошло уже больше двух недель, как я получал от него известия. Я очень разочарован тем, что до сих пор вас не видел; мне бы хотелось, чтобы вы осуществляли свои намерения, пока они у вас есть, ибо вы склонны менять свои решения, а поскольку я твердо вознамерился, чтобы вы увидели Строберри-Хилл этим летом, пока он в своей красе, вы меня по-настоящему огорчите, если измените свои планы.

Напрасно вы просите новостей: я был в городе два дня назад, но ничего не слышал; право, там не было достаточно людей, чтобы вызвать или создать новости. Леди Кэролайн Питершем после крестин собрала у себя нескольких иностранцев, но не могу сказать, что компания была намного оживленнее, чем если бы она встретилась у мадам Монтандр.(496) Вы должны дать мне знать заранее, когда определитесь со временем приезда, потому что, поскольку я собираюсь летать туда-сюда в своих летних экспедициях, я был бы несчастлив не оказаться здесь именно тогда, когда вам было бы удобно. Прощайте!

P. S. На днях я ужинал в клубе Уайта с великим C`u, и он был гораздо любезнее, как по поводу вас, так и по моему собственному, чем я когда-либо его знал.

(496) Вдова Фрэнсиса де ла Рошфуко, маркиза де Монтандр, который прибыл в Англию с Вильгельмом III и служил во всех войнах этого монарха и королевы Анны. Он был произведен в маршалы в июле 1739 года и скончался в августе того же года. — Ред.

213 Письмо 106 сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 5 июля 1754 г.

Полагаю, вы никогда не получаете от меня писем в это время года, не желая наступления зимы, чтобы мне было о чем вам рассказать. Теплая погода в Англии разгоняет всех, кроме немногих стариков, чьи дни событий уже позади и которые ничего не привносят в общество новостей. Двор, конечно, находится так близко, как Кенсингтон, но там, где монарх стар, придворные редко бывают молоды: они греются на солнце в окне, как мухи осенью, уже не способные даже жужжать, и готовые быть сметенными первым же ураганом нового правления. Однако, как бы мало новизны ни приносили сезон или времена, в мире есть одна искательница приключений, которая даже в самые скучные времена позаботится о том, чтобы беседа не застаивалась: эта общественно активная дама — не кто иная, как вдовствующая графиня, моя невестка, которая только что уведомила город о своем намерении расстаться со своим вторым мужем — шаг, который, в общем-то, вряд ли мог вызвать большое удивление, — однако она позаботилась сделать его экстраординарным, демонстрируя неразлучную нежность и удивительную ревность в течение трех лет после этого своего второго бракосочетания. Свидетельства, которые мистер Ширли получил в печати от этой живой академии любовных наук, моей леди Вейн, в дополнение к этой чрезмерной нежности особы, немногим более опытной, убедили всех, что он — настоящий герой. Вы пожалеете бедного Геркулеса! Омфала, с самой несентиментальной предусмотрительностью, так закрепила за собой право распоряжаться всем своим состоянием и вдовьей долей, что он не может распоряжаться даже прялкой; а поскольку она не склонна платить много за ничто, ее предложения по вопросу о разводе чрезвычайно умеренны. Пока он их не принял, а уехал в Скарборо, она же — на запад, чтобы уладить свои дела, а оттуда отплывает во Францию и Италию. Мне жаль, что она снова будет досаждать вам во Флоренции; но мне было бы интересно узнать, из какого материала она составит свой второй том и какие причины приведет в своих новых манифестах: ее мать, которая продала ее, умерла; всемогущий министр, который купил ее, умер! Кого она обвинит в том, что ее затащили в постель этого второго тирана, от которого она была вынуждена бежать? Ради ее сына мне действительно жаль эту вторую `equip`ee: я не могу не жалеть даже ее! В ее возрасте никто не может совершать такие шаги, не осознавая их нелепости, и какими же змеями должны быть такие страсти, если они могут заставить человека переступить через подобные размышления? Ее первоначальная история, безусловно, была очень печальной, а принуждение столь юного создания против ее воли — неоправданным: но я сильно сомневаюсь, что какой-либо выбор с ее стороны мог бы привязать ее склонности к какому-либо характеру — по крайней мере, я уверен, что тогда она выбрала себе такого Геркулеса, который из всех живущих людей меньше всего подходил для того, чтобы справиться с такими трудами, — моего лорда Честерфилда!

Я отправил ваше письмо мистеру Чуту, который находится в своем Вайне; он написал вам по собственной воле, и я верю, что ваша дружба восстановится так же крепко, как и прежде, тем более что с обеих сторон не было существенной вины, и теперь вы будете готовы не обращать внимания на его нелюбовь к письмам. Поблагодарите доктора Кокки за книгу(497), которую он так любезно решил мне подарить; я ценю все, что исходит от него, хотя едва ли понимаю что-либо меньше, чем греческий язык и медицину; то немногое, что я знал из первого, я почти забыл, а второе, слава Богу, мне никогда не приходилось узнавать. Я должным образом доставлю остальные экземпляры.

Французы крайне посягают на нас во всех отдаленных частях света, особенно в Вирджинии, откуда их попытки вызывают здесь большое беспокойство. Что касается меня, то я считаю, что нам очень повезло, когда они так любезны, что начинают с нас с дальнего конца. Отмена Парламента Парижа, которая уже совершена или совершается, считается очень плохой для нас: не знаю, может, так оно и есть; в любое другое время я бы так не подумал, поскольку это уступка или податливость со стороны трона, что естественным образом воодушевило бы Парламент бороться за власть; но никакая другая эпоха не является прецедентом для этой. Поскольку никакое угнетение, я полагаю, не привело бы их к восстанию, никакая уступка не побудит их стать более дерзкими. Король Франции будет управлять своим Парламентом, выжидая; Парламентом Ирландии управляют, обращаясь с ним как с французским. Прощайте!

(497) Издание некоторых греческих врачей.

215 Письмо 107 достопочтенному Г. С. Конвею. Строберри-Хилл, суббота, 6 июля 1754 г.

Ваше письмо, безусловно, где-то задержалось по дороге, чтобы выпить, полагаю, у радушной хозяйки в «Ветряной мельнице»; ибо, хотя оно было написано в среду, прибыло оно сюда только сегодня утром: оно не могло бы путешествовать более неспешно, чем в карете спикера. Я обеспокоен, потому что, поскольку ваш торговец рыбой не прибыл, боюсь, вы ждали моего ответа. Рыбы(498) предупреждены, что им предстоит отправиться в Парк-плейс, и они уже готовы, обуты и со шпорами; и как только прибудет их лошадь, они отправятся в путь. Я бы сопроводил их на подушке, если бы не ждал леди Мэри(499), которая попросила привезти сюда на несколько дней бедную больную девочку, чтобы попробовать сменить воздух. Вы знаете, какой я любезный рыцарь для страждущих дев пяти лет от роду и что ворота моего замка всегда открыты для них. Вы, я уверен, примете это оправдание на несколько дней: и как только мое гостеприимство будет завершено, я буду готов подчиниться вашему призыву, даже если вы пришлете за мной поливальную машину. Я не боюсь не застать вас в полном расцвете; ибо солнце, я полагаю, ушло далеко на какие-то скачки или что-то в этом роде, где его лошади должны бежать за королевский приз: в наших краях мы о нем не слышали. Прощайте!

(498) Золотые рыбки.

(499) Леди Мэри Черчилль.

215 Письмо 108 сэру Ричарду Бентли, эсквайру. Строберри-Хилл, 9 июля 1754 г.

Я пишу это письмо лишь в дополнение к прилагаемому. Мистер Чут вернулся из Вайна и шлет вам тысячу благодарностей за ваше письмо; и если он когда-нибудь напишет, я не сомневаюсь, что это будет вам. Грей и он приедут сюда завтра, а Монтегю и полковника(500) я жду примерно через две недели — как естественно мое перо добавляет: а когда приедет мистер Бентли! Я уверен, мистер Уикс хочет задавать мне этот вопрос каждый день — «Заговори с ним, Горацио!» Сэр Чарльз Уильямс привез сюда на прошлой неделе свою старшую дочь: она одна из ваших настоящих поклонниц и, без всякого предложения с ее стороны, вышла на лужайку для игры в шары и нарисовала перспективный вид замка с угла, так что заслужила благодарность Комитета.(501) Через неделю она выходит замуж за моего лорда Эссекса(502), и я просил ее сделать вас смотрителем работ в Кэшиобери. Сэр Чарльз сказал мне, что когда герцог Бедфорд захотел китайский домик в Уоберне, он сказал: «Почему ваша светлость не поговорит с мистером Уолполом? У него есть самый красивый план для такого». — «О, — ответил герцог, — но тогда это будет слишком дорого!» Надеюсь, это была очень большая экономия, иначе я уверен, что наша была бы очень большой расточительностью: только подумайте, план для маленького Строберри вызывает тревогу у тридцати тысяч фунтов стерлингов в год! Мой дорогой сэр, пора сокращать расходы! Прошу, пришлите мне кусочек гранита(503) не больше неаполитанского бисквита.

Памятник моей матери наконец воздвигнут; он напоминает мне о манере погребения королей Франции: когда умирает правящий, хоронят того, кто был до него. Поверите ли, что я еще не видел гробницу? Никого из моих знакомых не было в городе, и у меня буквально не хватило смелости рискнуть пойти в Вестминстерское аббатство в одиночку среди мальчишек: они для меня так же грозны, как корабельные плотники в Портсмуте. Думаю, я показывал вам надпись, а потому пока не посылаю ее.

На днях я читал «Жизнь полковника Кодрингтона»(504), который основал библиотеку в Колледже Всех Душ — он оставил большое состояние на распространение Евангелия и распорядился, чтобы триста негров постоянно были заняты на нем. Слышал ли кто-нибудь более истинно христианскую благотворительность, чем сохранение вечности из трехсот рабов для присмотра за евангельским поместьем? Как можно было задумать религиозное завещание и упустить распоряжение этим поместьем для освобождения трехсот негров от самого шокирующего рабства, какое только можно вообразить? Должна ли набожность быть искажена в бесчувственные интересы торговли? Я должен отомстить за ужас, который вызвал у меня этот факт, и рассказать вам историю о Гидеоне.(505) Он воспитывает своих детей христианами: ему хотелось узнать, каких успехов достиг его сын в новой религии; «Итак, — говорит он, — я начал и спросил его, кто его создал? Он сказал: «Бог». Затем я спросил его, кто его искупил? Он ответил очень охотно: «Христос». Ну, тогда я был в конце своих допросов и не знал, какой еще вопрос ему задать. Я сказал: «Кто... кто...» — не знал, что сказать; наконец я сказал: «Кто дал тебе эту шляпу?» — «Святой Дух», — сказал мальчик». Слышали ли вы когда-нибудь лучший катехизис? Главный крик против Ньюджента в Бристоле был за то, что он голосовал за законопроект о евреях: одна старуха сказала: «Что, нас должны представлять еврей и ирландец?» Он ответил с большой быстротой: «Моя добрая дама, если вы отойдете со мной в угол, я покажу вам, что я не еврей и что я ирландец».

Принцесса(506) завтракала у долговязого сэра Томаса Робинсона в Уайтхолле; леди Тауншенд никогда этого не простит. Вторая вдовствующая графиня Сомерсет(507) отправилась узнать, получены ли все ее письма от живых к мертвым. Прежде чем пожелать вам спокойной ночи, я должен рассказать вам об удивительном курьезе: я просматривал один из наших антикварных томов, и в описании Лидса есть отчет о знаменитом музее мистера Торесби — как вы думаете, что является одной из редкостей? — нож, взятый у одного из мохоков! Является ли традиция непогрешимой или нет, как вы говорите, я думаю, что столь аутентичная реликвия сделает их историю неоспоримой. Замки, китайские домики, гробницы, негры, евреи, ирландцы, принцессы и мохоки — какую мешанину я вам посылаю! Я верю, что письмо из Англии в Джерси имеет внушительный вид и что вы не осмеливаетесь смеяться над чем-либо, что приходит с вашего материнского острова. Прощайте!

(500) Чарльз Монтегю.

(501) Мистер Уолпол в этих письмах называет «Строберри-комитетом» тех своих друзей, которые помогали в создании планов и готических украшений Строберри-Хилл.

(502) Леди вышла замуж за графа Эссекса 1 августа. Она умерла родами в июле 1759 года. — Ред.

(503) Мистер Уолпол поручил мистеру Бентли прислать ему кусок гранита, найденного на острове Джерси, для буфета в его столовой.

(504) Полковник Кристофер Кодрингтон. Он был губернатором Подветренных островов и умер на Барбадосе в 1710 году. Он завещал свои книги и сумму в десять тысяч фунтов стерлингов на строительство и оснащение вышеупомянутой библиотеки. Он написал несколько латинских стихов, опубликованных в «Musae Anglicanae», и адресовал копию английских стихов Гарту по поводу его «Диспансерии». — Ред.

(505) Сэмпсон Гидеон, известный богатый еврей. [В 1759 году его единственный сын, будучи тогда на одиннадцатом году жизни, был возведен в достоинство английского баронета, а в 1789 году — в достоинство лорда Эрдли.]

(506) Уэльская.

(507) Фрэнсис, старшая дочь и сонаследница достопочтенного Генри Тинна.

217 Письмо 109 достопочтенному Г. С. Конвею.(508) Строберри-Хилл, 6 августа 1754 г.

Начиная со следующего воскресенья, одиннадцатого числа, и до двадцать четвертого или двадцать пятого я совершенно свободен и приеду к вам в любой из этих дней, когда ваш дом будет свободен и вы меня позовете; поэтому вам остается только сообщить мне свое время: или, если этот период вам не подходит, я думаю, что смогу приехать к вам в любой части первой половины сентября; ибо, хотя я должен поехать в Хэгли, невероятно, как мне не хватает решимости отправиться в такое путешествие.

Рад за вас, что вы избежали такого несчастного случая, как перелом ноги герцога(509); надеюсь, он и вы останетесь в памяти потомков благодаря более достойным ранам, чем удар лошадиным копытом. Поскольку я не могу лучше использовать свое время, чем будучи вашим биографом, прошу вас позаботиться о том, чтобы у меня не было таких плебейских происшествий на руках; или, если герцогу суждено пасть не в битве, у него есть такие восхитительные львы и тигры, которых я видел позавчера в Виндзоре, что он будет крайне виноват, если не даст некоторым из них исключительный патент на то, чтобы разорвать его на куски.

У моего соседа мистера Крэммонда здесь есть прекрасный тигр, к которому я так привязан, что леди Тауншенд говорит, что это единственное существо, которое я когда-либо хотел поцеловать. Поскольку вы знаете, как сильно ее светлость сочувствует герцогу, она умудрилась повредить сухожилие на ноге в тот самый день, когда его нога была в такой опасности. Прощайте!

P. S. Вы, конечно, можете делать что хотите с Басней(510); она не стоит того, чтобы ее дарить или отказываться от нее.

(508) Печатается впервые.

(509) Герцог Камберленд.

(510) «Майорат».

218 Письмо 110 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 29 августа 1754 г.

Можете быть уверены, что я всегда буду рад видеть вас, когда бы вы ни захотели приехать сюда, но я не могу не сожалеть, что вы решили, будто вам не нравится это место, и не позволяете полковнику полюбить его; вывод, который я могу сделать вполне справедливо, когда думаю, что в течение четырех лет вы умудрялись посещать его только тогда, когда на деревьях нет ни одного листа. Виллы обычно предназначены для лета; вы — единственный человек, который считает, что они лучше всего выглядят зимой. У вас есть еще более неудачная мысль: посетить Вайн в октябре. Когда я видел его в середине лета, там было чрезвычайно сыро; вам будет немного трудно убедить меня сопровождать вас туда на ходулях, и я полагаю, мистер Чут не будет совсем счастлив, что вы предпочитаете этот сезон; но за это я сейчас не могу ручаться, ибо он у мистера Морриса в Корнуолле. Я буду ждать вас и полковника здесь в назначенное вами время. Ни на что большее я не подписываюсь, если только сезон не будет действительно очень хорошим. Передавайте мои комплименты мисс Монтегю, и я ваш навсегда.

218 Письмо 111 сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 6 октября 1754 г.

У вас самый любезный способ в мире, мой дорогой сэр, упрекать меня за долгое молчание, обвиняя самого себя. Я посмотрел на свои даты, и хотя я осознавал, что не писал вам долгое время, я не думал, что прошло целых три месяца. Я должен принести какие-то извинения, и правда — это все, что я могу предложить; если вы слышали хоть каким-то образом, что в Англии за эти три месяца произошло хоть одно событие, заслуживающее упоминания, я признаю себя виновным в ужасном пренебрежении. Если же нет, то, зная мою неизменную привязанность к вам, вы простите меня и обвините времена. Можно ли часто повторять, что все застаивается? В настоящее время мы начинаем думать, что мир может снова встрепенуться и что война в Ост-Индии и война в Вест-Индии могут породить нечто вроде европейской войны. Короче говоря, французы позволили себе такие кавалерские вольности с некоторыми из наших фортов, которые имеют большое значение для прикрытия Вирджинии, Каролины и Джорджии, что мы фактически отправляем туда два полка. Поскольку климат и другие американские обстоятельства против этих бедных людей, я жалею их и считаю, что их слишком много, если французы не замышляют ничего большего, и слишком мало, если замышляют. Действительно, я один из тех, кто чувствует меньше негодования, когда нас атакуют так далеко: я считаю, что это одолжение — быть съеденным последним.

Вы очень развлекли меня ходом истории Дельмонти и обязали меня. Хотел бы я сказать, что не был шокирован другой частью вашего письма, где вы упоминаете о восстановлении инквизиции во Флоренции. Неужели у Рикура хватило власти быть столь позорным! Был ли он суеверен, боязлив, мстителен или горд тем, что является орудием римского двора? Какова судьба бедных флорентийцев, которые вынуждены сожалеть о Медичи, узурпировавших их правительство! Вы можете радоваться, мой дорогой ребенок, что я не во Флоренции; я бы расстроил вашу министерскую благоразумность, вашу необходимую благоразумность, получая удовольствие от того, чтобы открыто говорить о Рикуре то, чего он заслуживает: вы знаете мою горячность по поводу власти и церковной власти!

Бокканери, кажется, одна из тех дам, которые настолько утонченно предаются разврату, что включают даже супружество в свою схему распутства. Я знал не один случай, со времен синьоры Мессалины, когда дама не довольствовалась тем, чтобы изменять мужу, а делала это с другим мужем. Все страсти, доведенные до крайности, охватывают в своем кругу даже свои противоположности. Не знаю, не отрекся ли Карл V от империи из честолюбия ради большей славы. Я должен противоречить сам себе во всех страстях; я не верю, что сэр Роберт Браун когда-нибудь станет настолько алчным, что найдет удовольствие в расточительстве.

Мистер Чут очень ваш: я собираюсь с ним через день или два в его Вайн, где попытаюсь вовлечь его в то, чтобы немного развлечься строительством и посадками; до сих пор он не сделал со своим поместьем ничего, кроме хорошего.

Вы заметите, какую предосторожность я принял, выбрав маленький лист, чтобы не иметь слишком много бумаги для заполнения; и все же вы видите, сколько у меня еще осталось! Поскольку, уверяю вас, если бы я заполнил остальное, все, что я сказал бы, было бы ужасно вымученным, простите меня: вы услышите подробный отчет о первом адмирале Верноне, который появится в нашей американской войне; и я обещаю вам по крайней мере полкирпича первого образца, который будет прислан из любого нового Порто-Белло. Французы связали руки отличному фанфарону, майору Вашингтону(511), которого они взяли в плен и обязали не служить в течение года. В своем письме он сказал: «Поверьте мне, когда пушечные ядра пролетали над моей головой, они издавали самый восхитительный звук». Когда ваш родственник, генерал Гиз, маршировал к Картахене и пеликаны свистели вокруг него, он сказал: «Что бы Хлоя(512) дала за несколько таких, чтобы сделать пирог с пеликаном?» Это предположение сделало то высказывание едва ли не хвастовством; но как жаль, что человек, который может оперировать гиперболами у дула пушки, любит их и с бокалом вина в руке! Я слышал, как Гиз утверждал, что угольщики в Ньюкасле кормят своих детей огненными лопатами! Спокойной ночи.

(511) Это был знаменитый Освободитель Америки, который некоторое время с большим отличием служил в английской армии против французов.

(512) Французский повар герцога Ньюкасла.

220 Письмо 112 достопочтенному Г. С. Конвею.(513) Строберри-Хилл, 24 октября 1754 г.

Вы крайне обязали меня, рассказав о прогрессе, которого вы достигли в своем весьма желанном деле.(514) Я называю это прогрессом, ибо, несмотря на авторитет, который у вас есть для предположения, что может быть компромисс, я не могу поверить, что герцог Ньюкасл так прямо утверждал обратное, если бы знал о нем. Мистер Бруденел, весьма вероятно, получил обещание поддержки моего лорда Линкольна, а затем предположил, что получит и поддержку герцога. Однако это не ваше дело; если кто-то и имеет основания опасаться нарушения обещания, так это бедный мистер Бруденел. Он никогда не сможет составить вам конкуренцию; и, не говоря ничего в ущерб ему, я не знаю, где вы когда-либо сможете иметь конкурента и не иметь мир на своей стороне. Хотя положение шаткое, я не могу не любить эту ситуацию для вас. Все, что выставляет вас в новом свете, должно быть вам на пользу. Вы по натуре ленивы и скромны и довольствуетесь тем, что совершенны в том, в чем вам случается быть. Не лесть вам сказать, да и вы не можете отрицать этого при всей своей скромности, что вы всегда овладевали тем, за что брались, и никогда не овладевали чем-либо, не блистая в этом чрезвычайно. Если король будет жить, вы будете пользоваться его благосклонностью; если он будет жить вообще, у принца должен быть больший штат, и тогда вы будете пользоваться пристрастием короля, чтобы поддержать ваше перемещение на какое-нибудь выдающееся место при принце: если король подведет, ваше положение в его семье и ваш возраст естественным образом рекомендуют вас на равное место в новом штате. Я тем более желаю видеть вас при дворе, потому что, когда я рассматриваю невероятность того, что мы окажемся в ситуации, позволяющей вести войну, я стремлюсь к тому, чтобы у вас были другие возможности стать одним из первых людей в этой стране, помимо того, чтобы быть генералом. Не думайте, что все, что я говорю на эту тему, — комплимент. У меня не может быть никаких видов на лесть вам; и у вас есть еще лучшая причина верить в мою искренность, которая заключается в том, что вы хорошо знаете, что я думал о вас то же самое и исповедовал то же самое вам, прежде чем я был в возрасте, чтобы иметь какие-либо виды или лесть; действительно, я верю, что вы знаете меня достаточно, чтобы быть уверенным, что я так же лишен и того, и другого сейчас, как и в четырнадцать лет, и что я так мало склонен ухаживать за кем-либо, что если бы вы услышали, как я говорю то же самое кому-то, кроме вас, вы бы легко подумали, что я говорю то, что думаю.

Джордж Монтегю и его брат здесь, и они помешали мне встретиться с вами в городе: в субботу мы едем в Вайн. Боюсь, в том, что вы слышали о вашей бывшей любовнице(515), слишком много правды. Когда муж, жена, любовник и друг рассказывают все, может ли не быть постоянного скандала? Мой дорогой Гарри, как же вам повезло в том, чего вы избежали, и в том, что вы получили! Люди иногда избегают, хотя и не всегда, того, что для них наиболее неподобающе; но они не всегда потом встречают то, чего больше всего заслуживают. Но как же вам везет во всем! И какой же неблагодарный человек по отношению к Провидению, если вы не благодарны за столько благ, которые оно вам даровало! Я не буду проповедовать, хотя ужасная история, которую я только что услышал о бедном лорде Драмланриге(516), достаточна, чтобы отправить человека в Ла-Трапп. Мои комплименты всем вашим, и прощайте!

(513) Печатается впервые.

(514) Его назначение камергером короля Георга II. — Ред.

(515) Кэролайн Фицрой, графиня Харрингтон. — Ред.

(516) Единственный сын Чарльза, третьего герцога Куинсберри, который был застрелен в результате случайного выстрела из своего пистолета во время путешествия из Шотландии в Лондон в компании своих родителей и недавно вышедшей замуж жены, дочери графа Хоуптауна. Леди Мэри Уортли так намекает на это бедствие в письме к своей дочери: «Несчастье герцогини Куинсберри вызвало бы сострадание у самого черствого сердца; однако, если хладнокровно рассмотреть все обстоятельства, я думаю, что молодая леди заслуживает наибольшей жалости, оставшись в ужасном положении молодой и, полагаю, богатой вдовы; что подобно хождению с завязанными глазами на ходулях среди пропастей, хотя, возможно, она так же мало осознает свою опасность, как трехмесячный ребенок в лапах обезьяны, прыгающей по черепице дома». — Ред.

221 Письмо 113 Ричарду Бентли, эсквайру. Строберри-Хилл, 3 ноября 1754 г.

Я закончил все свои приемы и подхожу здесь к завершению: Парламент собирается через десять дней: Палата, я слышу, будет чрезвычайно полна — любопытство привлекает в город столько же людей, сколько раньше привлекала партийность. Министр(517) в Палате лордов — это новое зрелище в наши дни.

Мы с мистером Чутом были у мистера Баррета(518) в Белхаусе; я никогда не видел места, которого не хотелось бы иметь, настолько лишенного недостатков. То, что он сделал, выполнено в готическом стиле и очень верно, хотя и не дотягивает до совершенства комитета. Зал хорош; большая столовая увешана хорошими семейными портретами; среди которых есть его предок, лорд Дакр, который был повешен.(519) Я помню, когда мистер Баррет был впервые принят в Геральдическую палату нынешним деканом Эксетера(520) в Кембридже, он был вне себя от радости по поводу первого предка, которого он выставил, — одного из убийц Томаса Беккета. Каминные полки, за исключением одного небольшого отклонения в сторону полного ионического стиля (он не смог устоять перед статуарным и сиенским мрамором), все выполнены в хорошем готическом стиле короля Якова I. Я видел цапель, столь роковых для По Янга, и сказал ему, что убежден, что они происходят от убийцы Беккета, и я надеялся, что и от моего лорда Дакра тоже. Он повез нас посмотреть знаменитые плантации и постройки последнего лорда Питера. Это Бробдингнег дурного вкуса. Недостроенный дом отвратителен, массивен и расколот насквозь: он стоит на склоне холма, скорее чтобы искать перспективу, чем видеть ее, и поворачивается спиной к возмутительной аллее, которая закрыта экраном из высоких деревьев, потому что он не хотел тратиться на украшение черного фасада своего дома. Группы деревьев гигантские и очень плохо расставлены.

Джордж Монтегю и полковник наконец были здесь и визжали от одобрения на протяжении всей гаммы Строберри. Действительно, библиотека восхитительна. Они ездили в Вайн и одобрили его не меньше. Думаете, мы не желали вашего присутствия? Я привез благовония и молитвенники, и мы получили самое католическое наслаждение от часовни. По вечерам, правда, мы немного играли в карты, чтобы угодить Джорджу — настолько, что, право, у меня почти не осталось идей, которые не были бы в пятнах от треф, червей, пик и бубен. Есть решение Строберри-комитета о больших украшениях для часовни, о чем вы скоро услышите. Я верю, что не пройдет и весны, как вы увидите что-то из этого. А пока, чтобы унять ваше нетерпение, я приложил свой набросок, который вы должны лучше прорисовать и попробовать, сможете ли вы составить себе полное представление о месте. Все, что я могу сказать, это то, что мой эскиз по крайней мере более понятен, чем был эскиз Грея Сток-Погеса, с которого вы сделали такую похожую картину.

Большое спасибо за ящик лилий Гернси, который я получил. Я упаковал несколько семян, которые имеют мало достоинств, кроме тех, что они будут иметь для вас, — что они из Вайна и Строберри. Мое главное занятие в этой части света, за исключением осмотра моей библиотеки, в которой почти не осталось ничего, кроме покраски, — это посадки у миссис Клайв, куда я перевожу все свои излишки. Недавно я засадил зеленую аллею, которая ведет от ее сада к общей земле: «Ну, — сказала она, — когда это будет сделано, как мы ее назовем?» — «Почему, — сказал я, — как бы вы ее назвали, кроме как Друри-Лейн?» Я упоминал, что желаю получить несколько образцов способностей вашего швейцарца(521): мы с мистером Чутом даже предлагаем, если он будет сносным и останется разумным, соблазнить его приехать сюда и заставить работать по вашим проектам — над которыми, вы знаете, вас нелегко заставить работать. Если он улучшится в ваших руках, думаете ли вы, что мы купим его на столько лет, как мистер Смит купил Каналетто?(522) Мы будем продавать англичанам. Умеет ли он рисовать перспективы, церковные проходы и святые тени? Я уверен, вы могли бы заставить его нарисовать восхитительные интерьеры часовни в Вайне и библиотеки здесь. Я никогда не поднимаюсь по лестнице, не размышляя о том, как она отличается от своего первоначального состояния, когда леди Тауншенд всю дорогу, пока поднималась, кричала: «Господи Боже! Иисус! Что за дом! Это совсем как дом священника, где дети лежат в ногах кровати!» Не могу сказать, что сегодня это напоминает мне другую речь леди: «Что это было бы очень приятное место, если бы лицо миссис Клайв не возникало над ним и не делало его таким жарким!» Солнце и миссис Клайв, кажется, ушли на зиму.

Вест-индская война бросила меня в новое изучение: я не читаю ничего, кроме американских путешествий и историй плантаций и поселений. Среди всех индейских народов я завел особую близость с онтауануками, народом, с которым я прошу вас познакомиться: они гордятся тем, что говорят на чистейшем диалекте. Как можно было бы наслаждаться грамматикой и словарем их Академии! Мой единственный страх заключается в том, что если кто-то из них будет взят в плен, генерал Брэддок — не тот человек, чтобы проявлять должное внимание к столь вежливому народу; я даже опасаюсь, что он проклянет их и прикажет снять с них скальпы с самым худшим плантаторским акцентом. Не знаю, знаете ли вы, что ни у кого из жителей этого огромного континента нет губных звуков: они говорят вам, que c'est ridicule — закрывать губы, чтобы говорить. Действительно, я был таким же варваром, как и любая вежливая нация в мире, полагая, что среди этих очаровательных дикарей нет ничего достойного знания. Они, в частности, великие ораторы, с тем небольшим отличием от британского красноречия, что в конце каждого важного абзаца они делают подарок; тогда как мы ожидаем его получить. Они начинают все свои ответы с пересказа того, что им было сказано; и их метод для этого таков: отвечающий дает маленькую палочку каждому из присутствующих, который должен, со своей стороны, запомнить такой-то абзац речи, на которую нужно ответить. Вы удивитесь, что я отдал предпочтение онтауанукам, когда к северу от Канады есть гораздо более необычный народ, у которого только одна нога и который мочится из-за уха; но признаюсь, я бы предпочел беседовать какое-то время с людьми, которые говорят как мистер Питт, чем с нацией фокусников, которые годятся только на то, чтобы ездить по стране под руководством Таафе и Монтегю.(523) В их существовании я не сомневаюсь; они записаны отцом Шарлевуа в его весьма почитаемой истории Новой Франции, в которой есть такие возмутительные легенды о чудесах для распространения Евангелия, что его басни в естественной истории кажутся строгой правдой.

Прощайте! Вы пишете мне так редко, как будто находитесь на острове, где герцог Ньюкасл был единственным министром, партии закончились и где все перестало происходить. Ваш навсегда.

P. S. Я только что увидел в объявлениях, что прибыли два новых тома писем мадам де Севинье. Прощайте, мои американские исследования! — прощайте, даже мои любимые онтауануки!

(517) Герцог Ньюкасл.

(518) Впоследствии лорд Дакр.

(519) Томас, девятый лорд Дакр. Однажды ночью, возвращаясь с другими молодыми людьми из Херст-Монсо, чтобы украсть оленя из парка своего соседа, сэра Николаса Пелэма (шалость, не редкая в те дни), завязалась драка, и один из парковых сторожей получил удар, который стал причиной его смерти; и хотя лорд Дакр не присутствовал на месте, а был в отдаленной части парка, он тем не менее был судим, осужден и казнен в 1541 году. Его титулы были конфискованы, но восстановлены для его сына в 1562 году. — Ред.

(520) Д-р Чарльз Литтелтон, брат лорда Литтелтона. Он был сначала адвокатом, но в 1712 году принял духовный сан, а в 1762 году был рукоположен в епископы Карлайла. Он умер в 1768 году, неженатым. — Ред.

(521) Мистер Мюнц, швейцарский художник.

(522) Мистер Смит, английский консул в Венеции, нанял Каналетто на определенное количество лет, чтобы тот писал исключительно для него по фиксированной цене, и продавал его картины по повышенной цене английским путешественникам.

(523) См. выше 93, письмо 35. — Ред.

224 Письмо 114 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, 11 ноября 1754 г.

Если бы вы были мертвы, конечно, вы бы нашли кого-нибудь, чтобы сообщить мне об этом. Если бы вы были живы, конечно, за все это время вы бы сами мне об этом сказали. Сегодня ровно месяц, как я получил от вас хоть строчку. В правление Оливера здесь был флорентийский посол, который с большой осмотрительностью писал своему двору: «Одни говорят, что Протектор мертв, другие говорят, что нет: что касается меня, я не верю ни тому, ни другому». Я цитирую этого мудрого персонажа, чтобы показать вам, что у меня есть хороший прецедент на случай, если бы я захотел остаться нейтральным по вопросу вашего существования. Я не могу решиться поверить, что вы мертвы, чтобы мне не пришлось снова писать мистеру С. и оплакивать вас; а с другой стороны, мне удобно верить, что вы живы, потому что я только что получил прилагаемое письмо от вашей сестры и деньги из Или. Однако, если вы действительно мертвы, будьте добры приказать своему душеприказчику получить деньги и ответить на письмо вашей сестры. Если вы не мертвы, я могу сказать вам, кто мертв, и в то же время чья смерть должна оставаться такой же сомнительной, как ваша, до завтрашнего утра. Не пугайтесь! Это только вдовствующая королева Пруссии. Как бы ни была велика скорбь по ней при дворе, вся королевская семья, из большого уважения к галантерейщикам, кружевникам и т. д., договорилась не проливать по ней слез до завтрашнего утра, когда день рождения закончится; но все они должны встать к шести часам завтра утром, чтобы рыдать в три ручья. Это сумма всех новостей, которые я узнал сегодня, приехав из Строберри-Хилл, за исключением того, что леди Бетти Уолдегрейв была ограблена на днях в Гайд-парке, прямо под носом у фонарей и патруля. Если кого-то ограбят на балу при дворе сегодня вечером, вы услышите об этом в моей следующей депеше. Я говорил вам в своем последнем письме, что только что получил два новых тома писем мадам де Севинье; но я был жестоко разочарован; это двести писем, которые были опущены в предыдущих изданиях как имеющие мало или ничего достойного чтения. Как досадно, что они наконец позволили увидеть, что она могла написать так много писем, которые не стоило читать! Скажу вам правду: поскольку они, безусловно, ее, я рад их видеть, но не могу вынести, чтобы их видел кто-то еще. Разве это не истинное чувство? Как бы вам понравилось увидеть ее письмо, описывающее дикого молодого ирландского лорда, лорда П***, который недавно заключил одно из наших остроумных пари — проехать не знаю сколько тысяч миль за час из Парижа в Фонтенбло? Но восхититесь вежливостью этой нации: вместо того чтобы пытаться покалечить его лошадь или сломать ему шею, чтобы он проиграл пари, его противник и зрители проявили все внимание в мире, чтобы очистить дорогу и убрать даже камешки с его пути. Они насыпали горящие угли ему на голову со всей вежливостью Евангелия. Прощайте! Если мои письма коротки, по крайней мере мои примечания длинны.

225 Письмо 115 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 16 ноября 1754 г.

Вы слишком добры ко мне, мой дорогой сэр, беря на себя труд сообщить мне, что вы остались довольны Строберри-Хилл. Однако я не скажу вам, что доволен тем, что вы там были, пока вы не увидите его во всей его зелени и синеве. Увы! Мне жаль, что я не могу настаивать на том же с полковником.

Мистер Чут, я полагаю, был так доволен тьмой в своей собственной часовне, что честно похоронил себя в ней. С тех пор я не получил от него даже похоронной карточки.

Город полон, как, я полагаю, вы думали, был полон зал на вашем балу в Уолдершире. Я не слышу ничего, кроме талантов и достоинств лорда Норта. Пока ничего не произошло, но, конечно, столько англичан не могут долго собираться вместе, не совершив чего-то необычного.

Я видел и беседовал с нашим старым другом Коупом; я нахожу, что он стал очень старым; боюсь, он находит меня таким же; по крайней мере, таким старым, каким я когда-либо намерен быть. Я нахожу его очень серьезным, что, я полагаю, он не находит во мне.

Соломон и Эсфирь, как называет леди Тауншенд мистера Питта и леди Эстер Гренвиль, сочетаются сегодня браком.(524) Я не знаю ничего больше, кроме новой моды, которую леди Херви привезла из Парижа. Это жестяная воронка, покрытая зеленой лентой и наполненная водой, которую дамы носят, чтобы их букеты оставались свежими. Боюсь, леди Кэролайн и некоторые другие будут часто простужаться и страдать от боли в горле, опрокидывая этот резервуар.

Апропо, определенно назревает брак, в котором очень мало как от Соломона, так и от Эсфири. Вы будете огорчены, когда я скажу вам, что лорд Уолдегрейв определенно раз-Соломонивается с Дрэкс. Прощайте! Мой дорогой сэр; поздравляю мисс Монтегю с хорошим здоровьем, и я ваш навсегда.

(524) 16 ноября мистер Питт женился на леди Эстер Гренвиль, единственной дочери Ричарда Гренвиля из Уоттона, эсквайра, и Эстер, графини Темпл. — Ред.

226 Письмо 116 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, 20 ноября 1754 г.

Если это не окажется ругательным письмом, я сильно ошибаюсь. Я уступлю этому без колебаний, так как думаю, что это будет последнее в своем роде; не то чтобы вы исправились, но я не могу поддерживать торговлю видениями! И поэтому, когда вы пришлете мне очень дешевые схемы для поиска долгот и философских камней, вы простите меня, если я только улыбнусь и не прикажу их рассматривать моему совету. Ради всего святого, не будьте прожектером! Разве не досадно, что при лучших способностях в мире у вас такая скромная доля здравого смысла?(525) Но мне ясно, что вы никогда не узнаете две вещи в мире, которые важнее всего знать: себя и меня. Столько в качестве предисловия: теперь к деталям.

В своем письме от 3 ноября вы пишете, что карьер гранита можно арендовать за двадцать фунтов или двадцать шиллингов — не знаю точно, да и неважно — в год. Если я не могу получить из нее даже стола, неужели вы или я сможем сколотить на ней состояние? К чему эта дешевизна аренды? Распиловка и транспортировка обошлись бы в немалую сумму! Кто был бы управляющим? Вы, столь хороший хозяйственник, столь внимательный, прилежный, расторопный и аккуратный? Неужели вы думаете, что наш карьер принес бы доход? Другой вопрос, к которому я мог бы применить те же сомнения, — это проект по импорту французского вина: странно, что столь дешевая и осуществимая схема до сих пор оставалась совершенно без внимания. Можно подумать, что порода контрабандистов вывелась, как настоящие спаниели или подлинные золотые пепины! Мой дорогой сэр, вы же знаете, что я никогда не выпиваю и трех бокалов своего вина — неужели вы думаете, что меня заботит, кислое оно или сладкое, дешевое или дорогое? Или вы полагаете, что я, вечно стремящийся свести свои хлопоты к минимуму, стану ввязываться в такое дело, как импорт собственного вина? Но теперь перейдем к вашему последнему предложению насчет готических обоев. Когда вы заставили меня оклеить ими мою комнату, некрашеными, пообещав расписать их самостоятельно, и при этом вас так и не удалось уговорить расписать хотя бы ярд, пока я не был вынужден заплатить бог знает сколько человеку Бромвича, чтобы он это сделал, — вы хотите, чтобы я поверил, что вы распишете комнату восемнадцать на пятнадцать футов? Но, серьезно, если вы способны отбросить свои фантазии, не чините мне постоянных препятствий. Я серьезно и решительно сказал вам, что работаю над вашим восстановлением: план этот ни прост, ни скор, но, ради бога, ведите себя как разумный человек. У вас есть семья, которой вы обязаны уделять серьезное внимание. Не заставляйте меня думать, что, вернувшись, вы броситесь в очередную авантюру, ни за что не держась и пренебрегая прежде всего талантами и гением, которыми вы обладаете в столь превосходной степени, ради проектов, для успеха в которых у вас слишком много честности и слишком мало прилежания. Этот совет, возможно, сформулирован жестко, но вы знаете сердце, из которого он исходит, и знаете, что, при всей моей предвзятости к нему, я не могу простить вам остроумия, когда оно используется для того, чтобы приукрасить схемы, которые я считаю романтическими. Бокалы и «Пословицы» Рэя вы получите, как и еще немного золотых рыбок, когда у меня будет досуг съездить в Строберри-Хилл; ведь вы знаете, я не позволяю вести там никакой рыбной ловли в мое отсутствие.

У меня нет никаких новостей, как в разгар лета: Парламент не производит ничего, кроме выборов: уже было одно голосование — по Оксфордширу: двести шестьдесят семь вигов против девяноста семи тори; по этим цифрам вы легко можете вычислить похороны тех выборов. Королева Пруссии не умерла, как я сообщал вам в прошлом письме. Если вы пролили по ней много слез, можете списать их на счет нашего зятя, принца Гессенского, который перешел в католичество. В наш век мы настолько отвыкли от обращений, выходящих за рамки горничной, ставшей методисткой, что это вызывает такое же удивление, как если бы мы услышали, что он был посвящен в Элевсинские мистерии. Неужели вы не встревожены до крайности за интересы протестантизма в Германии?

У нас есть оперы, бурлетты, целые труппы итальянских танцоров, и никто не хорош, кроме Минготти, у которой прекрасная фигура и актерская игра. Я не знаю ни одной новой остроты: Джордж Селвин еще не проснулся к зиме. Вы поверите в это, когда я скажу вам, что на днях, проиграв восемьсот фунтов в азартной игре, он уснул за столом, имея перед собой почти столько же, и проспал три часа, пока все вокруг грохотали ящиком для костей прямо у него над ухом. Он скажет нечто поразительно остроумное, когда проснется. А пока, можете ли вы довольствоваться одной из лучших острот мадам де Севинье, которую я нашел среди ее новых писем? Помните ее немецкую подругу, принцессу Тарантскую, которая вечно носила траур по какому-нибудь суверенному принцу или принцессе? Однажды мадам де Севинье, встретив ее в цветном платье, сделала ей низкий реверанс и сказала: «Мадам, я радуюсь здоровью Европы». Думаю, я могу применить к тому, что сказал вам в первой части письма, еще одно ее высказывание, которое мне понравилось. Мадемуазель дю Плесси сказала что-то, что она не одобрила, и мадам де Севинье сказала ей: «Mais que cela est sot; car je veux vous parler doucement». Прощайте!

(525) Камберленд в своих «Мемуарах», говоря о мистере Бентли, отмечает: «В характере моего дяди была определенная эксцентричность и недостаток житейской мудрости, что вовлекало его в бедствия и ставило в ситуации, не соответствующие его чувствам и неблагоприятные для развития и поощрения его талантов».

(526) По окончании выборов в Оксфордшире шериф объявил избранными всех четырех кандидатов, и все они подали петиции. Двое были выбраны на основе так называемого «нового интереса» и поддерживались двором, а двое — на основе «старого интереса». Расходы и вражда, вызванные этим спором, невероятны. На месте выборов даже было совершено убийство. В конечном итоге сторонники «нового интереса» были признаны заседающими членами большинством в 233 голоса против 103.

228 Letter 117
To Sir Horace Mann.
Strawberry Hill, Dec. 1, 1754

Вы справедливы ко мне, мой дорогой сэр, когда приписываете отсутствие моих писем недостатком новостей: в доказательство я снова берусь за перо в первый прилив политики. Однако, поскольку это век выкидышей, и я часто возвещал вам о беременности событиями, которые вскоре оказывались мертворожденными, прошу вас не разочаровываться, если из нынешнего брожения ничего не выйдет. Обидчики и обиженные слишком часто демонстрировали свою готовность успокоить или быть успокоенными должностями, чтобы можно было строить большие планы на долговечность или непримиримость их неприязни. Короче говоря, мистер Питт порвал с герцогом Ньюкаслом из-за недостатка власти и встревожил дремлющую Палату общин несколькими фразами, совершенно в стиле его прежних «питтиков». Поскольку мистер Фокс настроен ничуть не лучше, мир ожидает, что со дня на день эти два полководца сначала объединятся, чтобы сокрушить всех своих противников, а затем перегрызут друг другу глотки. Они уже жестоко пожевали беднягу сэра Томаса Робинсона. Канцлер казначейства(527) съеживается под бурей и, кажется, вполне готов уступить первенство. Генеральный атторней(528) выглядит запуганным и не желает поддерживать войну, честь которой мир приписывает ему(529). Один лишь Ньюджент с бесстрашием, достойным его страны, пытается противостоять величайшему оратору и лучшему логику века. Что вас больше всего удивит, так это то, что герцог Ньюкасл, который раньше дрожал при виде теней, кажется неустрашимым перед лицом Горгон! Если в следующем письме я сообщу вам, что кто-то из Горгон поцеловал руку в качестве государственного секретаря, просто улыбнитесь: змей так же легко приручить, как комнатных собачек.

Я рад, что вы получили моего лорда Корка(530). Он, я знаю, очень достойный человек, и хотя не блестящий ум и не светский человек, и уж тем более не хороший писатель, все же вам должно быть приятно время от времени видеть кого-то, кроме путешествующих детей, губернаторов-болванов и падших знатных дам. Вы говорите, что заставили моего лорда Корка отказаться от моего лорда Болингброка: забавно видеть, как от него здесь отказываются с тех пор, как были опубликованы лучшие из его трудов — его метафизическое богословие. Пока он предавал и оскорблял каждого, кто ему доверял, или кто его простил, или кому он был обязан, он был героем, патриотом и философом, величайшим гением века; как только были опубликованы его «Ремесленники против Моисея и Святого Павла» и т. д., мы обнаружили, что он худший человек и худший писатель в мире. Большое жюри представило его труды, и пока существуют священники, он будет стоять в одном ряду с Тиндалом и Толандом — более того, не знаю, не станет ли мой отец мучеником за то, что подвергался его преследованиям. История мистера Френьо о замысле покойного короля сместить моего отца и нанять Болингброка не нова для меня; но я могу привести вам две причины, и одну весьма вескую, которые убеждают меня в ее беспочвенности, хотя здесь в нее многие верят. В течение последнего года жизни покойный король очень привязался к Нью-Парку, любил там охотиться, обедал с моим отцом и узким кругом лиц, и выпивал немало пунша. Герцогиня Кендалл, которая ненавидела сэра Роберта, благоволила Болингброку и была ревнива к себе, начала беспокоиться из-за этих вечеринок и подговаривала одного или двух немцев при короле, чтобы те мешали ему пить (весьма странные меры предосторожности!). Однако они так хорошо выполняли приказы, что однажды король пришел в ярость и отчитал их на своем родном языке с крайней горячностью; а когда он отправился в Ганновер, то приказал моему отцу закончить новый домик в парке к его возвращению, что мало походило на намерение порвать с рейнджером парка. Но то, что я сейчас собираюсь вам рассказать, является решающим: герцогиня добилась для Болингброка аудиенции в кабинете короля, которая не увенчалась успехом, и, поскольку лорд Болингброк предвидел, что так может случиться, он оставил королю меморандум, который тот, при первой же встрече с сэром Робертом, передал ему.

Вы будете ожидать, что я упомяну о ходе войны в Вест-Индии, но парламентская кампания, начавшаяся так горячо, совсем отодвинула Огайо на второй план. Все, что я знаю, это то, что вирджинцы распустили все свои войска и говорят, что доверят свою защиту Англии. Разногласия в Ирландии усиливаются. По крайней мере, здесь есть обширные и богатые поля для речей, если нам предстоят новые оппозиции. Вы поверите, что у меня нет большой веры в эти перспективы, когда я могу спокойно приехать сюда на два-три дня, чтобы расставить книги в моей новой библиотеке. Мистер Чьют со мной и возвращает вам все ваши любезные слова с избытком. Ваши два брата, которые обедают у лорда Рэднора, только что были здесь и застали меня за письмом к вам: ваш брат Гэл не захотел остаться ни на минуту, а сказал: «Передай ему, что я предпочитаю его удовольствие своему». Я хотел бы, мой дорогой сэр, дать вам гораздо больше, то есть рассказать больше, но если наши гражданские войны не продолжатся, я не буду знать ничего, кроме оспариваемых выборов: первая сессия Парламента — это самая утомительная сцена скуки, которую я знаю. Прощайте!

(527) Мистер Легг.

(528) Мистер Мюррей; в этом году он был назначен генеральным атторнеем вместо сэра Дадли Райдера, который стал лорд-главным судьей после смерти сэра Уильяма Ли.

(529) «В это время, — пишет лорд Уолдегрейв, — Фокс присоединился к Питту в своего рода парламентской оппозиции. Оба они были на должностях — один казначей, другой военный секретарь, — и поэтому не могли пристойно препятствовать государственным делам; но все же они могли нападать на людей, хотя и не на дела. Питт взял на себя трудную задачу заставить замолчать Мюррея, генерального атторнея, самого способного человека, а также самого способного спорщика в Палате общин; в то время как Фокс развлекал себя менее опасным занятием — разоблачением сэра Томаса Робинсона, или, скорее, помогал ему, пока тот выставлял себя на посмешище; ибо сэр Томас, хотя и был хорошим государственным секретарем в том, что касалось дел его ведомства, был невежествен даже в языке споров Палаты общин; и когда он разыгрывал оратора, это было настолько нелепо, что те, кто любил и уважал его, не всегда могли сохранить дружелюбное спокойствие лица».

(530) Джон, граф Оррери и Корк, автор перевода «Писем» Плиния, «Жизни доктора Свифта» и т. д.

230 Письмо 118 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, пятница, 13 декабря 1754 г.

«Если мы не предпримем этого усилия, чтобы восстановить наше достоинство, мы будем сидеть здесь лишь для того, чтобы регистрировать произвольные указы одного слишком могущественного подданного». Non riconosci tu l'altero viso? Вы сразу узнаете этот стиль? Встряхните эти слова все вместе — и посмотрите, могут ли они быть чем-то иным, кроме disiecta membra Питта? Короче говоря, около двух недель назад взорвалась бомба. Питт, который здоров, женат, недоволен — не своей невестой, а герцогом Ньюкаслом; дважды громогласно выражал свое недовольство в Парламенте, и его поддержал Фокс. Событие было в точности таким, каким, смею сказать, вы уже предвидели. Питта должны были уволить; Фоксу сделали предложения; Питт не уволен: Фокс успокоен достоинством члена кабинета министров, а герцог Ньюкасл остается оскорбленным — и всемогущим. Комментарий к этому тексту слишком длинный для письма; его можно будет развить когда-нибудь потом. Эта сцена породила забавную интерлюдию; сэр Джордж Литтелтон, который не мог примирить свое довольство с недовольством мистера Питта, был в очень плохих отношениях с кузенами. В горести своего сердца он подумывал об отставке, но так или иначе наткнулся на переговоры о возвращении герцога Бедфорда в министерство, чтобы уравновесить потерю мистера Питта. Что бы его ни убедило, он счел этот договор настолько верным, что не терял времени, чтобы самому стать его посредником; и, уполномоченный или нет, как говорят и он, и герцог Ньюкасл, он принес карт-бланш герцогу Бедфорду, который подпрыгнул, как ракета, отпугнул беднягу сэра Джорджа и послал за мистером Питтом, чтобы уведомить о предложении. Питт и Гренвили в ярости; герцог Ньюкасл отрекается от своего посла, и все смеются. Сэр Джордж приходил сюда вчера, чтобы «выговориться» мне, как он выразился. Подумайте, как я навострил уши, как король Мидас, чтобы услышать, как Литтелтон изливает свои обиды на Питта и Гренвилей! Лорд Темпл назвал сэра Джорджа апостольским нунцием, а Джордж Селвин говорит, «что мисс Эш непременно пригласит его среди иностранных министров». Это более сильные штормы, чем вы, возможно, ожидали; они вызвали огромную суету, шепот и спекуляции; но вы видите

Pulveris exigui jactu composta quiescunt.

Вас позабавит побочный инцидент. **** встретил Дика Эджкамба и с большой важностью спросил его, не знает ли он, ушел ли мистер Питт. Эджкамб, который не считает важным ничего, что нельзя решить костями, и который, следовательно, ни разу не задумывался о политическом положении Питта, ответил: «Да». — «А! Откуда ты знаешь?» — «Ну, я только что заходил к нему, и его швейцар мне сказал». Другое политическое событие заключается в том, что лорд Э. входит в должность: он должен сменить лорда Фицуолтера, который получит пенсию лорда Грэнтэма, скончавшегося невероятно богатым: думаю, это последний из старой Оппозиции, имеющий хоть какое-то имя, кроме сэра Джона Барнарда. Если у вас есть любопытство насчет Огайо, вы должны написать во Францию: там, я полагаю, что-то об этом знают; здесь об этом совершенно забыли до вчерашнего вечера, когда прибыл курьер с известием о потере одного из транспортов у Фалмута с восемью офицерами и шестьюдесятью солдатами на борту.

Моя леди Тауншенд была при смерти, сильно испугалась и начала молиться; но теперь она оправилась, даже от своего раскаяния. Вас не оставит равнодушным известие о том, что толпа Садбери буквально отправила карточку толпе Бери, чтобы предложить свою помощь на оспариваемых там выборах: надеюсь, в следующем письме я смогу сообщить вам, что миссис Холман(531) отправила карточки обеим толпам на свою ассамблею.

Кустарники будут отправлены, но вам придется подождать до праздников; раньше у меня не будет времени поехать в Строберри. Я получил ваше второе письмо от 22 ноября насчет готических обоев. Надеюсь, к этому времени вы уже получили мое, чтобы отговорить вас от этой мысли. Если вы настаиваете, я пришлю бумагу: я сказал вам, что думаю, и поэтому больше не буду говорить на эту тему; но я перепишу отрывок, который нашел на днях у Петрония, и счел его применимым к вам: «Omnium herbarum succos Democritus expressit; et ne lapidum virgultorumque vis lateret, aetatem inter experimenta consumpsit». Надеюсь, Демокрит не умел рисовать очаровательно, когда тратил свое время на извлечение красок из кремней и веток!

Я не могу закончить письмо, не рассказав вам, какое спасение у меня было на распродаже библиотеки доктора Мида, которая идет по чрезвычайно высоким ценам. В каталоге я увидел виды Одли-Энда работы Уинстенли, которые, как я решил, были — чем они на самом деле и являлись — тонким, грязным фолиантом, стоящим около пятнадцати шиллингов. Поскольку я подумал, что он может быть редким, цена могла дойти до двух-трех гиней. Однако я велел Грэму непременно купить его для меня. На следующее утро он пришел в большом испуге, сказал, что не знает, сделал ли он очень хорошо или очень плохо, что он дошел до сорока девяти гиней — я вздрогнул от такого испуга! Другой книготорговец, к счастью, имел такое же неограниченное поручение и предложил пятьдесят — когда мой Грэм попросил отложить торги, пока они не смогут проконсультироваться со своими принципалами. Думаю, я больше никогда не дам неограниченного поручения, даже за виды Ле-Роше(532)! Прощайте! Увижу ли я еще когда-нибудь ваши рисунки? Прощайте! Ваш навсегда.

(531) Дама, о которой рассказывается анекдот на стр. 65, выше, в письме 22.

(532) Поместье мадам де Севинье в Бретани.

231 Письмо 119 Ричарду Бентли, эсквайру. Строберри-Хилл, 24 декабря 1754 г.

Мой дорогой сэр, я получил ваш пакет от 6 декабря вчера вечером, но, намереваясь приехать сюда на несколько дней, по несчастливой случайности отправил утром дилижансом посылку вещей для вас; поэтому вы должны подождать до следующей отправки, чтобы получить новые письма мадам де Севинье. Упаси боже, чтобы я сказал, что они плохие! Я имел в виду лишь то, что они полны семейных подробностей и смертельных недугов, которым подвержены даже самые бессмертные из нас; и мне было жаль, что профаны когда-либо узнают, что мою богиню когда-либо беспокоила больная нога или нехватка денег; хотя, в самом деле, последнее опровергает злобное обвинение Бюсси в скупости; и то, что она оторвала себя от дочери, бывшей тогда в Париже, чтобы поехать и сэкономить деньги в Бретани для уплаты своих долгов, — это совершенство добродетели, которое завершает ее милый характер. Леди Херви сделала меня счастливейшим человеком, привезя из Парижа восхитительную копию того самого портрета, который был у мадам де Симиан: я собираюсь построить для него алтарь под названием Notre Dame des Rochers!

Что ж! Но вы захотите узнать содержимое посылки, которая отправлена. Она содержит еще одну посылку, в которой я не знаю что; но мистер Камберленд прислал ее и просил, чтобы я передал ее вам. Там «Пословицы» Рэя в двух томах с вплетенными страницами; несколько семян, которые затерялись, когда я отправлял предыдущие; довольно посредственная новая трагедия под названием «Барбаросса»(533), которая сейчас идет; автор(534) неизвестен, но полагают, что это сам Гаррик. В ней нет ни слова о реальной истории Барбароссы, но почти индивидуальная история Меропы; ни одной новой мысли, и, что является следующим существенным недостатком, лишь одна строка совершенной бессмыслицы;

«И проливают дождем восторги в форме печали».

В довершение всего, нравы соблюдены так плохо, что магометанская принцесса королевской крови имеет полную свободу навещать своего возлюбленного в Ньюгейте, как дочь банкира в «Джордже Барнуэлле». Я добавил еще четыре выпуска «Миров»(535), второй из которых, я думаю, восстановит в ваших глазах репутацию лорда Честерфилда как остроумца, за исключением двух историй, которые очень плоски: я имею в виду те, что о двух письмах с ошибками. В последнем «Мире»(536), помимо почерка, вы найдете историю вашего знакомого: Бонкер означает Норборна Беркли, чья лошадь, провалившись по брюхо в Уоберн-парке, не позволила ему признать, что это было что-то большее, чем небольшая сырость. Последняя история о разбойнике произошла почти буквально с миссис Кавендиш.

Что касается новостей, думаю, мне нечего вам рассказать. Мистер Питт уехал в Бат, а мистер Фокс — в Ньюкасл-хаус; и все остальные — в деревню на праздники. Когда лорду Бату рассказали о первом решении уволить Питта и оставить Фокса, он сказал, что это напомнило ему историю о пороховом заговоре. Лорд-камергер был послан осмотреть подвалы под зданием Парламента и, вернувшись с докладом, сказал, что нашел двадцать пять бочек пороха; что он убрал десять из них и надеется, что остальные пятнадцать не причинят вреда. Разве это не было сказано так хорошо и справедливо?

Российский посол собирается дать маскарад по случаю рождения маленького великого принца(537); король одалживает ему Сомерсет-хаус: он хотел одолжить дворец напротив меня и послал просить его у кардинала-племянника(538), который ответил: «Не за пол-России».

Новое безумие — оратории. Маклин открыл одну под названием «Британская инквизиция»(539); Фут — другую против него; а третий человек сегодня прорекламировал еще одну. Я не слышал о них достаточно хорошего, чтобы соблазниться, и не знаю в мире достаточно, чтобы сочинить еще один абзац. Я здесь совсем один; мистер Чьют собирается в свой Вайн; но через день или два я жду мистера Уильямса(540), Джорджа Селвина и Дика Эджкамба. Вы согласитесь, что когда я допускаю кого-то в свой монастырь, я выбираю их хорошо. Мое нынешнее занятие — расстановка книг; и благодаря аркам, шпилям и прорезным колоннам я не буду выглядеть скудно обеспеченным. Прощайте!

(533) Трагедия «Барбаросса» имела некоторый успех, главным образом благодаря преимуществам, с которыми она была представлена, благодаря игре Гаррика и Моссопа в ролях Ахмета и Барбароссы. Гаррик также предоставил пролог и эпилог. Когда доктору Джонсону упомянули, что Гаррик помогал автору в сочинении этой трагедии, «Нет, сэр, — сказал доктор, — Браун не позволил бы Гаррику написать ни строчки в своей пьесе, так же как не позволил бы ему взойти на свою кафедру».

(534) Автором был изобретательный, но несчастный доктор Джон Браун, который также был автором «Эссе о сатире», написанных по случаю смерти Поупа, и знаменитой «Оценки нравов и принципов времени». Ему выпало несчастье страдать от конституционной подавленности духа; и в сентябре 1766 года, в приступе помрачения рассудка, он покончил с собой на пятьдесят первом году жизни.

(535) № 92, «Размышления о клубе пьющих»; № 98, «Об итальянской опере»; № 100, «О словаре доктора Джонсона»; и № 101, «Юмористические наблюдения об английском языке»; лорда Честерфилда.

(536) № 103, «О вежливости»; и «Вежливость разбойников».

(537) Царь Павел Первый.

(538) Генри, граф Линкольн, племянник герцога Ньюкасла, чей титул он унаследовал.

(539) «Британская инквизиция» была открыта в 1754 году как общественная столовая, где каждому разрешалось за три шиллинга с человека пить портвейн, кларет или любой другой напиток по выбору. За этим последовала лекция по ораторскому искусству. План не удался; ибо пока Маклин был занят муштрой своих официантов или подготовкой к трибуне, его официанты, в свою очередь, грабили его со всех сторон; так что в феврале этого года он был объявлен банкротом под званием виноторговца.

(540) Джордж Джеймс Уильямс, эсквайр, сын выдающегося юриста Уильяма Пира Уильямса.

233 Письмо 120 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 7 января 1755 г.

Я вообразил по вашему письму, что полковник в городе, и был потрясен тем, что не навестил его; наведя справки, я обнаружил, что его нет; и теперь могу понять, как он пришел к тому, чтобы сказать вам, что город развлекается моей статьей; я посылаю ее вам, чтобы показать, что это одна из многих баснословных историй, которые распространялись в таких количествах и без всяких оснований.

Я позабочусь о вашем письме к мистеру Бентли. Мистер Чьют в Вайне, иначе я знаю, что он, как и я, просил бы передать комплименты мисс Монтегю. Вы не поздравляете меня с предстоящим бракосочетанием мистера Харриса и нашей мисс Энн. Он настолько влюблен, что всякий раз, когда сидит рядом с ней (а стоять рядом он не может), леди Тауншенд, по очень удачному выражению, говорит, «он всегда поправляет свой наряд». Слышали ли вы о графине Чамфелт, богемке, богатой и отвратительной, которая прибыла сюда и находится под покровительством леди Кэролайн Питершем? У нее большая склонность к языкам, и она уже выучила: «D—n you, and kiss me»; прошу прощения, я полагаю, она никогда не использует первое, кроме как при неудаче второго: короче говоря, как говорит Доддингтон, она имела честь выступать при большинстве дворов Европы. Прощайте!

234 Письмо 121 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, 9 января 1755 г.

Я имел обыкновение говорить, что нельзя уехать из Лондона на два дня, не обнаружив по возвращении, что произошло что-то совершенно необычайное; но в последнее время климат утратил свою склонность к странным происшествиям. Хвала безумию, мы немного вернулись к отсутствию наших чувств! Я дважды был на это Рождество в Строберри-Хилл на несколько дней и каждый раз по возвращении был немало удивлен: в последний раз — совершенно неожиданной смертью лорда Албемарла(541), который заболел в Париже, возвращаясь с ужина, и скончался через несколько часов; а на прошлой неделе — гораздо более необычной смертью Монтфорда(542). Он сам, со всем своим судейским талантом в ставках, думаю, поставил бы против любого человека в Англии, что сам не совершит самоубийства: однако, будучи самым острым умом своего времени, он, судя по всему, застрелился из-за бедственного положения своих обстоятельств; полагаю, апоплексическая предрасположенность способствовала либо подавлению его духа, либо его тревоге. С тех пор как мисс **** жила с ним, либо из симпатии к ней, как думают некоторые, либо чтобы соблазнить ее выйти замуж за его лилипутскую фигуру, он растратил огромные суммы в Хорсхите и на жизнь. Он потерял двенадцать сотен в год из-за смерти лорда Албемарла и четыре — из-за смерти лорда Гейджа в тот же день. Он немедленно попросил губернаторство в Вирджинии или пост главного псаря и настаивал на ответе с такой настойчивостью, которая удивила герцога Ньюкасла, у которого никогда не было понятия о том, чтобы привязывать облегчение своих или чужих нужд к конкретному дню. Однако, похоже, именно так обстояло дело с Монтфордом, который решил бросить жребий жизни и смерти во вторник на прошлой неделе, основываясь на ответе, который должен был получить от двора; который оказался неблагоприятным. Он косвенно, а затем довольно прямо консультировался с несколькими людьми о самом легком способе покончить с жизнью; и, кажется, думал, что был слишком откровенен; ибо пригласил компанию на обед на следующий день после своей смерти и заказал ужин в «Уайтсе», где и сам ужинал накануне вечером. Он играл в вист до часу ночи; это было утро Нового года — лорд Роберт Берти пожелал ему счастливого Нового года; он странно хлопнул себя по глазам! Утром он вызвал адвоката и трех свидетелей и составил завещание, которое заставил их прочитать дважды, параграф за параграфом: а затем, спросив адвоката, будет ли это завещание действительно, даже если человек застрелится? и получив заверение, что будет, он сказал: «Пожалуйста, подождите, пока я зайду в соседнюю комнату»; — зашел в соседнюю комнату и застрелился. Он приставил пистолет так близко к голове, что они не услышали выстрела. Экономка услышала, как он упал, и, подумав, что у него припадок, прибежала с каплями и обнаружила, что его череп и мозги разлетелись по комнате. Вы будете очарованы дружбой и щедростью сэра Фрэнсиса. Монтфорд некоторое время назад открыл ему свои обстоятельства. Сэр Фрэнсис сказал: «Монтфорд, если это будет тебе полезно, ты увидишь, что я сделал для тебя»; вытащил свое завещание и прочитал его, где оставил ему огромное наследство. Красота этого поступка усиливается тем, что жизнь сэра Фрэнсиса не стоит и года покупки. Признаюсь, я сочувствую страданиям, которые этот человек должен был испытать, прежде чем решиться на столь отчаянный поступок. Я знал его мало; но он был добродушен и достаточно приятен, и обладал самым сжатым пониманием, которое я когда-либо знал. Он притворялся тонким знатоком денежных дел больше, чем того заслуживал, и стремился свести даже естественные привязанности к своего рода расчетам, как у Муавра. Его спросили вскоре после свадьбы дочери, беременна ли она: он ответил: «Честное слово, не знаю; я не держу на это пари». Это и самоубийство бедняги **** выявили другое, которое, произойдя во Франции, было скрыто; ****. Могу сказать вам, что древняя и достопочтенная компания любовников находится в большой дилемме из-за того, что муж и игрок покончили с собой: не знаю, не обратятся ли они в Парламент за исключительной хартией на самоубийство.

По поводу истории Монтфорда я услышал другую, более необычную. Если человек страхует свою жизнь, то самоубийство аннулирует сделку; это (как в Англии почти все порождает противоречие) привело к созданию конторы по страхованию вопреки самоубийству; но не более чем на триста фунтов. Полагаю, добровольные смерти не были в моде у людей высшего круга. Один человек пошел и застраховал свою жизнь, обеспечив себе эту привилегию свободного умирания англичанина. Он привел страховщиков обедать в таверну, где они встретили еще нескольких человек. После обеда он сказал брокерам по страхованию жизни и смерти: «Джентльмены, подобает, чтобы вы были знакомы с компанией: эти честные люди — торговцы, которым я был должен без всякой возможности заплатить, кроме как с вашей помощью; а теперь я ваш покорный слуга!» Он вытащил пистолет и застрелился. Вы когда-нибудь слышали о такой смеси честности и мошенничества?

Лорд Рочфорд должен сменить его на посту камергера. Герцог Мальборо — хранитель печати, вместо лорда Гоуэра, который умер; а герцог Ратленд — лорд-стюард. Другие должности и почести лорда Албемарла все еще in petto. Когда король впервые увидел этого лорда Албемарла, он сказал: «У твоего отца было много хороших качеств, но он был решетом!» — Это последний сосуд, в который, как я думал, Его Величество стал бы вливать золото! Вы будете довольны вежливостью монарха. Сэр Джон Блэнд и Офли проявили интерес к игре на Двенадцатую ночь и преуспели — не в игре, ибо они проиграли 1400 и 1300 фунтов. Поскольку людям невысокого ранга не принято играть, король подумал, что они будут стесняться, и проявил особую заботу, чтобы оказать им почести своего дома, играл только с ними и разговаривал с ними на своем утреннем приеме.

Вы любите новые средства и изобретения: открыт метод прививки скота от чумы — он настолько успешен, что у них даже не остается следов. Как быстро мы продвигаемся в открытиях и в применении всего ко всему! Вот еще один секрет, который лучше послужит вашей цели, и, надеюсь, моей тоже. Недавно у герцога Аргайла обнаружили, что любые чернила можно сделать из бирючины: они становятся зелеными при смешивании с солью винного камня. Я не знаю процесса; но мне обещал его Кэмпбелл, который рассказал мне об этом на днях, когда я принес ему подлинную генеалогию Бентли, которая, как он заверил меня, будет включена в следующее издание «Биографии».

Завтра утром саутгемптонским фургоном отправляется такой груз деревьев для вас, что отряд кентцев был бы обеспечен против вторжения, если бы они развернули этот тюк. Я пишу мистеру S****, чтобы рекомендовать позаботиться о них. Заметьте, как я отвечаю на ваши требования: так же ли вы пунктуальны? Леса в ваших пейзажах не процветают так, как в ваших письмах. Вот письмо от Дж. Монтегю; и тогда, думаю, я могу пожелать вам спокойной ночи!

(541) В своих «Мемуарах», том I, стр. 366, Уолпол говорит: «Он умер внезапно в Париже, где его любовница продала его французскому двору». Автор в «Квортерли Ревью», том LXII, стр. 5, утверждает, что то, что он здесь утверждает, было общепринятым мнением в Париже; ибо в «Секретных мемуарах», опубликованных в продолжение журнала Башомона, по случаю смерти графа д'Эрувиля в 1782 году говорится, что «о нем говорили как о кандидате в министерство при Людовике XV, и он, вероятно, получил бы его, если бы не 'son mariage trop inegal'. Он женился на знаменитой Лолотт, любовнице графа Албемарла, английского посла, которая служила шпионкой французского министерства при своем любовнике и в результате до самой смерти получала пенсию от двора в 12 000 ливров». Но если французский двор покупал, как он сообщает, и как вполне вероятно, инструкции нашего посла, они не могли узнать из них ничего, что облегчило бы их собственные планы агрессии — ничего, чего бы они не знали раньше; ибо политика Англии, какой бы дефектной она ни была в других пунктах, имела это великое и первостепенное преимущество — она была открытой, честной и прямой».

(542) Генри Бромли, созданный лордом Монтфордом из Хорсхита в 1741 году. Он женился на Фрэнсис, дочери Томаса Уиндема, эсквайра, и сестре и наследнице сэра Фрэнсиса Уиндема из Трента, в графстве Сомерсет.

236 Письмо 122 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 9 января 1755 г.

Я намеревался отложить письмо к вам, мой дорогой сэр, до тех пор, пока не смогу поздравить вас с завершением вашего предстоящего достоинства(543): но поскольку герцог Ньюкасл не столь расторопен, как моя дружба искренна; и поскольку ваш брат говорит мне, что у вас были некоторые совершенно ненужные опасения из-за вашего молчания со мной по этой главе, я больше не могу избегать того, чтобы сказать вам, как я доволен любым прибавлением отличий вам и вашей семье; я не хотел бы ничего больше, кроме прибавления назначений: но я больше ничего не скажу на этот счет, где пожелания так бесплодны, как мои. Ваш брат, у которого не было времени написать с этой почтой, просит меня сказать вам, что герцог будет вам обязан, если вы пришлете ему новую карту Рима и патримония Святого Петра, которая, по словам Его Королевского Высочества, только что опубликована.

Вы услышите задолго до того, как получите это, о внезапной смерти лорда Албемарла(544): все так сожалеют о нем! — не будучи таковыми: все же так, как он сожалел бы о ком-либо, или как он того заслуживал. Можно ли действительно сожалеть о человеке, который, имея самую достойную жену(545) и сыновей(546) в мире, и получая около 15 000 фунтов в год от правительства, не оставляет ни шиллинга своей семье, законной или незаконной (и та и другая весьма многочисленны), а умирает в огромных долгах, хотя, когда он женился, у него было 90 000 фунтов в фондах, а моя леди Албемарл принесла ему еще 25 000 фунтов, все из которых рассеялись до 14 000 фунтов! Король весьма любезно, устав делать так много для человека, который имел так мало претензий на это, немедленно дал моей леди Албемарл пенсию в 1200 фунтов в год, и я верю, позаботится об этом лорде, который является моим большим другом, и, что гораздо лучше для него, первым фаворитом герцога. Если бы я был таким же серьезным историком, как мой лорд Кларендон, я бы сейчас без всяких колебаний рассказал вам сон; вы либо поверили бы в него из-за моего достоинства характера, либо заключили бы из моего достоинства характера, что я сам в него не верю. Поскольку ни одна из этих важных уловок мне не поможет, я расскажу следующее, лишь предваряя, что я верю, что сон случился, и случился верно среди миллионов снов, которые не сбываются. Лорд Бери был в Виндзоре с герцогом, когда прибыл курьер с известием о смерти его отца: он приехал в город достаточно рано, чтобы застать мать и сестер за завтраком. «Господи, дитя, — сказала моя леди Албемарл, — что привело тебя в город так рано?» Он сказал, что его вызвали. Она говорит: «Ты нездоров!» — «Да, — ответил лорд Бери, — я здоров, но немного взволнован тем, что услышал». — «Дай мне почувствовать твой пульс, — сказала леди Албемарл. — О! — продолжала она, — твой отец умер!» — «Господи, мадам, — сказал лорд Бери, — как это могло прийти вам в голову? Я бы скорее вообразил, что вы подумали бы, что это мой бедный брат Уильям» (который только что уехал в Лиссабон по состоянию здоровья). — «Нет, — сказала леди Албемарл, — я знаю, это твой отец; мне приснилось прошлой ночью, что он умер и пришел попрощаться со мной!» — и немедленно упала в обморок.

Должности лорда Албемарла еще не розданы: посла в Париже, я полагаю, не будет; это поддерживалось лишь для того, чтобы доставить ему удовольствие — кроме того, когда у нас нет министра, мы не можем доставлять меморандумы. Лорд Рочфорд, я вполне верю, должен быть камергером: это оставляет ваш Турин открытым — кроме таких мелочей, как синяя подвязка, второй отряд гвардии и губернаторство в Вирджинии.

Смерть гораздо более необычная — это смерть моего лорда Маунтфорда, который всю жизнь стремился к характеру денежного человека и искусно наживающего деньги человека, застрелился, разорив себя. Если бы он презирал деньги, он не мог бы застрелиться с более обдуманной решимостью. Единственные моменты, которые он, кажется, рассматривал в столь безумном поступке, были — не считаться безумным и какой метод будет самым легким для того, чтобы покончить с собой. Странно, что переход от жизни к смерти должен быть объектом, когда человек достаточно несчастен, чтобы быть решившим сменить одно на другое.

Я предупреждал вас в своем последнем письме не удивляться, если вы услышите, что либо мистер Питт, либо мистер Фокс поцеловали руку в качестве государственного секретаря; последний поцеловал руку государственного секретаря за то, что стал членом кабинета министров(547). Чем больше я вижу, тем больше утверждаюсь в своей мысли, что это век выкидышей.

Я получил ваше письмо от 13 декабря и чувствую себя обязанным моему лорду Корку за память обо мне, которую я не мог ожидать, что он сохранит. Лорда Хантингдона я знаю очень хорошо и очень люблю: у него есть способности, большое хорошее воспитание, и он, безусловно, сделает карьеру. Вам повезло с такой компанией; все же я хотел бы, чтобы у вас был мистер Брэнд!

Мне не нужно просить вас не верить историям такого шарлатана, как Тейлор(548): я только удивляюсь, что он должен считать имена нашей семьи рекомендацией в Риме; мы не осознаем никакой такой заслуги: и ни у кого из наших глаз никогда не возникало желания быть выколотыми. Прощайте! мой дорогой сэр, мой дорогой сэр Гораций.

(543) Мистер Манн 5 февраля был создан баронетом с переходом титула к его брату Галфриду.

(544) Интересный рассказ об этом великолепном транжире см. в «Мемуарах» Мармонтеля.

(545) Леди Энн Ленокс, сестра Чарльза, герцога Ричмонда.

(546) Джордж, лорд виконт Бери, лорд опочивальни герцога и полковник полка; Огастес, капитан военного корабля, который был с лордом Ансоном в его знаменитой экспедиции; и Уильям, полковник гвардии и адъютант герцога; два других сына были очень молоды.

(547) «Я предложил интервью между Фоксом и герцогом Ньюкаслом, которое привело к следующему соглашению — что Фокс должен быть вызван в кабинет министров; что должности должны быть даны некоторым из его друзей, которые еще не были обеспечены; и что другие, у кого уже были места, должны быть переведены на более высокие посты. Фокс во время всех переговоров вел себя как человек здравого смысла и чести; очень откровенно, очень ясно и не очень неразумно».

(548) Шарлатан-окулист. [Обычно называемый шевалье Тейлором. Он опубликовал свои путешествия в 1762 году; в которых называл себя «Офтальмиатором понтификальным, императорским, королевским» и т. д.]

238 Письмо 123 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, 8 февраля 1755 г.

Мой дорогой сэр, в четверг фургоном в Саутгемптон отправилась дама, которую вы должны называть Филлис, но которую Джордж Монтегю и Боги назвали бы Пятнистое Брюшко. Питер выпросил ее для меня; то есть для вас; то есть для капитана Дюмареска, после того как за другую с него запросили три гинеи. Надеюсь, она не отравится соленой водой, как бедные Поянжеры(549). Если это случится, вы, по крайней мере, заметите, что ваши поручения не являются мертворожденными у меня, как мои у вас. Я рисую(550) пятнистую собаку, как только вы этого пожелаете.

Джордж Монтегю перехватил описание русского маскарада, которое я обещал вам: он написал, умоляя прислать его, а я не могу переписывать его для самого себя. В двух словах: там были все красавицы, все бриллианты и немало дурнушек Лондона. Герцог, подобно Осману III, казался центром своего нового сераля, и, полагаю, мы с моей леди сочли лорда Ансона главным евнухом. Леди Ковентри была одета с большим шиком и выглядела лучше, чем когда-либо. Леди Бетти Спенсер, подобно жене Рубенса (не той обычной, что в шляпе), обладала всем цветом, застенчивостью и дикостью юности, а также всеми чертами лица прежних Мальборо. Лорд Делавар был превосходной маской, изображая швейцара королевы Елизаветы с картины в Кенсингтоне. Леди Кэролайн Питершем, осыпанная бриллиантами и в полумесяцах, изображавшая турецкую рабыню, была по-прежнему необычайно хороша. Игра в азартные игры шла чрезвычайно крупная, к изумлению некоторых знатных французов, которые здесь находятся и которые, я полагаю, после того, что они видели в тот вечер, не станут писать своему двору, чтобы отговорить их от вооружения, на том основании, что не стоит нападать на столь нищую нацию. Наш флот не менее внушителен; но, хотя приготовления с обеих сторон столь велики, я полагаю, буря утихнет. Они настаивают на том, чтобы мы немедленно отправили посла в Париж; и, к моему великому удовлетворению, этим человеком станет мой кузен и друг лорд Хертфорд. Здесь это пока остается полным секретом, но станет известно до того, как вы получите это письмо. Погода очень холодная, и это удерживает меня от поездки в Строберри-Хилл. Прощайте!

(549) Мистер Уолпол, назвав свой пруд с золотыми рыбками Поян, называет золотых рыбок поянгерами.

(550) Намек на медлительность мистера Бентли в использовании карандаша по просьбе мистера Уолпола.

(551) Уильям, герцог Камберленд.

239 Письмо 124 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, 23 февраля 1755 г.

Мой дорогой сэр, ваш «арго» благополучно прибыл; благодарю вас за раковины, деревья, шишки; но прежде всего благодарю вас за пейзаж. Поскольку это ваша первая попытка в масле, и она удалась гораздо лучше, чем я ожидал (и к тому же вопреки моему совету, так что вы можете поверить в искренность моих похвал), я должен потешить свою страсть к искусству и написать на него диссертацию. Вы объединили и смягчили цвета так, что он стал похож на старинную картину; однако в его тоне есть что-то не совсем верное. Мистер Чут считает, что вам следовало проявить больше силы, подчеркнув светом края, на которых преломляется солнце: мое же мнение таково, что результат в целом неестественен, поскольку вы соединили летнее небо в духе Клода Лоррена с зимним морем, которое вы рисовали с натуры. Вода разбивается прекрасно, но далекие холмы слишком резкие, а контуры чересчур жесткие. Самый большой недостаток — это деревья (они обычно не являются вашим камнем преткновения): у них неестественный зеленый цвет, нет особого сходства, и они совершенно не пропорциональны фигурам. Исправьте эти ошибки и продолжайте работать маслом. Мне не терпится увидеть несколько готических руин в вашем исполнении. Это подводит меня к тому, чтобы поблагодарить вас за милую маленькую виньетку к наследственному имению: она не уступает всему, что вы делали в плане перспективы и вкуса, но мальчик слишком велик.

Что касается гранитного блока, я, безусловно, сочту луидор потраченным не зря — при условии, что я получу этот блок и что вы уверены, что он будет соответствовать образцу, который вы мне прислали. Моей комнате по-прежнему нужен стол; и поскольку на его полировку уйдет много времени, я очень прошу вас поторопиться с его отправкой.

У меня есть лишь пустяковые новости; никакой политики, ибо зачатки войны, которая не должна стать войной, не стоят того, чтобы их описывать. Короче говоря, мы действовали решительно, подготовили тридцать линейных кораблей и пришли к выводу, что французы не захотят проверять, хорошо ли они укомплектованы. Палата общин не слышит ничего, кроме выборов; выборы в Оксфордшире обсуждаются трижды в неделю до семи вечера: мы провели десять вечеров, обсуждая выборы в Колчестере, а в прошлый понедельник заседали по этому поводу почти до двух часов ночи. Тот, кто участвует в спорных выборах, платит за свое место и посещает первую сессию, несомненно, покупает остальные шесть очень дорого!

Великое событие — катастрофа с сэром Джоном Бландом (552), который проиграл в азартные игры все свое состояние. На днях он превзошел сумму, проигранную покойным герцогом Бедфордом, проиграв в один из моментов ночи (хотя большую часть он отыграл) тридцать две тысячи фунтов. Горожане надевают свои туфли с двойными подметками и бредут на Сент-Джеймс-стрит в ожидании увидеть, как на клубе Уайта свершится правосудие — ангелов с огненными мечами и дьяволов, улетающих с дайсами, как на гравюрах из «Отшельников» Саделера. Сэр Джон проиграл эту огромную сумму капитану * @ * * *, у которого в настоящее время нет ничего, кроме нескольких долгов и его патента.

Гаррик поставил отвратительную английскую оперу, на которую валят все истинные патриоты своей страны. В знак противостояния итальянским операм, ее поют кастрированные певцы, два итальянца, французская девушка и церковные мальчики; а чтобы потешить нас смыслом, это «Сон в летнюю ночь» Шекспира, который в сорок раз бессмысленнее, чем худший перевод любого либретто итальянской оперы. Но такой смысл и такая гармония неотразимы!

В настоящее время я прикован к дому простудой, которую подхватил два дня назад, отправившись на пожар посреди ночи и посреди снега. Около пяти утра Гарри разбудил меня со свечой в руке и воскликнул: «Умоляю, ваша честь, не пугайтесь!» — «Нет, Гарри, я не пугаюсь: но чего именно я не должен пугаться?» — «Там большой пожар на Сент-Джеймс-стрит». Я встал и действительно подумал, что вся Сент-Джеймс-стрит в огне, но оказалось, что горит на Бери-стрит. Впрочем, вы знаете, что я не могу удержаться от того, чтобы не пойти на пожар; ибо это, безусловно, единственное ужасное зрелище, которое прекрасно. Я натянул туфли, надел расшитый костюм, висевший на стуле, и побежал на Бери-стрит, где угодил в трубу, разрытую для водопровода. Это была бы картина: ужас пламени, снег, с трудом пробивающийся сквозь такую грязную ночь рассвет и моя фигура, разделенная пополам: грязь и золото. Это напомнило мне о предусмотрительности леди Маргарет Герберт, которая просила кого-то подобрать красивый узор для ночного чепца. «Боже!» — сказали ей, — «какое значение имеет узор для ночного чепца?» — «О, дитя мое», — ответила она, — «но вы же знаете, на случай пожара». Сгорели два дома и бедная горничная; офицер выпрыгнул из окна и сильно пострадал, а двух юных красавиц вынесли тем же путем в одних сорочках. Было еще два больших пожара. Сгорел дом олдермена Белчера в Эпсоме, принадлежавший принцу, и прекрасный дом Бекфорда (553) в деревне, вместе с картинами и мебелью огромной стоимости. Он говорит: «О! У меня в ящике есть лишние пятьдесят тысяч фунтов: я отстрою его заново: для моих тридцати детей это будет стоить не больше тысячи фунтов на каждого». Прощайте!

(552) Который застрелился в Киппакс-парке. — Изд.

(553) В Фонтхилле, в Уилтшире. Убыток был оценен в тридцать тысяч фунтов. — Изд.

241 Письмо 125 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, 6 марта 1755 г.

Мой дорогой сэр, я должен поблагодарить вас за два письма и картину. Надеюсь, мои благодарности совершат более удачное путешествие, чем мои собственные письма в последнее время. Вы говорите, что не получали их с 9 января. Я написал три с тех пор. Я забочусь, в согласии с духом времени, чтобы они были достаточно безобидными для почты. Какие бы секреты у меня ни были (а вы знаете, что у меня нет склонности к таинственности), они отлично подождут до тех пор, пока я не буду иметь счастья увидеться с вами, даже если эта дата окажется дальше, чем я надеюсь. Поскольку я хочу, чтобы мои письма скрасили ваши тревожные или скучные минуты, я не стану искушать почтмейстеров или секретарей задерживать их. Положение дел сильно изменилось с момента моего последнего послания, убеждавшего вас в отдаленности войны. Из Франции пришел столь высокомерный и алчный ответ, что лорд Хертфорд не едет. Как маленький островитянин, вы можете быть совершенно спокойны: Джерси не добыча для таких флотов, которые, вероятно, столкнутся в проливе в апреле. Вы должны дрожать в своем качестве «тупоконечника», если хотите прослыть добропорядочным гражданином. Я чрезвычайно сочувствую вам в том, что это прервет нашу переписку. Вы, в своем бездеятельном маленьком уголке, не можете ждать с большим нетерпением каждой почты, которая может принести письмо, чем я, во всей суматохе Лондона, постоянно, неизменно жду писем от вас. И все же, глядя на мой занятой, суетливый, развлекающийся, беспорядочный образ жизни, вы бы не подумали, что у меня есть много времени заботиться о друзьях! Вы знаете, как поздно я привык вставать: становится все хуже и хуже: я допоздна засиживаюсь на дебатах и в комитетах; ибо, при всем нашем спокойствии и моем безразличии, мне кажется, я никогда не выхожу из Палаты общин: оттуда, по моде этой зимы, принято отправляться на огромные собрания, за которыми следуют огромные ужины, а за ними — балы. На прошлой неделе я был с двух часов дня до десяти вечера в Палате: я пришел домой, пообедал, полностью переоделся, поехал на бал к лорду Холдернессу и оставался там до пяти утра. Какое отвратительное молодое создание! Но почему бы мне не быть таким! Старый Хасланг (554) танцует в шестьдесят пять; леди Рочфорд без корсета и ее муж, новый обер-гофмейстер, танцуют. Короче говоря, когда государственные секретари, члены Кабинета министров, иностранные министры танцуют, как в универсальном балете в «Репетиции», почему бы мне — не смотреть на них? Короче говоря, мое истинное определение таково: я танцующий сенатор. Не то чтобы я танцевал или делал что-то, будучи сенатором: но я хожу на балы и в Палату общин — смотреть; и вы поверите мне, когда я скажу, что на самом деле считаю первое занятие более серьезным, чем второе; по крайней мере, исполнители там более искренни. То, что мужчины говорят женщинам, по крайней мере так же искренне, как то, что они говорят своей стране. Если клятвопреступление может дать дьяволу право на души людей, то у него есть на это прав столько же, сколько у моего лорда Хантингдона — на происхождение от Эдуарда III.

(554) Граф де Хасланг, многолетний посланник Баварии при британском дворе. — Изд.

242 Письмо 126 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 10 марта 1755 г.

Уже поздравив вас с вашим рыцарством, я не хотел посылать вам формальное поздравление по поводу фактической отправки вашего патента: мне нечего было вам сказать нового; формальности между вами и мной были бы действительно в новинку.

Вы слышали о назначении моего друга и родственника, лорда Хертфорда (555), на посольство в Париж: к этому времени вы уже узнали или поняли, что он вряд ли туда отправится. Они прислали требования, слишком высокомерные, чтобы их принять, и мы готовим флот, чтобы сказать им, что мы так и думаем. Короче говоря, перспектива очень воинственная. Министерство настолько стремится избежать войны, что не делает никаких приготовлений на суше — предотвратит ли это ее? Их сторонники проклинают плантации и спрашивают, должны ли мы ввязываться в войну из-за них? Повлияет ли этот вопрос на плантаторов и вест-индцев? Я не люблю полагаться только на флот: однако мы не касаемся Претендента; подавленное недавнее восстание — это, по крайней мере, утешительный ингредиент в новой войне. Вы знаете, я называю это веком абортов: кто знает, может, яйцо этой войны окажется тухлым?

Выборы, очень жаркие в своем ходе, очень незначительные по своим последствиям, очень утомительные в своем посещении, занимают Парламент целиком. Король хочет поехать за границу и, следовательно, хочет, чтобы сессии Парламента были отложены: выборы в Оксфордшире говорят ему «нет»: война говорит ему «нет»: город говорит, что мы будем заседать до июня. Балы, маскарады и развлечения не забивают себе голову Парламентом или войной: праведники, которые ненавидят удовольствия и любят пророчества (самые неприятные вещи в мире, если не считать их исполнения), находят параллели между Лондоном и Ниневией, и другими славными городами древности, которые ходили на оперы и ридотто, когда французы были у их ворот — и все же, если бы Арлингтон-стрит была в десять раз больше похожа на самую модную улицу Тира или Сидона, это не встревожило бы меня: я исчерпал весь свой страх во время восстания: я был достаточно напуган тогда; у меня больше никогда не будет паники. Я, конечно, не стал бы до такой степени педантствовать, чтобы сидеть на Сент-Джеймсском рынке в кресле, ожидая французов, потому что римские консулы принимали галлов на форуме. Они будут в Саутуарке, прежде чем я упакую хоть одну миниатюру.

Герцог Дорсет больше не едет в Ирландию: лорд Хартингтон будет отправлен туда с оливковой ветвью. Лорд Рочфорд — обер-гофмейстер; лорд Полет ушел с должности камергера из-за этого предпочтения, а мой племянник и лорд Эссекс станут лордами опочивальни. Предполагается, что герцог Ратленд будет шталмейстером, а Дорсет снова лордом-стюардом. Но все это дойдет до вас как очень старые новости, если правдив шепот, который ваш брат слышал сегодня, о том, что вы совершили поездку в Рим. Если вы будете там, когда получите это письмо, пожалуйста, передайте мои комплименты от леди Помфрет (556) статуям на Капитолии и сообщите им, что она приобрела коллекцию статуй своего покойного мужа и подарила их Оксфордскому университету. Нынешний граф, ее сын, стал оратором в Палате лордов и проводит сравнения между Юлием Цезарем и ночными сторожами Бристоля в том же стиле, в каком он сравнивал себя с Цербером, у которого, когда ему отрубали одну голову, на ее месте вырастали три другие. Завтра я пойду на распродажу доктора Мида и разорюсь на бронзе и вазах — но я не отдам их Оксфордскому университету. Прощайте, мой дорогой сэр рыцарь.

(555) Фрэнсис Сеймур Конвей, граф Хертфорд; его мать была сестрой леди Уолпол.

(556) Генриетта Луиза, вдовствующая графиня Помфрет, поссорившись со своим старшим сыном, который разорился и был вынужден продать обстановку своего поместья в Истон-Нестоне, купила его статуи, которые были частью коллекции Арундела и были приобретены его дедом.

243 Письмо 127 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, 27 марта 1755 г.

Ваш камин (557) прибыл, но не к чести: кариатиды прекрасны и свободны, но остальное тяжеловесно: лорд Страффорд совсем не впечатлен им и считает его старомодным: он определенно отдает Иниго Джонсом.

Ваши мирты я видел в горшках, они великолепны, но, боюсь, очень болезненны. В ответ я посылаю вам библиотеку. Вы получите когда-нибудь, или французы за вас, следующие книги: четвертый том «Сборника стихотворений» Додсли, худший том из четырех; три тома «Миров»; «Путешествия» Филдинга, или, скорее, отчет о том, как его водянку лечили и мучили жена трактирщика на острове Уайт; новые письма мадам де Севинье и «Историю Великобритании» Юма; книгу, которую, хотя ее порицают больше, чем любую другую, и в ней, безусловно, есть недостатки, я не могу не любить. Ее называют якобитской, но, на мой взгляд, она лишь «не-георгианская»: там, где другие ругают Стюартов, он смеется над ними: я уверен, что он не щадит и их министров. Хардинг (558), который знает историю Англии на кончиках своих парламентских пальцев, говорит, что журналы будут противоречить большинству его фактов. Если это так, мне жаль; ибо его стиль, который является лучшим, что у нас есть в истории, и его манера, подражающая Вольтеру, очень приятны. Он очень ясно показал, что мы должны винить в большинстве ошибок Карла I тиранию королевы Елизаветы. Пока он готов пожертвовать какой-нибудь королевской головой, я не стал бы спорить с ним, какой именно. Я с каждым днем склоняюсь к снисходительности, поскольку все больше вижу, что быть предвзятым и думать о некоторых людях хуже, чем о других — это несправедливо. Если бы я сам был королем, смею сказать, я перестал бы любить республику. Леди Рочфорд попросила меня на днях дать ей девиз для рубинового кольца, которое было подарено красивой знатной женщиной прекрасному мужчине; он отдал его своей любовнице, она — лорду * * * * *, а тот — моей леди: которая, я думаю, не отрицает, что оно еще не закончило своих странствий. Я некоторое время извинялся, ссылаясь на трудность сведения такой истории к поэтическому девизу — наконец я предложил такой:

«Это было подарено женщиной мужчине, а мужчиной — женщине».

Что вас больше всего беспокоит: слухи о французской войне или исход выборов в Митчелле? Если первое занимает ваши мысли, могу сказать, что вы очень немодны. Виги и тори в Риме, Афинах и Иерусалиме никогда не забывали национальные вопросы с большим рвением, чтобы заняться частными распрями, чем мы в последнее время. После триумфов, повторенных в комитете, лорд Сэндвич и мистер Фокс были разбиты при голосовании по отчету. Это был самый необычный день! Тори, которые не могли доверять друг другу и двух часов, провели свое последнее совещание в таверне «Рог» прямо перед отчетом, и все, кроме девяти или десяти, проголосовали единым блоком (вместе с герцогом Ньюкаслом) против его принятия: затем сэр Джон Филлипс, один из них, предложил признать выборы недействительными, но был покинут большинством своего клана. Теперь мы начинаем обращать свои руки к иностранной войне. Во время восстания министерство было настолько неустойчиво, что, казалось, никому не было дела до того, кто будет королем. Власть теперь настолько упрочилась, что я должен отдать должное захватчикам и сказать, что они, похоже, полны решимости сделать так, чтобы их собственный король оставался таковым. Наш флот велик и хорошо укомплектован; мы собираем людей и деньги, и из Сент-Джеймса в обе палаты были отправлены послания, на которые ответили очень ревностными карточками. Тем временем из Франции прибыли суровые указы; однако с кодицилом умеренности и полномочиями Мирепуа продолжать переговоры. Ему было резко сказано: «Ваши условия должны поступить немедленно; флоты очень скоро выйдут в море; войны тогда будет не избежать».

Я провел пять целых дней в последнее время на распродаже доктора Мида, где, однако, купил очень мало: как бы экстравагантно он ни платил за все, его имя даже перепродало их с процентами. Лорд Рокингем дал двести тридцать гиней за Антиноя — самый дорогой бюст, который, я полагаю, когда-либо был продан; однако нос и подбородок были отреставрированы, и очень плохо. Лорд Эксетер купил Гомера за сто тридцать. Должен рассказать вам об удаче: я ужинал в первый вечер распродажи в Бедфорд-хаусе и застал моего лорда Гоуэра, раздающим серебряный фараон женщинам. «О!» — сказал я, смеясь, — «я потратил сегодня утром двадцать шесть фунтов, попробую, не смогу ли я выиграть их обратно», — и бросил шиллинг на карту: за пять минут я выиграл пятьсот левов, что составило двадцать пять фунтов одиннадцать шиллингов. Раньше я выигрывал тысячу левов, а в другой раз пятьсот левов. С такой удачей, не смогу ли я выиграть вас обратно?

В прошлую среду я устроил пир в честь Хертфордов. Там были герцог Графтон, лорд и леди Хертфорд, мистер Конвей и леди Эйлсбери; короче говоря, все Конвеи на свете, мой лорд Орфорд и Черчилли. Мы обедали в гостиной внизу, среди Орла, Веспасиана и т. д. Вы никогда не видели столь римского банкета; но при всем моем вирту, жених казался самым почтенным предметом древности. Доброй ночи! Книги отправляются в Саутгемптон в понедельник. Ваш навсегда.

(557) Проект каминной полки, которую по желанию мистера Уолпола мистер Бентли сделал для лорда Страффорда.

(558) Николас Хардинг, эсквайр, клерк Палаты общин. — Изд.

245 Письмо 128 Ричарду Бентли, эсквайру. Строберри-Хилл, 13 апреля 1755 г.

Если бы я не думал, что вы будете ожидать от меня частых вестей в столь критическое время, я бы, конечно, не писал вам сегодня вечером: я здесь один, не в духе и нездоров. Короче говоря, я слишком полагался на то, что мое телосложение подобно

«Траве, что избегает косы, будучи низкой»

и, не имея ничего от дуба в крепости своего телосложения, я вообразил, что моя смертность останется гибкой столько, сколько я пожелаю. Но я так мало заботился о себе этой зимой и вел такой нездоровый образ жизни, что довел себя до медленной лихорадки по ночам и исхудал до скелета: у Бетела щеки полнее моих. Однако, поскольку было бы неприятно умереть как раз в начале войны, я занимаюсь физическими упражнениями, бываю на воздухе, много сплю и намерен увидеть падение Трои. Перспектива сгущается; на острове Ре определенно более двенадцати тысяч человек; некоторые говорят — двадцать тысяч. Вчера в Ирландию был отправлен курьер, где, как предполагается, разразится буря; но если наш флот не сможет сорвать высадку, я не вижу, какую пользу может принести это уведомление: мы совершенно оголили это королевство от войск; и если они высадятся, десять тысяч человек могут пройти от одного конца острова до другого. Начинают думать, что король не поедет за границу; что он не может, все давно думают. Вас позабавит пророчество, которое мой лорд Честерфилд нашел в 35-й главе Иезекииля, которое ясно обещает нам победу над французами и прямо относится к этой войне, так как упоминает две страны (Новую Шотландию и Акадию), которые являются предметом спора. У вас не будет трудностей с тем, чтобы признать, что «мунсье» достаточно типично для Франции: за исключением Кира, который является единственным языческим принцем, упомянутым под своим настоящим именем, и то до того, как у него было какое-либо имя, я не знаю другой силы, описанной столь прямо.

«2. Сын человеческий! обрати лице твое к горе Сеир и пророчествуй на нее. 3. И скажи ей: так говорит Господь Бог: вот, Я — на тебя, гора Сеир, и простру на тебя руку Мою и сделаю тебя пустою и пустынею. 4. Города твои превращу в развалины, и ты сделаешь пустынею, и т. д. 10. Так как ты говоришь: «эти два народа и эти две земли будут мои, и мы овладеем ими».

Я склонен возлагать большие надежды на это предсказание; ибо я знаю мало вещей, которые были бы более в нашу пользу. Вы, естественно, спросите меня, что станет с вами? Оставят ли вас на произвол судьбы, неопределенность почтовых отправлений, трудности с денежными переводами, рост цен? — Мой дорогой сэр, вы принимаете меня за премьер-министра, который сообщает штатам, что они в чертовой опасности, когда уже на день поздно? Или мне приказать моему канцлеру заверить вас, что это именно тот самый день, когда уместно дать такое уведомление, и что днем раньше или днем позже было бы неуместно? — Но, чтобы не играть с вами в политические игры, ваше избавление ближе, чем вы думаете, хотя и не полное: условия немного зависят от вас. Вы должны прислать мне отчет, строго и на вашей чести, каковы ваши долги: поскольку в настоящее время нет возможности, кроме как договориться о них, я ставлю на кон свою дружбу, что вы ответите мне искренне. Если бы вы, в надежде облегчить свое возвращение, не поступили со мной откровенно, чего я не хочу подозревать, это вызвало бы то, чего, я надеюсь, никогда не случится. Некоторые предложения будут сделаны мисс * * * *, чтобы предотвратить препятствия с ее стороны. Короче говоря, хотя я не могу объяснить никаких средств, ваше состояние меняет лицо; и если вы немедленно пришлете мне, на вашей чести, правдивый отчет о том, о чем я прошу, время не будет потеряно для того, чтобы добиться вашего возвращения, которого я так желаю и о котором я так мало говорил в последнее время, так как у меня были лучшие надежды на него. Не шутите со мной по этому поводу, как вы иногда делаете: будьте откровенны, будьте открыты самым безграничным образом и поступайте как человек здравого смысла с сердцем, которое заслуживает того, чтобы у вас не было от него никаких секретов. Вы знаете меня и мой стиль: когда я серьезно берусь за дело, как в этом случае, я не могу вынести, чтобы со мной не обращались по-моему.

Сэр Чарльз Уильямс назначен послом в Россию; это завершает все, что я знаю. Но в такой период два дня могут принести многое, и я не отправлю свое письмо, пока не буду в городе во вторник. Доброй ночи!

Четверг, 17-е.

Всем офицерам ирландского штата приказано немедленно прибыть туда: лорд Хартингтон предложил ехать прямо сейчас (559) и отправляется с мистером Конвеем через неделю. Поездка в Ганновер — дело решенное: что, если произойдет смена и перестановка королей? Я знаю, кто не считает все это очень серьезным; так что, если вы хотите быть в отличном настроении, можете процитировать лорда Хертфорда. Он зашел навестить герцогиню Бедфорд на днях утром, как раз после того, как лорд Ансон был там и высказал ей свое мнение. Она спросила лорда Хертфорда, какие новости? Он не знал никаких. «Разве вы не слышали, что определенно будет война?» — «Нет, мадам: я видел мистера Ньюджента вчера, и он не говорил мне ничего подобного». Она ответила: «Я только что видела человека, который должен знать и который считает ее неизбежной». — «Ну, мадам, возможно, и так: я не думаю, что маленькая война принесла бы нам какой-то вред». Как будто он сказал, что пустить немного крови весной очень полезно; или что небольшое шипение не повредит Минготти!

Я зашел на днях посмотреть на распродажу серебра мистера Пелхэма с Джорджем Селвином — «Боже!» — говорит он, — «сколько жаб было съедено с этих тарелок!» Прощайте! Я льщу себя надеждой, что это будет утешительное письмо для вас: но я должен повторить, что ожидаю очень серьезного ответа и очень трезвых решений. Если я обращаюсь с вами как с ребенком, учтите, что вы им были. Я знаю, что я прав — большая деликатность казалась бы добрее, не будучи таковой. Поскольку я желаю и намерен восстановить и упрочить ваше счастье, я возьмусь за дело основательно. Вам нужен не аптекарь, а хирург — но я сразу же откажусь от вас, если вы будете упрямиться или случится рецидив. Ваш до тех пор.

(559) В качестве вице-короля.

247 Письмо 129 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 22 апреля 1755 г.

Мой дорогой сэр, ваш брат и мистер Чут только что оставили меня с намерением написать вам; то есть я обещал вашему брату, что напишу, если смогу составить письмо. Я ждал десять дней, ожидая, что смогу послать вам весть по крайней мере о войне, если не о вторжении. Столь долго мы были убеждены, что будет предпринята попытка нападения на Ирландию; мы вывели оттуда почти все войска; и поэтому только что приказали всем офицерам ехать туда, а новый лорд-лейтенант едет посмотреть, осталось ли у него хоть какое-то управление: старый лорд-лейтенант едет в воскресенье посмотреть, осталось ли у него хоть какое-то курфюршество. Ваш брат говорит, что слышал сегодня, будто французский флот отплыл в Америку: я сомневаюсь в этом; и что новоанглийцы сформировали секретную экспедицию и к этому времени уже снова взяли Кейп-Бретон или что-то весьма значительное. Помню, когда пришло первое сообщение об этом завоевании, меня остановили в карете и сказали: «Кейп-Бретон взят». Я подумал, что человек сказал: «Великобритания взята». «О!» — сказал я, — «я совсем не удивлен этим; гони дальше, кучер». Если вы услышите, что Претендент и Претендентка перешли границу и начали действовать, будете ли вы удивлены намного больше?

Мы с мистером Чутом охотились за девизом (560) для вас, но у нас не было удачи. Фраза, которая лучше всего обыгрывает ваше имя и лучше всего подходит к вашей натуре, слишком стара, слишком обычна и уже принадлежит Талботам: «Humani nihil alienum». Девиз, который, обыгрывая ваше имя, лучше всего подходит к вашему общественному положению, наиболее неоднороден вашему частному: «Homo Homini Lupus» — простите мои каламбуры, я ненавижу их; но это показывает, как я был озадачен и как мало преуспел. Если бы я мог пожалеть Стоша, то только из-за указа, по которому Рикур объединяет его коллекцию — но когда он слишком ничтожен, чтобы жалеть его при жизни, можно ли сочувствовать невзгодам, которые не случатся с ним, пока он не умрет? Как готов я был бы поссориться с графом из-за такого закона, если бы я ехал к Луи (561) в Палаццо Веккьо!

Прощайте! Мой дорогой ребенок; я понимаю, что это очень короткое письмо; но если короли Англии и Франции не хотят больше заботиться о том, чтобы снабжать нашу переписку, и не будут столь медлительны, разве моя вина, что я так краток? Конечно, если бы они знали, сколько почтовых расходов они теряют, не снабжая нас материалами для писем, они бы не возражали против того, чтобы выбрасывать восемь или десять тысяч человек каждые две недели.

(560) Ему необходимо было иметь девиз на своем гербе как баронету.

(561) Луи Сирье, французский ювелир во Флоренции, который продавал диковинки и жил в старом дворце во Флоренции.

248 Письмо 130 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, 24 апреля 1755 г.

Я не сомневаюсь, что вы решите, будто это письмо, написанное так скоро после моего последнего, пришло, чтобы известить о великой морской победе или поражении; или что французы высадились в Ирландии и взяли и укрепили Корк; что к ним присоединились все дикие ирландцы, которые провозгласили Претендента и очарованы перспективой быть управляемыми истинным потомком Мак-на-О; или что король Пруссии, подобно неестественному племяннику, схватил своего дядю и Шутца в почтовой карете и заставил их слушать репетицию французской оперы собственного сочинения — Ничего подобного! Если вы будете гадать, вы угадаете неправильно — все, что я хочу вам сказать, это то, что тринадцать золотых рыбок, облаченных в кольчуги, столь богатые, как если бы мадемуазель Скюдери изобрела их доспехи, отправились в прошлую пятницу в секретную экспедицию; которая, как заключили мистер Уикс (562) и мудрейшие политики Туикенема, была направлена против острова Джерси — но к их полному огорчению, капитан Шевалье задержан судебным процессом, и бедные китайские искатели приключений теперь жарятся под палубой ниже моста. Короче говоря, если вашему губернатору нужны золотые рыбки, вы должны приехать и сами заняться их транспортировкой. Вы получили мое последнее письмо? Если получили, вы не сочтете невозможным, что вы могли бы руководить такой погрузкой.

Война совсем вышла из моды и, кажется, перенесена в Америку: хотя я разочарован, я не удивлен. Вы знаете мое отчаяние по поводу этого века без событий! Как приятно было жить во времена, когда можно было быть уверенным каждую неделю в том, что сможешь написать такой абзац: «Мы слышим, что христиане, которые были в своем путешествии для освобождения Святой Земли, были вырезаны на Кипре туземцами, которые были спровоцированы изнасилованием и убийством, совершенными в церкви некоторыми молодыми дворянами, принадлежащими к нунцию»; или — «Частные письма из Рима приписывают смерть Его Святейшества яду, который, как они утверждают, был дан ему в причастии кардиналом Святой Цецилии, чью любовницу он соблазнил. Те же письма добавляют, что этот кардинал имеет больше всего шансов на наследование папской тиары; хотя внебрачный сын покойного Папы поддерживается всеми интересами Арагона и Неаполя». Ну! Раз уж ни Папа, ни Христианнейший король не хотят играть в дьявола, я должен снизойти до того, чтобы рассказать вам пустяки меньшего достоинства. Здесь есть молодой француз по имени месье Эро. Леди Харрингтон взяла его и его наставника поужинать с ней и мисс Эш в таверне на днях. Я давно говорил, что французы впали в варварство и совершенно не знают света. Вы сами судите: во-первых, молодой человек был застенчив: во-вторых, наставник, настолько невежественный, что не слышал о светских женщинах, водящих мужчин в таверну, счел своим долгом оказать почести своему ученику, который был так же скромен и так же находился в состоянии природы, как и сами дамы, и позволил себе некоторые фамильярности с леди Харрингтон. Следствием этого стало то, что на следующее утро она отправила обоим карточку с просьбой не приходить на ее бал в тот вечер, на который она их пригласила, и с просьбой никогда больше не приходить в ее дом. Прощайте! Я расточителен со своими письмами, так как надеюсь не писать вам их много больше.

(562) Плотник в Туикенеме, нанятый мистером Уолполом.

250 Письмо 131 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 4 мая, как они это называют, но погода и альманах моих чувств утверждают, что это декабрь.

Я отвечу на ваши вопросы, насколько смогу, хотя должен сделать это кратко, ибо пишу в некоторой спешке. Осборн не смог найти лорда Каттса (563), но я обнаружил другого, на аукционе, за которого я буду торговаться для вас. Мистер Мюнц был в Строберри-Хилл три недели, работал не покладая рук, так что ваша картина мало продвинулась, но как только он вернется, она будет закончена. Я выбрал мрамор для вашей гробницы; но вы сказали мне, что договорились о цене, которую, по словам вашего управляющего, должен был установить я. Мистер Бентли все еще ждет окончания сессии, прежде чем он сможет снова приехать к нам. Все прошло с большой секретностью: можно подумать, что дьявол боялся предстать перед судом за свою жизнь, ибо он даже не направил мадам Бентли в Олд-Бейли. Мистер Манн не поправляется, но как он может в такую погоду?

Мы ждем с нетерпением новостей с Менорки. Есть принц Нассау-Вельбург, который хочет жениться на принцессе Каролине Оранской; он достаточно хорош собой, но немного слишком кроток, чтобы справиться с такой кровью. Он поселился у герцога Ричмонда с большой свитой на два месяца. Вчера вечером он был на большом балу у леди Тауншенд, чья Одри определенно получит лорда Джорджа Ленокса (564). Джордж Селвин, увидев на днях леди Юстон с леди Питершем, сказал: «Вот моя леди Юстон и моя леди, привыкшая к этому» (Lady us'd to't). Прощайте!

(563) Сэр Джон, созданный лордом Каттсом из Говрана в 1690 году, отличился при осаде Буды: он сопровождал короля Вильгельма в Англию, был произведен в генерал-лейтенанты и умер бездетным в 1707 году. Сэр Ричард Стил посвятил ему своего «Христианского героя». Лорд Каттс женился на бабушке мистера Монтегю; он был ее третьим мужем. — Изд.

(564) Лорд Джордж Ленокс женился на леди Луизе Кер, дочери маркиза Лотиана. Одри вышла замуж за капитана Орма. — Изд.

250 Письмо 132 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, 6 мая 1755 г.

Мой дорогой сэр, вы получаете мои письма? Или я пишу только для развлечения клерков почтового отделения? Я не слышал от вас ни слова в этом месяце! Будет очень досадно, если мое последнее письмо к вам затерялось, так как оно требовало ответа, важного для вас и очень необходимого для моего удовлетворения.

Я рассказывал вам о намерении лорда Полета внести предложение. Затем он раскаялся и написал леди Ярмут и мистеру Фоксу, чтобы они ходатайствовали о его прощении. Не удовлетворившись приемом, он решил возобновить свое намерение. Сэр Корделл Файрбрейс (565) подхватил это и намеревался внести тот же адрес в Палату общин, но был остановлен внезапным перерывом сессии. Однако в предпоследний день сессии лорд Полет зачитал свое предложение, которое было речью. Мой лорд Честерфилд (который из всех живущих людей, казалось, меньше всего имел оснований защищать герцога Ньюкасла после почти такого же рода дурного обращения) сказал, что предложение неуместно, и предложил отложить заседание (566). Другой граф сказал: «Тогда, милорды, что же будет с моим предложением?» Палата разразилась смехом: он поставил его на голосование, но остался в одиночестве. Затем он объявил свои бумаги утерянными. Легг в своем каламбурном стиле сказал: «У лорда Полета случился апоплексический удар; он потерял и свою речь, и предложение». Теперь оно напечатано; но, не преуспев в прозе, он стал поэтом — можете догадаться, насколько хорошим!

Герцог (567) во главе Регентства — можете догадаться, боимся ли мы! Оба флота отплыли. В ночь, когда король уехал, в Бедфорд-хаусе был великолепный бал и ужин. Герцог был там: он играл в азартные игры с большой кучей золота перед собой; кто-то сказал, что он похож на блудного сына и откормленного тельца одновременно. На десерт была модель моста Уолтон из стекла. Вчера я устроил большой завтрак в Строберри-Хилл для Бедфордского двора. Там были герцог и герцогиня, лорд Тависток и леди Кэролайн, мой лорд и леди Гоуэр, леди Кэролайн Эгертон, леди Бетти Уолдегрейв, леди Мэри Коук, миссис Питт (568), мистер Черчилль и леди Мэри, мистер Бап. Левесон (569) и полковник Себрайт. Первое, что я спросил Гарри: «Светит ли солнце?» Оно светило; и Строберри-Хилл был весь золотой и весь зеленый. Я не склонен думать, что людям это действительно нравится, то есть они понимают это, но я думаю, что лесть вчерашнего дня была искренней; я сужу по тому вниманию, которое герцогиня уделила вашим рисункам. О! Как вы подумаете, что тени Строберри-Хилл расширились! Замечаете ли вы тон удовлетворения, с которым я говорю это, думая, что это близко? Миссис Питт привезла своих валторнистов: мы разместили их в углу леса, и это было восхитительно. У Поян большой спрос: я недавно подарил графу Перрону несколько золотых рыбок, которых он увез в своей почтовой карете в Турин: он уже возил их раньше. Русский посланник тоже просил меня о них, но я сомневаюсь, что они приживутся там; если только, согласно универсальности моей системы, все не должно быть в конце концов обнаружено и применено везде.

У меня появилась новая книга, которая вас позабавит, под названием «Anecdotes Litteraires»: это сборник историй и острот всех французских писателей; но так много их острот — это дерзости, глупости и тщеславие, что я зачеркнул название и написал «Misères des Sçavants» («Беды ученых»). Это триумф для невежд. Грей очень справедливо говорит, что образование никогда не следует поощрять, оно лишь вытягивает дураков из их безвестности; и вы знаете, я всегда считал бегущего лакея столь же достойным существом, как и ученого человека. Почему больше заслуги в том, чтобы пропутешествовать глазами по стольким стопкам бумаги, чем в том, чтобы пронести свои ноги по стольким акрам земли? Прощайте, мой дорогой сэр! Молю, не попадите в плен во Францию как раз тогда, когда вас ждут в Строберри-Хилл!

(565) Член парламента от графства Саффолк. Он умер в 1759 году. — Изд.

(566) «Это был, — пишет лорд Честерфилд мистеру Дэйроллесу 2 мая, — непристойный, неблагородный и злобный вопрос, который я не хотел ни ставить, ни обсуждать, хорошо зная, какие абсурдные и неуместные вещи будут сказаны как за, так и против него, и поэтому я предложил Палате отложить заседание. Поскольку вы можете представить, что это было угодно королю, предполагается, что я сделал это, чтобы угодить двору, и люди нетерпеливо ждут, какую важную должность я получу; ибо в том, что я ее получу, они нисколько не сомневаются, не имея представления, что любой человек может сделать какой-либо шаг без какого-либо вида грязного интереса. Я не разубеждаю их. Мне нечего бояться; мне нечего просить; и нет ничего, что я могу или хочу иметь». — Изд.

(567) Герцог Камберленд.

(568) Жена Джорджа Питта из Стратфилдсей и дочь сэра Генри Аткинса. — Изд.

(569) Достопочтенный Баптист Левесон, младший сын первого лорда Гоуэра.

252 Письмо 133 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 13 мая 1755 г.

Мне очень приятно слышать, что мисс Монтегю осталась довольна днем, проведенным в Строберри-Хилл; но не упрекает ли это молчаливо вас, кто никогда не увидит его, кроме как зимой? Разве она не уверяет вас, что там есть листья, цветы и зелень? И почему вы не хотите верить, что с этими дополнениями он мог бы выглядеть красиво и мог бы возместить вам день или два, украденные у Грейтворта? Я хочу, чтобы вы посетили его, когда он в своей красе, и пока он мой! Вы, льщу себя надеждой, не полюбите его так сильно, когда он будет принадлежать интенданту Туикенема, когда через лужайку будет проложена дорожка из ракушек, и все снаружи станет правильным, и все — веселым и современным; ибо такова должна быть его судьба! Находится ли его следующий хозяин уже на борту Брестского флота, я не берусь сказать; но я едва ли считаю, что стоит распоряжаться им по завещанию, так как у меня есть некоторые опасения дожить до того, чтобы увидеть, как его отдадут «de par le Roy» (королевским указом). Леди Херви обедала там вчера с Рочфордами. Я сказал ей, что, поскольку она как раз собирается во Францию, я не хотел показывать ей его, ибо если бы он ей понравился, она бы попросила мадемуазель, с которой живет, выпросить его для нее. Прощайте!

252 Письмо 134 Джорджу Монтегю, эсквайру. 19 мая.

Уже почти одиннадцать, и у меня есть время лишь сообщить вам, что прусский король одержал величайшую победу(570), какую только можно вообразить, если не считать победы архангела Михаила — король Фридрих просто сокрушил дракониху. 6-го числа он атаковал ее армию в укрепленном лагере; в начале боя ему пришлось нелегко, но он взял лагерь со всеми палатками, обозом и прочим, захватил двести пятьдесят пушек, шесть тысяч пленных, а говорят, что и Прагу тоже. Австрийцы до сих пор не остановились; если увидите, что кто-то проносится мимо вашего дома, можете смело хватать его, даже если это пандур. Фельдмаршал Шверин убит. Доброй ночи!

(570) На берегах Влтавы близ Праги.

253 Письмо 135 Ричарду Бентли, эсквайру. Строберри-Хилл, 10 июня 1755 г.

Мистер Мюнц(571) прибыл. Мне жаль, но я никак не могу одобрить тот поспешный шаг, который вы предприняли в отношении него. Десять гиней — это слишком большая сумма, чтобы выдавать ее авансом, и это может породить у него ожидания, которые совершенно не оправдаются. Вы не заключили с ним письменного договора и даже не прислали мне его расписку в получении денег. Мой дорогой сэр, неужели это тот пример благоразумия и предусмотрительности, которым вы научились? Я не люблю вдаваться в подробности своих дел; скажу лишь одним словом: они требуют большого управления. Все мои усилия направлены на то, чтобы помочь вам; умоляю, не давайте мне поводов опасаться, что они будут потрачены впустую. Совершенно неясно, удастся ли мне добиться вашего восстановления, но я буду продолжать с большим унынием, если не смогу быть уверен, что по возвращении вы станете совсем другим человеком. У меня не будет возможности дважды сделать то, что я делаю для вас сейчас; и я предпочитаю сказать о худшем заранее, чем упрекать вас за лень и легкомыслие потом, когда будет уже слишком поздно. Простите, что я так серьезен, но я нахожу это необходимым.

Я знаю, вы не сердитесь на меня, даже когда я дуюсь: вы видите, что я не совсем в духе, и я этого не скрываю; но на этот раз я закончил вас отчитывать. Впрочем, я мог бы продолжать, ведь мне больше не о чем говорить, кроме Строберри-Хилл, а эта тема вам, должно быть, уже порядком надоела. Полагаю, леди Таунсенд, сказав на днях кому-то, кто рассказывал ей, как хорошо и бодро выглядит миссис Ленев, «О! она должна быть бодра: ведь она живет с мистером Уолполом, который сам — дух нашатыря!», скорее намекала на мою склонность дуться, чем хотела сделать мне комплимент.

Принцесса Эмили была здесь: — Понравилось ли ей? — О нет! — Я не удивлен; мне никогда не нравился Сент-Джеймс. Она была так любопытна и так дотошно вынюхивала все в самих служебных помещениях и комнатах для прислуги, что ее капитан Бейтман заметил это и умолял Кэтрин не упоминать об этом. Хорошо же он выбрал, к кому обратиться, если надеялся на молчаливость! Кэтрин немедленно побежала к пруду и прошептала всем камышам: «Господи! Чтобы принцесса была такой сплетницей!» Короче говоря, Строберри-Хилл — это кукольный театр нашего времени.

Недавно я купил еще два портрета персонажей из «Граммона»: Гарри Джермина(572) и Чиффинча(573); мой дом на Арлингтон-стрит так полон портретов, что мне вряд ли найдется место для работ мистера Мюнца.

Среда, 11-е.

Вчера я не смог закончить письмо, и как вы думаете, почему? Из-за такого грандиозного обстоятельства, как потоп. У нас стояла необычайная засуха, ни травы, ни листьев, ни цветов; ни одной белой розы к вчерашнему празднику! Около четырех часов разразился такой ливень, что мы не видели ничего из окон: вся лужайка превратилась в озеро, хотя и расположена на таком высоком Арарате: вскоре вода пробилась сквозь свинцовые перекрытия, затопила прелестную голубую спальню, прошла сквозь потолки и полы в маленькую гостиную, перепугала Гарри и открыла все водосточные и речевые шлюзы Кэтрин. У меня было лишь время собрать двух собак, пару овец, пару бентамок и двух золотых рыбок; ибо в пылу своего рвения подражать предку Ною я забыл, что рыбы не могут утонуть. Короче говоря, если вам случится заметить маленький ковчег с башенками, плывущий в сторону Джерси, откройте люк, и вы найдете там некоторых своих знакомых. Вы никогда не видели такого опустошения! Голубь принес весть, что Мабленд пострадал еще сильнее: мне раньше и в голову не приходило, что контора по страхованию от наводнений могла бы быть очень кстати. Это правдивый отчет о недавнем потопе. Свидетельствуем своими руками: Гораций Ной. Кэтрин Ной, ее знак. Гарри Сим. Луи Иафет. Питер Хам и т. д.

Я уже собирался запечатать письмо и думал, что вряд ли смогу сообщить вам что-то более важное, чем историю о потопе, как пришло самое необычайное известие — не что иное, как новый пороховой заговор; прошлый понедельник должен был стать роковым днем. В Кью был бал — Ваннески и его сын, директора Оперы, два английских лорда и два шотландских лорда находятся под стражей у мирового судьи Филдинга. Это буквально все, что я знаю об этом деле; и эти важные сведения доставлены лодочником от моей горничной с Арлингтон-стрит, которая передала Гарри, что город в смятении; и в подтверждение этого лодочник говорит, что слышал то же самое на лестнице Хангерфорд. Я взял на себя смелость заметить Гарри, что бал в Кью был неделю назад, в день рождения принца; что, поскольку герцог был на нем, я полагал, что шотландские лорды предпочли бы этот день для исполнения своей трагедии; что я считаю сына Ваннески ребенком; и что пэров обычно заключают в Тауэр, а не к мировому судье Филдинга; к тому же мы гораздо ближе к Кью, чем лестница Хангерфорд, но Гарри, который еще не оправился от потопа, крайне склонен считать Ваннески очень похожим на Гая Фокса; и он настолько убежден, что столь ужасная история не могла быть выдумана, что я был вынужден поверить в нее тоже: и в ходе наших рассуждений и догадок я сказал ему, что, хотя я не могу назвать всех четверых, я убежден, что покойный лорд Ловат, которому отрубили голову, должен быть одним из шотландских пэров, а сын лорда Ансона, который еще не зачат, — одним из английских. Я боялся, что он подумает, будто я слишком насмешливо отношусь к столь серьезному делу, если бы я намекнул на сцену горестной дружбы, которая возникла бы, если бы лорд Хардвик допрашивал своего близкого друга Ваннески. Прощайте, мой дорогой сэр. Мистер Фокс с леди Кэролайн, а также лорд и леди Килдер обедают сегодня здесь; и если они расскажут Гарри или мне еще что-нибудь о заговоре, вы узнаете об этом.

Среда, вечер.

Ну, теперь о заговоре: вот что верно. Прачка герцогини Мальборо, проходя мимо кофейни «Коко-три», увидела, как туда вошли два джентльмена, один из которых уронил письмо; оно было адресовано вам. Она открыла его. Оно было очень туманным, говорилось о сорвавшихся планах в Кью, о новых методах, которые следует предпринять; и поскольку этот способ переписки повторялся слишком часто, нужно было следовать другому: и в нем говорилось, что следующее письмо к нему будет в шляпной коробке в таком-то доме на Хеймаркете. Герцогиня решила, что это относится к банде уличных грабителей, и отправила его Филдингу. Он послал в указанный дом и действительно нашел коробку и письмо, в котором, хотя оно и было туманным, было достаточно измены. В нем говорилось о сорвавшемся замысле в Кью; что Опера теперь единственное место, и, следовательно, схему нужно отложить до следующего сезона, тем более что некое лицо находится за границей. Что касается другой важной персоны (герцога), то они уверены в нем в любое время. Было также косвенное упоминание о порохе. Ваннески и другие были арестованы; но был сделан вывод, что это злонамеренный замысел против лорда-казначея Оперы и его администрации, и поэтому их отпустили. Макнамара(575), я полагаю, вы, жители Джерси, знаете, вернулся со своим флотом в Брест, оставив транспорты, плывущие в Америку. Лорд Танет и мистер Стэнли только что уехали в Париж, я полагаю, чтобы разузнать о войне.

Погода была очень плохой для того, чтобы показывать Строберри-Хилл Килдерам; мы не могли выйти из дома; но, в качестве компенсации, я обнаружил, что леди Килдер — истинная севиньистка. Вы знаете, какое удовольствие я испытываю от любого пополнения нашей секты; мне показалось, что она стала еще красивее, когда говорила с преданностью о Нотр-Дам-де-Роше. Прощайте, мой дорогой сэр.

P. S. Сообщите мне, получили ли вы это; ибо в эти пороховые времена почтовые клерки, несомненно, особенно бдительны.

(571) Мистер Уолпол пригласил мистера Мюнца из Джерси, и он некоторое время жил в Строберри-Хилл.

(572) Младший сын Томаса, старшего брата графа Сент-Олбанса. Он получил титул барона Дувра в 1685 году и умер бездетным в 1708 году. — Ред.

(573) Один из доверенных пажей Карла II. — Ред.

(574) День рождения Претендента.

(576) Французский адмирал.

256 Письмо 136 сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 15 июня 1755 г.

Мой дорогой сэр, я получил два ваших письма, касающихся графини(577), и радуюсь за вас, поскольку она собирается обосноваться во Флоренции, что вы с ней в таких хороших отношениях; но я не мог не улыбнуться доброте вашего сердца и вашему рвению ради нас: как только она нас пощадила, вы с головой погрузились во все ее истории против мистера Ширли: его друзья говорят, что в том, как она обеспечила себе полное владение собственным состоянием, была некоторая ловкость рук; это было весьма благоразумно, по крайней мере, если не совсем сентиментально. Вы должны быть не менее осторожны с ее привязанностью к сыну; единственным доказательством нежности, которую она когда-либо проявляла к нему, было выражение большой обеспокоенности тем, что у него нет вкуса к греческому и латыни. В самом деле, он не очень-то поощрял в ней материнские чувства: я бы подумал, что его шокировала хроника ее жизни, если бы он вообще был способен на какие-либо впечатления. Но, говоря откровенно с вами, мой дорогой сэр, он самый странный молодой человек, которого я когда-либо видел. Никто никогда не испытывал такой склонности полюбить другого, как я — полюбить его: я льстил себя надеждой, что он вернет некоторый блеск нашему дому; по крайней мере, не даст ему окончательно угаснуть; но я вынужден отказаться от него и от всех моих уолполовских видов. Я опишу его вам, если смогу, но пусть это не сойдет с ваших уст. Его фигура очаровательна; у него больше непринужденного, подлинного вида человека благородного происхождения, чем вы когда-либо видели: хотя у него есть небольшая заминка в речи, его манеры и обращение самые привлекательные, какие только можно вообразить: у него есть воспитанность и внимание, когда он с вами, что даже льстит; вы думаете, что он не только хочет понравиться, но и намерен сделать все, что вам приятно; он обещает, предлагает все, что можно пожелать — но это все; как только он оставляет вас, вы, весь мир, для него ничто — он не потрудился бы ни на йоту, чтобы доставить кому-либо величайшее удовлетворение; однако это чистая лень ума, а не тела — все его удовольствие в возмутительных физических упражнениях. Все, что он обещает, чтобы понравиться вам, — это лишь обмануть настоящий момент и заглушить любую жалобу — я имею в виду слова; на письма он никогда не отвечает, не по делам, даже не по своим собственным делам: он никогда не выполняет никаких обязательств. Он самый эгоистичный человек в мире, не будучи при этом нисколько корыстным: он не любит никого, кроме себя, но пренебрегает всеми видами на состояние и честолюбие. Он не только всегда пренебрегал своей матерью, но был едва ли приличен со своей богатой старой бабушкой, когда ей оставалось жить не больше года, и она ухаживала за ним, чтобы он принял ее милости. Вы спросите меня, какие у него страсти — никаких, кроме страсти к показухе; он пьет без желания — ухаживает без желания — играет без внимания; он безмерно упрям, но, как и упрямые люди, управляется как ребенок. Короче говоря, невозможно не любить его, когда его видишь; невозможно уважать его, когда о нем думаешь!

Мистер Чьют нашел для вас очень красивый девиз: он намекает на козлов в вашем гербе и немало на вас самих: per ardua stabiles. Все ваши друзья одобряют его, и он уже гравируется. Вы все ничуть не больше в неведении относительно войны, чем мы здесь: Макнамара уже некоторое время вернулся в Брест со своим флотом, оставив транспорты на съедение Боскавену, в чем мы не сомневаемся. Во всех портах Англии и Франции продолжают вестись большие вооружения, и, поскольку в следующем месяце мы ожидаем известий о крупных попытках, предпринятых нашими колониями, мы считаем войну неизбежной, несмотря на то, что обе нации против нее. Французы, безусловно, перегнули палку; мы взяли более высокий тон, чем они ожидали, или чем было принято у нас. Дух и быстрота, с которыми мы снарядили столь великолепный флот, удивили их и делают величайшую честь моему лорду Ансону, который вдохнул новую жизнь в наши дела. Сам министр сохранил мало или вовсе не сохранил трусости своего брата и своей собственной; и поскольку герцог(578) вошел в Регентство, вы можете себе представить, что наш сухопутный дух тоже не останется без оживления. Такова наша ситуация; реальных новостей нет. Все, что мы слышим из Франции, это то, что там царит новое безумие, такое же сильное, как то, что было с пантинами. Это la fureur des cabriolets; в единственном числе — одноконные кресла, мода, введенная мистером Чайлдом(579): они не только повсеместно ездят в них, но и носят их; то есть все должно быть en cabriolet; мужчины рисуют их на своих жилетах и вышивают на чулках; а женщины, которые всю зиму ходили с непокрытыми головами, теперь закутаны в огромные чепцы с круглыми полями, по форме и размером почти с колеса карет! Прощайте, мой дорогой сэр.

(577) Графиня Орфорд.

(578) Герцог Камберленд.

(579) Джозайя Чайлд, брат графа Тилни.

257 Письмо 137 Ричарду Бентли, эсквайру. Строберри-Хилл, 5 июля 1755 г.

Вы меня чрезвычайно досаждаете. Умоляю, если еще не поздно, не присылайте мне эти два новых карьера гранита; я лучше заплачу первоначальную цену и оставлю их там, где они есть, чем буду обременен ими. Мой дом уже стал мастерской каменотеса, и я не знаю, что делать с тем, что уже получил. Но не это меня досаждает, а ваше желание, чтобы я торговался с Картером, и то, что вы все еще открыты для любого прожектерского проекта! Неужели вы думаете, что я могу стать брокером и фактором, и... я не знаю кем еще? И в вашем возрасте вы надеетесь составить состояние, став торговцем гранитом? Должен быть большой спрос на товар, который стоит гинею за фут и требует месяца на полировку дюйма! Вы не присылаете мне рисунков, за которые, как вы знаете, я был бы бесконечно благодарен, и охотитесь за всем, за что я был бы благодарен, если бы вы оставили это в покое. Короче говоря, мой дорогой сэр, я решил никогда не быть прожектером и не иметь дела с проектами. Если вы все еще преследуете их, я должен просить вас не только не привлекать меня к ним, но даже не сообщать мне, что вы привлекаете кого-то другого. Если вы не хотите довольствоваться моим простым, рациональным способом помочь вам, я не могу сделать больше, и не могу шутить по этому поводу. Я могу бороться с любыми трудностями ради вашего блага, кроме тех, что создаете вы сами. Чтобы больше не говорить резко и предотвратить, если смогу, в будущем любые подобные объяснения, я должен прямо сказать вам, что, что касается моих собственных обстоятельств, я обычно считаю каждую пенни и у меня нет лишних денег для мечтаний. Я делаю и делаю все, что могу для вас; и позвольте мне попросить вас раз и навсегда не присылать мне больше никаких людей или вещей, не спросив моего согласия, и подождать, пока вы его получите. Я не могу не добавить к главе жалоб...

Это, мой дорогой сэр, те неосмотрительные трудности, в которые вы меня втягиваете и которые почти отбивают у меня охоту заниматься вашими делами. Если вы предвосхищаете свои доходы, даже находясь в Джерси, и строите воздушные замки, прежде чем переправились через море, могу ли я ожидать, что вы будете лучше распоряжаться своим состоянием или своей осмотрительностью здесь? Прошу вас сохранить это письмо, каким бы неприятным оно ни было, потому что я надеюсь, что оно послужит предотвращению написания мною еще подобных писем.

Теперь о мистере Мюнце; до сих пор он оправдывает все, что вы обещали и клялись за него: он очень скромен, смирен и разумен; и видел так много и знает так много о странах и языках, что я вряд ли скоро устану от него. Его рисунки очень милы: он сделал два вида Строберри-Хилл, которые мне чрезвычайно нравятся; его пейзажи и деревья гораздо лучше, чем я ожидал. Его следующая работа — большая картина по вашему эскизу для мистера Чьюта, который очень доволен им: через две или три недели он отправляется в Вайн. Мы вернулись оттуда позавчера. Я составил опись всего, что предлагаю ему сделать там; расчет немного превышает пять тысяч фунтов; но он работает не так быстро, как требует мое нетерпение: он такой разумный и все думает о смерти, о подагре и о двадцати неприятных вещах, которые нужно сделать и иметь, что не находит радости в посадках и будущих видах, а расстраивает всю мою стремительность планов. На прошлой неделе мы были у моей сестры в Чафонте в Бакингемшире, чтобы посмотреть, что можно сделать с ним; но там так много всего не хватает и потребовалось бы гораздо больше, чем опись на пять тысяч фунтов, что мы ничего не решили, кроме того, что мистер Чьют спроектировал для них самый прелестный дом в мире. Мы ездили смотреть достопримечательности по соседству, Болстрод и Латимерс. Первый — печальный памятник голландского великолепия: однако там есть отличная галерея старых картин и часовня с двумя прекрасными окнами из современного расписного стекла. Потолок был ранее украшен вознесением, или, скорее, самомнением канцлера Джеффриса, которому он принадлежал; но очень рассудительный пожар поспешно отправил его куда-то еще; Латимерс принадлежит миссис Кавендиш. Я жил там раньше с мистером Конвеем, но с тех пор он стал намного лучше; однако река останавливается в ста ярдах прямо под вашим взглядом, а дом подвергся дисциплине Бэтти Лэнгли: половина украшений — его бастардная готика, а половина — монгольский китайский стиль Халлета. Я хочу написать над дверями большинства современных зданий: «Отремонтировано и украшено; церковные старосты Лэнгли и Халлет». Большая столовая оклеена обоями моей лестницы, но не заштрихована должным образом, как у меня. Я был гораздо больше очарован недавним визитом к Кардиганам в Блэкхит. Поверите ли вы, что я никогда не был в Гринвич-парке? Никогда не был, и я в восторге! Даже слава Ричмонда и Туикенема скрывает свои уменьшенные лучи. И все же ничто не сравнится с модой этой деревни: мистер Мюнц говорит, что у нас больше карет, чем во всей Франции. Миссис Причард купила «Замок лохмотьев», о котором не смог договориться мой лорд Личфилд. Мы будем так же знамениты, как Байя или Тиволи; и если у нас нет таких звучных имен, как они, у нас есть очень известные люди: Клайв и Причард, актрисы; Скотт и Хадсон, художники; моя леди Саффолк, знаменитая в свое время; мистер Х**, наглый адвокат, против которого писал Том Херви; Уайтхед, поэт — и Кембридж, мастер на все руки. Прощайте, мой дорогой сэр — я не знаю ни одного слога новостей.

259 Письмо 138 сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 16 июля 1755 г.

Наша переписка оживится: война началась. Я не могу отослать вас к «Газетт», ибо она настолько благоразумна и так боится, что Европа скажет, будто мы начали первыми (а если «Газетт» не скажет, откуда Европе знать?), что не сообщает ровным счетом ничего. Дело было так: капитан Хоу и капитан Эндрюс стояли в густом тумане, который длился почти пятьдесят часов, в пределах слышимости трех французских кораблей и в пределах видимости еще девяти. Командующий спросил, война это или мир? Хоу ответил, что должен ждать сигнала своего адмирала, но посоветовал французу готовиться к войне. Боскавен немедленно дал сигнал, и Хоу атаковал. Французы, потерявшие сто тридцать человек против наших тринадцати, вскоре спустили флаг; мы захватили один большой корабль, один незначительный и семь тысяч фунтов: третий корабль скрылся в тумане. Боскавен задержал курьера на десять дней в надежде на больший успех; но остальные наши новые враги благополучно добрались до реки Луисбург. Это большое разочарование! Мы ожидаем объявления войны с первым попутным ветром. Извлекайте максимум из своей дружбы с графом Лоренци(580), пока можете.

Я получил груз писем и приношу вам большую благодарность; но не видел мистера Брэнда; будучи в деревне, пока он был в городе.

Ваш брат получил и отправил вам дюжину двойных гравюр моего орла, которые я заказал. Я не мог ожидать, что какой-либо рисунок сможет дать вам полное представление о благородном духе головы или мастерском взъерошивании перьев: но я думаю, в целом пластины сделаны неплохо. Позвольте мне попросить доктора Кокки принять по одной каждой пластины; остальное, мой дорогой сэр, вы раздадите, как пожелаете.

Мистер Чьют такой ленивый негодяй, что вы не удивитесь, что я его секретарь по поручению. В Вайне есть самая божественная часовня(581) в мире; ей не хватает только нескольких картин, чтобы придать ей истинно католический вид — мы настолько осознаем добродетельность нашего протестантизма, что нам все равно, как выглядят вещи. Если вы сможете подобрать нам сносную «Тайную вечерю» или заказать ее копию сносно и очень дешево, мы отслужим много месс за упокой ваших головных болей. Размеры: три фута одиннадцать и три четверти дюйма на два фута восемь с половиной дюймов в высоту. Обратите внимание на два существенных ингредиента; она должна быть дешевой, а раскраска должна быть очень светлой, ибо она будет висеть прямо под окном.

Умоляю вас, берегите себя, чтобы набраться сил; подумайте, какими немецкими генералами и английскими коммодорами вам снова предстоит управлять! С моей стороны, ни один Претендент

не высадится, и ни одного мятежа не будет совершено, чтобы вы не получили своевременного уведомления. Прощайте!

(580) Флорентиец, но министр Франции при Великом герцоге.

(581) В поместье мистера Чьюта Вайн в Гэмпшире есть часовня, построенная лордом Сэндисом из Вайна, лордом-камергером Генриха VIII. В окнах из расписного стекла, которые были взяты в Булони в то царствование, находятся портреты Франциска I, его королевы и сестры.

260 Письмо 139 Ричарду Бентли, эсквайру. Строберри-Хилл, 17 июля 1755 г.

Конечно, война — это ужасное бедствие и т. д.! Но зато это очень удобный товар для написания писем и истории; и поскольку никто не способствовал ее развязыванию, почему бы не получить немного удовольствия, наблюдая за ней; и если можно удержать Претендента по ту сторону Дерби, а Арлингтон-стрит и Строберри-Хилл — от перевозки в Париж, я не знаю никого, кто сделал бы больше для содействия миру или кто перенес бы его отсутствие с большей грацией, чем я. Если я не посылаю вам в этом письме фактического объявления войны, по крайней мере, вы понимаете, что я его предвестник. Вчера утром пришло известие, что Боскавен упустил французский флот, который добрался до Кейп-Бретона; но два его капитана(582) атаковали три корабля их эскадры и захватили два, почти без потерь. Это уже третий раз, когда один из французских капитанов попадает в плен к Боскавену.

Мистер Конвей прибыл из Ирландии, где торжествующая партия — это то, чем обычно бывают партии в такой ситуации: неразумны и самонадеянны. Они не пойдут ни на какие условия без оговорки, что примас(583) не будет в Регентстве. Это горькая пилюля, которую нужно проглотить, но разве ее не нужно проглотить? Есть ли у нас головы, чтобы справиться с французской войной и ирландской гражданской войной тоже?

Мало внутренних новостей. Если вы настаиваете на каких-нибудь, ну, я думаю, я мог бы убедить кого-нибудь повеситься; но это вряд ли новость, достаточно необычная, чтобы посылать ее через море. Например, богатый ****, чей брат умер от оспы год назад и оставил ему четыреста тысяч фунтов, на прошлой неделе получил приступ подагры и застрелился. Я только начинаю бояться, что здесь станет так же необходимо стреляться, как идти в армию во Франции. Сэр Роберт Браун потерял свою последнюю дочь, которой мог бы дать восемь тысяч фунтов в год. Когда я рассказываю эти богатства и безумства мистеру Мюнцу, он так таращится, что я иногда боюсь, что он думает, будто я хочу его обмануть. Жестоко по отношению к человеку, который собирает глупости века для сведения потомков, если в твоей правдивости сомневаются; именно их истинность делает их достойными внимания. Чарльз Таунсенд женится на великой вдове Далкит(584); его способности и самомнение колоссальны. Ему не хватало только независимости, чтобы дать ему волю: я ожидаю от него большого развлечения; и теперь, возможно, времена это позволят. Снова могут быть такие вещи, как партии — случаются странные эволюции. Баллада, которую я собираюсь переписать для вас, — очень хороший комментарий к столь банальному тексту. Мой лорд Бат, которого привели сюда рассказы леди Херви и Билли Бристоу о прелестях этого места, сочинил следующие строфы на старый мотив, который вы помните из баллады Роу о миссис Строубридж из Доддингтона: —

«Одни говорят о Ганнерсбери, Другие — о Сионе; И говорят, что с Чизик-хаусом Никакая вилла не сравнится; Но все франты Миддлсекса, Кто хорошо знает страну, Говорят, что Строберри-Хилл, что Строберри Забирает приз».

«Хотя Суррей хвастается своим Оутлендсом, И Клэрмонт, что так хорош; И хотя говорят о Сауткотсе, Это лишь причуда; Ибо спросите галантного Бристоу, Который превосходит во вкусе, Не забирает ли приз Строберри-Хилл, не забирает ли Строберри».

Может ли быть более странная революция вещей, чем то, что печатник «Craftsman»(585) живет в моем доме, а автор «Craftsman» пишет панегирик моему дому?

Я обедал вчера в Уонстеде; много лет прошло с тех пор, как я видел его. Расположение дома и вид лучше, чем я ожидал, и очень хороши: сад, который, как вам говорят, стоил столько же, сколько дом, то есть 100 000 фунтов (не говорите мистеру Мюнцу), ужасен; мебель хорошая, но совершенно безвкусная: такие воздержания и невоздержания Сципиона и Александра, не знаю кем сделанные! Такие огненные боги и богини, работы Кента! Такие семейные портреты, работы — я полагаю, самого покойного графа, ибо они так же уродливы, как дети, которых он действительно породил! Вся большая квартира из дуба, тонко вырезана, не окрашена и имеет очаровательный эффект(586). Нынешний граф — самое щедрое существо в мире: в первой комнате, в которую я вошел, он предложил мне четыре мраморных стола, которые лежали в ящиках по комнате: я договорился, после сорока отказов от всего, что я хвалил, унести только оленью ногу: я полагаю, у него давно не было такого дешевого визита. Я хвалю себя, как и должен: ибо, конечно, там было двадцать эбеновых стульев, и кушетка, и стол, и зеркало, которые испытали бы добродетель философа вдвое большего размера, чем я! После обеда мы прочесали пруд с золотыми рыбками(587) для моей леди Фицрой и лорда С. Я не мог не сказать лорду Тилни, что они наверняка сожгут бедную рыбу ради золота, как старое кружево. Прибыл маркиз Сен-Симон из Парижа, который понимает по-английски и который видел вашу книгу эскизов к одам Грея: он был очень рад встрече со мной, которому принадлежала та самая кошка(588), и вы можете судить, был ли я рад ему. Прощайте, мой дорогой сэр.

(582) Двумя капитанами были достопочтенный капитан Ричард Хоу с «Дюнкерка» и капитан Эндрюс с «Дефайенса», которые 10 июня у мыса Рейс, самой южной части Ньюфаундленда, столкнулись с тремя военными кораблями, частью французского флота под командованием М. Буа де ла Мотта; и после очень тяжелого пятичасового боя преуспели в захвате 64-пушечного «Альсида» и 64-пушечного «Лиса». — Ред.

(583) Доктор Стоун.

(584) Старшая дочь и сонаследница великого герцога Аргайла и вдова графа Далкита. — Ред.

(585) Франклин, который занимал коттедж в ограде, которую мистер Уолпол впоследствии назвал Цветочным садом в Строберри-Хилл. Когда он купил землю, на которой стояло это жилье, он позволил Франклину продолжать занимать его в течение жизни.

(586) Артур Янг в своем «Шестинедельном туре» дает следующее описание Уонстеда: «Это один из самых благородных домов в Англии. Великолепие четырех парадных спален с полными апартаментами к ним и бальный зал превосходят все подобное в Хоутоне, Холкхэме, Бленхейме и Уилтоне: но каждый из этих домов превосходит этот в других деталях; и чтобы сформировать полный дворец, нужно взять что-то от всех». — Ред.

(587) Эвелин, посетивший Уонстед 16 марта 1682-3 года, говорит: «Я пошел посмотреть на колоссальные расходы сэра Джозайи Чайлда на посадку грецких орехов вокруг своего поместья и создание рыбных прудов во многих милях в округе, в Эппингском лесу, на бесплодном месте, как часто эти внезапно разбогатевшие люди по большей части селятся. Он, будучи учеником купца и управляющим капиталом Ост-Индской компании, достиг состояния (говорят) в 200 000 фунтов и недавно выдал свою дочь за старшего сына герцога Бофорта, покойного маркиза Вустера, с 50 000 фунтов приданого и различными ожиданиями».

(588) Любимая кошка Уолпола Селима, на смерть которой, упав в фарфоровую чашу с золотыми рыбками, Грей написал оду. После смерти поэта Уолпол поместил фарфоровую вазу на пьедестал в Строберри-Хилл с несколькими строками из оды, написанными в качестве надписи. — Ред.

263 Письмо 140 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 17 июля 1755 г.

Покончив со строительством и посадками, я занялся фермерством; первые плоды моего мастерства в этой науке я предлагаю вам и взял на себя смелость послать вам пару сыров. Если вы потрудитесь навести справки в Брэкли о карете, которая отправилась сегодня утром, вы получите коробку и рулон бумаги. Последний не содержит сыра, только рецепт их приготовления. Мы захватили так мало французского флота, что я боюсь, что ничего из него не достанется мне, иначе я бы послал вам часть добычи. Мне больше нечего вам послать, кроме новой баллады, которую мой лорд Бат сочинил об этом месте; вы помните старое бремя ее, а последние строки намекают на то, что Билли Бристоу влюбился в него.

Мне немного приятно послать вам это, чтобы показать, что летом мы немного милы, хотя вы никогда не посмотрите на нас, кроме как в нашем уродстве. Мои лучшие комплименты мисс Монтегю и мой поклон любому баронету, который завтракает с вами негусом. Слышали ли вы, что бедная леди Браун настолько несчастна, что потеряла свою последнюю дочь; и что миссис Барнетт настолько удачлива, что потеряла свою свекровь и является баронессой Дакр Южной? Я встретил великого К. на днях, и он спросил меня, слышал ли я когда-нибудь от вас; что он никогда не слышал: я сказал ему, что я тоже нет; разве я не сказал правду?

263 Письмо 141 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 26 июля 1755 г.

Кто бы не стал фермером, когда их самый первый опыт приносит такой хороший результат? Серьезно, я вполне доволен успехом тайны и бесконечно обязан вам за добрые слова, которые вы говорите о моей картине. Вы должны поблагодарить и миссис Уитенхолл за ее предубеждение относительно моих сыров: боюсь, настоящий производитель молока в Строберри-Хилл не подошел бы так хорошо, как наши старые товары — краска и медные пластины.

Я счастлив выздоровлению мисс Монтегю и спокойствию, которое вы должны чувствовать после столь ужасного сезона опасений. Передайте ей мои комплименты, и если вы можете быть честны в столь деликатной теме, скажите ей, что она всегда будет в опасности, пока вы запираете ее в Нортгемптоншире, и что с ее хрупким телосложением она должна жить ближе к друзьям и помощи; и я не знаю места более здорового или удобного для обоих, чем графство Туикс.

Чарльз Таунсенд женится в следующем месяце: поскольку у леди был очень плохой муж раньше, она выбрала благоразумно и обосновалась в семье самого лучшего сорта людей в мире, которые не будут думать ни о чем, кроме того, чтобы сделать ее счастливой. Я не знаю, не побоится ли жених заводить с ней еще детей, чтобы это не повредило тем, что у нее уже есть! Они удивительная группа людей для добродушных соображений!

Вы, конечно, знаете, что мистер Хамберстон(589) умер, и ваш соседний Брэкли, вероятно, вернется под власть своих старых хозяев. Леди Дайсарт(590) тоже умерла.

Мистер Чьют в Вайне. Ваш бедный Кликетис все еще изгнанник. У меня есть план, как вернуть его, но я не могу добиться от миссис Тизифоны никаких условий, и без того, чтобы связать ее от втягивания его в новые долги, бесполезно восстанавливать его.

Я полагаю, объявление войны было остановлено на таможне, ибо о нем ничего не слышно. Вы видите, что я очень параграфичен и на самом деле мне нечего сказать; так что спокойной ночи! Ваш навсегда.

(589) Член парламента от Брэкли. — Ред.

(590) Дочь графа Грэнвилла.

264 Письмо 142 Ричарду Бентли, эсквайру. Строберри-Хилл, 4 августа 1755 г., между 11 и 12 ночи.

Я приехал из Лондона сегодня и только что вернулся после ужина у миссис Клайв, чтобы написать вам у камина. Мы были чрезвычайно обеспокоены некоторое время диабетом святого Свитина и не имеем сухой нитки ни на одной прогулке вокруг нас. Я не склонен жаловаться на этот недуг, да и не жалуюсь: он сохраняет нас зелеными в настоящее время и сделает наши тени очень густыми, когда нам будет за восемьдесят и мы будем готовы наслаждаться ими. Я привез с собой два ваших письма от 30 июля и 1 августа; зрелище, которое я давно не видел! Но, мой дорогой сэр, вы были задеты моими последними письмами. Позвольте мне сказать так много в оправдание себя. Вы знаете, как я ценю и какое реальное и большое удовлетворение я нахожу в ваших рисунках. Вместо того чтобы радовать меня с такими небольшими усилиями для себя, вы думаете, что не было никакого унижения получать все, кроме ваших рисунков? находить вас полным проектов, и, я не скажу, с некоторыми неосмотрительностями? Но я закончил на эту тему — моя дружба всегда будет такой же для вас; она будет действовать только с большей или меньшей веселостью, в зависимости от того, используете ли вы свой здравый смысл или свою склонность к химерическим схемам и небрежности. Чтобы дать вам все нынешнее удовлетворение в моей власти, я скажу вам...

Я думаю, ваша доброта хочет упрекнуть меня в том, что я намекнул на нахождение развлечения в созерцании войны. Когда не хочешь ничего делать, чтобы способствовать ей, когда хочешь сделать все, чтобы положить ей конец, когда ты слишком незначителен, чтобы способствовать тому или другому, я должен признать, что не вижу вины в том, чтобы считать активный век более приятным для жизни, чем сонный. Но, о мой дорогой сэр, я должен принять ваш патриотизм — разве не похвально возрождаться с возрождением британской славы? Могу ли я быть равнодушным зрителем триумфов моей страны? Могу ли я не чувствовать татуировку в своем сердце, когда герцог Ньюкасл делает такую же фигуру в истории, как Берли или Годольфин — нет, как сама королева Бесс! Она не выигрывала сражений лично; она была лишь действующим гением. Вы, кажется, слышали о провозглашении войны, о котором мы не слышали; и не пришли к знанию о взятии Бо-Сежура(591) полковником Монктоном. Короче говоря, французы и мы, кажется, скрестились и фигурировали в политике(592). Мирепуа жаловался горько, что герцог Ньюкасл перехитрил его — но его следует простить в таком хорошем деле! Это первый человек, которого он когда-либо обманул! Я готовлю новое фолио для голов героев, которые должны расцвести в меццо-тинто от этой войны. В настоящее время мое главное изучение — история Вест-Индии. Вы бы не подумали, что я очень недобрый, если бы знали все, что я чувствую при жестокости и злодействе европейских поселенцев: но именно сегодня утром я обнаружил, что частью покупки Мэриленда у диких владельцев (ибо мы не устраиваем резню, мы такие хорошие христиане, что только обманываем) было количество киновари и посылка варганов! Действительно, если бы я хотел, я мог бы иметь другое изучение; это моя вина, если я не комментатор и корректор прессы. Маркиз де Сен-Симон, которого я упоминал вам, при самом первом визите предложил мне просмотреть перевод, который он сделал «Сказки бочки»: предложение вскоре последовало за фолио и письмом из трех сторон, чтобы серьезно просить меня пересмотреть его. Вы будете судить о компетентности моего ученика. Он переводит L'Estrange, Dryden и других, l'etrange Dryden и т. д.(593). Затем в описании портного как идола и его гуся как символа; он говорит в примечании, что гусь означает голубя и является скрытой сатирой на Святого Духа. Это напомнило мне датчанина, который, говоря об орденах французу, сказал: «Notre St. Esprit, est un elephant».

Не думайте, потому что я предпочитаю ваши рисунки всему на свете, что я такой грубиян, чтобы отказаться от куропаток миссис Бентли: я буду очень благодарен ей за них. Вы должны простить меня, если я достаточно тщеславен, чтобы быть настолько убежденным в своем собственном вкусе, что все пренебрежение, которое было брошено на ваши проекты, не может заставить меня думать, что я переоценил их. Я должен думать, что штаты Джерси, которые исполняют ваш таунхаус, имеют гораздо больше суждения, чем все наши знатоки. Когда я каждый день вижу греческую, и римскую, и итальянскую, и китайскую, и готическую архитектуру, вышитую и инкрустированную друг на друге, или называемую именами друг друга, я не могу не думать, что грация и простота и правда вашего вкуса, в чем бы вы ни брались, — это реальный вкус. Я иду дальше: я хочу, чтобы вы знали, в чем вы преуспеваете, и не охотились за двадцатью вещами, недостойными вашего гения. Если лесть — это мой поворот, верьте, что это так.

Мистер Мюнц в Вайне и был там некоторое время. Я хочу знать больше об этой истории немца: я уверяю вас, что мне нравятся и его живопись, и поведение; но если какая-либо история любого рода должна сопровождать его, я буду очень рад расстаться с ним. Как бы я ни развлекал себя как зритель ссор, поверьте мне, я совершенно сыт по горло тем, чтобы иметь что-то общее с какими-либо. Те на соседнем острове, вероятно, утихнут — и, вопреки обычаю, сам священник(594) должен стать жертвой.

Я заключил своего рода близость с Гарриком, который является моим соседом. Он делает вид, что изучает мой вкус: я все сваливаю на вас — он восхищается вами. Он строит благодарный храм Шекспиру: я предложил ему этот девиз: «Quod spiro et placeo, si placeo tuum est!» Не удивляйтесь, если услышите обо мне как о джентльмене, вышедшем на сцену следующей зимой для своего развлечения. Правда в том, что я извлекаю максимум из этого знакомства, чтобы защитить моего бедного соседа в Кливдене — вы понимаете каламбур, логово Клайв.

Прощайте, мой дорогой сэр! Нужно ли мне повторять заверения? Если нужно, верьте, что ничто, что может способствовать вашему выздоровлению, не было и не будет проигнорировано мной. Вы можете доверять мне до предела моих возможностей: за пределами этого, что я могу сделать? Еще раз, прощайте!

(591) В июне 1755 года французский форт Бо-Сежур в заливе Фанди сдался полковнику Монктону, и два небольших форта, Гасперо и Венанго, также капитулировали. Это были первые завоевания британского оружия в Америке во время той войны. Он дал имя Форт Камберленд Бо-Сежуру. — Ред.

(592) Это намек на то, что Англия и Франция не находятся в состоянии открытой войны, хотя постоянно совершают агрессивные действия друг против друга. Захват этих фортов стал первым пунктом обвинений против Англии во французской декларации войны в июне 1756 года. — Прим. ред.

(593) Маркиз де Сен-Симон действительно опубликовал в 1771 году перевод «Опыта о человеке» Поупа. — Прим. ред.

(594) Примас Ирландии.

266 Письмо 143 Ричарду Бентли, эсквайру. Строберри-Хилл, 15 августа 1755 г.

Мой дорогой сэр, хотя я писал Вам совсем недавно и мне, безусловно, нечего Вам сообщить, я не могу удержаться, чтобы не набросать Вам пару строк сегодня вечером, поскольку я уезжаю на неделю или десять дней к мистеру Ригби и прежде должен поблагодарить Вас за три картины. Одна из них меня очаровывает — «Мон-Оргёй», она совершенно прекрасна; море и тени на нем мастерски переданы. Две другие я не считаю — или, по крайней мере, не хочу считать — законченными. Если позволите, «Элизабет-Касл» будет считаться работой мистера Мюнца: право же, я не вижу в ней Вашей руки. Я узнаю Вас в «Геркулесе и Нессе», но в обеих картинах Ваши цвета грязноваты, небрежно грязноваты; в изображении дальних холмов Вы добились прогресса, и они не выглядят жесткими. Фигуры слишком крупные — я не имею в виду «Элизабет-Касл», там они изящны; но кентавр, хотя он умирает так же хорошо, как это сделал бы Гаррик, выглядит возмутительно. Геркулес и Деянира совсем не таковы: он сентиментален, а она изображена совершенно неуместно скорбящей. Тем не менее, я достаточно доволен, чтобы просить Вас продолжать. Как только мистер Мюнц вернется из Вайна, Вы получите запас красок. А пока почему бы не оставить старое доброе ремесло рисования? Разве у Вас нет туши, сажи, нюхательного табака, луковой шелухи или сока какого-нибудь растения? Если Вы любите меня, рисуйте: Вы бы делали это, если бы знали, какое истинное удовольствие можете мне доставить. Я изучал все Ваши рисунки; и, помимо архитектуры и деревьев, я решил, что ни в чем Вы не преуспеваете лучше, чем в изображении животных. Теперь, когда (как пишут в газетах) покойный изобретательный мистер Сеймур скончался, я бы порекомендовал Вам лошадей и борзых. Я считаю Вас способным на пейзаж-другой с восхитительными архитектурными деталями. Я видел, как Вы исполняли свет факела или фонаря настолько хорошо, что если бы это назвали работой Схалкена, то экономка в Хэмптон-корте или Виндзоре, или Кэтрин в Строберри-Хилл показали бы это и сказали, что картина стоит десять тысяч фунтов. Более того, если бы я мог поверить, что Вы когда-нибудь исполните еще какие-нибудь эскизы, которые я Вам предлагал, я бы дал Вам идею для картины, которая поразила меня на днях в «Жизни Генриха IV» Перефикса (595). Он пишет, что короля часто видели лежащим на обычной соломенной подстилке среди солдат, с куском черного хлеба в одной руке и кусочком угля в другой, чтобы нарисовать лагерь или город, который он осаждал. Если это не характер и не картина, то я не знаю, что это такое.

Сегодня я обедал у Гаррика: там были герцог Графтон, лорд и леди Рочфорд, леди Холдернесс, кривобокий Мостин и Дабреу, испанский посланник; два регента, один из которых лорд-камергер, а другой — обер-гофмейстер; и жена государственного секретаря. Это значит быть «sur un assez bon ton» для актера! Не хотите ли спросить меня, как он мне нравится? Захотите, и я Вам скажу. Она мне нравится чрезвычайно; ее поведение — сплошной здравый смысл и такая же любезность. Не знаю почему, но он не производит на меня такого быстрого впечатления: в нем много таланта, живости и разнообразия, но также много подражания и бурлеска. Я очень неблагодарен, ибо он льстит мне безмерно; но, к несчастью, я это знаю. Я был достаточно приучен к этому, когда мой отец был первым министром: после его падения я лишился этого в одночасье; а с тех пор я жил с мистером Чутом, который весь — порыв; с мистером Фоксом, который весь — спор; с сэром Чарльзом Уильямсом, у которого нет времени ни на что, кроме самолюбования; с Греем, который не прочь найти во мне недостатки; с мистером Конвеем, который весь — искренность; и с Вами и мистером Ригби, которые всегда добродушно посмеивались надо мной. Не знаю как, но, кажется, мне все это нравится не меньше — прошу прощения, мистер Рафтор мне льстит; но я был бы проглотом в отношении похвал, если бы мог проглотить их целиком, как он мне их преподносит.

Сэр Уильям Йонг, который так долго пребывал в небытии, наконец скончался, и война, начавшаяся с таким всплеском живости, по-моему, затихла. Генерал Брэддок еще не прислал требование на право именоваться «Американусом». Но зачем мне утруждать себя, показывая Вам, сколькими способами я ничего не знаю? — Зачем; я могу сказать Вам это одним словом — ну, мистер Кембридж ничего не знает! — Желаю Вам доброй ночи! Всегда Ваш.

(595) «История короля Генриха Великого» Ардуэна де Перефикса вышла в 1661 году. Редактор «Всеобщей биографии» называет его лучшим историком этого монарха, и труд был переведен на многие языки. В 1644 году он был назначен наставником Людовика XIV, а в 1662 году — архиепископом Парижским. Скончался в 1670 году. — Прим. ред.

268 Письмо 144 Сэру Горацию Манну. Мистли, 21 августа 1755 г.

Я буду смеяться над Вами за то, что Вы так серьезно восприняли то, что я сказал Вам о моей леди Орфорд. Неужели Вы думаете, мой дорогой сэр, что в это время мне нужно узнавать о Вашем рвении к нам? Или Вы можете вообразить, что я не одобрял ради Вашего же блага поддержание Вами приличных отношений с графиней? Если я не сильно ошибаюсь, я даже рекомендовал Вам это — но давайте больше не будем говорить о ней; она заняла в наших письмах больше места, чем того заслуживает.

Я обещал Вам скорую войну: мы сделали свою часть, но могу ли я помочь, если французы не хотят ее объявлять? Если они медлительны, осторожны и боязливы; если они боятся слишком сильно спровоцировать такую великую державу, как Англия, которая угрожает свободам Европы? Я смеюсь, но как не смеяться над таким миром, как этот! Помните ли Вы язык прошлой войны? Каковы были наши опасения? Более того, по заключении мира не было иного правила, кроме невозможности нашего участия в новой войне; что наш государственный долг достиг своего «ne plus ultra»; и что при первом же споре Франция нас поглотит! Теперь мы все дерзки, бодры и торжествуем: более того, французы говорят только о том, как защититься от нашего пиратства, и ездят по Европе, чтобы поднять тревогу против такой властной силы, как мы. На их побережьях они встревожены — я имею в виду простой народ; я едва ли верю, что те, кто хоть что-то знает, всерьез боятся нашего вторжения! Какова бы ни была причина, они не объявляют войну: некоторые думают, что они ждут прибытия своего флота с Мартиники. Вы спросите, почему бы нам не атаковать и его? Мне говорят, что если бы мы начали военные действия в Европе, Испания присоединилась бы к французам. Некоторые полагают, что последние не готовы: несомненно, Мирпуа не дал им ни предупреждения, ни повода для подозрений в нашей легкомысленности; и он сейчас в опале — признаться, это сильно разуверило меня в одном пункте: я принимал его за официального министра; но и подумать не мог, что у них нет какого-нибудь тайного агента поумнее, какого-нибудь священника, шотландского или ирландского паписта — или, возможно, английского протестанта, чтобы давать им лучшие сведения. Но не начинаете ли Вы терять терпение в ожидании событий всех наших вест-индских экспедиций? Герцог (596), который сейчас является душой Регентства и который, как все признают, играет там большую роль, весьма недоволен медлительностью генерала Брэддока, который движется совсем не так, будто ему не терпится быть снятым со скальпа. В его оправдание говорят, что у него были плохие проводники, что дороги чрезвычайно трудны и что было необходимо тащить за собой столько артиллерии, сколько он тащит. Это не первый раз, как свидетельствует Хоули (597), когда герцог обнаруживает, что жестокость не обязательно делает человека генералом. Я люблю давать Вам представление о наших персонажах по мере их появления на сцене истории. Брэддок по натуре — настоящий ирокез. У него была сестра, которая, проиграв в Бате все свое небольшое состояние, повесилась (598) с истинно английским хладнокровием, оставив на столе лишь записку со строками: «Смерть — это причал на тихом берегу» и т. д. Когда Брэддоку сказали об этом, он лишь ответил: «Бедная Фанни! Я всегда думал, что она будет играть, пока не будет вынуждена удавиться!» Но еще более нелепая история о нем, записанная в героическом стиле Филдингом в его «Ковент-Гарденской трагедии», — это любовная история, которая у него была ранее с миссис Аптон, содержавшей его. Он дошел до предела в тратах ее карманных денег и все продолжал клянчить. Однажды, когда он был особенно настойчив, она достала кошелек и показала ему, что у нее осталось всего двенадцать или четырнадцать шиллингов; он вырвал его у нее: «Дай-ка посмотреть». В другом конце кошелька он нашел пять гиней; он забрал их, швырнул пустой кошелек ей в лицо со словами: «Ты хотела меня обмануть?» — и больше никогда к ней не приближался: теперь Вы знакомы с генералом Брэддоком.

У нас в Германии идут некие королевские переговоры, которые вряд ли доставят Парламенту следующей зимой столько же удовлетворения, сколько наши французские триумфы доставляют Сити, где нет ничего популярнее герцога Ньюкасла. Существует некий Гессенский договор, как говорят, на восемнадцать лет, который прибыл в Казначейство; Легг категорически отказался его подписывать — Вы не ожидали патриотизма с той стороны? Это не сделает его популярным: в Англии сейчас нет толпы, способной стать жертвой патриотизма; покойная группа лиц этого толка действительно настолько дискредитировала его, что министру пришлось бы зайти очень далеко, прежде чем народ стал бы бояться его хотя бы наполовину так сильно, как патриота! Напротив, я полагаю, ничто не сделало бы человека столь популярным или не снискало бы столько привязанности к его министерству, как заверение народа в том, что он никогда не любил и никогда не будет притворяться, что любит свою страну. Герцог Ньюкасл косится на Легга с тех пор, как сам сделал его канцлером казначейства, и его бы давно выгнали, если бы сэр Джордж Ли согласился на этот пост. Мне жаль, что как раз тогда, когда Тоскана воюет с Алжиром, Ваши соотечественники тоже оказались под подозрением в пиратстве; это даст Рикуру возможность говорить Вам очень резкие вещи! Наш дей Барбаросса еще не вернулся — мы боимся, что он собирается устроить своего внука (599) в серале; и поскольку мы, среди прочих магометанских обычаев, не переняли использование тетивы для подавления излишеств королевских отпрысков, мы будем просто переполнены юными султанами! Прощайте!

(596) Герцог Камберленд.

(597) Генерал Хоули, который вел себя с большой жестокостью и грубостью во время шотландского восстания, что, однако, не помешало ему быть разбитым повстанцами. — Прим. ред.

(598) История этой несчастной молодой леди рассказана Голдсмитом в его занимательной «Жизни Бо Нэша», включенной в новое и значительно дополненное издание его «Разных сочинений», опубликованное мистером Мюрреем в 1837 году в четырех томах октаво. См. том III, стр. 294. По словам поэта, строки, написанные на одном из оконных стекол, были следующими:

«О Смерть! Ты сладостный конец земных скорбей! Ты жизни исцеленье! Ты благо всех людей! Пусть трус и раб бегут тебя в испуге, Лишь храбрым даришь ты покой в своем досуге». — Прим. ред.

(599) Король хотел выдать принца Уэльского за принцессу Брауншвейгскую.

270 Письмо 145 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 28 августа 1755 г.

Мое последнее письмо к Вам не могло покинуть Англию до того, как я мог бы добавить к нему печальное дополнение. Из Америки пришли известия о полном поражении Брэддока и его сил; суть в том, что генерал, прибыв в нескольких милях от форта Дюкен (надеюсь, Вы безупречны в американской географии?), отправил передовой отряд под командованием брата лорда Гейджа: по ним открыли невидимый огонь, когда они вошли в лес; Брэддок услышал выстрелы и послал другой отряд на поддержку первому; но первый в замешательстве отступил на второй, а второй — на основные силы. Все пришло в беспорядок, и говорят, что сам генерал, хотя и был чрезвычайно храбр, не сохранил всего необходимого хладнокровия. Солдаты в целом бежали; офицеры стояли героически и были перебиты: наши индейцы не были застигнуты врасплох и вели себя доблестно. Под генералом было убито пять лошадей — неплохой признак его мужества, — и в конце концов его вынесли двое американцев, так как никто из англичан не осмелился, хотя капитан Орм (600), его адъютант, который тоже ранен и наделал здесь шума своей любовной интригой, предлагал шестьдесят гиней за его вынос. Мы потеряли двадцать шесть офицеров, не считая многих раненых, и десять артиллерийских орудий. Брэддок прожил четыре дня в страшных мучениях (601). Что делает разгром еще более позорным, так это то, что вместо преследования и варварской резни со стороны индейцев, чего всегда следует опасаться в таких стычках, ни одна черная или белая душа не последовала за нашими войсками, и у нас было два дня, чтобы забрать наших мертвых. Короче говоря, наши американские лавры странным образом увяли! Мы собирались сильно тревожиться за Каролину и Вирджинию, но малое число наших врагов свело это дело к панике. Мы делаем вид, что утешаемся тем, что французы покинули форт Сент-Джон, и надеждами, которые возлагаем на две другие экспедиции, ведущиеся в той части света, — но это большой удар по английскому героизму. Мне жаль Вас, представляющего самый цвет британской храбрости, привитой на брауншвейгский подвой!

Я уже дал Вам некоторое представление о Брэддоке; я могу завершить историю этого бедняги еще несколькими словами: однажды у него была дуэль с полковником Гэмли, братом леди Бат (602), который был его большим другом: когда они собирались начать, Гэмли, обладавший добрым нравом и остроумием (Брэддок обладал последним), сказал: «Брэддок, ты бедняга! Возьми мой кошелек; если ты убьешь меня, тебе придется бежать, и тогда у тебя не будет ни шиллинга на пропитание». Брэддок отказался от кошелька, настоял на дуэли, был обезоружен и даже не попросил пощады. Однако, при всей своей грубости, он недавно был губернатором Гибралтара, где его обожали и где до него едва ли терпели хоть одного губернатора. Прощайте! Умоляю, не позволяйте никакому отряду из «Паннони» (603) быть отправленным против нас — мы бы разбежались!

(600) Он женился на сестре Джорджа, лорда Таунсенда, без согласия ее семьи.

(601) Уолпол в своих «Мемуарах» пишет, что «он продиктовал похвалу своим офицерам и испустил дух». — Прим. ред.

(602) Элизабет Гэмли, жена Уильяма Палтни, графа Бата.

(603) Кофейня «Паннони» — место сбора флорентийской знати, в последнее время не славящейся своей храбростью.

271 Письмо 146 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, 28 августа 1755 г.

Наши пиратские лавры, которыми нас так упрекали французы, были изрядно подрезаны! Брэддок разбит и убит горсткой индейцев и низостью собственных войск, которые принесли в жертву его и его доблестных офицеров. Действительно, есть подозрение, что мотивом была не трусость, а негодование из-за того, что их перевели из ирландских полков. Если бы такое дезертирство было всеобщим, можно ли было бы не похвалить его? Можно ли было бы винить людей, которые отказались бы сложить головы за шесть пенсов в день ради выгоды и достоинства нескольких честолюбцев? Но в данном случае жаль храбрых молодых офицеров, которые не могут так легко освободиться от предрассудков славы! Наше разочарование больше, чем наша потеря; убито двадцать шесть офицеров, которые, полагаю, не оставили после себя великого множества сирот и вдов, как сказала мне сегодня с великим сокрушением одна старуха. У министерства на руках гораздо более серьезное дело — лорд Линкольн и лорд Энсон ужасно поссорились! Coquus teterrima belli causa! Когда лорд Маунтфорд застрелился, лорд Линкольн сказал: «Что ж, мне очень жаль беднягу Маунтфорда! Но дело мудрого человека — извлечь лучшее из любого несчастья — теперь у меня будет лучший повар в Англии». Это было произнесено в присутствии лорда Энсона. Жорас (604), который является человеком крайней щепетильности, как и подобает поварам и офицерам, не хотел наниматься, пока не узнает, удержит ли его этот лорд Маунтфорд. Когда было решено, что нет, лорд Линкольн предложил нанять Жораса. Энсон уже нанял его. Такой разрыв дружбы вскоре последовал за объяснением (ревность к расположению герцога Ньюкасла уже тлела под углями): короче говоря, граф-племянник назвал графа-фаворита такими грубыми словами, что хорошо, что они министры! иначе, как говорит Минсинг: «Клянусь, я верю, что они бы подрались». Публика, то есть полдюжины прихлебателей, питает большие надежды, что нынешнее неблагоприятное положение дел в Америке будет способствовать сглаживанию этого разрыва и что мы все объединимся рука об руку против общего врага.

Я вернулся позавчера из своего странствия. Очень досадно для меня, что мученический венец не полагается за рвение к древностям; я был бы мучеником первой категории. После посещения новых соляных ванн в Харвиче (которые, наряду со скачками, становятся самым модным прибежищем для людей, желающих выбраться из города и любящих сельскую местность и уединение!), я отправился посмотреть замок Орфорд и замок лорда Хартфорда в Садборне. Первый — руина, а второй должен бы ею стать. Возвращаясь в одноконной коляске через дикую обширную пустошь, я свернул с дороги, чтобы увидеть остатки аббатства Баттли; чего, однако, не смог сделать; ибо, как ключи от замка Орфорд были в Садборне, так ключи от Баттли были в Орфорде! К этому времени уже стемнело; мы сбились с пути, более двух часов провели под проливным дождем и только на следующее утро, въезжая в Ипсуич, нашли дорогу, чтобы перевернуться в грязь. После этого я отправился посмотреть старый дом, построенный секретарем Нонтоном (605). Его потомок, странное, замкнутое существо, не хотел показывать его нам; но мы посмотрели, и внутри мало что стоит того, чтобы смотреть. Дом никогда не был изысканным, а сейчас обветшал; в нем есть кровать со столбиками из слоновой кости и свободными кольцами, подаренная секретарю каким-то немецким принцем или немецким художником; и небольшая галерея посредственных портретов, среди которых едва ли есть хоть один, заслуживающий внимания, кроме портрета графа Нортумберленда, возлюбленного Анны Болейн, и сэра Энтони Уингфилда, который, как сказала нам экономка, держал руку за поясом, потому что Генрих VIII отрубил ему пальцы. Но Генрих VIII не был человеком, который останавливается на таких мелочах!

Пока мы ждали разрешения осмотреть дом, я прогулялся по церковному кладбищу и был поражен маленькой дверью, открытой в алтарь, через арку которой я обнаружил рыцарей со скрещенными ногами и расписные гробницы! Короче говоря, там не менее восьми значительных памятников, очень хорошо сохранившихся, Уингфилдов, Нонтонов и сэра Джона Бойнета с женой, времен Ричарда II. Но что очаровало меня еще больше, так это две фигуры отца и матери секретаря Нонтона в окне из расписного стекла, высотой почти в два фута, и, безусловно, самая прекрасная роспись по стеклу, которую я когда-либо видел. Его фигура в пышном дублете, бриджах, берете и плаще алого и желтого цвета совершенно идеальна: ее плечо повреждено. Эта церковь, которая едва ли больше большой часовни, очень разрушена, хотя и содержит такие сокровища! Кроме того, на полу есть латунные пластины с последовательностью всех тех удивительных головных уборов, которые наши простые добродетельные бабушки изобрели, чтобы искушать наших грубых и простодушных предков. — Не знаю, какими были наши дворяне, но я уверен, что модистки триста или четыреста лет назад должны были быть более искусны в искусствах, как называет их Принн, завивки, укладки, гофрирования и оборок, чем все парикмахерши Вавилона, современного Парижа или современного Пэлл-Мэлла. Дама Уинифред Бойнет, которую я упоминал выше, облачена в прическу, называемую «острые рога», которые, если бы были какие-то вывески в Лотбери и Истчипе, должны были бы странно задевать их, когда их светлости ехали верхом за своими джентльменами-ушами! Прощайте!

(604) Имя повара, о котором идет речь.

(605) Сэр Роберт Нонтон, мастер суда по опеке. Он написал «Анекдоты о королеве Елизавете и ее фаворитах».

273 Письмо 147 Преподобному Генри Ито (606). Вултертон, 10 сентября 1755 г.

Дорогой Ито, я больше не могу медлить с тем, чтобы поблагодарить Вас за многие любезности, оказанные мне в последнее время; Ваше последнее письмо было от 8-го числа этого месяца. Скорое прибытие Его Величества к своим британским подданным весьма желательно и необходимо, каков бы ни был главный мотив его спешки. Что касается Испании, то я с самого начала говорил своим друзьям, когда они спрашивали, как в городе, так и в деревне, что я вовсе не опасаюсь, что Испания присоединится к Франции против нас; по той простой причине, что это никак не может быть в интересах испанцев, ибо если бы планы французов осуществились в создании линии фортов от Миссисипи до Канады и в овладении всей этой территорией, Перу, Мексика и Флорида оказались бы в большей опасности от них, чем британские поселения в Америке.

Мистер Фоул навестил меня на несколько дней и передал мне два Ваших сочинения, касающиеся моего брата и лорда Болингброка, и я думаю, что Вы отдаете должное им обоим в их весьма различных и противоположных характерах; но позвольте мне добавить в отношении лорда Орфорда, что там есть несколько ошибок и неверных сведений, в чем, я убежден, я мог бы убедить Вас в беседе, но мои наблюдения не подходят для письма. Об этом подробнее, когда увижусь с Вами, но когда это будет, я пока сказать не могу. Всегда искренне Ваш и т. д.

(606) Преподобный Генри Ито из Пемброк-холла, Кембридж. Он получил образование среди диссентеров, а архиепископ Секер и доктор Берч были в числе его соучеников. Благодаря интересу сэра Роберта Уолпола он был представлен к приходу Терфилд в Хартфордшире, где и скончался на семидесятом году жизни в августе 1757 года. — Прим. ред.

273 Письмо 148 Ричарду Бентли, эсквайру. Строберри-Хилл, 18 сентября 1755 г.

Мой дорогой сэр, после шестинедельного ожидания я получил Ваше письмо от 23 августа. Я, конечно, не приписывал Вам никакой небрежности; я знал, что это из-за войны; но мистер С. * * * говорит мне, что пакеты теперь будут ходить регулярнее. — Мистер С. * * * говорит мне! — Что, он был в городе или в Строберри? — Нет; но я был в Саутгемптоне: я был в Вайне; и с наступлением нескольких погожих дней, первых, что были у нас этим летом после потопа, мистер Чут убедил меня совершить поездку в Винчестер и аббатство Нетли, последним из которых он по праву очарован. Я был разочарован Винчестером: это жалкий город, и маленький: дом короля Карла II — худшее, что я когда-либо видел из работ сэра Кристофера Рена, смесь ратуши и больницы; не говоря уже о неудачном выборе места в такой местности; там все подъемы, которые должны быть спусками. Я говорю с Вами, предполагая, что Вы никогда не были в Винчестере, хотя подозреваю, что были, ибо вход в собор — это сама идея входа в Мабленд. Мне нравится опрятность собора и обилие красивейших готических гробниц. Гробница кардинала Бофорта выполнена в стиле более свободном и со вкусом, чем все, что я видел в этом роде. Его фигура подтверждает мое мнение о том, что я напал на истинную историю картины, которую купил у Робинсона; и которую я принимаю за брак Генриха VI. Помимо памятников саксонских королей, Луция, Вильгельма Руфуса, его брата и т. д., там есть памятники шести таких великих или значительных людей, как Бофорт, Уильям Уайкхемский, Уэйнфлит, епископы Фокс и Гардинер и мой лорд-казначей Портленд. — Сколько власти и честолюбия под полудюжиной камней! Признаюсь, я начинаю смотреть на гробницы как на вечные обители, вместо того чтобы рассматривать их как любопытные произведения архитектуры! — Въезжая в Саутгемптон, я проезжал Бевисмаунт, где мой лорд Питерборо

«Повесил свои трофеи над садовыми воротами» (607);

но там был генерал Мордант, и мы не смогли его осмотреть. Мы долго гуляли при лунном свете по террасе вдоль пляжа — угадайте, говорили ли мы о Вас и желали ли, чтобы Вы были с нами! Город переполнен; там тоже устроены морские купальни. Но как мне описать Вам Нетли? Я могу лишь сказав Вам, что это то самое место в мире, о котором мечтаем мы с мистером Чутом. Руины огромны и сохраняют фрагменты прекрасных сводов, подвешенных в воздухе, со всем разнообразием готических узоров окон, обвитых плющом — среди стен проросло много деревьев, и им не хватает только кипарисов! Над аббатством возвышается холм, окруженный лесом: форт, в котором мы хотели бы построить башню для жилья, сохранился с двумя небольшими платформами. Этот маленький замок скрыт от аббатства в лесу, в самом центре, на краю холма: с каждой стороны открывается вид на Саутгемптонское море, глубоко-синее, сверкающее серебром и судами; с одной стороны ограниченное Саутгемптоном, с другой — замком Калшот; и остров Уайт, поднимающийся над противоположными холмами. Короче говоря, это не руины Нетли, а руины Рая. — О! Пурпурные аббаты, какое место они выбрали, чтобы упокоиться! Сцена настолько прекрасно спокойна, что кажется, будто они просто удалились от мира (608).

Я ничего не знаю о войне, кроме того, что мы ловим маленькие французские корабли, как раков. Они захватили один из наших с губернатором Литтлтоном (609), направлявшимся в Южную Каролину. Он очень достойный молодой человек, но настолько пропитан старой напыщенностью сэра Джорджа, что я убежден, что в эту минуту он сидит в цитадели Нанта, сравнивая себя с Регулом.

Грей недавно был здесь. Он начал оду (610), которая, если он закончит ее на том же уровне, я думаю, снова вдохновит все Ваше рисование. Она основана на старом предании об Эдуарде I, казнившем валлийских бардов. Никто, кроме Вас, или Сальватора Розы, или Николо Пуссена, не сможет передать ее выразительный ужас и величие. Не думайте, что я хочу Вам льстить; все, что я хочу сказать, это то, что теперь, когда двое последних скончались, Вы по необходимости должны стать художником Грея. Чтобы поддержать Ваш талант, я на следующей неделе пришлю Вам свинцовые белила, кисти, масло и приложенные инструкции от мистера Мюнца, который все еще в Вайне и которого, за неимением Вас, мы усердно пытаемся обучить. Я положу в посылку две или три гравюры моего орла, который, поскольку Вы так и не захотели его нарисовать, выполнен весьма посредственно; и все же рисунок был гораздо лучше гравюры. Я пришлю Вам также пустяковую табакерку, просто как образец нового производства в Баттерси, которое делается с помощью медных пластин. Мистер Чут в Вайне, где, не могу сказать, чтобы какие-то работы продвигались соразмерно моему нетерпению. Я оставил ему опись всего, что хочу там сделать; но полагаю, ее можно переплести вместе с «Веком проектов» того глупого маркиза Вустера, который напечатал каталог названий вещей, к исполнению которых не дал никаких указаний, да и, полагаю, не мог бы (611). Прощайте!

(607) «Наши генералы теперь, удалившись в свои поместья, вешают свои старые трофеи над садовыми воротами». Говорят, что Поуп в этом двустишии намекал на вход в лужайку лорда Питерборо в Бевисмаунте. — Прим. ред.

(608) Грей, посетивший аббатство Нетли в предыдущем месяце, называет его «прекраснейшей руиной в столь же прекрасном месте». — Прим. ред.

(609) Уильям Генри, брат сэра Джорджа, впоследствии лорд Литтлтон. Военный корабль, на котором он направлялся в Южную Каролину, был захвачен французской эскадрой под командованием графа Гэя и отправлен в Нант, но вскоре после этого был возвращен. — Прим. ред.

(610) «Бард» был начат в этом году, но некоторое время оставался незаконченным; однако случай, когда он увидел слепого арфиста (мистера Пэрри), играющего на валлийской арфе, снова привел его оду в движение и в конце концов довел ее до завершения. См. «Сочинения», том I, стр. xxxiii. — Прим. ред.

(611) Том I, письмо 259 к Г. С. Конвею, 29 августа 1748 г.

275 Письмо 149 Достопочтенному Г. С. Конвею. Строберри-Хилл, 23 сентября 1755 г.

Дорогой Гарри, никогда не извиняйся за письмо, которое сообщает мне столько приятных вещей, как Ваше последнее; что Вы благополучно добрались до Дублина (612); что Вы все здоровы и что Вы уладили всю свою политику к своему удовлетворению — и мне позволено сказать, в значительной степени к Вашей чести. Что Вы могли бы рассказать мне такого, что порадовало бы меня больше? Когда я немного предался радости за Ваш успех и честь, естественно рассмотреть обстоятельства, о которых Вы мне рассказали; и Вы легко простите меня, если я не совсем удовлетворен поведением Ваших недавних противников, как я удовлетворен Вашим. Вы успокоили нацию, восстановили честь своего господина и обеспечили мир своей администрации; но что сказать о Спикере, мистере Мэлоуне и других? Разве они не признаются, что зашли слишком далеко и рискнули безопасностью своей страны из-за простой личной обиды? Если они не боролись за прибыль, как наши патриоты (а Вы не пишете мне, что они выдвигали какие-либо корыстные условия), то ясно, что их честолюбие было уязвлено и они возмутились тем, что их власть была ограничена. Но я, который виг до мозга костей, действительно в самом строгом смысле этого слова, чувствую себя уязвленным в более нежном месте, чего Вы, будучи министром, не должны мне позволять: я оскорблен их согласием на адрес, который выражает такое почтение к прерогативе и который должен так глубоко протестовать против того, чтобы нападать на нее. Как бы мятежно это ни звучало при Вашем дворе, мой готический дух уязвлен; я не люблю таких верноподданнических выражений от Парламента. Я не столько считаю, что пишу в Дублинский замок, сколько из замка Строберри, где Вы знаете, как я люблю наслаждаться своей свободой. Я напускаю на себя в своей скорлупке вид старого барона и почти искушен сказать вместе со старым графом Норфолком, который был очень свободным в выражениях, если не был отличным поэтом:

«Когда я в замке своем Банги, Что на реке Уэйвени стоит, Мне на короля кокни плевать».

Я бродил по Гэмпширу, был в Винчестере, Саутгемптоне и двадцати других местах и был всего один день в Лондоне — следовательно, знаю новостей не больше, чем если бы был заперт в замке Банги. Ходят слухи о больших раздорах и беспокойстве; но я не верю, что будет какое-либо кровопролитие из-за должностей, кроме должности Легга, которую никто, кажется, не хочет занимать — я имею в виду как синекуру. Его Величество Кокни вернулся в прекрасном расположении духа, но немного расстроился, обнаружив, что мы не так уж довольны всеми русскими и гессенцами, которых он нанял для возвращения Огайо. Мы неблагодарный народ! Передайте много комплиментов от меня моей леди Эйлсбери; признаюсь, я беспокоюсь о Мисси. Поскольку моя леди сама немного кокетка и любит толпы, восхищение и придворную жизнь, ей будет очень трудно следить за Мисси. Ирландцы очень наглы и смелы: — я больше ничего не скажу, но Вам обоим было бы крайне неприятно, если бы она вышла замуж необдуманно, а я думаю, что мой лорд-канцлер не распространил свою брачную предусмотрительность на Ирландию. Однако у меня много доверия к миссис Элизабет Джонс (613): я уверен, когда они были здесь, она никогда не позволила бы Мисси шептаться с мальчиком, который был достаточно взрослым, чтобы говорить. Прощайте! По мере приближения зимы и сгущения интриг я буду писать Вам письма, в которых будет немного больше содержания, чем в этом. А пока я собираюсь в Бат, не ради здоровья, Вы знаете, я никогда не болею, а ради развлечения. Я никогда там не был, а сейчас там несколько моих знакомых. Французская академия избрала лорда Честерфилда, и он написал им благодарственное письмо. Это самое прекрасное сочинение в мире — право, мне так сказали те, кто его не видел; но они сказали бы мне так, если бы видели, было ли оно самым прекрасным или самым худшим; достаточно того, что оно его! Всегда Ваш.

(612) Мистер Конвей был в то время государственным секретарем при маркизе Хартингтоне, лорде-лейтенанте Ирландии.

(613) Няня мисс Конвей.

277 Письмо 150 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 29 сентября 1755 г.

Дело не в том, что я клятвопреступник, не написав Вам чаще, как обещал; война — клятвопреступница. Мы делаем все, что можем; мы захватываем, от военных кораблей и судов из Санто-Доминго до угольщиков и лодок, и от Калифорнии до самого залива Кале. Французы захватили у нас только один корабль, «Блэндфорд», и тот они вернули — но мне не нравится этот сонный гражданский лев; он выставит коготь и нанесет нам проклятую царапину, прежде чем мы заметим. Господин де Сейшель, который набирает силу, трудится над их финансами и флотом: они сократили своих откупщиков и, проведя реформу того, что они называют «королевскими удовольствиями», уже сэкономили 1 200 000 фунтов стерлингов в год. Не вздумайте вообразить, что 1 200 000 фунтов — это все вонь в заливе мадам Помпадур или даже ужины и охота; под словами «королевские удовольствия» они действительно понимали его гражданский лист; и в этом свете я не знаю, почему наш гражданский лист нельзя было бы назвать «удовольствиями другого короля» (614), хотя он и не весь целиком растрачен. Короче говоря, одна только статья расходов на кофе для Медам (615) составляла 3000 фунтов стерлингов в год — до чего же должна была доходить их румяна? — но пора рассказать Вам о других войнах, чем старая история Франции и Англии. Вы должны знать, не в Вашем министерском качестве, ибо полагаю, что оно направляется такими старыми географами, как Сансон и Делиль, которые воображали, что Херренхаузен — это город в Германии, но согласно последним открытиям, в Англии есть такое графство, как Ганновер, которое, будучи очень открытым для вторжений французов и пруссаков (последние — верные гусары во французской армии), было сочтено необходимым нанять русских, гессенцев и все войска, которые находятся ближе всего к вышеупомянутой слабой части Великобритании, называемой Ганновер, чтобы прикрыть эту границу от любого вторжения. Целесообразность этой меры была очевидна; однако многие люди, которые не смогли преодолеть предрассудки воспитания или которые, преодолев их, по определенным причинам вернулись к ним, эти птолемеевы географы не хотят верить, что в Англии есть такое графство, как Ганновер, и не находя его на своих старых картах или сжегши новые в порыве гнева — (мистер Легг, действительно, разорвал свою в казначействе в тот день, когда туда пришел ордер на гессенскую субсидию) — они решили, что Англии не нужны эти наемники. Помимо Легга, герцог Девонширский, Спикер, сэр Джордж Ли и некий мистер Уильям Питт, человек, ранее известный тем, что оспаривал новую географию, решительно высказались против системы договоров (616). Коперник не успел вернуться из Германии, как герцог Ньюкасл, который поднял тревогу, напугал его до смерти. Короче говоря, они обнаружили, что у них не будет профессора, который защищал бы новую систему в Парламенте. Пробовали всех — когда все отказались, и герцог Ньюкасл был готов бросить карты, он решил попробовать Фокса (617), который при посредничестве лорда Гренвиля принял печати, должен стать государственным секретарем, должен вести дела в Палате общин и, я думаю, очень скоро станет первым министром — или, что случалось с некоторыми, кто в последние годы присоединился к поддержке шатающейся администрации, будет разорен. Действительно, он, кажется, осознает альтернативу, не выказывает сердечности к герцогу Тринкуло, который является вице-королем над ним, но вербует Бедфордов и всех, кто хочет завербоваться с ним, так быстро, как может. Тот, кто был его предшественником в страданиях от такого союза, мой лорд Честерфилд, сказал ему: «Что ж, герцог Ньюкасл выгнал всех остальных, а теперь выгнал самого себя». Сэр Томас Робинсон должен вернуться в большой гардероб с дополнительной пенсией в Ирландии в 2000 фунтов в год. Это действительно превращение нуля в цифры! Лорд Баррингтон должен стать военным секретарем. Это изменение, однако, не произойдет до тех пор, пока не соберется Парламент, что будет не раньше 13-го числа следующего месяца, потому что мистер Фокс должен председательствовать в «Кокпите» накануне открытия Палаты. Как Легг воспримет свое смещение, неизвестно. Он решил не уходить в отставку, а быть уволенным; я думаю, это удовлетворило бы его сомнения, даже если бы он дал обет не уходить в отставку.

По мере того как Англия снова становится неспокойной, Ирландия снова успокаивается. Мистер Конвей, который отправился туда секретарем к лорду Хартингтону, с большой осмотрительностью и мастерством умиротворил это королевство: Вы можете представить, что я не мало счастлив от того, что он снискал славу. Примас должен стать жертвой примирения.

Если бы были какие-то частные новости, а их нет, я никак не мог бы сегодня выйти из своих высоких исторических туфель, чтобы рассказать их Вам. Прощайте! Вы знаете, мне не претит видеть, как короли, королевы и валеты этого мира тасуются туда-сюда; следовательно, я наблюдаю, очень хорошо развлекаясь и будучи совершенно безразличным к тому, что является козырем!

(614) Намек на любовь короля к деньгам.

(615) Дочери Людовика XV. — Прим. ред.

(616) Следующее взято из «Дневника» Додингтона: — «3 сентября. Мистер Питт сказал мне, что он обрисовал герцогу Ньюкаслу все дурные последствия этой системы субсидий в самом ярком свете, какой только могло подсказать его воображение: он умолял Его Светлость не завершать разорение, которое король почти накликал на себя своей поездкой в Ганновер, которую все должны были предотвратить, даже ценой своих тел. Король за границей, в это время, без единого человека вокруг него, у которого есть хоть одно английское чувство, и привезти домой целый набор субсидий! Что он готов содействовать службе короля; но если это то, для чего его послали содействовать, то лучше меньше слов — ничто в мире не заставит его согласиться на эти субсидии». — Прим. ред.

(617) «С Фоксом снова нужно было договариваться; ибо приближалась сессия Парламента, и стало общим правилом, что Палата общин настолько привыкла иметь своего собственного министра, что больше не хотела управляться заместителем. Фокс настоял на том, чтобы его сделали государственным секретарем, вопреки желанию короля, а также герцога Ньюкасла: ибо, хотя Его Величество предпочитал Фокса Питту, сэр Томас Робинсон нравился ему больше, чем любой из них; ибо сэр Томас делал то, что ему приказывали, понимал иностранные дела и ни на что большее не претендовал. Однако Фокс добился своего». Мемуары Уолдегрейва, стр. 51. — Прим. ред.

279 Письмо 151 Джону Чуту, эсквайру (618). Арлингтон-стрит, 29 сентября 1755 г.

Я не отвечал бы на Ваше письмо так скоро, так как Вы пишете так часто, если бы у меня не было чего-то особенного, чтобы сообщить Вам. Мистер Фокс должен стать государственным секретарем. История этого события, вкратце, такова: Георг, курфюрст Ганноверский, и Томас, король Англии, были чрезвычайно встревожены. По некоторому недоразумению, русские и гессенские договоры, величайшие блага, которые когда-либо были рассчитаны для этой страны, были полностью и почти повсеместно не одобрены. Мистер Легг стал совестливым по их поводу; Спикер — конституционным; мистер Питт — патриотом; сэр Джордж Ли — щепетильным; лорд Эгмонт — неуверенным; герцог Девонширский — чем-то, что он подразумевал под всем этим; и мой дядя, полагаю, бережливым — как Вы знаете. Пусть Парламент будет хоть сколько готов голосовать за что угодно, но если все в обеих Палатах против чего-то, то почему сам Парламент не может провести решение против обеих Палат. Это создало такую дилемму, что, перепробовав всех остальных и будучи готовыми сдаться самим, король Томас и его канцлер предложили мистеру Фоксу честь защитить и спасти их. Он, который весь — христианское милосердие и прощение всех, кроме себя и тех, кто отговаривал его от принятия печатей ранее, согласился взяться за дело договоров и должен управлять Палатой общин до тех пор, пока сможет удерживать ее. Тем временем, чтобы оказать своим новым друзьям всю возможную помощь, он пытается привести Бедфордов ко двору; и если какой-либо другой человек в мире ненавидит короля Томаса, то мистер Фокс очень хочет привести и их ко двору. Тем временем мистер Питт чистит свою старую ганноверскую трубу, а мистер Легг должен аккомпанировать ему на своей шарманке.

Мистер Манн не сказал мне ни слова о том, что собирается нанести вам визит. Причина, по которой семейство Дакр еще не у вас, заключается в том, что они были при дворе; а поскольку в настоящее время там столько королевских рук, которые нужно поцеловать, сколько у японского идола, требуется немало времени, чтобы проделать всю эту церемонию.

У меня есть мысли отправиться в Бат на неделю; хотя я не знаю, не удержит ли меня здесь моя любовь к отечеству, пока оно находится в затруднительном положении. Когда мистер Мюнц закончит, будьте так добры, упакуйте его и отправьте в Строберри-Хилл. Я бы предпочел, чтобы вы привезли его сами; я с нетерпением жду рисунок, о котором вы мне сообщали. Было выдано поручение, я имею в виду — секретное (ибо я не знаю, не придется ли его красть), чтобы раздобыть для вас лебедей; и поскольку в наш век не стоит отчаиваться ни в чем, когда дело касается грабежа, у меня есть некоторые надежды на успех. Если вам понадобятся французские корабли для ваших водоемов, их можно достать в большом количестве и по дешевке, к тому же они достаточно малы. Прощайте!

618) Печатается впервые.

280 Письмо 152 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, 30 сентября 1755 г.

Соломон где-то говорит — кажется, в издании Кастельнуово, разве такое есть? — что ослепление нации глупым министром подобно увлечению любовника некрасивой женщиной: как только он открывает глаза, он удивляется, какой черт его попутал. Это текст к нынешней проповеди о политике, которую я не буду делить на три части, а скажу сразу: ни один министр еще не был так близок к пропасти, как наш. Я, кажется, говорил вам, что Легг отказался подписать ордер на гессенскую субсидию: короче говоря, он глубоко возмутился той быстрой холодностью, которая последовала за его возвышением, выждал возможность для мести, нашел ее, и, безусловно, никакая месть не двигалась столь стремительными шагами. Весь мир восстал против субсидиарных договоров; никого не осталось, чтобы защищать их, кроме Мюррея, да и тот не решился рискнуть. Предложения о милостях, о месте в Кабинете министров или канцлера казначейства делались направо и налево. Доктор Ли проявил принципиальность; мистера Питта, возможно, удалось бы склонить в угоду Его Величеству переварить один — но систему субсидий — невозможно! Короче говоря, пост первого министра предлагали уступить моему лорду Гренвиллу. Он попросил извинить его — он не подходил для этого. Ну, вы смеетесь — все это факт. В конце концов, мы были вынуждены спустить паруса перед мистером Фоксом: он назначен государственным секретарем, причем не только с лидерством, но и с властью в Палате общин. Вы спросите, вместо какого секретаря? Да какая разница, вместо какого? Ну, я думаю, вместо сэра Томаса Робинсона, который возвращается к своему гардеробу, а лорд Баррингтон переходит в военное ведомство. Таково нынешнее положение дел на этом серьезном, разумном острове: союзники обнимаются, как две кошки над веревкой; остальные вооружаются для оппозиции. Но я не буду обещать вам больше воинственных зим; я помню, как быстро скисла прошлая кампания.

В Ирландии мистер Конвей уладил все дела: ирландцы будут напиваться, как и прежде, в честь славной и бессмертной памяти короля Георга, а прерогатива будет возвеличена так же высоко, как всегда, будучи вынужденной отказаться от примаса. Вот! Думаю, я рассказал вам целые тома: однако я знаю, что вы не будете довольны, вы захотите узнать что-нибудь о войне и об Америке; но, уверяю вас, на этой неделе не в моде говорить ни о том, ни о другом. О первом мы не думаем, а о втором нам думать было бы мало толку, ибо мы не слышали ни слова больше; поражение Брэддока по-прежнему остается в положении самой долгой битвы, которая когда-либо велась ни с кем. Утешьтесь своим английским духом, зная, что в Англии находится почти три тысячи французских пленных, взятых с нескольких кораблей.

281 Письмо 153 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 7 октября 1755 г.

Мой дорогой сэр, никто на свете не сочувствует вам больше, чем я: никто не знает лучше ни доброты и нежности вашего сердца, ни истинной ценности человека, которого вы потеряли. Я не могу льстить себя надеждой, что хоть что-то из сказанного мною утешит вас в столь обоснованном горе; но я бы отправился в путь и постарался разделить вашу печаль, если бы миссис Тревор не сказала мне, что вы собираетесь в Чешир. Скажу лишь, что если вы считаете, что смена обстановки может хоть немного помочь отвлечься от меланхолии, вы знаете, где вам будут рады больше всего; и когда бы вы ни приехали в Строберри-Хилл, вы, по крайней мере, если и не найдете утешителя, то найдете самого искреннего друга, который жалеет о вашем горе и сделал бы все на свете, чтобы облегчить ваше несчастье. Если вы еще можете прислушаться к совету, позвольте порекомендовать вам оставить всякие мысли о Грейтворте; вы больше не сможете там жить: позвольте мне подыскать для вас какой-нибудь домик по соседству. Вы нигде не будете жить так, чтобы вас любили больше; и у вас всегда будет возможность наслаждаться обществом или уединением, как вам будет угодно. Я давно хотел вернуть вас в мир, а теперь это стало абсолютно необходимым для вашего здоровья и спокойствия. Больше ничего не скажу, чтобы слишком длинное письмо не было обременительным или не заставило вас чувствовать необходимость отвечать; но не делайте этого, пока не найдете, что приятнее излить свое горе таким образом, чем каким-либо иным. Я, мой добрый сэр, с сердечным участием и привязанностью, ваш искренне преданный.

(619) Его сестра, мисс Гарриет Монтегю.

281 Письмо 154 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, 19 октября 1755 г.

Вы любите королевские ссоры? Вы можете их получить — я знаю, вы не любите вторжения — нет, это даже не по моему вкусу; это создаст слишком много партийности. Короче говоря, вдовствующая леди Благоразумие начинает немного переступать порог той сдержанности, которую она до сих пор так свято соблюдала. Ее подозревают в странных причудах; настолько странных, что она не желает ни новых немецких субсидий, ни новых немецких браков. Сильная фракция, открыто выступающая против договоров, явно против мистера Фокса и тайно под знаменами вышеупомянутой леди Благоразумие, вооружается со всех сторон перед открытием сессии. Старший сын ее светлости яростно заявляет против того, чтобы его «вольфенбюттелили» — слово, которое я не претендую понимать, поскольку его нет в новом словаре мистера Джонсона. Вот! Теперь я был так же загадочен, как вы, в чем я вас обвинял; и, надеясь, что вы не сможете истолковать мои немецкие иероглифы, я перехожу к тому, чтобы сказать вам на простом английском: нас собираются захватить. За день или два я видел грандов с доходом в десять, двадцать и тридцать тысяч фунтов в год, которые находятся в смертельном испуге; следовательно, было бы дерзостью дрожать людям гораздо меньшего достатка, и, соответственно, они не дрожат. При дворе нет сомнений, что попытка будет предпринята до Рождества. Я обнаружил, что доблесть подобна добродетели: какой бы неприступной они себя ни выставляли, выясняется, что при первой же атаке обе странным образом обнажаются! Они набирают больше людей, лагеря должны быть сформированы в Кенте и Сассексе, герцог Ньюкасл напуган до смерти, хотя, как вы знаете, он всегда восстанавливается, и так же свеж, как прежде. Лорд Эгмонт отчаивается в судьбе государства; а я собираюсь укрепить свой замок Строберри согласно старой грамоте, которую должен был получить на возведение зубчатых стен и глубокого рва. Но вот я смеюсь, когда на самом деле должен плакать — и общественным глазом, и частным. Я сказал вам, что, по моему мнению, должно заставить прослезиться мой общественный глаз; и ваш частный глаз тоже увлажнится, когда я скажу вам, что бедная мисс Гарриет Монтегю умерла. Она скончалась около двух недель назад; но, не имея ничего другого, что можно было бы вам сообщить, я не хотел отправлять письмо так далеко только с такими печальными новостями — и поэтому, скажете вы, я ждал, пока не смогу сообщить еще более плохие новости. Правда в том, что у меня некоторое время лежали два ваших письма, на которые нужно было ответить: прошло три недели с тех пор, как я писал вам, и начинаешь сомневаться, придется ли когда-нибудь писать снова. Я буду надеяться на все лучшее; ибо у меня нет никакого намерения в наше время заканчивать жизнь ни мучеником, ни героем. Я скорее намерен жить и записывать обе эти профессии, если потребуется; и у меня нет склонности босиком семенить за армией герцога Вольфенбюттельского, как Филипп де Коммин пишет, что видел, как их светлости Эксетер и Сомерсет плелись за герцогом Бургундским. Вторжение, хотя пока не очень вошло в моду, начинает, как жезл Моисея, поглощать другие новости, как политические, так и суицидальные. Нашу политику я вам обрисовал и могу лишь добавить, что министерство мистера Фокса пока не обещает быть долговечным. Когда впервые подумали, что он взял верх над герцогом Ньюкаслом, Чарльз Таунсенд восхитительно сказал, что уверен: герцогиня, подобно старым кавалерам, даст обет не брить бороду до Реставрации.

Я не могу припомнить ни малейшего кусочка фесса или шеврона Бойнетов: они не попали ни в одну вымершую генеалогию, к благополучию которой я проявляю интерес. Я отправил ваше письмо мистеру Чуту, который все еще под своей виноградной лозой: мистер Мюнц все еще с ним, оправляется от сильной лихорадки. Прощайте! Если мемуары не станут слишком памятными, думаю, этот сезон принесет богатый урожай.

P. S. Полагаю, я едва ли упоминал вам прошлой зимой о безумствах Оперы: дерзости великой певицы были слишком старой и обычной темой. Я должен упомянуть их сейчас, когда они доходят до улучшения в характере национального безумия. Минготти, благородная фигура, великий мастер музыки и несравненная актриса, превзошла все, что я когда-либо видел, по экстравагантности своего нрава. Она никогда не пела чаще одного раза в три дня из-за лихорадки от горячего темперамента: и никогда не хотела играть вообще, когда Риччарелли, первый певец, должен был вести с ней диалог. Ее лихорадки становятся настолько сильными, что публика заражается ими и шикает на нее не раз: она сама однажды повернулась и зашикала в ответ — Tit pro tat geminat phoy d'achamiesmeyn — среди договоров, которые государственный секретарь заключил этим летом, он договорился о сукцеданеуме для Минготти. Короче говоря, нанята женщина, чтобы петь, когда та будет не в духе!

Вот «Мир» лорда Честерфилда: первая часть очень мила, пока не переходит в остроумие. Я отметил отрывки, которые мне особенно нравятся.

Вы не стали рисовать для меня Генриха IV при осаде: умоляю, не рисуйте Людовика XV.

(620) Лорд Честерфилд в письме к мистеру Дэйроллесу от 4-го числа этого месяца говорит: «следующая сессия, которая теперь очень близка, будет, я полагаю, очень хлопотной; и я действительно считаю очень сомнительным, будут ли приняты субсидиарные договоры с Россией и Касселем или нет. Конечно, многое можно сказать против обоих; но все же я боюсь последствий их отклонения Парламентом, поскольку они уже заключены». — Ред.

(621) Это намек на предполагаемый брак между принцем Уэльским, впоследствии Георгом III, и дочерью герцога Брауншвейг-Вольфенбюттельского. Ниже приводится отчет лорда Уолдегрейва об этом проекте: — «Событие произошло около середины лета, что вовлекло Лестер-хаус в еще более глубокую фракционную борьбу, чем они изначально намеревались. Принцу Уэльскому только исполнилось восемнадцать лет; и, будучи скромного, трезвого нрава, со здоровой, энергичной конституцией, можно было разумно предположить, что супружеская спутница могла бы стать не самым нежелательным развлечением. Герцогиня Брауншвейг-Вольфенбюттельская с двумя незамужними дочерьми ожидала Его Величество в Ганновере. Старшая, как по внешности, так и по уму, была самой совершенной принцессой: король был очарован ее веселым, скромным и разумным поведением и хотел сделать ее своей внучкой, будучи слишком старым, чтобы сделать ее своей женой. Я помню, как он с большим рвением говорил мне, что будь он всего на двадцать лет моложе, она никогда не была бы отвергнута принцем Уэльским, а сразу стала бы королевой Англии. Теперь, говорил ли Его Величество серьезно, не имеет большого значения; счастье его внука, несомненно, было его главной целью; и он желал, чтобы брак был заключен до его собственной смерти, чтобы у принцессы Уэльской не было искушения сделать одолжение своим родственникам, выдав сына за одну из семьи Саксен-Гота, которая могла не обладать милыми достоинствами принцессы Вольфенбюттельской. Намерения короля, как легко можно себе представить, не были приятны принцессе Уэльской. Она знала характер принца, своего сына; что он по натуре был ленив, ненавидел дела, но любил домашнюю жизнь и стал бы отличным мужем. Она также знала, что молодая принцесса, обладая достоинствами и умом, равными ее красоте, должна была в короткое время иметь на него огромное влияние. В этих обстоятельствах можно естественно заключить, что ее Королевское Высочество делала все, что было в ее силах, чтобы предотвратить этот брак. Принца Уэльского приучили верить, что его собираются принести в жертву лишь для удовлетворения личных интересов короля в курфюршестве Ганновер. Молодую принцессу жестоко оклеветали; многие из ее совершенств были преувеличены до недостатков; его Королевское Высочество слепо верил каждой праздной сказке и невероятному утверждению, пока его предубеждение против нее не переросло в саму неприязнь». Мемуары, стр. 39. — Ред.

(622) Ниже приводится отчет доктора Берни: — «На успех оперы «Андромаха» Джомелли легла тень из-за нездоровья Минготти, во время которого Фрази была призвана исполнить ее партию в этой опере; когда возникло подозрение, что у Минготти была лишь драматическая и политическая простуда, публика была очень не в духе, пока она не возобновила свою деятельность в восхитительной драме Метастазио «Демофонт», в которой она получила больше аплодисментов и увеличила свое театральное значение за пределами любого периода своего выступления в Англии». — Ред.

(623) «Риччарелли был аккуратным и приятным исполнителем, с чистым, гибким и серебристым голосом; но настолько уступал Минготти, как в пении, так и в актерской игре, что никогда не пользовался очень большим расположением». Берни. — Ред.

(624) № 146, Совет дамам по их возвращении в деревню. — Ред.

(625) Намек на сюжет, который мистер Уолпол предложил ему для картины в письме от 15 августа (письмо 143), и на тогда ожидаемое вторжение в Англию Людовика XV.

284 Письмо 155 Джону Чуту, эсквайру (626). Арлингтон-стрит, 20 октября 1755 г.

Вы знаете, мой дорогой сэр, что я не люблю, когда вас застают врасплох: последний визит, о котором я вам объявлял, был от лорда Дакра Южного и леди баронессы, его супруги: следующей компанией, которую вы можете ожидать, будет принц Субиз и двенадцать тысяч французов; хотя, поскольку зима приближается, они вряд ли останутся в сельской местности, а поспешат в Лондон. Мне не нужно уверять вас, полагаю, что я серьезен и что вторжение до Рождества определенно будет предпринято; вы поверите мне с первого слова. Однако это немного тяжело! Им не нужно завидовать нашим лаврам генерала Брэддока; их было не так много!

Парламентская и субсидиарная политика в большом брожении. Я мог бы рассказать вам многое, если бы увидел вас; но я не буду, пока вы там — однако, поскольку я верный друг и не меняюсь от процветания, я не могу не предложить ВАМ свои услуги, когда я перестал быть в хороших отношениях с министром. Так давно я был, и, полагаю, так мало времени я буду (конечно, я имею в виду, что он будет министром), что я должен faire valoir свой интерес, пока он у меня есть — короче, не получить ли вам одну из этих новых независимых рот? — Тсс! Не говорите мистеру Мюнцу, как я влиятелен: его воинственный дух захочет совпасть с моим министерским; и было бы очень неудобно для лордов Каслкомеров, чтобы ему проломили голову, прежде чем он закончил со всей клубникой и виноградом, которых мы жаждем.

Я получил записку от Грея, который все еще в Стоке; и он просил меня передать вам, что он чувствует себя довольно хорошо. Приезжайте. Прощайте!

Лотерейные билеты растут: субсидиарные договоры ниже номинала — я не говорю, никакой цены. Лорд Роберт Берти с ротой гвардейцев бросился в Дуврский замок; разве они не звучат очень по-военному?

(626) Печатается впервые.

285 Письмо 156 сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 27 октября 1755 г.

Когда газеты кишат нашими военными приготовлениями дома, лагерями, брандерами, плавучими замками в устьях великих рек и т. д. — короче, когда мы ожидаем вторжения, вы бы упрекнули или были бы склонны упрекнуть меня, если бы я совсем молчал — и все же, что я могу сказать вам больше, чем то, что вторжение угрожает? Что шестнадцать тысяч человек находятся около Дюнкерка и что они собирают огромное количество плоскодонных лодок! Возможно, они попытаются высадиться; они, безусловно, полны негодования; они нарушили мир, захватили наши форты и построили другие на наших границах; мы не терпели это молча; мы отбили два форта, атаковали или собирались атаковать другие и захватили огромное количество их кораблей: таково состояние провокации — что более провокационно, так это то, что мы на сей раз не отправили двадцать или тридцать тысяч человек во Фландрию, на которых они могли бы выместить свою месть. Ну! Тогда они должны прийти сюда и, возможно, пригласить Претендента быть в их компании; не в очень популярном свете для него — быть привезенным французами в отместку за национальную войну. Вы спросите меня, встревожены ли мы? Народ совсем нет: министр или два, которые подвержены тревогам, — да, и это неплохое обстоятельство. Мы такой же остров, как и всегда, и, я думаю, гораздо менее уязвимый, чем были много лет. Наш флот огромен; наша армия дома и готова, и на две трети сильнее, чем когда нам угрожали в 1744 году; сезон был самым дождливым из всех известных, следовательно, дороги не очень пригодны для вторжения: и есть дополнительное маленькое обстоятельство — недавнее восстание подавлено; я полагаю, могу считать также, что маршал Саксонский умер. Вы видите, наше положение не отчаянное: короче говоря, мы спаслись в 44-м, и когда мятежники были в Дерби в 45-м; нам должно очень не повезти, если мы падем сейчас.

Наш Парламент собирается через две недели; если французы не придут, наша кампания там будет жаркой; более того, необычной, оппозиция будет состоять главным образом из людей при должностях. Вы знаете, мы всегда утончаем; раньше было обвинением нашим сенаторам, что они оппонируют, чтобы получить должности. Теперь они оппонируют, чтобы получить лучшие должности! Мы комичная нация (я говорю со всем должным уважением к нашей серьезности!) — Было бы жаль, если бы мы были уничтожены, хотя бы ради потомства; мы будем вдвое менее забавны, если станем либо провинцией Франции, либо будем под властью собственного абсолютного монарха.

Мне жаль, что вы теряете моего лорда Корка; вы должны сбалансировать потерю потерей мисс Питт (627), которая является опасным жильцом. Вы спрашиваете меня, видел ли я «Триумф Вакха» лорда Нортумберленда (628); нет: вы знаете, я никогда не одобрял мысль об этих копиях и отложил свое любопытство до тех пор, пока галерея не будет открыта первым маскарадом. Прощайте! мой дорогой сэр.

(627) Элизабет Питт, сестра лорда Чатема. Она была фрейлиной Августы, принцессы Уэльской; затем открыто жила с лордом Тальботом как его любовница; уехала в Италию, приняла католичество и вышла замуж; вернулась, писала против своего брата и пустяковую брошюру, рекомендующую зернохранилища, и называла себя Кларой Вильерс Питт.

(628) Хью, граф, а впоследствии герцог Нортумберленд, заказал за большую цену пять копий капитальных картин в Италии, работы Менца, Помпео, Батони и др., для своей галереи в Нортумберленд-хаусе.

286 Письмо 157 Ричарду Бентли, эсквайру. Строберри-Хилл, 31 октября 1755 г.

Поскольку вторжение не готово, мы вынуждены довольствоваться победой. Вчера пришло сообщение, что генерал Джонсон (629) разбил французов около озера Сен-Сакреман, убил тысячу и взял в плен командовавшего ими генерал-лейтенанта! Его имя Дискау, саксонец, уважаемый ученик маршала Саксонского. Согласно печатному отчету, который я прилагаю, Джонсон проявил большое полководческое искусство и храбрость. Поскольку все дело было сделано иррегулярными войсками, это не уменьшает вины Брэддока и паники его войск. Если бы я был расположен, я мог бы представить, что в мире есть герои, которые не совсем довольны этим «экстра-мартинетовским» успехом (630) — но мы не будем винить этих Александров, пока они не побьют французов в Кенте! Вы знаете, будет достаточно времени ругать их, когда они окажут всю услугу, какую могут! Другая прилагаемая бумага — еще один «Мир» (631), лорда Честерфилда; не такой милый, я думаю, как предыдущий; но он имеет достоинства. Пока Англия и Франция воюют, а мистер Фокс и мистер Питт собираются воевать, его светлость хладнокровно развлекается в пикет в Бате с моравским бароном, который был бы в тюрьме, если бы его кредиторы не выпускали его время от времени поиграть и обмануть моего лорда Честерфилда, как единственный шанс, который у них есть для возврата своих денег!

Мы ожидаем, что Парламент будет переполнен, и предстоят большие раздоры. Я не пришлю вам ни одного из яиц, которые были снесены; ибо так много политических яиц скисло в последние годы, что я полагаю, все государственные бойцовые петухи в мире импотентны.

Я не сомневался, что вы будете поражены смертью бедного Бланда (632). Я на днях в клубе Уайта нашел очень примечательную запись в нашей очень-очень примечательной книге пари: «Лорд Маунтфорд (633) держит пари с сэром Джоном Бландом на двадцать гиней, что Нэш переживет Сиббера!» Как странно, что эти два старых существа, выбранные за свою древность, дожили до того, что увидели, как оба их спорщика покончили с собой! Сибберу через несколько дней восемьдесят четыре, он все еще бодр, ясен и здоров. Я сказал ему, что рад видеть его в таком хорошем виде: «Верой, — сказал он, — очень хорошо, что я вообще выгляжу!» — Я буду благодарен вам за раковины и корни Ормера; и попрошу вашего разрешения закончить письмо уже сейчас. Поскольку Парламент должен собраться так скоро, вы, вероятно, будете перегружены моими депешами. — Я прореживал свой лес деревьев и пересаживал их дальше в поле: я оборудую старую кухню под комнату для фарфора: я строю спальню для себя над старой синей комнатой, в которой намерен умереть, хотя и не сейчас; и некоторые мелочи такого рода, которые я не уточняю вам, потому что намерен оставить немного, чтобы это было совсем ново для вас. Прощайте!

(629) В следующем месяце получил титул сэра Уильяма Джонсона, баронета. Парламент был настолько удовлетворен его поведением в этом случае, что проголосовал за выделение ему суммы в 5000 фунтов. Впоследствии он отличился как переговорщик с индейскими племенами и в конечном итоге был избран полковником Шести Наций и суперинтендантом по делам индейцев в северных частях Америки. Он хорошо познакомился с нравами и языком индейцев и в 1772 году отправил в Королевское общество некоторые ценные сообщения, касающиеся их. Он умер в 1774 году. — Ред.

(630) Намек на герцога Камберлендского.

(631) № 148, О вежливости и хорошем воспитании. — Ред.

(632) Сэр Джон Бланд, член парламента от Лаггерсхолла. Событие произошло на дороге между Кале и Парижем. — Ред.

(633) Лорд Маунтфорд был бы победителем. Колли Сиббер умер в 1757 году: Бо Нэш дожил до 1761 года. Очень занимательные мемуары «Короля Бата» можно найти в расширенном и элегантном издании «Разных сочинений» Голдсмита, выпущенном мистером Мюрреем. Вызывает удивление, что так много произведений из-под пера восхитительного автора «Векфилдского священника» так долго оставались несобранными. — Ред.

287 Письмо 158 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 8 ноября 1755 г.

Мой дорогой сэр, вы чрезвычайно обязываете меня, давая это поручение; и хотя я чрезвычайно не похож на Соломона во всем остальном, я, по крайней мере, буду походить на него в том, что напомню вам о Хираме, от которого я получил свои кедры ливанские. Его зовут Кристофер Грей, питомниковод в Фулхэме. Я упоминаю кедры первыми, потому что они самые красивые из вечнозеленых и потому что они самые дорогие; полгинеи за штуку в корзинах. Земляничное дерево стоит едва ли крону за штуку, но они очень красивы: бакаут я бы вам не рекомендовал; они отвратительно воняют, если их коснуться, и никогда не вырастают в красивое дерево. Китайская туя очень красива. У меня у самого есть небольшой питомник, едва ли больше одного из тех приятных садов, которые описывает Соломон, и которые, если его прекрасная имела в виду церковь, я полагаю, должны были означать церковный двор. Что ж, из этой моей маленькой грядки петрушки я могу снабдить вас несколькими растениями, в частности тремя китайскими туями, дюжиной сосен из Новой Англии или лорда Уэймута, которые являются тем самым красивым деревом, которым мы так восхищались у герцога Аргайла за его чистый прямой ствол, легкость его пушистой зелени и за то, что оно оперено до самой земли: они должны стоять в влажной почве, и нужно каждый год заботиться о том, чтобы очищать все растения и деревья вокруг них, чтобы у них был свободный воздух и пространство для расширения. Кроме них, я пришлю вам двенадцать кедровых сосен или итальянских сосен, двенадцать пинастеров, двенадцать черных елей, две каролинские вишни, тридцать вечнозеленых ракитников, красивый кустарник, который очень быстро растет и может быть обрезан, как вам угодно, пятьдесят испанских дрок и шесть акаций, самое благородное дерево из всех, но вы должны позаботиться о том, чтобы посадить их в первом ряду и там, где они будут хорошо защищены, ибо малейший ветер рвет и ломает их на куски. Все они готовы, когда бы вы ни дали мне указания, как и куда их отправить. Они чрезвычайно малы, так как я сам недавно занялся размножением; но зато они будут путешествовать безопаснее, будут более уверены в том, что выживут, и будут расти быстрее, чем крупные. Другие виды деревьев, которые у вас должны быть, — это серебристые и шотландские ели; виргинские кедры, которые должны стоять впереди, и чтобы их никто не касался; и прежде всего кипарисы, которые, я думаю, моя главная страсть; нет ничего более живописного, где они стоят по два или три в группе, на небольшом холмике или возвышаясь над низкими кустарниками, и особенно вблизи зданий. Есть еще один кусочек картины, который я люблю, и это лиственница или ель, посаженная за плакучей ивой, и стремящаяся вверх, в то время как ива склоняется. Я думаю, для дворов вокруг дома или зимних садов миндальные деревья, смешанные с вечнозелеными, особенно с шотландскими елями, имеют красивый эффект, прежде чем что-либо еще расцветет; тогда как миндальные деревья, обычно посаженные среди других деревьев и цветущие до того, как у других деревьев появятся листья, не имеют фона, чтобы показать красоту своих цветов. Грей в Фулхэме продает кипарисы в горшках по полкроны за штуку; вы вынимаете их из горшка со всей землей, и они никогда не падают. Думаю, это все, что вы имели в виду; если у вас есть еще садовые вопросы или поручения, вы знаете, что можете распоряжаться моими скромными знаниями.

Я огорчен, что у вас все еще остались жалобы. Рассеяние, на мой взгляд, будет лучшим рецептом; и я говорю не только ради себя, когда говорю вам, как сильно я хочу, чтобы вы сдержали свое решение приехать в город до Рождества. Я еще больше доволен обещанием, которое вы даете Строберри, который вы никогда не видели в его зеленом пальто с тех пор, как у него прорезались зубы. Я здесь совсем один и останусь до вторника, дня после дня рождения. В четверг начинается наша война, и если мы можем верить знакам и приметам, наша зима будет воинственной — я имею в виду дома; у меня мало веры во вторжение. Ее Королевское Высочество и Его Королевское Высочество (634) скорее всего вступят в открытый разрыв. Его светлость Ньюкасл, который, я думаю, прошел через все прозвища, ждет, я полагаю, чтобы увидеть, к кому он примкнет. Недавно было два «Мира» лорда Честерфилда, очень милых, остальные очень посредственные.

(634) Вдовствующая принцесса и герцог Камберлендский.

289 Письмо 159 достопочтенному Г. С. Конвею. Арлингтон-стрит, 15 ноября 1755 г.

Я обещал вам истории, и есть много людей, которые заботятся о том, чтобы у меня была возможность сдержать свое слово. Чтобы начать по порядку, я должен сказать вам, что на собрании в Кокпите было 289 членов, самое большое число, когда-либо там известное: но мистер Питт, который слишком великий генерал, чтобы считаться с числами, особенно когда была вероятность не очень большой гармонии между командирами, тем не менее не отложил битву. Сражение было не столько решительным, сколько долгим: мы сидели до четверти пятого утра; непрерывные серьезные дебаты с двух часов. Лорд Хиллсборо внес адрес и очень неблагоразумно предположил оппозицию. Мартин, секретарь Легга, предложил исключить из адреса косвенное одобрение договоров и прямые заверения в защите Ганновера. Эти вопросы были в конце концов разделены: и вопреки желанию Питта, последний, который был наименее непопулярным, был первым решен большинством в 311 против 105. Многие тогда ушли; и при следующем голосовании числа были 290 против 89. Это общие контуры. Детали речей, которые были очень длинными, а некоторые чрезвычайно прекрасными, дать вам в каком-либо объеме было бы невозможно. Со стороны оппозиции (которую я должен сказать вам, кстати, хотя она началась прилично, кажется чрезвычайно решительной) ораторами (я называю их в их порядке) были: 3-й Коулбрук, Мартин, Норти, сэр Ричард Литтелтон, Доддингтон, Джордж Гренвиль, сэр Ф. Дэшвуд, Бекфорд, сэр Г. Ли, Легг, Поттер, доктор Хэй, Джордж Таунсенд, лорд Эгмонт, Питт и адмирал Вернон; с другой стороны были: лорд Хиллсборо, О'Брайен, молодой Стэнхоуп (635), Гамильтон, Алстон, Эллис, лорд Баррингтон, сэр Г. Литтелтон, Ньюджент, Мюррей, сэр Т. Робинсон, мой дядя и мистер Фокс. Насколько могу кратко, я дам вам отчет о них. Сэр Ричард, Бекфорд, Поттер, Г. Таунсенд, адмирал, конечно, Мартин, Стэнхоуп и Эллис были очень плохи: Доддингтон был хорош, но очень уступчив: доктор Хэй отнюдь не оправдывает свою репутацию; это было легко, но не поразительно. Лорд Эгмонт был сомневающимся, абсурдным и неясным. Сэр Г. Ли и лорд Баррингтон были очень нелюбимы; я не думаю, что так заслуженно. Бедный Алстон был сумасшедшим и десять раз говорил к порядку. Сэр Джордж (636), наш друг, был скучен и робок. Легг был последним. Ньюджент ревел, а сэр Томас грохотал. Мой дядя воздал должное себе и был таким же жалким и грязным, как и все его поведение ради своей короны. Мистер Фокс был чрезвычайно утомлен и сделал мало. Речь Джорджа Гренвиля была очень прекрасной и намного выше его самого, и очень патетичной. Генеральный атторней (637) в том же стиле, и очень искусный, был еще прекраснее. Затем был молодой мистер Гамильтон (638), который говорил в первый раз и был сразу совершенством: его речь была составлена и полна антитез, но эти антитезы были полны аргументов: действительно, его речь была самой аргументированной за весь день; и он нарушил регулярность своей собственной композиции, отвечал другим людям и снова впал в свой собственный след с величайшей легкостью. Его фигура выгодна, голос силен и ясен, манера энергична, и все это с легкостью состоявшегося оратора. Вы спросите, что могло быть выше этого? Ничего, кроме того, что было выше всего, что когда-либо было, и это был Питт! Он говорил после часа, в течение часа и тридцати пяти минут: было больше юмора, остроумия, живости, прекраснейшего языка, больше смелости, короче, больше поразительных совершенств, чем даже вы, привыкшие к нему, можете себе представить. Он не был оскорбительным, но очень атакующим со всех сторон: он высмеивал моего лорда Хиллсборо, раздавил бедного сэра Джорджа, запугал атторнея, хлестал моего лорда Гренвилла, рисовал моего лорда Ньюкасла, атаковал мистера Фокса и даже намекал на герцога (639). Немногие из шотландцев были в меньшинстве, и большинство людей принцессы, не все: все люди герцога Бедфорда в большинстве. Он сам говорил в другой Палате за адрес (хотя и заявлял о неуверенности относительно самих договоров), против моего лорда Темпла и лорда Галифакса, без голосования. Мой лорд Тальбот был нейтрален; он и я были одной партии: мое мнение было сильно на стороне оппозиции; я не мог голосовать за договоры; я не хотел голосовать против мистера Фокса. Смешно, пожалуй, в конце таких дебатов давать отчет о собственном молчании; и поскольку очень мало значения имеет то, что я сделал, так это очень не похоже на меня — оправдываться. Вы знаете, как я ненавижу профессии честности; и моя гордость обычно слишком велика, чтобы заботиться о том, что большинство людей говорит обо мне: но ваше сердце достаточно доброе, чтобы я хотел, чтобы вы думали хорошо о моем.

Вы захотите узнать, какова будет судьба министерства в оппозиции: но этого я не могу вам сказать. Я не верю, что они решили, что делать, кроме как оппонировать, ни что решено, что делать с ними. Хотя ясно, что очень унизительно оставлять их на местах, вы можете представить несколько причин, почему нежелательно увольнять их. Вы знаете, где вы находитесь, как легко купить оппозицию, у которой нет мест; но скажите нам, что делать с оппозицией, у которой есть места? Если вы скажете: «Выгоните их», я отвечу: «Это не способ успокоить какую-либо оппозицию или министерство, так составленное, как наше в настоящее время». Прощайте!

(635) Сын графа Честерфилда; который по этому случаю выступил в Палате в первый раз. «Его отец, — говорит доктор Мэти, — приложил бесконечные усилия, чтобы подготовить его к первому появлению в качестве оратора. Молодой человек, кажется, преуспел довольно хорошо в целом, но из-за своей застенчивости был вынужден остановиться и, если я не ошибаюсь, прибегнуть к своим записям. Лорд Честерфилд использовал каждый аргумент, который был в его силах, чтобы утешить его и вдохнуть в него уверенность и мужество сделать еще одну попытку; но я не слышал, чтобы мистер Стэнхоуп когда-либо снова говорил в Палате». — Ред.

(636) Сэр Джордж Литтелтон.

(637) Уильям Мюррей, впоследствии лорд Мэнсфилд.

(638) Уильям Джерард Гамильтон. Именно эта речь, не сопровождавшаяся, как естественно ожидалось, повторными проявлениями подобного красноречия, приобрела для него имя «Гамильтона одной речи».

(639) Герцог Камберлендский.

291 Письмо 160 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, 16 ноября 1755 г.

Никогда бедное неуязвимое Бессмертие так скоро не было приведено к позору! Увы! У меня была подагра! хотел бы убедить себя, что это растяжение: а затем, что это только подагра пришла искать мистера Чута в Строберри-Хилл: но ни одно из моих уверток не работает! Я, безусловно, хромал два дня; и хотя я отбил ее — сначала промочив ноги, а затем камфорным спиртом; и хотя с тех пор я укротил ее более рационально, отказавшись от небольшого количества вина, которое пил, я все еще знаю, где искать ее, когда у меня есть повод для политической болезни. Полно, моя конституция не очень сильно сломлена, когда через четыре дня после такой унизительной атаки я мог сидеть в Палате общин, максимально полной, с двух часов дня до пяти утра, как мы делали в прошлый четверг. Новая оппозиция атаковала адрес. Кто новая оппозиция? Ну, старая оппозиция — Питт и Гренвили; правда, с Леггом вместо сэра Джорджа Литтелтона. Судите, как это было занимательно для меня — слышать, как Литтелтон отвечает Гренвилю, а Питт Литтелтону! Дебаты, долгие и непрерывные, как они были, были во многом чрезвычайно прекрасными: числа не соответствовали заслугам: новые друзья, герцог Ньюкасл и мистер Фокс, имели 311 против 105. Модная острота в том, что штаб был очень хорош, но им не хватало рядовых. Питт превзошел самого себя, и тогда мне не нужно говорить вам, что он превзошел Цицерона и Демосфена. Какую фигуру они, с их формальными, натужными, кабинетными орациями, составили бы vis-a-vis его мужественной живости и дерзкого красноречия в час ночи, после сидения в этой жаре в течение одиннадцати часов! Он говорил более часа с половиной, едва ли с плохим предложением: самой восхищаемой частью было сравнение, которое он провел между двумя частями новой администрации, с слиянием Роны и Соны; «последняя — нежный, слабый, вялый поток, вялый, но не глубокий; другой — бурный и властный поток; но они соединились в конце концов; и пусть они долго продолжают оставаться объединенными, к утешению друг друга и к славе, чести и счастью этой нации!» Я надеюсь, вы не настолько малодушны, чтобы бояться вторжения, когда сенаторские состязания возрождаются в храме Согласия. — Но создаст ли это партию? Да, поистине: я никогда не видел столь многообещающей перспективы. Не было бы жестоко в такой период быть прикованным к постели?

Я получил от вас только записку с обещанием письма; но оно не прибыло: — но куропатки прибыли, и хорошие; и я благодарю вас.

Англия, кажется, возвращается (640): ибо для тех, кто не в Парламенте, есть ночные беспорядки в Друри-Лейн, где есть антигалльская партия против некоторых французских танцоров. Молодые люди из знати защищали их до прошлой ночи, когда, будучи вечером Оперы, галереи были победоносны (641).

Монтегю пишет мне много добрых вещей для вас; он в Чешире, но приедет в город этой зимой. Прощайте! У меня так много сказать, что у меня есть время сказать лишь очень мало.

P. S. Джордж Селвин, услышав много разговоров о морской войне или континентальной, сказал: «Я за морскую войну и континентального адмирала».

(640) Уолпол имеет в виду склонность к толпам и беспорядкам в общественных местах, которая была тогда обычна среди молодых людей и была своего рода модой в его ранней юности. — Ред.

(641) Спектакль, поставленный Гарриком в начале этого месяца в Друри-Лейн, вызвал большое недовольство публики из-за количества иностранцев, занятых в нем; и на шестом представлении произошел жестокий бунт, в результате которого театру был нанесен ущерб в несколько тысяч фунтов. — Ред.

292 Письмо 161 сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 16 ноября 1755 г.

Я получил от вас письмо от 25 октября, полное ожидания вторжения, о котором я объявлял вам, — но у нас созданы две новые партии, и если вы воображаете, что вторжение привлекает внимание, кроме как в том, что оно разыгрывается обеими этими партиями, вы мало знаете об Англии. Парламент собрался три дня назад: мы были такими не-английскими в последнее время, что не имели партий вообще, теперь получили то, чего никогда не видели раньше, — оппозицию в администрации. Мистер Питт, мистер Легг и их приверженцы, не великое число, объявили открытую и неумолимую войну герцогу Ньюкаслу и мистеру Фоксу; и по адресу, который намекал на одобрение недавних договоров и обещал прямую поддержку Ганновера, мы сидели до пяти следующего утра. Если бы красноречие могло убедить, мистер Питт имел бы больше, чем 105 против 311; но давно прошло время, когда искусства убеждения были достаточно искусными, чтобы убеждать — риторика была изобретена до должностей и комиссий! Ожидание мира приостановлено, чтобы увидеть, уйдут ли эти джентльмены в отставку или будут уволены: возможно, ни то, ни другое; возможно, они могут продолжать оставаться на местах и в оппозиции; возможно, они могут продолжать оставаться на местах и не оппонировать. Боссюэ написал «L'Histoire des Variations de l'Eglise» — я думаю, я мог бы составить такую же занимательную историю, хотя и не так хорошо написанную, «des Variations de l'Etat»: я имею в виду изменения и противоизменения партий. Герцог Ньюкасл думал, что он погублен, бил во все стороны за поддержкой и находит себя сильнее, чем когда-либо. Мистер Фокс считался настолько непопулярным, что его поддержка считалась такой же опасной, как отсутствие защиты; все склоняется перед ним. Тори ненавидят и его, и Питта настолько, что сидят смирно, чтобы видеть, как они терзают друг друга; они, кажется, еще не обнаружили, что пока есть способности и амбиции, они будут вынуждены следовать и ненавидеть по очереди каждого человека, у которого есть и то, и другое.

Я совершенно не понимаю политику леди Орфорд; впрочем, это неудивительно, ведь я уверен, что она не понимает нашу. Никто не знает, что и думать о бездействии французов: если они замышляют какой-то крупный ход, то сама эта задержка и сдержанность велят нам готовиться к нему, а подготовленный сюрприз теряет большую часть своей ценности. Что до меня, то у меня нет пророческой прозорливости, чтобы предвидеть, каким будет даже вероятный исход нашей внешней или внутренней политики. Я просил вашего брата написать вам отчет о победе генерала Джонсона — это единственное крупное событие в нашу пользу, которое произошло до сих пор. Самая большая загадка из всех — это поведение адмирала Боскауэна: с тех пор как он покинул Англию, хотя они и пишут частные письма своим друзьям, ни он, ни все его офицеры не отправили ни строчки в Адмиралтейство; после долгих мучений и неизвестности вчера распространился слух, не знаю, насколько обоснованный, что он без всяких приказов отправился атаковать Луисбург — учитывая все, что я упомянул, он должен быть очень уверен в успехе. Прощайте, мой дорогой сэр, я сообщил вам главное из того, что знаю, и у меня нет времени на подробности.

P. S. Я рад, что могу опровергнуть неправду, прежде чем отправлю письмо. Адмирал Боскауэн и его флот прибыли и привели с собой французский военный корабль с семьюдесятью четырьмя пушками.

293 Письмо 162 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 25 ноября 1755 г.

Я был так занят с тех пор, как приехал в город, и так заперт в Палате общин, что не мог написать ни строчки раньше. Пишу сейчас, чтобы уведомить вас, что ваши растения будут отправлены согласно вашему указанию в следующий понедельник, и приказано оставить их в Немтвиче.

Я не согласен с докторами по поводу посадки вечнозеленых растений весной; если случится влажная погода, это может быть лучше, чем подвергать их первой зиме, но холодные сухие ветры, которые обычно преобладают весной, в десять раз губительнее. На мой взгляд, конец сентября — лучшее время, ибо тогда они успевают пустить побеги до наступления холодов. Но растения, которые я вам посылаю, такие маленькие, что они одинаково хорошо приживутся в любое время года и перенесут пересадку даже в середине лета; горсть навоза обеспечит их всем необходимым на всю зиму.

Пришли ужасные известия о землетрясении в Лиссабоне(642), но многие не хотят этому верить. В последнее время было столько землетрясений и «водотрясений», разломов скал и других странных явлений, что можно подумать, будто мир изрядно обветшал. Я не настолько пророк, чтобы верить, что такие потрясения связаны исключительно с борьбой между мистером Питтом и мистером Фоксом или даже предвещают что-то между Георгами и Яковами. Вы, полагаю, уже слышали, что Питт, Легг и Джордж Гренвилл отправлены в отставку, а сэр Джордж Литтлтон стал канцлером казначейства. Лорд Темпл говорит, что сэр Джордж Литтлтон обещал уйти со своего поста, когда уйдут они, и что он сдержал свое слово! Свет ожидает, что ваш кузен подаст в отставку, но я полагаю, что прилагаются все усилия, чтобы удержать его. Джоан, прекрасная дева из Саксен-Готы, не проронила ни слова мистеру Фоксу или сэру Джорджу, когда они целовали ей руку в прошлое воскресенье. Других вакансий пока нет, как и назначений.

Целая вечность прошла с тех пор, как я получал известия от мистера Бентли; война или погода прервали всякое общение. Прощайте! Дайте знать при случае, когда можно будет вас увидеть.

(642) Ужасное землетрясение 1 ноября, которое превратило почти весь город в руины. Число погибших жителей называлось разное, но в основном оценивалось примерно в десять тысяч человек. — Изд.

294 Письмо 163 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 4 декабря 1755 г.

Задолго до того, как вы получите это письмо, мой дорогой сэр, вы узнаете общие, если не подробные сведения об ужасном опустошении в Лиссабоне: подробности, правда, еще не дошли сюда; все, что мы слышали до сих пор, — из Франции и от сэра Бенджамина Кина из Мадрида. Катастрофа масштабнее, чем когда-либо случавшаяся даже в ваших краях, в Неаполе. Наша доля весьма значительна, и некоторые оценивают ее в четыре миллиона. Мы отправляем корабль с даром в сто тысяч фунтов продовольствием и предметами первой необходимости, ибо им нужно все. Были короли Испании, которые извлекли бы выгоду из такого бедствия, но нынешний МОНАРХ поступил так, словно имеет право на Португалию, явив себя отцом этого народа(643).

Мы политически оформились в регулярную оппозицию. Мистер Питт, мистер Легг и Джордж Гренвилл получили отставку и теперь выступают в оппозиции на постоянной основе. Сэр Джордж Литтлтон, который в прошлом году был с ними заодно, назначен канцлером казначейства. Поскольку субсидии еще не проголосованы, а оппозиция, хотя и слабая числом, очень сильна ораторами, никаких других должностей до Рождества раздавать не будут, чтобы перевыборы можно было провести во время праздников.

Ходят слухи, что генерал Джонсон, наш единственный герой в настоящее время, взял Краун-Пойнт, но этот отчет совершенно не подтвержден никаким авторитетным источником. Вторжение, о котором я вам сообщал, весьма сомнительно; есть подозрение, что его призвали лишь как союзника для субсидиарных договоров: многие, кто приезжает из Франции, говорят, что на их побережье боятся вторжения с нашей стороны. Ничего не известно, кроме их сдержанности и вежливости — смысл этого весьма туманен.

Стоит ли отправлять письмо всего с тремя абзацами? Придется, если я вообще хочу писать. Частных новостей нет вовсе! Землетрясение, оппозиция и война — вот единственные темы; каждая из них будет весьма плодотворной, и вы еще услышите об их плодах — а пока, доброй ночи!

(643) Испанский монарх недолго сохранял этот дух справедливости.

295 Письмо 164 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, 17 декабря 1755 г.

После огромного перерыва я наконец получил от вас длинное письмо очень старой даты (5 ноября), которое сполна вознаграждает мое терпение — более того, почти компенсирует вашу слепоту; ибо я думаю, если бы вы не потеряли зрение окончательно, вы не отказали бы мне в таком легком для вас удовольствии, как время от времени присылать мне рисунок. Я не могу назвать это ленью; можно быть слишком ленивым, чтобы развлекать себя, но, конечно, никто не настолько предан лени, чтобы предпочесть ее возможности сделать приятное человеку, которого любишь! И все же признаю, ваше письмо меня утешило: остроумие вашего пера компенсирует тупость вашего карандаша; цестус, который вы подняли, немного заменяет искусство, от которого вы отказались. Я мог бы процитировать двадцать отрывков, которые меня очаровали: описание леди Пруденс и ее семьи; ваш идол, который одарил вас градом, когда вы молили о солнце; несчастье как учитель суеверий; неженатые люди, которые в моде на небесах; избитые фразы из «Спектейтора»; слепота мистера Спенса к смертности Поупа; и, прежде всего, критика королевы в «Гамлете» — это просто восхитительно. Никогда еще не было такой удачной насмешки над всеми формальными комментаторами Шекспира, ни такой искусной шутки над ним самим за то, что он так неуместно заставил ее Величество упражняться в двусмысленностях на похоронах. Короче говоря, я никогда не слышал столько остроумия, за исключением речи, которой мистер Питт завершил дебаты на днях по поводу договоров. Его противники пытаются обезоружить его, но как только они лишают его одного оружия, он находит лучшее; я никогда не подозревал его в наличии такого универсального арсенала — я знал, что у него есть голова Горгоны, состоящая из штыков и пистолетов, но и подумать не мог, что он может защекотать до смерти пером. На первых дебатах по этим знаменитым договорам, в прошлую среду, Хьюм Кэмпбелл, которого герцог Ньюкасл нанял как самого оскорбительного адвоката, какого только мог найти против Питта (а в будущем, возможно, и против Фокса), напал на первого за вечные инвективы. О! Со времен последней филиппики в духе Биллингсгейта вы не слышали такой инвективы, какую вернул Питт — Хьюм Кэмпбелл был уничтожен! Питт, подобно рассерженной осе, кажется, оставил свое жало в ране и с тех пор принял стиль тонкой иронии и остроумных ответов. Но подумайте, какой очаровательной должна быть ирония, которая длится и нарастает, вспышка за вспышкой, в течение полутора часов! Когда-нибудь, возможно, вы увидите некоторые из сверкающих осколков, которые я собрал. Я написал под его портретом эти строки, которые не только столь же справедливы, как оригинал, но и лишены тавтологии величия и величественности:

«Три оратора, рожденные в разные века, украсили Грецию, Италию и Англию; первый превзошел в глубине мысли, второй — в языке, а последний — в обоих; сила Природы не могла пойти дальше; чтобы создать третьего, она соединила двух предыдущих».

Действительно, нам нужно было такое развлечение, чтобы оживить нас и сделать усталость терпимой. В среду мы сидели до десяти вечера; в пятницу — до трех часов утра; в понедельник — между девятью и десятью(644). У нас изобилие ораторов, и многие из них великие, что удивительно так скоро после свинцового века(645) покойного достопочтенного Генри Сатурнуса!(646) Большинство такое же огромное, как в золотом веке Сатурнуса.

Наши перемены начались; но поскольку они происходят не сразу, сами наши перемены меняются. Лорд Даплин и лорд Дарлингтон назначены совместными казначеями: Джордж Селвин говорит, что ни один акт не показал так ясно абсолютную власть герцога Ньюкасла, как его способность сделать лорда Дарлингтона казначеем. Этот часто репатриированный и репроституированный Доддингтон снова будет казначеем флота; и он снова вытаскивает Гарри Фёрниса в казначейство. Герцог Лидс будет коффером, а лорд Сэндвич выдвинулся настолько, что стал главным судьей в эйре. Остальные роли исполняют комедианты; я не повторяю их имен, потому что, возможно, тот, кто сегодня назначен играть Гильденстерна, завтра будет предназначен играть половину роли второго могильщика(647). Однако все они должны целовать руку в субботу. Мистер Питт сказал мне сегодня, что не поедет в Бат до следующей недели. «Полагаю, — сказал я, — вы вряд ли останетесь, чтобы целовать руку».

Что касается вторжения, которого вам так приятно позволено бояться, должен сказать вам, что оно снова вышло из моды, и я действительно верю, что оно было придумано как средство (как говорят аптекари), чтобы заставить нас проглотить договоры. Вдоль всего побережья Франции боятся вторжения гораздо больше, чем мы.

Сколь бы любезны вы ни были, присылая мне растения, я решил благодарить вас только за рисунки. Меня не подкупить молчанием, когда вы действительно меня огорчаете. Мистер Мюнц заказал для вас еще ткани. Я даже книги буду присылать неохотно; и, право, зачем? Раз вы слепы как крот, что вы будете с ними делать? Те немногие, что я пришлю вам, ибо их сейчас почти нет, будут представлять собой милый диалог Кребийона; странную несовершенную поэму, написанную Вольтером в очень юном возрасте, в которой при некоторых очаровательных штрихах есть много «неудачного юмора» и «искаженного нечестия»; и исторический роман, тоже его, о последней войне, в котором есть настолько возмутительный лживый анекдот о старой Мальборо, что он убедил бы ее: когда поэты пишут историю, они придерживаются истины в прозе не больше, чем в стихах. Прощайте!

(644) Лорд Честерфилд в письме к мистеру Дэйроллсу от 19-го числа пишет: «Палата общин заседает три или четыре раза в неделю до девяти или десяти вечера, а иногда до четырех или пяти утра; так внимательны они к благу своей дорогой страны. Это рвение в последнее время переросло в личные оскорбления. Даже наша незначительная Палата заседала один день на прошлой неделе до десяти вечера по поводу русских и гессенских договоров; но я не смог высидеть до конца и ушел в семь, полуживой; ибо мне взбрело в голову говорить о них около часа, каковое утомление, вместе с жарой в палате, почти уничтожило меня. Я был за русский договор как за разумную превентивную меру в начале войны, и, вероятно, предотвращающую даже войну в той части мира; но я не мог не разоблачить, хотя и не выступая против, гессенский договор, который, действительно, самый необычный из всех, что я когда-либо видел». — Изд.

(645) «Здесь, довольная, узри ее могучие крылья, распростертые, чтобы высидеть новый Сатурнов век Свинца». «Дунсиада». — Изд.

(646) Мистер Пелхэм.

(647) «Должности, — пишет лорд Честерфилд мистеру Дэйроллсу 19-го числа, — пустеют и заполняются каждый день. Патриот понедельника — придворный вторника, а придворный среды — патриот четверга. Это, действительно, более или менее давно так, но я действительно думаю, что никогда не было так нагло и так распутно, как сейчас. Власть ускользает из рук его Светлости в руки Фокса; что, как вы помните, я предсказывал вам давно». — Изд.

297 Письмо 165 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 20 декабря 1755 г.

Я очень рад, что вы довольны тем, что через тысячу лет станет деревьями, хотя это было лучшее, что мог предложить мой Ливан. Я боялся, что вы подумаете, будто я прислал вам связку зубочисток вместо сосен и елей: дай бог вам дожить до того, чтобы болтать в их тени! Я еще больше рад слышать, что полковника ждет счастье и удача: он этого заслуживает; но, увы! какое это основание! Все, что делает его счастливым, делает счастливым и вас, а следовательно, и меня.

Регулярная оппозиция, состоящая из огромных талантов, развлекала нас весь этот месяц. Джордж Гренвилл, Легг, некий доктор Хэй, мистер Эллиот — все они блистали; Чарльз Тауншенд метал молнии; Питт скакал в вихре и направлял бурю с талантами, выходящими за рамки обычных способностей гениев шторма. Как только эта буря немного утихла, роса назначений начала падать и удобрять землю. Моисей и Аарон, правда, немного спорят о том, кто будет раздавать манну, и оба борются за свои отдельные племена. Граф Гоуэр — хранитель печати, лорды Дарлингтон и Даплин — совместные казначеи, лорд Гейдж — казначей пенсий, мистер О'Брайен — в казначействе. Тот старый лоскут министерской ветоши, Генри Фёрнис, будет другим лордом. Лорд Бейтман и Дик Эджкамб(648) — новые адмиралы; Ригби, Соам Дженнингс и Талбот, валлийский судья, — лорды торговли; герцог Лидс — коффер, лорд Сэндвич — главный судья в эйре, Эллис и лорд Сэндис (еще одна ветошь) делят половину казначейства Ирландии, Джордж Селвин — казначей совета по строительству, Арундел должен получить пенсию в Ирландии, а лорд Хиллсборо сменяет его — казначеем палат, хотя я думал, что он так же привязан к своему белому жезлу, как будет привязан лорд Хобарт, который его получит. Вот, если вы любите новую политику! Вы понимаете, чтобы создать эти вакансии, Чарльз Тауншенд и Джон Питт были добавлены к числу уволенных и умерших.

Лорд Тауншенд при смерти; молодой лорд Пембрук женится на очаровательной леди Бетти Спенсер(649). Считается, что французы перешли дорогу Англии и намерены захватить Ганновер. Я знаю одного старого властителя, который предпочел бы подагру в желудке, чем в том мизинце. Прощайте! Я отправил ваше письмо; передавайте мои комплименты и приезжайте в город.

(648) Лорд Эджкамб.

(649) Вторая дочь Чарльза, второго герцога Мальборо. — Изд.

298 Письмо 166 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 12 декабря 1755 г.

Я рад, мой дорогой сэр, что вы не потратили много тревог на вторжение; похоже, французы его никогда и не планировали. Наши министры, которые не склонны иметь какую-либо разведку, теперь получили только плохую: они распространили эту идею; она продержалась несколько дней, но исчезла. Я верю, что мы дрожим более реально за Ганновер: не могу сказать, что я дрожу; ибо пока нам есть о чем дрожать, мы всегда будем дрожать. Преобладают большие ожидания мира; поскольку он вряд ли будет хорошим, это не время рисковать плохим. Оппозиция, хотя и не многочисленная, теперь состоит из очень решительных и очень великих людей; более сплоченных, чем министерство, и по крайней мере столь же способных. Сопротивление договорам было оказано с огромным мастерством: мистер Питт блистал за пределами величайшего горизонта своего прежнего блеска. Праздники наступили, и теперь происходят перемены; но многие из новобранцев, старых дезертиров, старых отставников, старых хворостин, добавляют очень мало чести новой коалиции. Герцог Ньюкасл и его помощник мистер Фокс ссорятся дважды, чтобы согласиться один раз: поскольку я так хорошо отношусь к последнему, я скорблю о том, через что он должен пройти к реальной власти, если когда-нибудь до нее доберется. Ниже я составлю каталог изменений с дополнительной буквой к каждому имени, чтобы уточнить корпус, к которому каждый принадлежит.

Сэр Джордж Литтлтон, Н., канцлер казначейства, вместо мистера Легга, уволенного.

Герцог Лидс, Н., коффер, вместо сэра Джорджа Литтлтона.

Мистер Т. Бруденелл, Н., заместитель, вместо мистера Клэра.

Мистер Доддингтон, Ф., казначей флота, вместо сэра Г. Гренвилла, уволенного.

Лорды Дарлингтон, Н., и Даплин, Н., совместные казначеи, вместо мистера Питта, уволенного.

Герцог Мальборо, Ф., мастер артиллерии. Долго пустовало.

Граф Гоуэр, Ф., лорд-хранитель печати, вместо герцога Мальборо.

Лорд Гейдж, Н., казначей пенсий, вместо мистера Комптона, умершего.

Мистер О'Брайен, Н., и мистер Генри Фёрнис, лорды казначейства, вместо лорда Дарлингтона и лорда Даплина.

Лорд Бейтман, Ф., и мистер Эджкамб, Ф., лорды Адмиралтейства, вместо мистера Ч. Тауншенда, уволенного, и мистера Эллиса.

Судья Талбот, мистер С. Дженнингс, Н., и мистер Ригби, Ф., лорды торговли, вместо мистера Дж. Гренвилла, ушедшего в отставку, мистера Т. Питта, уволенного, и мистера Эджкамба.

Мистер Арундел, Н., пенсия в Ирландии.

Лорд Хиллсборо, Ф., казначей палат, вместо мистера Арундела.

Лорд Хобарт, Н., контролер двора, вместо лорда Хиллсборо.

Джордж Селвин, Ф., казначей совета по строительству, вместо мистера Дензила Онслоу.

Лорд Чолмондели, который имел половину раньше, чтобы разделить вице-казначейство Ирландии с лордом Сэндвичем, Ф., и мистером Эллисом, Ф., вместо сэра У. Йонга, умершего.

Лорд Беркли из Страттона, Ф., казначей двора, вместо лорда Фицуолтера, умирающего.

Лорд Сэндис, Н., главный судья в эйре, вместо герцога Лидса.

Сколь бы многочисленны ни были эти изменения, они не так необычны, как количество раз, которое каждое назначение было изменено. Четверо последних еще не целовали руку, поэтому я не даю вам их как достоверные. Вы улыбнетесь, увидев Доддингтона снова вернувшимся ко двору, а лорда Сэндиса и Гарри Фёрниса, двух самых нелепых объектов в преемственности министерства моего отца, снова вытащенными на сцену: возможно, это не даст вам слишком высокого представления о стабильности или достоинстве новой расстановки; но поскольку герцог Ньюкасл так часто менял всех людей в Англии, он должен нанимать некоторых из тех же герцогов снова. Короче говоря, я не знаю, заставит ли все это улыбнуться вашу министерскую серьезность, но меня это заставляет смеяться в голос. Прощайте!

P. S. Я должен упомянуть случай моего лорда Фицуолтера(650), который, по словам всех врачей, превосходит все известное в их практике: ему за восемьдесят четыре, он был старым щеголем и едва ли когда-либо имел больше ума, чем сейчас; он прожил много месяцев на четырнадцати бочонках устриц, двадцати четырех бутылках портвейна и некоторых, думаю, семи бутылках бренди в неделю. Что скажет на это доктор Кокки со своим Vitto Pittagorico?

(650) Чарльз Милдмей, граф Фицуолтер, так титулованный 14 мая 1730 года. Он умер бездетным 29 февраля 1756 года, когда его графство угасло; а старое баронство Фицуолтер перешло в состояние ожидания среди наследниц женского пола. — Д.

299 Письмо 165 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 30 декабря 1755 г.

Поскольку я знаю, как сильно вы мой друг и разделяете мою радость, я не могу не сообщить вам об инциденте, который доставил мне большое удовольствие. Вы знаете, как сильно я люблю мистера Манна — ну, я не буду вдаваться в это, как и в подробности многих трудностей, которые он перенес в последнее время, что заставило меня еще больше стремиться служить ему. Поскольку некоторые полки были только что розданы, я огляделся, не могу ли я помочь ему с обмундированием. Среди прочих был один новый полковник(651), которого я не мог позволить себе назвать своим другом, но который тесно связан с тем, кто является таковым. Поскольку время шло, я не стал ходить кругами, а обратился прямо к самому человеку — но был разочарован; беда была в том, что он покинул свои казармы и приехал в город. Хотя я сразу же отказался от этого в своем уме, зная, как настойчиво его будут просить из гораздо более влиятельных кругов, заключил, что он будет занят, я написал снова; это письмо было таким же бесполезным, как и первое, и по какой причине, как вы думаете? Да этот человек, вопреки всем просьбам, более того, еще до них, уже подумал о мистере Манне и вспомнил, что это обяжет меня и моего друга в деревне, и фактически отдал свое обмундирование мистеру Манну, прежде чем получил любое из моих писем. Судите, как приятно я был удивлен и как сильно манера добавила к моему обязательству! Вы будете еще больше довольны, когда услышите характер этого офицера, который я рассказываю вам охотно, потому что знаю, что вы, сельские джентльмены, склонны к предрассудкам и воображать, что никакие добродетели не растут в вашем собственном графстве; однако по этому одному образцу вы обнаружите, что они связаны с несколькими обстоятельствами, которые склонны подавлять их рост. Он из такой же хорошей семьи, как любая в Англии, однако во всей этой сделке он обращался со мной с таким смирением, как если бы я был из такой же хорошей семьи и как если бы я обязал его, а не он меня. Во-вторых, у меня нет власти обязать его; затем, хотя он молод и в армии, он так же добр, так же умерен, так же кроток, как если бы он был священником на повышении; и все же со всеми этими кроткими добродетелями никто не отличился большей личной храбростью — и что еще более похвально, хотя он так сильно утвердил свою храбрость, он так же регулярен в своем долге и подчиняется так же терпеливо всем утомительным изгнаниям и усталостям его, как если бы у него вообще не было заслуг; но я больше ничего не скажу, чтобы вы не вообразили, что нынешняя теплота моей благодарности заставляет меня преувеличивать. Нет, вы не будете, когда узнаете, что все, что я сказал, относится к вашему собственному брату, полковнику Чарльзу Монтегю. Я не думал, что он может еще больше добавить к моему удовлетворению; но он добавил, дав мне надежду увидеть вас в городе на следующей неделе — до тех пор, прощайте! Ваш настолько полностью, насколько это совместимо с моей преданностью вашему брату.

(651) Полковник Чарльз Монтегю, в этот день назначенный на командование 59-м пехотным полком. — Изд.

300 Письмо 168 Ричарду Бентли, эсквайру. Строберри-Хилл, 6 января 1756 г.

Я совсем сержусь на вас: вы пишете мне такие занимательные письма, что они заставляют меня почти простить вам то, что вы не рисуете: теперь, вы знаете, после того как быть неприятным, нет ничего более шокирующего, чем быть слишком приятным. Однако, поскольку я истинный философ и могу сопротивляться всему, что мне нравится больше, я заявляю, что если вы не пустите в дело огромный слиток красок и ткани, который я вам послал, я сожгу ваши письма нераспечатанными.

Спасибо за всю вашу заботу о моей подагре, но я не буду вас слушать; она появится в моем желудке, прежде чем я попытаюсь удержать ее вне его с помощью укрепления вином: я только выпил немного через два дня после того, как был очень утомлен в Палате, и достойный пионер начал взывать о помощи из моей ноги на следующий день. Однако, хотя я полон решимости чувствовать себя молодым, я начинаю принимать намеки, которые дает мне возраст; я приезжаю сюда чаще, я оставляю город молодым; и хотя деловой поворот, который принял мир, тянет меня обратно в него, я оправдываю это перед собой и называю это уходом в политику. Отсюда я должен уйти, иначе я утону; мои погреба на четыре фута под водой, Темза ведет себя в духе Роны, а луга затоплены больше, чем когда вы впервые увидели это место и подумали, что оно такое унылое. Кажется, мы получили наше землетрясение в виде дождя: с третьей недели июня не было пяти дней подряд сухой погоды. Нам говорят, что в Колнбруке и Стейнсе они вынуждены жить на втором этаже. Мистер Чут в Вайне, но я не ожидаю услышать от него: никакая почта, кроме голубя, не может выбраться оттуда. Каждая почта приносит новые землетрясения; их чувствовали во Франции, Швеции и Германии: какое потрясение произошло в природе! Сэр Исаак Ньютон где-то в своих работах имеет это прекрасное выражение: «Глобусу потребуется manum emendatricem».

Я был здесь на этой неделе только с мистером Мюнцем; откуда вы можете сделать вывод, что я был занят — Мемуары процветают. Он, кажется, удивляется (ибо у него немало вашей лени, я не удивлен, что вы к нему привязались), что я постоянно занят каждую минуту дня, читая, записывая, формируя планы: короче говоря, вы знаете меня. Он безобидное, доброе существо, но предпочел бы размышлять над иностранной газетой, чем над палитрой.

Я ожидаю найти Джорджа Монтегю в городе завтра: его брат наконец получил полк. Не довольствуясь тем, что заслужил его до того, как получил, выдающейся храбростью и неутомимым долгом, он продолжает заслуживать его до сих пор. Он немедленно, без просьб, отдал должность капеллана (которую другие всегда выгодно продают) священнику своего брата в Грейтворте. Я почти боюсь, что это сделает мою похвалу этому действительно красивому поступку корыстной, когда я добавлю, что он обязал меня таким же образом, сделав мистера Манна своим поставщиком тканей, прежде чем я успел подать заявку на это. Прощайте! Я не нахожу новостей в городе.

302 Письмо 169 Достопочтенному Г. С. Конвею(652). Арлингтон-стрит, 22 января 1756 г.

Поскольку моя леди Эйлсбери так занята дорожными холмами, папистскими рекузантами и ирландской политикой, а вы — единственный праздный человек в семье (ибо Мисси, я обнаружил, тоже занята), я должен вернуться к переписке с вами. Но мои письма будут не такими живыми, как были: Оппозиция, как школьники, не знают, как снова сесть за книги после праздников. У нас не было разделения: более того, даже дебатов. Те, кому это нравится, развлекаются выборами в Эпплби. Время от времени мы немного волочимся за ополчением. Перерыв не произвел даже памфлета. Короче говоря, нет ничего, кроме великих контуров политики: меморандум на французском Биллингсгейте был передан сюда, на который ответили очень лаконично. Более приятна гарантия, подписанная с Пруссией: М. Мишель(653) так же моден, как когда-то был генерал Уолл. Герцог Камберленд пролежал в постели с больной ногой, но ему лучше. О! Я забыл, сэр Гарри Эрскин уволен из армии, и если вы потерпите такой низкий каламбур, как на его лицо, то он — рубиновый мученик за свою страну: как бы плохо это ни было, это лучшая острота, которую я могу вам послать: Ирландия, которую не подозревали, стала оплотом остроумия и, я обнаружил, чеканит остроты для наших величайших людей. Я, может, не пришлю вам остроумный ответ мистера Фокса, ибо я никогда его не слышал, как и никто здесь: раз вы слышали, пожалуйста, пришлите его мне. Чарльз Тауншенд на днях, услышав, как кто-то говорит, что у моей леди Фалмут, на которой было много бриллиантов, очень хороший желудок, ответил: «Клянусь Богом! у моего лорда лучше». Вы будете развлечены буйством, которое Чарльз устраивает в трезвом доме Аргайла: на днях, когда герцогиня кричала на мою леди Саффолк(654), он в том же тоне закричал: «Большие тушеные устрицы!» Когда он позволяет себе такие вольности со своим новым родителем, вы можете судить, как мало приличий он соблюдает со своей женой: на прошлой неделе за обедом у лорда Страффорда, когда леди Далкит упомянула какое-то блюдо, которое она любила, он ответил перед всеми слугами: «Да, моя леди Далкит, вы любите его больше, чем что-либо, кроме одного!»

У нас должен был быть маскарад сегодня вечером, но епископы, которые, как вы знаете, всегда настаивали на том, что Бог ненавидит домино, сделали из этого вопрос землетрясения и отложили его до окончания поста.

У вашего брата шестая инфанта; в ночь крещения мистер Трейл закончил две молитвы, прежде чем кто-либо обнаружил, что ребенка не спустили вниз. Вы видите, как мало у меня есть что сказать. Примите приложенный «Мир»(655) в счет оплаты остатка письма. Я должен закончить, сказав вам, что, хотя я знаю ее мало, я восхищаюсь леди Килдэр так же, как и вы. Она написала тома леди Кэролайн Фокс в похвалу вам и вашей графине: вы добрая душа! Я не могу сказать того же о леди Эйлсбери. Что касается Мисси, боюсь, я должен отказаться от своих притязаний: я никогда не был очень подходящим для соперничества с гибернийским героем; и я не знаю как, но думаю, что мои достоинства не улучшаются. Прощайте!

(652) Печатается впервые.

(653) Прусский поверенный в делах.

(654) Графиня Саффолк была очень глуха. — Изд.

(655) № 160. О нападках на распущенность. — История сэра Юстаса Дроубридж-корта; написано Уолполом.

303 Письмо 170 Достопочтенному Г. С. Конвею. Арлингтон-стрит, 24 января 1756 г.

О сэр, я буду осторожен, как бы мне снова просить вас об одолжениях! Я с большой неохотой заставил себя просить об этом: вы не обратили внимания на мою просьбу; и я льстил себя надеждой, что наказан за то, что обратился к вам так сильно против своей воли. Как только я утвердился в гордости быть униженным, я слышу, что вы превзошли мою просьбу и самым любезным образом в мире дали молодому человеку пару знамен. Было бы достаточно неприятно получить отказ; но получить больше, чем просил, — самая провоцирующая вещь в мире! Я был готов быть очень благодарным, если бы вы сделали именно то, что я желал; но я заявляю, что у меня нет благодарности для работы сверх меры. Если когда-либо был дух, который отправился на небеса за простую благодарность, что, я убежден, является гораздо более редкой квалификацией, чем мученичество, я должен воспользоваться его запасом заслуг, чтобы оправдать себя. Вы, по крайней мере, получите столько от этой очаровательной манеры обязывать меня: я считаю себя дважды обязанным; и когда мне стоило так много просить об одном одолжении, и я обнаруживаю, что в долгу за два, я вряд ли влезу в долг за третьим.

Что добавляет к моему раздражению, так это то, что я писал вам только позавчера. Если бы я не мог ответить на вашу доброту с такой же грацией, было бы не очень прилично подражать вам, начав не обращать на это внимания; и поэтому вы должны получить это письмо вслед за предыдущим.

Вчера у нас была некоторая история в Палате — Бекфорд представил обвинение в форме против адмирала Ноулза на пути к импичменту. Губернатор Веррес был мелким преступником по сравнению с ним! Ямайка, правда, не имеет так много дорогостоящих храмов и статуй из слоновой кости и т. д., как Сицилия: но то, что Ноулз не мог или не имел склонности совершить в грабеже и мелкой краже, он восполнил тиранией. Бумаги предоставлены, и мы все собираемся стать присяжными. Остаток дня был проведен в своего рода войне весов. Ваш друг сэр Джордж Литтлтон открыл бюджет; в общем неплохо, но был странно сбит с толку цифрами; он спотыкался о миллионы и помпезно останавливался на фартингах. Питт атаковал его довольно тепло по поводу ипотеки фонда погашения; сэр Джордж сохранил свой дух и вернул атаку на его красноречие: это было достаточно занимательно, но закончилось высокими комплиментами; и разделение было 231 к 5.

Ваша подруга леди Питершем, чтобы не дать городу совсем погрузиться в политику, развлекла его новой сценой. Она была на днях в театре со своим двором; а именно: мисс Эш, лорд Барнард, М. Сен-Симон и ее любимый лакей Ричард, которого под предлогом удержания мест она всегда держит в своей ложе все время, чтобы смотреть пьесу в свое удовольствие. Мистер Стэнли, полковник Вернон и мистер Воган прибыли в самом конце фарса и не смогли найти места, кроме ряда с половиной в ложе леди Кэролайн. Ричард отказал им во входе очень дерзко. Мистер Стэнли взял его за волосы, затащил в проход и отлупил. Героиня была возмущена — герои совсем нет(656). Она послала Ричарда к Филдингу за ордером. Он не дал его — и так это закончилось — И так должен я, ибо здесь компания. Прощайте!

Мое письмо было бы гораздо умнее, но Джордж Монтегю болтал рядом со мной все время и настаивает на том, чтобы я передал вам его комплименты.

(656) Леди Херви в письме от 23 марта так намекает на эту историю: — «Это время года, когда вы обычно приезжали в город. Приезжайте и послушайте немного, что происходит: вас встревожат вторжения, которые никогда не планировались; вы услышите о дамах из высшего общества, которые поддерживают лакеев, оскорбляющих джентльменов; более того, вы услышите о дамах, которые крадут не только сердца, но и золотые табакерки». — Изд.

304 Письмо 171 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 25 января 1756 г.

Я обеспокоен, думая, какую тревогу вы перенесли! однако ваш брат Гал. уверяет меня, что он ни разу не пропустил написание ни одной недели с тех пор, как начал болеть. Действительно, если бы я хоть немного предвидел, что его расстройство продлится четверть того времени, что оно длилось, я бы дал вам отчет о нем; но расстояние между нами такое большое, что я не мог вынести того, чтобы заставить вас начать беспокоиться, когда, по всей вероятности, причина была бы устранена до того, как мое письмо достигло вас. Эта нежность к вам обманула меня: ваш брат, так как его жалоба астматического рода, все время оставался в Ричмонде. Наше присутствие в Парламенте было таким нерасслабленным, погода была такой плохой, а дороги такими непроходимыми из-за удивительных и постоянных потоков дождя, что, поскольку я слышал от него постоянно три или четыре раза в неделю и видел вашего брата Джеймса, который ездил к нему каждую неделю, я ездил видеть его только дважды; и в последний раз, около двух недель назад, я думал, что он чрезвычайно поправился: он написал мне две очень утешительные записки на этой неделе о своем поправлении, и сегодня утром мистер Чут и я поехали видеть его и отругать его за то, что он не писал вам чаще, что, как он протестует, он делал постоянно. Я не могу льстить вам, мой дорогой ребенок, настолько, чтобы сказать, что я думаю, что он поправился; его одышка продолжает быть очень беспокойной для него, и его долгое заключение истощило его довольно сильно. Я боюсь, что его случай более чахоточный, чем астматический; он начинает курс ртути завтра для обструкции в груди. Я поеду к нему снова послезавтра и буду молиться так же горячо, как и вы сами, мой дорогой сэр, за его выздоровление. У вас нет больше обязательств перед ним, и вы не обожаете его больше, чем я. Поскольку моя нежность и дружба так сильны для вас обоих, вы можете зависеть от того, что будете слышать от меня постоянно; но ухудшающаяся конституция, вы знаете, не допустит очень быстрого выздоровления. Хотя он похудел, он выглядит хорошо в лице, и его глаза очень живые: погода очень теплая, он не нуждается в совете, и я уверяю вас, никакой заботы о его здоровье; никто никогда не был так любим, и так заслуженно! Помимо доктора Бейкера, врача из Ричмонда, который так ценится, он консультировался с доктором Принглом, который в первой репутации и который сильно за ртуть. Я вхожу в эти подробности, потому что, когда человек беспокоится, он любит знать самые мелкие. Ничто не способно сделать меня таким счастливым, как возможность скоро отправить вам лучший отчет.

Наша политика носит более безмятежное лицо, чем в последнее время: вы слышали, что наш племянник из Пруссии — я собирался сказать, попросил благословения — прося прощения у нашего достоинства, я боюсь, он дал благословение! Короче говоря, он гарантирует империю с нами от всех иностранных войск. Приятно думать, что по крайней мере мы будем сражаться за себя. Сражаться мы должны, говорит Франция: но когда она говорила так в последний раз, она ничего не знала о нашей сердечности с двором Берлина. Месье Руйе совсем недавно написал мистеру Фоксу через месье Бонака в Голландии, чтобы сказать, что его господин приказал сопровождающий Мемориал передать его Британскому Величеству лично; он не адресован никому, но после выражения большой склонности к миру и жалоб в резких выражениях на наши разбои и пиратства, он говорит, что если мы вернем их корабли, товары и т. д., они тогда будут готовы вести переговоры. Мы вернули резкий ответ, парируя нарушение договоров, выражая желание мира тоже, но заявляем, что не можем принять решение о реституции comme pr`eliminaire. Если мы не сделаем этого, говорит Мемориал, они будут рассматривать это comme d`eclaration de guerre la plus authentique. Тем не менее, на мой взгляд, они не объявят ее; особенно с тех пор, как король Пруссии был выведен из их союза. Они, вероятно, попытаются сделать какой-то ход; я думаю, не преуспеют в нем, а затем будут ждать возможности, когда они будут сильнее. Они могут только пойти в Голландию, попытаться захватить эти острова или какой-то великий coup в Америке(657). Голландию они могут проглотить, когда захотят; однако, зачем им, когда мы не пытаемся помешать им? и это было бы безумием, если бы мы сделали. Что касается прихода сюда, наш флот превосходит, скажем, но равен: наша армия и приготовления больше, чем когда-либо — если бы вторжение было все еще легким, должны ли мы были бы еще завоевывать, когда мы были так долго гораздо более уязвимы? В Америке мы гораздо сильнее их и все еще имеем больше шансов предотвратить их выполнение любого действия последствий.

Оппозиция кусается, но не популярна, и еще не получила никакой зацепки последствий. Нет той живости, которая прорвалась до праздников.

Я соболезную вам по поводу мадам Антинори(658) и мадам Грифони; но я знаю, мой дорогой ребенок, насколько слишком серьезно ваш ум будет занят вашим дорогим братом, чтобы думать, что романтическая скорбь будет дольше беспокоить вас. Молитесь Небесам! Я могу отправить вам лучшие и лучшие новости. Прощайте!

P. S. Я забыл поблагодарить вас за вашу историю войны с Луккой в вашем предпоследнем письме.

(657) «Формальное объявление войны со стороны Франции, — пишет лорд Честерфилд мистеру Дэйроллсу 23-го числа, — кажется естественным следствием мемориала Руйе. Я не так люблю войну, как многие люди. Отметьте конец ее. Наш договор, недавно заключенный с Россией, — счастливое событие, и обеспечивает мир империи; и возможно ли, что Франция может вторгнуться в Нижние страны, которые являются владениями Императрицы Королевы, только потому, что адмирал Боскауэн взял два их корабля в Америке? Я вижу только два места, где Франция может досаждать нам; в Америке, переправляя на отдельных кораблях значительное количество войск, и затем, держа нас в состоянии страха и расходов дома, с угрозами и видимостью намеченного вторжения». — Изд.

(658) Флорентийская дама, которой восхищался сэр Гораций и которая только что скончалась: она была сестрой мадам Грифони.

306 Письмо 172 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 5 февраля 1756 г.

Думаю, я могу дать вам чуть более обнадеживающие сведения о вашем брате, который так дорог нам обоим; я ставлю себя на одну ступень с вами, ибо никто не может любить его сильнее, чем я. Я провел неделю в Строберри-Хилл, чтобы присматривать за ним и видеться каждый день. Врач герцога, доктор Прингл, который теперь его лечит, безусловно, принес ему большое облегчение: кашель почти прошел, лихорадка значительно спала, дыхание стало легче. Силы к нему еще не вернулись, а боли в боку, которые врачи приписывают скоплению газов, не утихают. Но оба его врача клянутся, что легкие не затронуты. Самый худший его симптом — это то, что они не могут, а я должен и устраню: короче говоря, жена убивает его, и я едва ли могу сказать, что медленно. Ее нрав не поддается воображению, ее алчность чудовищна, а помешательство на том, что она называет чистотой, доходит до безумия; если бы я сначала сам, а затем не заставил вашего брата Неда вмешаться официально, она бы раз или два в неделю заставляла мыть ту самую гардеробную, в которой ваш брат спит после обеда. Конечно, очень бестактно вмешиваться в столь деликатное дело, но жизнь вашего брата заставляет меня закрывать глаза на любые соображения: короче говоря, мы заставили доктора Прингла заявить, что, как только погода станет немного теплее и его можно будет перевезти, смена климата станет абсолютно необходимой, и я собираюсь отвезти его в Строберри-Хилл, где, можете себе представить, его не будут ни изводить, ни оставлять без внимания: врачи настаивают на его поездке за границу, но я нахожу, что это будет очень трудным делом, даже если убеждать его самого. Его дела настолько обширны, что пока он и слышать не хочет о том, чтобы оставить их. К тому же прекращение переписки из-за войны с Францией было бы для него еще одним серьезным возражением против поездки туда; а отправлять его в Неаполь морем, если бы мы могли его убедить, вряд ли было бы целесообразно в разгар таких военных действий. Думаю, по этому отчету вы сможете составить полное представление о положении вашего брата: можете быть уверены, оно не безнадежно, и все же оно делает меня очень несчастным. Доктор Прингл говорит, что за всю свою жизнь он никогда не знал человека, о котором беспокоилось бы столько людей. Завтра я снова иду к нему.

Война считается неизбежной, более того, начавшейся, хотя Франция и не переходит к формальному объявлению, а довольствуется условным заявлением месье Руйе. Все сообщение прервано. Мы, кто два месяца назад были в ужасе от войны на континенте, теперь больше напуганы тем, что она может прийти к нам домой. Говорят, что гессенцы и голландцы вызваны, и я полагаю, что это так. Я помню времена, когда мы были гораздо менее подготовлены и гораздо менее встревожены. Лорд Рейвенсворт вчера предложил в первую очередь послать за ганноверцами, но никто его не поддержал. Оппозиция придирается, но недостаточно сильна, чтобы сказать, что она противостоит. Такова в точности наша ситуация.

Я должен просить вас, мой дорогой сэр, сделать немного ради меня то, что, как я знаю и слышу, вы уже сделали по своей природной доброте. Мистер Дик, консул в Ливорно, особенно привязан к моей старой и великой подруге леди Гарри Боклерк, о которой вы часто слышали от меня; она была мисс Лавлейс: мне будет чрезвычайно приятно, если вы окажете ей еще несколько любезностей по моей просьбе.

Прощайте! Молитесь за своего брата: мне не нужно говорить, чтобы вы обсудили его снова и снова с доктором Кокки, и надейтесь на лучшее в отношении войны.

307 Письмо 173 Достопочтенному Г. С. Конвею. Арлингтон-стрит, 12 февраля 1756 г.

Я не буду писать леди Эйлсбери сегодня вечером и не стану пытаться отвечать на самое прелестное письмо в мире, когда я не в духе. Я очень несчастен из-за бедного мистера Манна, который, боюсь, находится в глубокой чахотке: врачи не считают его безнадежным, и симптомы на этой неделе определенно немного улучшились; но вы знаете, насколько обманчива эта болезнь и насколько неразумно было бы на нее полагаться! Поскольку он в Ричмонде, я провожу много времени вне города, чтобы быть рядом с ним, и поэтому мог пропустить кое-какие новости; но я расскажу вам все, что знаю.

Палата общин выродилась в сплошной диалог между Питтом и Фоксом — ради разнообразия начинают даже скучать по адмиралу Вернону. Иногда бывает немного пикантно; в чем, хотя Питт и нападал, Фокс обычно одерживал верх. Последние три-четыре дня мы занимались исключительно пенсильванским полком, препираясь и лишь однажды проголосовав, 165 против 57. Мы еще только прошли первое чтение. Нам нужно, чтобы французы придали нам немного живости. Герцог Ньюкасл ждал их каждый час: он был ужасно встревожен на днях; на своем столе он нашел таинственную карточку с такими словами: «Чарльз очень здоров и ожидается в Англии со дня на день». Это был явно какой-то тайный друг, который предупреждал его о приближающемся прибытии претендента. Он созвал всех слуг, обыскал весь дом, чтобы узнать, кто был в его гардеробной — в конце концов выяснилось, что это был ответ герцогини Куинсберри герцогине Ньюкасл по поводу лорда Чарльза Дугласа. Не напоминает ли вам это моего лорда-казначея Портленда у Кларендона: «Помни о Цезаре»!

Французы пообещали грамоты о дворянстве каждому, кто снарядит хотя бы небольшое каперское судно. Я не мог сдержать меланхоличную улыбку, когда леди Эйлсбери говорила о скором приезде. Боюсь, генерал-майор, вам вряд ли позволят вернуться к вашему плугу в Парк-плейс, когда мы жалеем каждого человека, оставшегося у плуга. Между французами и землетрясениями вы не представляете, какими добродетельными мы стали; никто не шьет себе костюм, кроме как из вретища, отороченного пеплом. Пост соблюдался так благочестиво, что Дик Эджкамб, обнаружив очень скудную игру в азартные игры в клубе Уайта, со вздохом сказал: «Господи, как выродились времена! Раньше пост привел бы сюда всех; теперь он всех отпугивает!» Несколькими ночами ранее двое мужчин, идя по Стрэнду, один сказал другому: «Посмотри, какое красное небо! Что ж, слава Богу, маскарада не будет!»

Мой лорд Эшбернем(659) не соблюдает пост; он собирается жениться на одной из пухлых Кроули — его называют благородным лордом на шерстяном мешке.

Герцогиня Норфолк открыла свой новый дом: в прошлый вторник там был весь свет. Вы бы подумали, что была комета, все глазели в небо и наступали друг другу на ноги. Короче говоря, вы никогда не видели такой сцены великолепия и вкуса. Гобелены, вышитая кровать, иллюминация, зеркала, легкость и новизна украшений, а также потолки — все восхитительно. Она дает три вторника, хотели бы вы попасть на один из них! Кто-то спросил потом моего лорда Рокингема в клубе Уайта, что там было? Он сказал: «О! Там была вся компания, боявшаяся герцогини, и герцог, боявшийся всей компании». Это была неплохая картина.

Леди Эйлсбери чрезвычайно льстит мне по поводу моего «Мира», но это доставило мне массу неприятностей. Короче говоря, добросердечному городу было угодно приписать мне смысл и назвать лорда Бьюта сэром Юстасом. Мне не нужно говорить, насколько плохо эта история соотносится с тем, к чему они ее применяют; но я клянусь вам, что это не только не приходило мне в голову, но моим единственным опасением было то, что меня заподозрят в лести за комплимент принцессе в предыдущей части. Это тем более жестоко, что вы знаете, что это как раз та вещь в мире, в которой нельзя защищаться. Если бы я мог, я бы доказал, что статья была написана на прошлую Пасху, задолго до того, как эта история вообще упоминалась, и отброшена, потому что мне она не понравилась: я упомянул о ней однажды вечером леди Херви, что и послужило поводом для ее публикации.

Прошу вас передать леди Эйлсбери, что мне жаль, что она не смогла обнаружить никакого остроумия в том, что миссис Хасси сделала септ-лева. Знаю, что я никогда в жизни не был так горд своим остроумием, как выиграв тысячу лева и два раза по пятьсот лева.

Вы бы посмеялись, если бы увидели, среди какого хлама я пишу. Двое носильщиков только что принесли домой мои покупки с распродажи акушерки миссис Кеннон: гребни из Бробдингнега, старые разбитые горшки, кастрюли и кувшины, фонарь из очищенных раковин устриц, ятаганы, турецкие трубки, китайские корзины и т. д. Мои слуги думают, что я сошел с ума: надеюсь, нет: все это будет называться личным имуществом и движимостью моей прапрабабушки и будет помещено в Строберри. Полагаю, вы считаете мое письмо такой же странной смесью, как и мои покупки.

P. S. Забыл, что меня перебили в цене за ночной колпак Оливера Кромвеля.

(659) Джон, второй граф Эшбернем. 28 июня он женился на Элизабет, дочери и сонаследнице Эмброуза Кроули, эсквайра. — И.

309 Письмо 174 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 23 февраля 1756 г.

Я могу сказать вам с такой же правдой, как и удовольствием, что ваш брат определенно поправляется, и что его врач, доктор Прингл, который является врачом герцога, сказал Его Королевскому Высочеству, который выражает большое беспокойство, что теперь он будет жить. Он выходит подышать воздухом каждый день, когда погода не очень плохая: мистер Чут и я ходили навестить его вчера и увидели реальное и удовлетворительное изменение. Я говорю это не для того, чтобы льстить вам; напротив, я должен просить вас, мое дорогое дитя, не быть слишком оптимистичным, ибо доктор Кокки скажет вам, что нет ничего более обманчивого, чем чахоточный случай; не поймите меня неправильно, это не чахотка, хотя и чахоточная предрасположенность. Его настроение явно лучше.

Вы услышите до того, как получите это, что король Франции и мадам Помпадур ударились в благочестие. Некоторые говорят, что д'Аржансон, обнаружив, насколько ее склонность к миру с нами совпадает с человеколюбием монарха (что, в самом деле, является единственным рациональным объяснением их бездеятельности), нанял кардинала де ла Рошфуко и духовника, чтобы пригрозить Христианнейшему королю землетрясением, если он не причастится на Пасху; и что его Величество соответственно передал свою любовницу жене, назначив первую дамой дворца: другие, кто более изощрен, делают вид, что мадам Помпадур, заметив, как сильно расположение короля склоняется к благочестию, хитро приняла вид потворства ему, пожелала быть лишь наперсницей его души и на самом деле послала просить прощения у своего мужа и предложить вернуться к нему, от чего он вежливо отказался — предмет спора в том, перестала ли она пользоваться румянами или нет. В нашем нынешнем враждебном состоянии мы не можем прийти к какой-либо определенности по этому важному вопросу; хотя наша судьба, кажется, зависит от него!

У нас в Парламенте не было ничего, кроме самых утомительных и долгих дебатов о вест-индском полке, который должен был частично состоять из швейцарцев и немцев, поселившихся в Пенсильвании, с несколькими голландскими офицерами. Оппозиция не увеличивается ни в численности, ни в красноречии; отсутствие первого, кажется, охладило пыл второго. Господствующая мода — ожидание вторжения; не могу сказать, что я следую моде; и я не жду землетрясения, хотя говорят, что оно высадилось в Дувре.

Самая любопытная история, которую я должен вам рассказать, — это злостный, довольно успешный и все же самый неуклюжий заговор, осуществленный папистами, в число которых, вы не удивитесь, я включаю некоторых протестантских богословов, против знаменитого Бауэра(660), автора «Истории пап». Ходили слухи о том, что его обнаружили в переписке с иезуитами; некоторые даже говорили, что переписка была предательской и что он фактически находится в руках курьера. Я пошел к сэру Джорджу Литтлтону, его большому другу, чтобы узнать правду; он рассказал мне эту историю: что сэр Гарри Бедингфилд, которого я знаю как самого фанатичного паписта в Норфолке, притворился, что у него в руках шесть писем от Бауэра (подписанных А. Б.), адресованных некоему отцу Шелдону, иезуиту, под другим именем, в которых А. Б. выражал великое раскаяние и желание примириться с той церковью, сетуя на свою жизнь в блуде с женщиной, от которой у него был ребенок и от которой он получил тысячу пятьсот фунтов, которые он отдал в руки Шелдона и которые, как он утверждал, он должен получить обратно, если прекратит связь, ибо женщина настаивала на том, чтобы получить либо его, либо свои деньги; и предлагал всяческое подчинение святой церкви и быть посланным куда угодно, куда она пожелает; ибо non mea voluntas sed tua fiat: — последнее письмо выражало скорбь о невозможности получить свои деньги и быть вынужденным продолжать грешить, и заканчивалось сообщением иезуиту, что скоро произойдет нечто, что положит конец их переписке — это, как предполагается, намек на его историю. Сходство почерков очень велико — но вы знаете, как мало это может весить! Я знаю, что мистер Конвей и леди Эйлсбери пишут так похоже, что я никогда не получаю письма ни от одного из них, чтобы мне не приходилось смотреть на имя, чтобы увидеть, от кого оно; единственная разница в том, что она пишет разборчиво, а он нет. Эти письма показывали тайно и с предписаниями секретности: кажется, Хук, римский историк, обращенный в папизм, который управляет моим лордом Батом и этой семьей, глубоко замешан в этом заговоре. Наконец, это дошло до ушей доктора Берча, ревностного, но простодушного человека, и Миллара, книготорговца, сердитого на Бауэра за то, что тот не был его печатником — они раструбили эту историю по всему городу. Лорд Палтни был одним из тех, кто рассказал мне это, и добавил: «Папистский джентльмен и английский священнослужитель идут по следу»; он назвал мне имя сэра Г. Бедингфилда, но не назвал священнослужителя. Я ответил: тогда ваша светлость должна позволить мне сказать, так как я не знаю его имени, что я полагаю, наш доктор так же сердит, как и сэр Гарри, на Бауэра за то, что тот писал против римской церкви. Сэр Г. Литтлтон пошел к сэру Гарри и потребовал показать письма и попросил копии, которые были обещаны. Он вскоре заметил двадцать неправд и противоречий, в частности упоминание о патенте на должность, который сэр Джордж получил для него, но никогда не думал просить до полутора лет после даты этого письма; не говоря уже о противоречии того, что он принял должность как протестант в то же время, когда предлагал отправиться куда угодно, куда его пошлют иезуиты; и еще более вопиющей невероятности того, что он снова рискует собой под их властью! Сэр Джордж потребовал, чтобы была представлена женщина — сэр Гарри замялся и в конце концов сказал, что полагает, что это ложь Бауэра. Когда его выбили из каждой точки, он сказал, что сведет все к этому единственному факту: «Спросите мистера Бауэра, не примирился ли он с римской церковью в 44-м году». Весь фундамент оказался следующим: Бауэр, который является сущим ребенком в мирских делах, был достаточно слаб, чтобы ради хорошего процента положить тысячу пятьсот фунтов в руки некоего Брауна, иезуита здесь, в Лондоне, и по этой переписке они подделали его почерк; и, обнаружив умы людей встревоженными и глупыми по поводу вторжения и землетрясения, они подумали, что это сработает как лесной пожар. Я сказал Бауэру, что, хотя это доверие иезуиту делает большую честь его простоте, оно, безусловно, не делает никакой чести его суждению. Сэр Джордж умолял меня посоветовать им, что делать — они боялись вступать в полемику, которой мог бы управлять Хук. Я сразу сказал ему, что их лучший путь — объявить большую награду за обнаружение подделки и сообщить о своем намерении сэру Гарри Бедингфилду. Сэр Джордж был доволен этой мыслью — и, действительно, она удалась сверх ожиданий. Сэр Гарри прислал ответ, что он одобряет расследование истины, кем бы ни были заинтересованные лица; что он обязан уехать из города на следующий день ради своего здоровья, но надеется, что по возвращении сэр Джордж позволит ему возобновить знакомство, которое это маленькое дело возобновило. Сэр Джордж ответил с большим достоинством и духом, что он будет очень горд его знакомством, но должен просить позволения не согласиться с ним в том, чтобы называть маленьким делом то, что стремилось убить репутацию человека, но он рад видеть, что это лучший способ, который Рим нашел для ответа на книгу мистера Бауэра. Вы видите, сэр Гарри вынужден оставить подделку на себе, вместо того чтобы натравить канцлера казначейства на священников! Он даже колебался, давать ли Бауэру копии писем.

С тех пор как я начал свое письмо, мы слышим, что Франция полна решимости попытаться совершить многочисленные вторжения в нескольких местах в Англии и Ирландии, coute qui coute, и зная, как это трудно. Мы хорошо подготовлены и сильны; они дали нам время. Если бы нас было легко захватить, мы бы не ждали нападения до 1756 года. Надеюсь дать вам хороший отчет как об Англии, так и о вашем брате. Прощайте!

(660) Бауэр был человеком с очень плохой репутацией, и теперь принято считать, что он намеревался обманом выманить у иезуитов сумму денег. — Д.

(661) Доктор Дуглас, впоследствии епископ Солсберийский, близкий друг лорда Бата. Он обнаружил множество ошибок в «Житиях пап» Бауэра. — Д.

312 Письмо 175 Достопочтенному Г. С. Конвею. Арлингтон-стрит, 4 марта 1756 г.

Дорогой Гарри, я получил от вас такое доброе и такое длинное письмо, и такое доброе еще и потому, что такое длинное, что чувствую, что останусь в большом долгу перед вами, по крайней мере, по части длины. Я не допущу, чтобы я был в долгу перед вами за теплоту дружбы. Мне нечего вам рассказать: до сих пор мы побеждены только угрозами: что касается меня, у меня так мало ожиданий вторжения, что я не закопал ни одной эмали и не купил ни на один кусок расписного стекла меньше; из двух модных паник, французской и землетрясения, я еще даже не сделал свой выбор. Оппозиция продвигается так же мало, как и те: мистер Питт говорит по часам Шрусбери и стал почти так же мало слышим, как и они в Вестминстере. У нас было целых восемь дней по пенсильванскому полку. Юный Гамильтон снова говорил и блистал; но ничто не является светящимся по сравнению с Чарльзом Тауншендом: он падает замертво в припадке, воскресает, гремит в Капитолии, сбивает с толку скамью казначейства, смеется над своей собственной партией, на следующий день слегает и перегружает герцогиню и добрых женщин, которые ходят ухаживать за ним! Билль его брата о милиции(662) не рассматривается до следующей недели: тем временем он украшает ставни, стены и салфетки каждой таверны на Пэлл-Мэлл карикатурами на герцога(663) и сэра Джорджа Литтлтона, герцога Ньюкасла и мистера Фокса. Ваш друг Легг чрезвычайно отличился в вопросах поставок и налогов и сохраняет все достоинство канцлера казначейства. Думаю, я никогда не слышал такой полной сцены невежества, как вчера по поводу новых пошлин! Если не считать Легга, вы бы не подумали, что в Палате был хоть один человек, который изучил тройской вес; Мюррей придирался — при упоминании Юма Кэмпбелла Палата застонала! Питт и Фокс были плачевны; бедный сэр Джордж никогда не знал разницы между ценами и пошлинами, ни между скидками и премиями! Три предложенных налога были на серебро, на кирпичи и черепицу, на карты и кости. Землетрясение сделало нас такими хорошими, что министерство могло бы сжечь последние в Смитфилде, если бы захотело. Кирпичи они были вынуждены уступить и милостиво согласились принять 70 000 фунтов с пивных вместо 30 000 фунтов с кирпичей. Они были почти вынуждены распространить пошлину на серебро свыше 10 фунтов, проведя ограничение большинством всего в два голоса.

На судоходство наложено эмбарго, чтобы набрать матросов. Молодые придворные лорды собирались набрать отряды легкой кавалерии, но мой лорд Гоуэр (я полагаю, по указанию герцога) предложил королю, чтобы они лучше использовали свое личное влияние для вербовки в армию; эта схема действует, и, как сказал Джордж Тауншенд в Палате, они все превращаются в вербовочных сержантов. Но, несмотря на то, что мы так ожидаем бури из Франции, мне говорят, что во Франции думают гораздо больше о своих собственных внутренних бурях, чем о нас. Мадам Помпадур носит благочестие, вынужденное или хитрое — неясно: споры между королем и парламентом идут очень остро, и герцог Орлеанский и принц Конти встали во главе последних. Старый Ньюджент пришел навеселе в Оперу на прошлой неделе, толкнул древнего лорда Ирвина, а затем назвал его дураком за то, что тот был у него на пути: они собирались драться; но мой лорд Талбот, заявив, что ему все равно, если их обоих повесят, посоветовал им вернуться и не позориться. Вы, возможно, удивитесь, что я называю Ньюджента старым: это не просто чтобы отличить его от сына; но он такой чемпион и такой любовник, что невозможно не смеяться над ним, как будто он Мафусаил! Он en affaire regime с молодой леди Эссекс. На ужине там несколько ночей назад из двадцати двух человек они говорили о его поездке в Кэшиобери, чтобы распорядиться некоторыми изменениями: миссис Ньюджент самым мягким детским голосом воскликнула: «Леди Эссекс, не позволяйте ему делать что-либо снаружи; но внутри вы найдете его восхитительным!»

Думаю, мне больше нечего вам рассказать, кроме одной или двух острот; этим видом новостей, я думаю, я забочусь снабжать вас должным образом. Я постоянно присылаю вам лучшее, что может предложить Лондон. Дик Эджкамб сказал, что его последний ребенок родился в день Всех игроков; в Двенадцатую ночь. Эта глава завершится эпиграммой; мысль принадлежала Джорджу Селвину, который, как вы знаете, снабжает остроумием всех сочинителей эпиграмм в городе. Она о мисс Чадли, плачущей в гостиной по поводу смерти своей матери: —

«Какое сыновнее благочестие! какая скорбная грация, по потерянному родителю, сидит на лице Чадли! Прекрасная дева, не плачь больше, подави свою тоску! Ты в этом городе никогда не будешь нуждаться в матери».

Я сказал бедному мистеру Манну, как вы добры к нему: действительно, я был чрезвычайно напуган и обеспокоен за него и считал, что он в непосредственной опасности. Он, безусловно, намного поправился, хотя я все еще боюсь за него чахотки: он не мог выехать из Ричмонда всю эту зиму: я не перестаю навещать его два или три раза в неделю. Я искренне жалею об усталости и скуке вашей жизни; и не могу льстить вам, притворяясь, что верю, что это скоро закончится: надеюсь, вам не придется завоевать столько же репутации в лагере, сколько вы завоевали в кабинете! — Вы видите, я должен закончить.

(662) 12 марта мистер Джордж Тауншенд внес законопроект о лучшем порядке в милиции. Он прошел Палату общин 10 мая. — Э.

(663) Герцог Камберленд. Мистер Джордж Тауншенд был очень искусен в рисовании карикатур и опубликовал серию из двенадцати; к которым он приложил имя Остин. — Э.

314 Письмо 176 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 18 марта 1756 г.

Я не удивлен, узнав из ваших писем от 21 и 28 февраля, как сильно вы были встревожены за своего брата. Вы не чувствовали больше, чем я: но у меня есть удовлетворение видеть, как он поправляется, в то время как вы переживаете ужасное ожидание почты. Он был сильно ослаблен действием своей ртути, которая вызвала у него сильное расстройство и своего рода слюнотечение: это сильно ослабило его и не давало выходить на воздух, но вывело большую массу черной дряни из его желудка, и его настроение стало значительно лучше. Он должен поехать в Бат, как только сможет. О, если бы я мог добиться того, чтобы он поехал в Италию, но он не хочет слушать об этом. Вы можете быть уверены, что я не останавливаюсь на простом приличии, сдерживая его домашние мучения — это ужасно; но когда я видел его в такой опасности, я не соблюдал никаких мер — я заходил так далеко, что это было бы непростительно в любой другой ситуации. Никакое описание не может передать безумие (а когда я называю это безумием, я знаю, что льщу), нелепую неразумность и адский нрав этого маленького белого демона! Его нрав, который равен вашему, помогает ему переносить это. Я бываю у него два или три утра каждую неделю и думаю, что все же сохраню его для вас. Врачи уверены, что его легкие не затронуты.

Мы яростно вооружаемся — все же, по моему собственному мнению, и я полагаю, министерство тоже так думает, большая опасность грозит Порт-Маону. Адмирал Бинг отплывает прямо в Средиземное море. Брестский флот, который ускользнул, как полагают, направляется в Новую Шотландию. Голландцы извинились, что не прислали нам свои войска из-за близости собственной опасности. Парламентская кампания почти закончена; вы знаете, я продолжаю верить, что у нас здесь не будет никакой другой.

Большое спасибо за вашу доброту к мистеру Дику; я отплачу вам за вашего брата, хотя не знаю, как отнести это на чей-либо счет, кроме своего собственного. Если бы я мог быть более встревожен, чем я есть за него, это было бы, мое дорогое дитя, из-за того, что вы говорите мне о себе; но утешьтесь, все еще будет хорошо.

Картина мистера Чута еще не прибыла; когда она придет, он поблагодарит вас сам. Теперь я должен дать вам новое поручение, и не для кого иного, как для канцлера казначейства. Сэр Джордж Литтлтон желает, чтобы вы прислали ему для его холла слепки Венеры, танцующего Фавна, Аполлона Медичи (думаю, есть его слепок), Меркурия и какую-нибудь другую женскую статую, на ваш выбор: он желает, кроме того, три пары ваз из Вольтерры, размером для столов, и разных узоров. Передайте все мне и выпишите на меня коносамент.

Мне больше нечего вам рассказать, кроме наивности леди Ковентри; король спросил ее, не жалеет ли она, что в этом году нет маскарадов — (ибо вы должны знать, что мы принесли их в жертву идолу землетрясения) — она сказала, нет, она устала от них; она пресытилась большинством зрелищ; осталось только одно, которое она хотела бы увидеть — и это коронация! Старик сам рассказывал это за ужином своей семье с большим добродушием. Прощайте! мое дорогое дитя.

315 Письмо 177 Достопочтенному Г. С. Конвею(664). Арлингтон-стрит, 25 марта 1756 г.

Несмотря на то, что мне жаль, как я, безусловно, должен был бы чувствовать, когда ваши письма короткие, я чувствую себя совершенно радостно; я радуюсь, что я не в большом долгу перед вами, когда мне нечем платить. Ничего не происходит, что стоило бы вам рассказать: у нас было несколько долгих дней в Палате, но неинтересных; у мистера Питта подагра в его ораторском искусстве, я имею в виду в голове, и он не выходит: мы погрузились совсем в споры — но вы знаете, когда что-то идет так, как должно, об этом не стоит говорить. Налог на серебро наделал шума; министерство провело один вопрос по нему лишь девятью голосами. Герцог Ньюкасл, который приберегает весь свой героизм для войны, испугался и хотел отказаться от налога; но мистер Фокс укрепил его мужество и собрал их силы, и этим, а также смягчением налога до такой степени, что его едва стоило сохранять, они провели следующий вопрос сотней голосов. Позавчера король уведомил обе Палаты о вторжении и о том, что он послал за гессенцами. Было выражено некоторое недовольство последними; но, в целом, страх преобладал настолько, что требовали и ганноверцев. Лорд Джордж Сэквилл в очень искусной речи, немного злонамеренно, даже предложил их и полки дворян: которые герцог отверг. Лорд Рейвенсворт в другой Палате официально внес предложение о ганноверцах; герцог Ньюкасл попросил несколько дней на размышление, и они должны заняться этим в Палате лордов завтра. Милиция, от которой отказались на следующий год, снова проросла из всего этого и рассматривается сегодня. Но мы не были бы англичанами, если бы не стали еще более сосредоточены на сущей безделице: мы таковы. Была предложена новая дорога через Паддингтон(665), чтобы избежать камней: герцог Бедфорд, который никогда не бывает в городе летом, возражает против пыли, которую она создаст за Бедфорд-хаусом, и против некоторых предложенных зданий, хотя, если бы он был в городе, он слишком близорук, чтобы видеть перспективу. Герцог Графтон возглавляет другую сторону: это принято! вы можете себе представить — вы могли бы уладить разногласия! вы, великий развратитель, вы, кто может подкупить помпу и патриотизм, добродетель и Спикера(666), вы, кто преследовал прямоту даже до последнего клочка земли на земном шаре и разоружил вигство почти на берегах его собственного Бойна — не возвращайтесь сюда, мы заставим вас попытаться развратить даже мистера Онслоу, который сохранил свое целомудрие, в то время как весь отряд избранных юношей, в то время как каждый Палтни, Питт и Литтлтон пали вокруг него. Я не мог не рассмеяться над картиной Мэлоуна, подкупленного, чтобы отказаться от своей добродетели, и снова вовлеченного в нее толпой!

Теперь, когда я в серьезном настроении, я закончу свое письмо единственной другой серьезной историей, которую я знаю. Леди Линкольн дала грандиозную ассамблею, чтобы показать дом Казначейства(667). Она послала носильщику разослать карточки всем, кого она посещала: он ответил, что может легко это сделать, ибо его госпожа не посещала никого, кроме леди Джейн Скотт. Поскольку она действительно пренебрегла всеми, многие вернули отказы. Герцогиня Бедфорд не была приглашена и устроила небольшой оппозиционный ужин, что было довольно глупо. Поскольку последняя отказалась нанести ответный визит леди Фалмут, леди Линкольн выделила ее, посетила и пригласила. Достоинство ассамблеи было велико — Вестминстер-холл был освещен для кресел; проход из него завешен зеленым сукном и лампами, и устлан матами. Клуатр был самым красивым зрелищем в мире, освещенный лампами и вазами из Вольтерры. Большие апартаменты великолепны. Сэр Томас Робинсон Длинный, который, как вы знаете, всегда сама пристойность, сказал мне, насколько дом улучшился с тех пор, как был домом моего брата. Герцогиня Норфолк дает большой бал на следующей неделе для герцога Камберленда: так что вы видите, что она не ждет претендента, по крайней мере, в ближайшие две недели. Вчера вечером у леди Херви миссис Дайвс выражала большой страх перед французами: леди Рочфорд, глядя на свой веер, сказала с большой мягкостью: «Не знаю, не думаю, что французы — это тот сорт людей, которых женщинам нужно бояться». Прощайте!

(664) Теперь опубликовано впервые.

(665) Паддингтонская или Новая дорога, которой герцог Бедфорд противился, так как она создавала пыль за Бедфорд-хаусом, а также из-за того, что некоторые намеченные здания могли прервать его перспективу. Герцог Графтон горячо поддерживал другую сторону вопроса.

(666) Спикер Ирландской палаты общин.

(667) Лорд Линкольн был в это время аудитором казначейства. — Э.

316 Письмо 178 Достопочтенному Г. С. Конвею. Строберри-Хилл, 16 апреля 1756 г.

Вы очень неправы, думая, что я не пишу, потому что не слышу от вас так часто, как вам хотелось бы: вы добрее ко мне в этом отношении, чем я имею основания ожидать, учитывая ваши многочисленные занятия: настоящая и полная правда в том, что мне нечего было вам рассказать; ибо я не мог утомлять ни вас, ни себя всеми деталями, касающимися этого глупого дорожного билля, который в последнее время поглотил все внимание каждого. Я вникал в него меньше, чем кто-либо. Что вы скажете, когда вам скажут, что за доверенностями посылали в Шотландию? что моего лорда Харрингтона вытащили в Палату лордов из его гроба, а лорда Аррана(668) принесли туда, чтобы принять присягу, который, я полагаю, не появлялся там со времен Революции? Короче говоря, это стало настоящим испытанием власти: и хотя герцоги Графтон и Бедфорд одолжили свои имена и свою ярость, вы догадаетесь, какой двигатель был за кулисами.

Французы так любезны, что ждут, пока мы закончим с этими важными склоками: Палата общин тоже заботится о том, чтобы не отвлекать внимание нации. Билль о милиции прошел через это одиночество, но, я слышу, будет остановлен в Палате лордов. Я жил в последнее время в кругу больших неприятных ужинов, которые, как вы знаете, всегда устраиваются для леди Ярмут, как будто бедная женщина не любит ничего, кроме обжорства: полагаю, это станет таким этикетом, что в следующее царствование не будет ничего, кроме ужинов для лорда Бьюта. Я приехал сюда, чтобы провести свой Ньюмаркет, но погода холодная и сырая: неясно, совершает ли герцог эту кампанию или против французов. Поскольку дорожный билль погасил ярость по поводу двух опер следующего года, и они заставили забыть о вторжении, а вторжение — о землетрясении, я предвижу — и я иду почти на таких же верных основаниях, как пророки, которые заботятся о том, чтобы событие предшествовало предсказанию — я предвижу, что ганноверцы поглотят все: у них уже назван генерал, который стоит выше любого из наших; и должно быть два ганноверских адъютанта!

Вы услышите с этой почтой о смерти сэра Уильяма Лоутера, чье огромное наследство переходит к сэру Джеймсу и делает его Крезом: он может нанять герцогов Бедфорда и Мальборо в качестве своих прихлебателей. Мне жаль этого молодого человека, хотя я не знал его; но тяжело быть скошенным таким молодым и таким богатым: старые богатые люди редко заслуживают жизни, но он совершил тысячу щедрых поступков. Вас позабавит речь лорда Шелбурна(669), одного из тех состояний второго сорта, у которых нет более тридцати пяти тысяч фунтов в год. Он говорит, что каждый может достичь какой-то одной цели, если уделит ей все свое внимание; что касается него, он знает, что у него нет больших способностей, он не мог бы сделать карьеру своими талантами; он довольствуется тем, что является одним из самых богатых людей в Англии! Я буквально видел его на днях покупающим картины за двадцать два шиллинга, которые я бы не повесил на своем чердаке, в то время как я, который, безусловно, не сделал богатство своей единственной целью, разбрасывался гинеями и кичился старыми надгробиями перед вашим тестем, генералом(670). Надеюсь, леди Эйлсбери простит мое рвение за Строберри против Кумбанка! Вы никогда больше не увидите свой Строберри-Хилл? Лорд Данканнон льстит нам, что мы увидим вас в мае. Если бы я не надеялся на это, я бы прислал вам две единственные новые модные пьесы; комическую элегию(671) Ричарда Оуэна Кембриджа и замечательную книгу более замечательного автора, Гревилла(672). Она называется «Максимы и характеры»: несколько первых довольно хороши: все последние настолько абсурдны, что одна в частности, которую в начале вы принимаете за характер человека, оказывается характером почтовой кареты.

Вы никогда не рассказываете мне теперь никаких острот Мисси. Надеюсь, она не жила в Ирландии до тех пор, пока они не выродились в нелепости? Прощайте!

(668) Чарльз Батлер, второй сын Томаса, графа Оссори, созданный графом Арраном в 1693 году. После его смерти в 1759 году его титул угас. — Э.

(669) Джон, пятый сын Томаса Фицмориса, первого графа Керри. Он унаследовал, согласно завещанию своего дяди, Генри Петти, графа Шелбурна, его светлости богатое состояние и принял его фамилию в 1751 году. Он был создан графом Шелбурном в королевстве Ирландия; и в 1760 году был возведен в достоинство британского пэра под титулом лорда Уикомба. Он умер в 1761 году. — Э.

(670) Генерал Джон Кэмпбелл, который после смерти Арчибальда, герцога Аргайла, унаследовал этот титул.

(671) Элегия на пустой ассамблейный зал. — Э.

(672) Фулк Гревилл, эсквайр. Леди Мэри Уортли Монтегю в письме к своей дочери, датированном Лувере, 9 октября 1757 года, говорит: «У нас здесь было много англичан. Мистер Гревилл, его леди и ее свита поклонников заслуживали особого внимания: он был так добр, что подарил мне свою любопытную книгу: со времен достопочтенного Эдварда Говарда ничего подобного не публиковалось. Я сказала ему, что веку нужен граф Дорсет, чтобы прославить ее должным образом; и он был так доволен этой речью, что навещал меня каждый день, к великому утешению мадам, которую тем временем развлекали увеселительными вечеринками другого рода, хотя я боюсь, что потеряла его уважение в конце концов, отказавшись переписываться с ним». — Э.

318 Письмо 179 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 18 апреля 1756 г.

Я хотел бы посылать вам отчеты об улучшении вашего брата пропорционально вашему нетерпению и моему собственному: он действительно поправляется, но медленно: он выходит подышать воздухом каждый день, и они говорят о его верховой езде, хотя я не думаю, что он еще достаточно силен, чтобы сидеть на лошади; когда он немного покатается, он должен поехать в Бат. Я очень этого хочу; ибо хотя он в Ричмонде, нет никакой возможности удержать его от того, чтобы делать слишком много дел. Доктор Кокки проявил свою обычную проницательность: случай объявлен чисто астматическим. Поскольку они оправдали его от чахотки, я чувствую себя спокойно, хотя жалоба, которая у него есть, так беспокоит его самого. Вы не должны падать духом из-за моих отчетов; ибо я вижу вашего брата так часто, что мне невозможно разглядеть прогресс изменений в нем.

Вы не поверите, как мало мы думали о французах в последнее время! Мы вовлечены в гражданскую войну — не между Сент-Джеймсом и Лестер-хаусом, а между герцогами Графтоном и Бедфордом, по поводу новой платной дороги на задворках города: как вы можете себе представить, это становится политикой; и если это не будет улажено во время перерыва, французы могут глубоко продвинуться в королевство, прежде чем они станут большей политикой.

Мы думаем, что они не готовы к Менорке и что мы будем готовы принять их там. Гессенцы ожидаются немедленно; а вскоре после них ганноверцы; а вскоре после них — много ревности и беспокойства.

Это вся политика, которую я могу вам рассказать; и у меня так же мало чего еще рассказать. Бедная леди Драмланриг(673), чей лорд погиб так неудачно около полутора лет назад, умерла от чахотки после того потрясения; и сэр Уильям Лоутер, один из двух наследников старого сэра Джеймса, умер два дня назад от лихорадки. Ему было не более двадцати шести лет, хозяин более двадцати тысяч фунтов в год — шестнадцать из которых переходят к молодому сэру Джеймсу, который был одинаково богат: подумайте, какое состояние здесь собрано — поверит ли какой-нибудь флорентиец в это, если перевести в цехины или скуди?

Я получаю такие пакеты благодарностей от леди Гарри Боклерк, переданные ей от мистера Дика, что вы должны смириться с тем, что некоторые из них будут возвращены вам. Я знаю вас достаточно, чтобы верить, что вы будете еще больше довольны новой неприятностью, чем моей благодарностью, поэтому я немедленно окунусь в новые рекомендации; но пока я рекомендую, я должен прислать вексель на скидку в то же время: короче говоря, меня просили упомянуть вам о сэре Роберте Даверсе; но так как я никогда его не видел, я не буду желать много большего, чем вашей обычной любезности к нему; уверен, он может быть доволен этим! Я помню сэра Уильяма Мейнарда(674) и осторожен.

С тех пор как я начал это, я получил ваше письмо от 2 апреля, полное беспокойства за ртуть вашего брата и ее эффекты. Я не упоминал об этом вам, потому что, хотя это и отбросило его назад, его врачи были убеждены, что он не пострадает, и он не пострадал. Что касается рассуждений с ними, мое дорогое дитя, это невозможно: я более невежественен в медицине, чем ребенок шести лет; если бы не почтение к доктору Кокки и из благодарности к доктору Принглу, который оказал такую услугу вашему брату, я бы сказал, что я так же невежественен, как врач. Я действительно так чувствителен к добру, которое ваш брат получил от этого врача, что я сам дошел до того, что, если бы я заболел, я бы знал, кто должен быть моим врачом. Погода была такой влажной и холодной, что ваш брат получил от нее очень мало пользы: он говорил со мной снова сегодня утром о верховой езде, но я еще не думаю, что он способен; если бы вы видели его, как я видел его в день, когда писал вам свое первое письмо, вы были бы так же счастливы, как я сейчас: без этого я боюсь, вы были бы шокированы, увидев, как он истощен; но его глаза, его настроение, его внимание дают мне большие надежды, хотя я абсолютно считаю это утомительным астматическим случаем. Прощайте! мое дорогое дитя; будьте в лучшем настроении и не ждите ни внезапного улучшения, ни худшего изменения.

(673) Дочь графа Хоптона. — Ред.

(674) Которого мистер Уолпол рекомендовал сэру Горацию Манну, по отношению к которому сэр Уильям, будучи якобитом, вел себя весьма дерзко.

319 Письмо 180 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 20 апреля 1756 г.

Ваш управляющий заходил ко мне как раз тогда, когда я собирался отправиться на свои «Ньюмаркетские скачки» в Строберри-Хилл; он обещал оставить мне адрес скульптора, но, поскольку я от него ничего не слышал, прошу вас прислать его мне.

Холод и сырость загнали меня обратно в Лондон, пустой Лондон! Где мы больше боимся потопа, чем вторжения. Говорят, французы отплыли к Менорке, что я считаю добрым предзнаменованием того, что они не придут сюда; ибо если бы они захватили Англию, Порт-Маон, как мне кажется, вряд ли бы устоял.

Умоляю, не умирайте, как какой-нибудь провинциал, только потому, что у знати в Лондоне вошло в моду умирать; сейчас это bon ton — умирать; нельзя показаться на людях, не имея вида черепа. Мы с миссис Бетел странным образом вошли в моду; но истинные ценители светских манер возражают против того, что у нас есть нижние челюсти, и утверждают, что мы умираем не comme il faut. Юная леди Эксетер(675) скончалась почти внезапно и благородно подтвердила завещание своего отца, оставив деньги своему лорду лишь на время его жизни, а затем Томасу Тауншенду(676). Сэр Уильям Лоутер составил прелестное завещание и был столь же щедр при смерти, сколь и в своей короткой жизни; он оставил тринадцать легатов по пять тысяч фунтов каждый своим друзьям; из которых вы знаете в лицо Рейнольдса(677), сына миссис Бруденел(678) и юного Тернера. Он выделил тысячу семьсот фунтов в год — то есть, полагаю, семнадцатьсот фунтов — старой миссис Лоутер(679). Какое странное обстоятельство! Женщина, перешагнувшая столетний рубеж, получает наследство от двадцатисемилетнего мужчины; после нее оно переходит к лорду Джорджу Кавендишу. Шестьсот фунтов в год он отдает другой миссис Лоутер, с последующим разделом между лордом Фредериком и лордом Джоном. Лорд Чарльз, его дядя, является остаточным наследником. Но что вы скажете о юном мистере Джеймсе Лоутере, который, еще не достигнув совершеннолетия, становится хозяином сорока двух тысяч фунтов в год? Англия превратится в гептархию, собственность шести или семи человек! Герцог Бедфорд опустился до того, что перестал быть даже четвертым богачом на острове.

Бедный лорд Дигби(680), похоже, наконец благополучно избежит опасности после операции по удалению камня, перенеся подготовку и саму процедуру с таким героизмом, что, очнувшись от шума хирургов, он спросил, неужели это тот самый день? «Да». — «Как скоро они будут готовы?» — «Некоторое время спустя». — «Тогда позвольте мне поспать, пока они не будут готовы». Его оперировали новым инструментом Хокинса, который сокращает век мучений до одной минуты.

Герцог официально появился на аллее в Гайд-парке с моей леди Ковентри: это новая должность, на которую записываются все любовники. Как она, должно быть, счастлива с Билли и Булли!(681) Надеюсь, она не перепутает и не назовет первого прозвищем второго. На большом ужине на днях у лорда Хартфорда, если бы она не была самым добродушным существом на свете, я бы ее разозлил: она сказала с очень вульгарным акцентом, что если выпьет еще, то станет muckibus. «Боже!» — сказала леди Мэри Коук, — «что это значит?» — «О! Это по-ирландски значит «сентиментальная».

Появился новый марокканский посол, который отдает предпочтение леди Кэролайн Питершем перед леди Ковентри. Леди Кэролайн Фокс говорит, что он самый воспитанный из всех иностранных министров, и за одним обедом сказал больше любезностей, чем Мирепуа за все время своего посольства. Он настолько моден, что Джордж Селвин говорит, что уверен: моя леди Уинчилси будет строить ему глазки вместо Хасланга.

Скоро я пришлю вам плоды моей последней вечеринки в Строберри; Дик Эджкамб, Джордж Селвин и Уильямс были со мной: мы сочинили герб для двух клубов в клубе Уайта, который сейчас гравируется по очень красивому рисунку Эджкамба, которого мистер Чут, как король герольдов Строберри, назначил нашим главным художником-герольдом; вот описание герба:

Зеленый (для карточного стола), между тремя пароли (parolis) натурального цвета, на шевроне (для стола для азартных игр) два рулона накрест между двумя игральными костями натурального цвета: в черной кантоне — белый шар (для выборов) серебряного цвета.

Щитодержатели: старый валет треф справа; молодой валет слева; оба в соответствующем облачении.

Нашлемник: выходящая из графской короны (лорда Дарлингтона) рука, трясущая стаканчик для костей, все натурального цвета.

Девиз (намекающий на нашлемник): Cogit amor nummi. Герб окружен билетом от бутылки кларета в качестве ордена.

К тому времени, как я надеюсь увидеть вас в Строберри-Хилл, будет готов к печати второй том Horatiana, или «Полное и правдивое описание кровавых гражданских войн дома Уолполов», представляющее собой повествование о печальных разногласиях между Горацио и Горацием Уолполами; короче говоря, старый негодяй, который стремится стать одним из членов гептархии и который, как мне кажется, проживет так же долго, как старая миссис Лоутер, совершил такую сцену отвратительной алчности и низости, что я, несмотря на свое желание скрыть проступки моего рода, был вынужден вытащить его и все его дела на свет — но я не буду забегать вперед. Прощайте!

(675) Дочь и наследница Горацио, сына первого виконта Тауншенда.

(676) Достопочтенный Томас Тауншенд, второй сын Чарльза, второго виконта Тауншенда, член парламента от Кембриджского университета. — Ред.

(677) Фрэнсис Рейнольдс из Стрэнджуэйса, эсквайр. — Ред.

(678) Джордж Бруденел, эсквайр, впоследствии член парламента от Ратлендшира и шталмейстер Георга II. — Ред.

(679) Ханна, младшая дочь олдермена Лоутера. Она была фрейлиной королев Марии и Анны и скончалась в 1757 году в возрасте ста трех лет. — Ред.

(680) Эдвард, шестой лорд Дигби. Он скончался в следующем году. — Ред.

(681) Герцог Камберленд и лорд Болингброк. — Ред.

321 Письмо 181 Джорджу Монтегю, эсквайру. 12 мая.

Не думайте, что я пишу вам ради чего-то, кроме приличия; новостей нет, если не считать прусских побед, которые вы видите в газетах: с ближайшим курьером, как мы ожидаем, он пришлет нам по меньшей мере ногу или руку императрицы-королевы.

Наша внутренняя политика далека от стабильности. Король уехал в Кенсингтон, и когда будет сформировано какое-либо министерство, его отправят вслед за ним. Парламент влачится до тех пор, пока любые две фракции не смогут объединиться. Я еще не получил свои билеты, но обязательно приберегу те, что вам нужны. Прощайте!

322 Письмо 182 сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 16 мая 1756 г.

Вы с большим удовлетворением узнаете, что ваш брат каждый день выезжает верхом и переносит это довольно хорошо. Я посылал к нему вчера утром, и мой швейцарский мальчик с большой радостью по возвращении сказал мне, что видел, как слуги вашего брата нарезали для него тарелку хлеба с маслом, достаточно большую, сказал он, для вас, сэр, и мистера Бентли, и мистера Мюнца — который является швейцарским художником, живущим у меня в доме, — вы замечаете, что я имею дело со швейцарцами. Я сам видел вашего брата сегодня утром; он поправляется не так быстро, как мне хотелось бы, но я все еще приписываю это погоде. Я упомянул ему о желании доктора Кокки увидеть его историю болезни и режим, написанные доктором Принглом, но обнаружил, что он не проявляет к этому интереса; и вы можете себе представить, что я не стал настаивать. Я расспрашивал самого доктора Прингла, но он не дал мне положительного ответа: боюсь, он все еще думает, что это не совсем астма. Если бы вы видели его в таком худшем состоянии, как я, вы бы сейчас были вполне утешены. Лорд Малпас(682) видел его сегодня впервые и сказал мне наедине, что нашел его гораздо лучше, чем ожидал. Его дух и внимание ко всему так же хороши, как и всегда, что было далеко не так три месяца назад.

Я прочитал необходимую часть вашего письма сэру Джорджу Литтелтону, который считает себя очень обязанным, полностью доверяет вашему вкусу в отношении ваз и будет вполне доволен пятью джессами, которые вы назвали.

У нас нет ничего нового; Парламент распускается 25-го: все наше внимание направлено на Менорку, о которой вы должны быть осведомлены гораздо лучше и быстрее, чем мы. Возникает большое недовольство по поводу беззащитного состояния, в котором она была оставлена; говорят, позавчера вечером прибыло какое-то сообщение от коммодора Эджкамба(683), но оно держится в строгом секрете, что, по крайней мере, определяет его характер. Надеюсь завтра вечером застать мистера Конвея в городе, куда он только что вернулся из Ирландии; он умиротворил эту страну до уровня своего собственного спокойствия.

Я прочитал упомянутую вами поэму «Орлеанская девственница» и отнюдь не популярен, ибо она мне совсем не нравится — она такая же утомительная, как если бы это была действительно героическая поэма. Четыре первые песни — самые лучшие, и повсюду есть много живости; но столь абсурдная, запутанная история невыносима; юмор часто не попадает в цель, и даже те части, которые вызывают наибольшее возмущение, я считаю вполне безобидными.

P. S. Мы должны объявить войну на этой неделе; полагаю, для того, чтобы заключить мир, так как мы не можем заключить мир, пока не объявили войну.

(682) Джордж, старший сын Джорджа, третьего графа Чолмондели, от Мэри, дочери сэра Роберта Уолпола: он умер раньше своего отца и был отцом Джорджа, четвертого графа.

(683) Джордж, второй сын Ричарда, лорда Эджкамба, унаследовал титул своего брата и был возведен Георгом III в достоинство виконта Маунт-Эджкамба.

323 Письмо 183 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 19 мая 1756 г.

Ничто не будет для меня приятнее, чем увидеть вас в Строберри-Хилл; погода, кажется, не разделяет моих мыслей и не пригласит вас. Полагаю, французы украли солнце. Среди прочих захватов, я слышу, что король завел еще одну английскую любовницу, миссис Поуп, которая получила степень в галантности несколько лет назад. Она отправилась в Версаль со знаменитой миссис Куон: король обратил на них внимание; ему сказали, что они не такие строгие, как все остальные англичанки — заметьте, я не выдаю вам эту историю за достоверную; вы знаете, что мы не можем получать из Франции никаких новостей, кроме тех, что мы сами придумываем. Я так разговорился, что забыл, что хотел сказать; если у нас когда-нибудь будет весна, то это должно произойти скоро; я предлагаю ждать вас в любой день, какой пожелаете, после воскресенья через неделю, 30-го: дайте мне знать о своем решении, и, пожалуйста, скажите мне, в каком журнале напечатана баллада о Строберри? Я бы предложил вам более раннюю дату, но на следующей неделе принц Нассау будет завтракать в Строберри-Хилл, а я знаю вашу нелюбовь к столкновениям с величием.

Раз уж я рассказал вам одну историю о короле и толпе, расскажу другую: говорят, что в ночь, когда было проголосовано за ганноверские войска, он послал Шютца(684) за своим немецким поваром и сказал: «Приготовь мне очень хороший ужин; приготовь мне все деликатесы; я не смотрю на расходы».

Я дрожу при мысли, что его ганноверцы могут расположиться лагерем в Хаунслоу; Строберри превратился бы в постоялый двор; все девицы завтракали бы там, чтобы пойти и посмотреть на лагерь!

Мой лорд Денби(685) собирается жениться на богатой наследнице, забыл ее имя; мой лорд Гоуэр спросил его, как долго продлится медовый месяц? Он ответил: «Не говорите мне о медовом месяце; у меня сейчас месяц жатвы». Прощайте!

(684) Август Шютц, немец, гардеробмейстер короля и его любимый слуга. — Ред.

(685) Бэзил, шестой граф Денби. В следующем году он женился на Мэри, дочери и сонаследнице сэра Джона Брюса Коттона. — Ред.

323 Письмо 184 сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 27 мая 1756 г.

Ваш брат решил отправиться в Бристоль через десять дней: наше лето, которое никто, кроме альманаха, не осмелится назвать не зимой, настолько холодное, что он совсем не поправляется. Если бы его характер хоть немного зависел от случайностей, он был бы сейчас достаточно затронут, чтобы повлиять на его здоровье! Какую фигуру мы бы представляли в каталоге философов или мучеников! Тетка его жены, миссис Форт, которая всегда обещала ему половину своего состояния, составляющего не менее тридцати тысяч фунтов, умерла и оставила ему только две тысячи фунтов. Он вызвал вашего брата Неда сегодня утром, чтобы поговорить с ним о другом деле, и сделал это с такой неподдельной веселостью, что ваш старший брат решил, что он приберег известие о наследстве по меньшей мере в десять тысяч фунтов на десерт; но он может терпеть свою жену, а что тогда разочарования? Умоляю, дитя мое, будьте смиренны и не воображайте, что ваш характер — единственный лучший в мире. Я так мало претендую на хороший характер, что мне не составляет труда выйти из терпения.

Амбиции и низость моего дяди наконец увенчались успехом: он пэр(686). Лорд-главный судья Райдер, который должен был целовать руку вместе с ним в понедельник, был слишком болен и умер во вторник(687); но я полагаю, что его сын спасет пэрство.

Мы еще ничего не знаем о Менорке и, кажется, так мало думаем о нашей войне, что, чтобы скоротать время, Марс превратился в импресарио: короче говоря, герцог взял Оперный театр на предстоящий сезон. Между управляющим Ваннески и певцами Минготти и Риччарелли(688) возник спор; герцог покровительствует Минготти и записывается под ее знамена. Она прекрасная певица, восхитительная актриса; не могу сказать, что ее характер такой же милый, как у вашего брата.

30 мая, Арлингтон-стрит,

Видите, какой я деревенский джентльмен! Нельзя уехать на десять миль от Лондона, не начав верить всему, что слышишь, и не предполагая, что все, что должно быть сделано, будет сделано. Оперный театр все еще является предметом спора между синьором Гульельмо и синьором Ваннески — и мистер Райдер(689) не получит пэрство; ибо короны теряются не из-за никчемности, а из-за несчастья. Мой лорд-главный судья упускает одну только из-за смерти, мой дядя получает одну, живя!

Я только что получил ваше письмо от 15-го. Мы по крупицам собрали примерно то, что вы сообщаете мне о Менорке; но пока мы живем только сравнением дат.

Я не могу добавить ничего к тому, что сказал о вашем брате. Я собираюсь отправить бумаги лорду Макклсфилду(690). Прощайте!

P. S. Неясно, кто будет главным судьей; у Мюррея не могло быть конкурентов, но герцог Ньюкасл не может отпустить его из Палаты общин(691).

(686) Благодаря рвению его друга лорда Хардвика и влиянию партии Кавендишей, неприязнь короля была преодолена, и Гораций Уолпол 1 июня был возведен в пэрство с титулом лорда Уолпола из Уолтертона. — Ред.

(687) 24 мая король подписал ордер на возведение сэра Дадли Райдера в пэрство, но он умер до того, как патент был оформлен. — Ред.

(688) «Разногласия Ваннески с Минготти вызвали столько же частных ссор и общественных распрей, сколько спорные способности Генделя и Бонончини или таланты Фаустины и Куццони тридцать лет назад. On a toujours tort в этих спорах; и обращение к городу лишь делает плохое еще хуже: ибо ни единому слову, сказанному любой из сторон, не верят. Эти склоки закончились тем, что Ваннески стал банкротом, узником Флитской тюрьмы, а затем беглецом; а Минготти на некоторое время обрела суверенитет в оперном королевстве, что, удовлетворив амбиции, вскоре привело их на край гибели, как и других до них». Берни. — Ред.

(689) В 1776 году мистер Райдер был возведен в бароны Харроуби. — Ред.

(690) Джордж Паркер, второй граф Макклсфилд, президент Королевского общества. Он умер в 1764 году. — Д.

(691) Мистер Поттер в письме к мистеру Питту от 4 июня говорит: «После смерти главного судьи все личные друзья генерального прокурора сочли эту должность во всех отношениях настолько подходящей для него, что было бы безумием отказываться от нее, и что сам генеральный прокурор был того же мнения, но герцог Ньюкасл испугался мыслей о том, что станет с Палатой общин». Переписка Чатема, т. I, стр. 159. — Ред.

325 Письмо 185 графу Страффорду(692). Строберри-Хилл, 6 июня 1756 г.

Мой дорогой лорд, я не жалею, что прокладываю себе путь в Уэнтворт-Касл письмом, где, полагаю, вы сейчас находитесь и которого я ждал: не то чтобы я так долго медлил, прежде чем выполнить свое посольство aupr`es de Milord Tylney. У него сейчас была только одна пара золотых фазанов, но он обещает моей леди Страффорд первые плоды их любви. Он дал мне надежду на пегих павлинов пораньше, о которых я просил сразу, так как нужно ждать, пока фазаны высидят яйца. Если я буду продолжать вести переговоры столь успешно, я могу надеяться достичь пэрства немного раньше, чем мой дядя.

Поскольку ваша светлость, я знаю, так любезны, что интересуетесь бедствиями своих друзей, я, насколько смогу кратко, опишу и опечалю ваше сердце катастрофой, которая случилась с двумя из них. Моя леди Эйлсбери, мистер Конвей и мисс Рич провели два дня на прошлой неделе в Строберри-Хилл. Мы возвращались от миссис Клайв через длинное поле и перелезли через высокую перелаз, выходящую на дорогу; то есть трое из нас. Шел дождь, и перелаз был мокрым. Я не мог позволить мисс Рич ехать верхом на такой влажной кляче, поэтому взял ее на руки, чтобы перенести. В тот же миг я увидел карету, запряженную шестеркой, которая с грохотом неслась вниз с холма от моего дома; и, спеша опустить свою ношу и отступая назад, я промахнулся мимо первой ступеньки и полетел вниз головой вместе с нимфой на руках; но, перевернувшись, когда мы рухнули на землю, первым делом, коснувшимся земли, была голова мисс Рич. Вы должны догадаться, в каком неподобающем положении мы упали; и вы не должны рассказывать моей леди Страффорд при ком-либо, что каждая юбка и т. д. в мире были задраны действительно высоко! Карета проехала и не остановилась. Опасение, что она переедет мою Хлою, заставило меня лежать там, где я был, вытянув руку, чтобы отгонять лошадей, которые едва не затоптали нас до смерти. Дамы, которыми были леди Холдернесс, мисс Пелхэм и ваша сестра леди Мэри Коук, смотрели с изумлением на театр, который, как они думали, я выбрал, чтобы воспеть нашу любовь; лакеи смеялись; и вы можете представить изумление мистера Конвея и леди Эйлсбери, которые не видели падения, но обернулись и увидели нашу позу. Именно эти зрители поразили мисс Пелхэм, которая описала приключение миссис Питт и сказала: «Что было самым удивительным, так это то, что мистер Конвей и леди Эйлсбери смотрели на это!» Я буду раздосадован тем, что рассказал вам эту длинную историю, если леди Мэри уже написала ее; только скажите честно, описала ли она ее так же пристойно, как я.

Если у вас нет новых «Писем и мемуаров мадам Ментенон», я прошу позволения порекомендовать их для вашего летнего чтения. Насколько я дочитал, а это лишь пятый том «Писем», думаю, вы найдете их очень любопытными, а некоторые — весьма занимательными. Четвертый том убедил меня в искренности ее преданности; а два или три письма в начале моего нынешнего тома заставили меня даже немного приревновать к моей обожаемой мадам де Севинье. Я очень рад обнаружить, что они не остаются одинаково приятными. Крайняя нищета, до которой Франция была доведена в конце войны за испанское наследство, более поразительна, чем можно было себе представить. Надеюсь, это долг, который они не собираются платить, хотя новости, прибывшие в среду, имеют мрачный вид. Констернация по поводу поведения Бинга(693) и удивительного военного совета в Гибралтаре(694) чрезвычайна; многие считают и то, и другое почти невозможным. Тем временем мы боимся потери Менорки. Я не мог не улыбнуться на днях двум отрывкам в «Письмах» мадам Ментенон, касающимся герцога де Ришелье, когда он впервые появился в свете: «Jamais homme n'a mieux r`eussi `a la cour, la premi`ere fois qu'il y a paru: c'est r`eellement une tr`es-jolie cr`eature!» И снова: — «C'est la plus aimable poup`ee qu'on puisse voir». Как унизительно, что эта jolie poup`ee должна стать мстителем Валуа!

Прощайте, мой лорд. Не думаю, что дочь герцога Аргайла(695) сочтет, что подарок, о котором я объявил в первой части моего письма, уравновешивает бесславную статью в конце. Желаю, чтобы вы оба возродили породу героев, которая кажется более редкой, чем порода золотых фазанов!

(692) Уильям Уэнтворт, второй граф Страффорд второй креации. Он женился на леди Энн Кэмпбелл, второй дочери Джона, второго герцога Аргайла, и умер в 1791 году. — Ред.

(693) Достопочтенный Джон Бинг, четвертый сын адмирала Бинга; выдающийся офицер, который за свои выдающиеся заслуги был возведен в достоинство виконта Торрингтона в 1721 году. — Ред.

(694) В Гибралтаре был созван военный совет, чтобы решить вопрос о просьбе, поданной адмиралом Бингом о подкреплении войск из этого гарнизона для защиты Менорки; где г-н де ла Галиссоньер с тринадцатью линейными кораблями и несколькими транспортами к концу апреля высадил большой корпус сухопутных войск под командованием герцога де Ришелье. — Ред.

(695) Леди Страффорд была младшей дочерью Джона, герцога Аргайла.

327 Письмо 186 Джону Чуту, эсквайру(696). Арлингтон-стрит, 8 июня 1756 г.

Мой дорогой сэр, молю, велите отслужить тысячу месс в вашей божественной часовне `a l'intention вашего бедного отечества. Полагаю, этот случай встревожит ее основателя и заставит его содрогнуться в своем саване от позора своих соотечественников. Судя по всему, что узнаешь, Бинг, Фоук и все офицеры в Гибралтаре были лишены рассудка! Они вообразили, что Порт-Маон потерян, а Гибралтар — вот-вот падет! Лорд Эффингем, Корнуоллис, лорд Роберт Берти — все, все подписали военный совет и находятся в самом дурном положении, в каком только возможно. Король говорит, что это будет его смертью, и что он не ест и не спит — вся наша надежда на ганноверцев.

Принц попросил извинить его от проживания в Кенсингтоне, но принимает 40 000 фунтов в год; 5 000 фунтов выделено принцу Эдварду, и устанавливается штат; но и это встретит трудности. Я буду более обстоятелен, когда мы встретимся(697).

Мой дядя еще не выбрал ни девиза, ни щитодержателей: можно подумать, что за них нужно платить пошлину! Мистер Фокс сказал ему: «Почему бы вам не взять девиз вашей семьи?» Он ответил: «Потому что мой племянник скажет, что я думаю, будто говорю так же хорошо, как мой брат». Полагаю, он имеет в виду меня. Мне нравится его трепет. Герцог Ричмонд, приняв меня за его сына, упрекал себя перед леди Кэролайн Фокс за то, что не поздравил меня. Она так сожалеет, что разуверила его! Чарльз Тауншенд направил свою артиллерию на свой собственный двор: он говорит: «Глупец за глупца, я не вижу, почему не так же хорошо управляться моим дядей с голубой лентой, как моим кузеном с зеленой».

Я провел сегодня один из самых приятных дней в моей жизни; ваш праведный дух будет оскорблен мной — но я должен сказать вам: мой лорд и леди Бат возили мою леди Херви и меня обедать к моей леди Аллин в Блэкхит. Что добавило странности компании, в которой я оказался, так это ее сестра миссис Кливленд, чью горечь против моего отца и дяди за увольнение ее мужа вы слышали — но она очень приятна. Я получил небольшое личное удовлетворение, очень естественно рассказав лорду Бату, как счастлив я сделал его старого печатника Франклина. Граф был в чрезвычайно хорошем настроении, повторял эпиграммы, баллады, анекдоты, истории, которые, как говорит мадам Севинье, напоминают «de sa d`efunte veine». Графиня была не в чрезвычайно хорошем настроении, но в самом добродушном дурном настроении в мире; оспаривала все с большим остроумием и сражалась с миссис Кливленд по поводу характера мадам Ментенон с такой сатирой и знанием мира, каких я никогда в жизни не слышал. Я рассказал лорду Бату глупый тщеславный девиз генерала Уолла: «Aut Caesar aut nihil». Он ответил: «Он дерзкий малый; ему следовало взять «Murus aheneus»». Доддингтон хорошо перевел девиз на шапках ганноверцев: «Vestigia nulla retrorsum». «Они никогда не собираются возвращаться назад».

Сондерс, новый адмирал, сказал королю вчера очень странной фразой, что они вырвут ему сердце, если Бинг сейчас не в гавани Маона. Мир крайне осуждает опрометчивость отстранения адмиралов без какой-либо информации, кроме как от наших врагов. Министерство дрожит перед четвергом через неделю (inter alia), когда король должен попросить Парламент снова отложить заседание. Полагаю, в целом это создаст партию. Прощайте!

(696) Печатается впервые.

(697) «6 июня. Я слышал, что принцу от короля было отправлено письменное послание с предложением пособия в 40 000 фунтов в год и квартиры во дворцах Кенсингтона и Сент-Джеймса. Ответ был полон высокой благодарности за пособие, но с отказом от квартиры из-за унижения, которое это было бы для его матери; хотя хорошо известно, что он не живет с ней ни в городе, ни в деревне». Доддингтон, стр. 345. — Ред.

328 Письмо 187 сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 14 июня 1756 г.

Наши дела приняли странный оборот, мой дорогой сэр, с тех пор как я писал вам в последний раз в конце мая; мы были в сплошном замешательстве, констернации и негодовании! В этот момент мы в полном недоумении! Когда мы каждую минуту ожидали, что Бинг пришлет домой голову маршала Ришелье, чтобы ее поместили на Темпл-Бар, мы были чрезвычайно удивлены, услышав, что губернатор и гарнизон Гибралтара впали в панику за себя, созвали военный совет и, в прямое неповиновение прямому приказу, отказали Бингу в батальоне оттуда. На этом совете присутствовали и их решение подписали все главные офицеры, среди которых есть некоторые особые фавориты и некоторые люди первого ранга. Вместо того чтобы быть шокированным этим разочарованием, Бинг сопроводил его несколькими удивительно спокойными письмами, в которых уведомил о своем намерении отступить под пушки Гибралтара, в случае если сочтет опасным пытаться спасти Менорку! Эти письма едва успели навести тоску, как Д'Абреу, испанский министр, получил сообщение из Франции, что Галиссоньер прислал известие, что английский флот с чрезвычайной осторожностью наблюдал за ним в течение двух или трех дней; что 20 мая они сражались около трех часов, что ночь разделила их, и что к его великому изумлению английский флот, у которого он не захватил ни одного судна, исчез утром. Если мир был скандализирован этой историей, то это было ничто по сравнению с раздражением двора, который, не имея иных оснований, кроме сообщения врага, немедленно приказал адмиралам Хоку и Сондерсу [созданному адмиралом специально] оседлать первый попавшийся корабль и мчаться в Гибралтар, повесить и утопить Бинга и Уэста, а затем отправить их домой, чтобы судить за их жизнь: и чтобы не быть слишком пристрастными к суше и быть столь же суровыми на веских основаниях, как они были на почти пустых, они отправили лорда Тироули и лорда Панмура с тем же поручением в отношении генералов Фоука и Стюарта. Эта экспедиция имела хороший эффект в том, что даже толпа не могла обвинить министерство в недостатке опрометчивости; и, к счастью для последних, через три дня тот же канал подтвердил исчезновение английского флота на четыре дня после помолвки — но вот! Мы едва успели смешать нашу скорбь о нашем положении и наше удовлетворение от быстроты, с которой мы использовали ее для исправления, когда вчера повергло нас в новую загадку. Наши шпионы, французы, прислали нам сведения, что Галиссоньер опозорен, отозван, и Ла Мотт послан заменить его, и что Бинг усилил гарнизон Сент-Филиппа(698) — 150 людьми! Вы, кто ближе к месту событий, возможно, сможете разгадать или распутать всю эту путаницу; но вы не представляете, как это посадило на мель всю вашу политику!

Это не единственное наше затруднение! Послание о 40 000 фунтов в год с намерением создать двор и приглашением жить в Кенсингтоне было отправлено в Лестер-филдс. Деньги были приняты очень любезно — предложение оставить нашу леди-мать было отклонено в самых покорных выражениях. Нелегко добиться послушания; однако неприятно расставаться с нашими деньгами ни за что — и все же считается, что это будет следствием этого неразумного шага власти. Мое дорогое дитя, я жалею вас, кому предстоит представлять и оправдывать все глупости вашей страны!

Мой дядя получил свое пэрство: но как раз когда патент был готов, мой лорд-хранитель печати Гоуэр уехал из города, на что старый младенец написал ему довольно оскорбительное письмо, на которое лорд Гоуэр ответил с большой долей остроумия и суровости. Лорд Илчестер(699) и лорд Фалконберг(700) созданы графами.

Генерал Иземберг из гессенцев уже развлек нас: он никогда не видел прилива, пока не приехал в Саутгемптон; он был встревожен и, увидев судно, наклонившееся на берегу, послал за своим шталмейстером и выругал его за то, что тот перевернул корабль при высадке лошадей. Другой из них вызвал на дуэль гемпширского судью за то, что тот арестовал одного из его солдат; но до сих пор и гессенцы, и ганноверцы довольно популярны.

Ваш брат, которому, если что-то и помогает, то, думаю, становится лучше, выехал сегодня утром в Бристоль. Вы не можете молиться о восстановлении его здоровья больше, чем я. Я только что получил ваше письмо от 28 мая, на которое не даю ответа, так как все упомянутые мной события произошли после ваших сообщений. Прощайте, мой дорогой сэр.

(698) В июне 1756 года маршал де Ришелье во главе шестнадцати тысяч человек высадился на Менорке и почти сразу же овладел всем островом, а также крепостью Сент-Филипп и Порт-Маоном, население присоединилось к нему; а гарнизон под командованием генерала Блейкни был очень слаб и не получил ожидаемой помощи от адмирала Бинга. — Д.

(699) Стивен, первый граф Илчестер, старший выживший сын сэра Стивена Фокса. Его титулы были даны ему с переходом в случае отсутствия мужского потомства у него к его младшему брату Генри Фоксу. — Д.

(700) Томас Беласис, четвертый виконт и первый граф Фалконберг. Он умер в 1774 году. — Д.

330 Письмо 188 Джорджу Монтегю, эсквайру. 18 июня.

Два рисунка Вайна и Строберри, которые вы просили, сделаны и упакованы в коробку; скажите, как я должен их отправить. Путаница с министерством еще не улажена; по крайней мере, в полдень сегодня это было так; но, боясь, что путаница никогда не закончится, все три фракции, вероятно, войдут в правительство вместе. У бедного мистера Чута был еще один сильный приступ; он вчера впервые вышел подышать воздухом. Я приехал в город только вчера вечером и вернулся в свой замок сегодня вечером, не зная ничего, кроме того, что мы находимся в кризисе битв и министерств. Прощайте!

P. S. Я только что слышал, что ваш кузен Галифакс ушел в отставку из-за того, что Питт не позволил ему стать государственным секретарем по делам Вест-Индии.

330 Письмо 189 сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 11 июля 1756 г.

Я с большим удовлетворением принимаю все ваши благодарности за мою тревогу о вашем брате: я люблю вас обоих так сильно, что ничто не может льстить мне больше, чем обнаружить, что я радую одного, ведя себя так, как должен был по отношению к другому — о, да! Я мог бы быть гораздо больше обрадован, если бы этот брат перестал нуждаться в моем внимании. Бристоль начал приносить ему пользу, но он простудился там и снова нездоров: он уверяет меня, что это прошло. Я доставлю вам своего рода счастье: с тех пор как он был там, он говорит мне, что если не найдет всей пользы, на которую рассчитывает, то подумывает о поездке за границу. Я настаиваю на этом самым решительным образом и буду подталкивать к этому, ибо признаюсь, если он останется еще на одну зиму в Англии, я буду бояться, что его болезнь закрепится навсегда. Я дам вам поручение, которое, ради него, я уверен, вы будете внимательны выполнить самым совершенным образом. Мистеру Фоксу нужны четыре вазы из вольтерранского алебастра, каждая по четыре фута высотой. Я предпочитаю передать вам все заслуги в этом, и хотя я ненавижу подвергать вас расходам, на которые вы всегда так жадно бросаетесь, когда это нужно для того, чтобы сделать одолжение, все же вы должны преподнести их. Выберите самые красивые узоры, следите за исполнением и отправьте их с быстротой, с таким письмом, которое диктует ваша склонность делать любезности немедленно.

Невозможно описать ярость против Бинга; ведь один день мы верили, что он настоящий средиземноморский Бинг(701). Он не избежал приговора оскорблений, вовлекши так много офицеров в свой позор и свои военные советы: говорят спокойно о том, что их разжалуют, и это все. Если мы можем верить слухам, осада остыла до блокады, и мы все еще можем спасти Менорку и, что я думаю еще больше, дорогого старого Блейкни(702). Что еще мы спасем или потеряем, я не знаю. Французы, как мы слышим, погрузились в Дюнкерке — опрометчиво, если идти сюда; если на Джерси или Гернси, неуверенно в успехе; если в Ирландию, ora pro vobis! Гвардия собирается в лагерь. Мне жаль говорить, что с такой серьезной войной у наших ушей мы не можем не играть с хлопушками. Что ж, если французы придут, у нас по крайней мере будет что-то за все деньги, которые мы потратили на ганноверцев и гессенцев! Последние по прибытии спросили bonnement, где французский лагерь. Они не могли понять, зачем их посылали, если он был не ближе Кале.

Трудности в устройстве семьи принца далеки от преодоления; совет собрался в среду вечером, чтобы приложить к этому последнюю руку, но оставил все таким же неурегулированным, как и всегда.

Умоляю, осмельтесь сказать мне, что французы и австрийцы говорят о своем договоре: мы злы — но когда субсидии покупали благодарность! Я не думаю, что мы всегда обнаруживали, что они даже покупали временную помощь. Франция объявила, Швеция и Дания в союзе с Францией, Голландия и Австрия нейтральны, Испания не совсем надежна, Пруссия — как искренне примирилась! Не подумал бы кто-нибудь, что нам угрожает Камбрейская лига? Когда эта ситуация была для меня новой, она мне не нравилась — я прожил достаточно долго и видел достаточно, чтобы рассматривать все политические события как простую историю, и пойду смотреть на лагеря с таким же бездумным любопытством, как если бы я был простаком или новым генералом. Прощайте!

(701) Его отец, лорд Торрингтон, сыграл там большую роль против испанцев.

(702) В то время считалось, что генерал Блейкни действовал с большим духом; но позже выяснилось, что он был прикован к постели и не мог ничего сделать.

331 Письмо 190 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 12 июля 1756 г.

Когда я сказал вам, что мистер Мюнц закончил драпировку вашей картины и копию с нее, и спросил, куда и как их нужно отправить, я думаю, я выполнил все дела моего письма; кроме того, что если вы думаете о передаче их через Морленда, то он ушел в солдаты. Весь мир идет той же дорогой, кроме мистера Мюнца, который предпочел бы получить удар по голове ради славы, чем писать ради нее. Он едет завтра в Кингстон, чтобы посмотреть, как большой барабан проезжает мимо Кобхэма, как женщины идут, чтобы в последний раз взглянуть на своих капитанов. Герцог Мальборо и триумфальная колесница его деда должны завершить процессию. Что бы сказала его бабушка, если бы была жива, об этом зрелище? Если война продлится, я достаточно высокого мнения о нем, чтобы верить, что он заслужит лавровую ветвь; но у меня нет страсти примерять лавровый венок, прежде чем я его приобрел. Говорят, французы погрузились в Дюнкерке — чтобы я не казался знающим больше любого министра, я не буду пытаться угадать, куда они направляются. Я был в городе только одну ночь, и моя голова всю ночь пела баллады об адмирале Бинге, как человек склонен видеть во сне менуэт маскарада: улицы так кишат пасквилями, что я начинаю воображать себя снова сыном министра.

Я еду завтра в Парк-плейс; а в первую неделю августа в Йоркшир. Если я услышу, что вы в Грейтворте, то есть если вы раскроете мне свои планы на первую половину того месяца, я попытаюсь, не смогу ли я сделать это по пути туда или обратно. Я ничего не знаю о дорогах, но лорд Страффорд должен прислать мне маршрут, и я был бы рад заехать к вам на одну ночь — но не ждите меня, не разочаровывайтесь во мне, и прежде всего не позволяйте столь неопределенному плану нарушить хоть что-то в мире, что вам нужно сделать. Собирается столько же лагерей и маленьких армий, сколько когда Англия была гептархией. Прощайте!

332 Письмо 191 сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 24 июля 1756 г.

Поскольку вы просите, я начинаю письмо сегодня, но не думаю, что смогу заполнить его до конца этой страницы. Это ответ на ваше длинное письмо от 3-го. В ответ? — нет; вы должны набраться терпения до следующей сессии, прежде чем ваши вопросы могут быть решены, и тогда, я полагаю, вы не будете очень общительны в отношении решений. Короче говоря, все ваши вопросы: «Почему Бинг не был послан раньше? Почему не с большим количеством кораблей? Почему Менорка не была поддержана раньше?» Все это вопросы, которые задает весь мир, как и вы, и на которые весь мир не дает таких любезных ответов, как вы должны, и на которые я не дам никаких, так как действительно не знаю ни одного(703). Шум чрезвычаен, и я полагаю, что ответ в Парламенте будет главным делом, которое займет наше министерство на остаток лета — возможно, какие-то такие домашние и личные соображения занимали их мысли зимой, когда они должны были думать о Средиземноморье. Мы все еще в неведении; у нас нет ничего, кроме французского отчета о сдаче Сент-Филиппа: мы унижены, опозорены, разгневаны. Мы так же мало знаем о Бинге, но слышим, что он отплыл с подкреплением до того, как его преемник достиг Гибралтара. Если стыд, отчаяние или какие-либо человеческие соображения могут придать мужество, он наверняка придумает совершить какое-то великое действие или получить удар по голове — пушечное ядро должно быть приятным успокоением по сравнению с тем, чтобы быть разорванным на куски английской толпой или Палатой общин. Я не знаю другой альтернативы, кроме как удалиться к королеве Венгрии, которой пришлось бы не намного лучше, если бы она была вынуждена приехать сюда — мы крайне расположены устроить резню кому-нибудь, чтобы показать, что у нас осталось хоть какое-то мужество. Вам понравится спокойная, разумная речь лорда Гранвиля Колоредо, австрийскому министру, который пришел с визитом извинений. Мой лорд Гранвиль прервал его и сказал: «Сэр, это не нужно; я понимаю, что договор только о нейтралитете; но что огорчает меня, так это то, что наши люди не хотят понимать это так; и предрассудки будут настолько велики, что когда станет необходимо снова, как это будет, для нас поддержать вашу госпожу, никто не осмелится быть лордом Гранвилем».

Полагаю, все наши нынешние надежды связаны с тем, что адмирал Боскауэн перехватит огромный мартиникский флот из ста пятидесяти парусных судов, конвоируемый пятью военными кораблями; у Боскауэна их двадцать. Вижу, наш старый друг принц Бово хорошо проявил себя при Маоне. Наша старая забава, графиня(704), недавно явила себя публике в манере, которую вы легко угадаете. Приобретя и передав коллекцию статуй своего супруга Оксфордскому университету, она присутствовала там на торжественном акте, чтобы принять поклонение. Для нее была сооружена ложа рядом с вице-канцлером, где она просидела три дня подряд по четыре часа кряду, слушая стихи и речи, слушая, как ее называют Минервой; более того, публичный оратор подготовил панегирик ее красоте, но, пораженный ее видом, проявил достаточно присутствия духа, чтобы ловко переключить комплименты на красоты ее ума. Только представьте ее; в ее наряде была вся та безвкусная нищета и мишура, с которой вы ее помните, и готов поклясться, ее тимпанит, едва прикрытый тиком, проступал сквозь разрез ее потертого камчатного платья. Удивительно, что она не пересыпала речь парой латинских слов, как имела обыкновение фаршировать французский и итальянский! Или что она не истерзала какое-нибудь ученое сравнение, подобно тому, как она сравнивала тур по Сицилии, огибание треугольника, с квадратурой круга; или как когда она сказала, что попасть в итальянскую карету так же трудно, как Цезарю взять Аттику, под чем она подразумевала Утику. Прощайте! Верю, судя по его и другим отчетам, что ваш брат идет на поправку.

P.S. Письма, о которых я вам упоминал, якобы принадлежащие Бауэру, опубликованы вместе с крайне ядовитым памфлетом, но содержат аффидевиты и столь веские утверждения фактов, что многих это ошеломило. Его побег и рассказ о себе в Италии вызывают большие сомнения. Признаюсь, я с нетерпением жду ответа, который он обещал. Я так восхищаюсь его книгой и вижу столько злобы в его обвинителях, что сильно склонен желать и считать его достойным человеком. Будьте добры, для моего личного удовлетворения, разузнайте и соберите все анекдоты, какие сможете, касающиеся его, и то, что о нем говорят и думают в Италии. Одно обвинение, я уверен, ложно — в плагиате; нет такого автора, у которого он мог бы украсть, который писал бы хоть в четверть так хорошо.

(703) «Как бы ни обстояло дело с Бингом, — пишет мистер Джордж Гренвилл мистеру Питту при получении первых известий о катастрофе, — какое может быть оправдание отправке сил, которые в лучшем случае едва равны противнику, в столь важную и решающую экспедицию? Хотя в нынешнее время продажности может быть достаточно свалить всю вину на Бинга, я рискну сказать, что другой вопрос, который в суждении любого беспристрастного человека, сейчас и в будущем, потребует лучшего ответа, боюсь, чем тот, что может быть дан. Полагаю, он не считался лишенным личной храбрости, что делает это дело еще более необычным и побуждает меня дождаться его собственного отчета, прежде чем я сформирую о нем мнение». Chatham Correspondence, том i, стр. 163. — Ред.

(704) Графиня Помфрет.

334 Письмо 192 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 28 августа 1756 г.

Поскольку вы были так добры, что проявили интерес к исходу моего путешествия, могу сказать вам, что я добрался до Строберри-Хилл в среду вечером, но лишь в половине одиннадцатого — помимо наводнений весь день, у меня было двадцать происшествий с моей каретой, и однажды я видел, как у одного из форейторов колесо оказалось на теле; он отделался лишь кровотечением из носа. Мой замок, словно маленький ковчег, окружен множеством вод (и вчера утром я видел, как «синие» переходили вброд по стремена лошадей через Теддингтон-лейн).

Нет ничего нового, кроме того, что выпускают лавки памфлетов; впрочем, приятно иметь каждый день новую гравюру или балладу — у меня никогда не было отвращения к жизни во времена Фронды. Приложенные карточки — свежайшая измена; портреты работы Джорджа Тауншенда забавны — другой же — вещь столь же скучная, сколь и невразумительная. «Миры» написаны лордом Честерфилдом о декоруме, и вашим и моим другом, который отправил его до того, как уехал в Джерси; но это секрет: они пренебрегали им до сих пор, столь предпочтительным перед сотнями тех, что они опубликовали — полагаю, мистер Мур обнаружил, что все остальные обнаружили давно, что он сел на мель. Я видел Ловела сегодня; он далеко продвинулся и исполняет все в совершенстве; вы будете вполне удовлетворены; я не недоволен собственным проектом, теперь, когда вижу, как хорошо он удается. Он, безусловно, будет закончен к Михайлову дню, в какое время я сказал ему, что он может рассчитывать на свои деньги, и он казался вполне доволен. Мои комплименты вашему брату, и прощайте!

334 Письмо 193 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 29 августа 1756 г.

Путешествие ради развлечения в Йоркшир могло бы оправдать то, что я не писал вам более месяца, мой дорогой сэр, но у меня есть причина получше — ничего не произошло такого, что стоило бы вам рассказывать. После завоевания Менорки Франция, кажется, выбрала самый мудрый для себя путь, и к тому же верный способ разорить нас — бездействовать, при этом держа нас начеку при возмутительных расходах. Газеты всех стран возвещают, как вы говорите, чуть ли не Камбрейскую лигу против нас; но лучшие умы полагают, что после того, как вся Европа нажилась на нашем расточительстве, у них хватит ума лишь наблюдать, пока Франция и мы будем спорить, кому впредь быть Всеобщим Торговцем Продажных Князей. Если мы вообще рассчитываем на внутренние потрясения во Франции, то у них все же больше перспектив от наших: мы быстро созреваем для фракционной борьбы. Дороговизна зерна даже вызвала восстания: некоторые из них верховный судья Уиллс решительно подавил. Дожди сейчас были чрезмерными и должны вызвать еще больше неудобств. Но гнев по поводу потери Менорки открыл все шлюзы оппозиции, которые так долго были перекрыты. Даже якобитство выставляет напоказ те фрагменты ослиных ушей, которые не были срезаны до самого основания. Лондонский Сити и некоторые графства подали адреса Королю и своим членам Парламента по поводу наших неудач. Сэр Джон Барнард, который пытался сдержать поток первых, стал почти столь же непопулярен, как Бинг. Этот бедный простак, запертый в Гринвиче, смехотворно спокоен и уверен в себе и даже вызвал в свою пользу капитана Янга, своего самого ярого обвинителя. Фоук, который из двух противоречивых приказов решил исполнить наименее решительный, разжалован. Памфлеты и сатирические гравюры плодятся; суды разделены; министры ссорятся — право, если бы они согласились, не стоило бы ожидать от них многого! Прекрасная ситуация!

Я не удивлен, что вы подвергаетесь дерзостям со стороны Рикура(705); нет ничего более заразительного, чем высокомерие великой гордой женщины(706) перед маленьким выскочкой-министром: отражение солнца от меди делает последнего еще более докучливым, чем первого.

Ваш дорогой брат возвращается из Бристоля на этой неделе; поскольку я боюсь, что он не сильно поправился, у меня будет веский повод настаивать на его поездке за границу, хотя боюсь, что тщетно. Я честно скажу вам, после того как увижу его несколько дней, что я о нем думаю.

Я никогда не сомневаюсь в вашем рвении при исполнении любого поручения, которое я вам даю. Счет будет оплачен немедленно; это побудит меня использовать вас; но вы, как правило, так медлительны в этой части поручения, что я тысячу раз отказывался просить вас о помощи. Прощайте, мой дорогой сэр.

(705) Граф Рикур, лотарингец, премьер-министр во Флоренции при Великом герцоге.

(706) Императрица-королева, жена Великого герцога.

335 Письмо 194 Ричарду Бентли, эсквайру. Замок Вентворт, август.

Я всегда посвящаю свои путешествия вам. Моя нынешняя экспедиция была весьма занимательной, достопримечательности густо усеяли графства Йорк и Ноттингем; первое более исторично, и великие лорды живут на более гордом расстоянии: в Ноттингемшире существует целая гептархия маленьких королевств, толкающих друг друга, и их бароны не нуждаются ни в чем, кроме небольших армий, чтобы совершать набеги в парки друг друга, убивать оленей и устраивать резню егерей. Но перейдем к подробностям: большая дорога до самого Стэмфорда превосходна; в любой другой стране она заслуживала бы медалей и обессмертила бы любого сонного монарха, в чье правление она была построена. Она продолжается гораздо дальше, но там более тряская. Я не останавливался в Хэтфилде(707) и Берли(708), чтобы искать дворцы моих великих дядьев-министров, так как видел их раньше.

Дворец Бакден(709) мило удивляет в маленькой деревушке; а остатки замка Ньюарк, расположенного приятно, начали открывать жилу исторических воспоминаний. У меня были лишь мимолетные и отдаленные виды на владения лорда Тирконнелла в Белтоне и на Белвуар. На границах Хантингдоншира вместо верстовых столбов стоят церкви, но богатство и просторы Йоркшира меня просто очаровали. О! Какие карьеры для работы в готическом стиле! Это место — одно из немногих, которые мне действительно нравятся; расположение, леса, виды и улучшения совершенны в своем роде; ни у кого нет более истинного вкуса, чем у лорда Страффорда. Дом представляет собой помпезный фасад, скрывающий старое здание; он был построен последним лордом по проекту прусского архитектора Ботта, который упоминается в «Мемуарах Бранденбурга» Короля, и он не уродлив: второй этаж целиком занят галереей в 180 футов, по плану той, что в палаццо Колонна в Риме: в ней нет ничего, кроме четырех современных статуй и нескольких плохих портретов, но, по моему предложению, в обоих концах будут книги. Зал красив, но низок; гостиная хороша: не хватает хорошей столовой и лестницы: но я составил проект для обоих, и полагаю, они будут исполнены — чтобы мои планы исполнялись, когда ваши — нет! Я привезу вам план для готического здания, который я предложил вам нарисовать для маленького леса, но в манере древнего рыночного креста. Снаружи все приятно: есть красивая (искусственная) река с прекрасным полукруглым лесом, возвышающимся над ней, и храм Тиволи, удачно расположенный на возвышенности ближе к концу. Есть обелиски, колонны и другие постройки, и, прежде всего, красивый замок в истинном стиле, на суровой горе, с двором и башнями: во дворе замка — статуя покойного лорда, который его построил. За парком с обеих сторон находится озеро, утопающее в благородных лесах. Теперь сопоставьте все это, и вы сможете получить некоторое представление о владениях лорда Рокингема. Представьте теперь самый обширный и самый красивый современный фасад, воздвигнутый перед старым домом великого лорда Страффорда, и этот фасад почти заслонен холмами, и все вокруг него, да и внутри него, не закончено. Великие апартаменты, которые великолепны, не тронуты — каминные полки лежат в ящиках нераспакованными. Парк пересекается общей дорогой между двумя высокими живыми изгородями — не по необходимости. О, нет; этот лорд не любит ничего, кроме лошадей, и загоны для них занимают место всего остального. Площадка для игры в шары за домом содержит не менее четырех обелисков и выглядит как кегельбан Бробдингнега: на холме поблизости вы подумали бы, что видите водопровод Йорк-билдингс, приглашенный в деревню. В хлебных полях есть храмы; а в маленьком лесу — оконная рама, установленная на кусте лавра и предназначенная для скита. В жилой части дома каминные полки похожи на гробницы; а на той, что в библиотеке, — фигура деда этого лорда в ночном халате из гипса и золота. Среди всего этого мусора и дурного вкуса я обожал прекрасного Ван Дейка с лордом Страффордом и его секретарем и не мог не испытывать благоговения перед его спальней. Со всеми его недостатками и деспотичным поведением, нельзя не поклоняться его духу и красноречию: когда уважаешь хотя бы одного роялиста, не нужно бояться быть слишком пристрастным. Когда я посетил его гробницу в церкви (которая удивительно опрятна и красива и украшена памятниками), я был раздосадован, обнаружив маленький настенный шкафчик с его фигурой трех футов высотой, стоящей на коленях. Вместо сурового бюста (а его голова послужила бы для более благородного, чем Брут Бернини), досадно видеть игрушку, которую можно было бы купить у Ченевикса. Есть нежная надпись жене второго лорда Страффорда, написанная им самим; но его гений был больше пригоден для того, чтобы ворковать над памятью жены, чем приносить жертвы отцу.

Ну что ж! С вас довольно великолепия; вы отдохнете в пустыне. Старый Уортли Монтегю живет на том самом месте, где жил дракон из Уортли, только я полагаю, последний был устроен гораздо лучше: вы никогда не видели такой жалкой лачуги; худой, некрашеной, и половина ее наготы едва прикрыта харатеном, натянутым до трещин. Здесь скряга копит здоровье и деньги, свои единственные два объекта: у него есть хроники в пользу воздуха, и он жирует на токае, своем единственном удовольствии, так как слышал, что он особенно полезен. Но дикость сцены очаровала бы ваш альпийский вкус — она завалена обломками гор, которые выглядят так, будто их приготовили для строительства мира. Карабкаешься по огромной террасе, на которой рябины и различные деревья пробиваются прямо из скал; а на краю — донжон, но недостаточно просторный для такого обитателя. Однако я убежден, что именно это подсказало Поупу эту строку, так точно она отвечает картине:

«На расколотых скалах, бывших обителях дракона».

Я хотел спросить Поупа, не навещал ли он здесь леди Мэри Уортли во время их близости, но можно ли задать такой вопрос самому Авидиену? Здесь остается древняя странная надпись, в которой такая причудливая смесь набожности и романтизма, что я должен ее переписать:-

«Молитесь за душу сэра Томаса Уортли, рыцаря тела королей Эдуарда IV, Ричарда III, Генриха VII, Генриха VIII, чьи грехи да простит Бог. Он повелел построить домик на этом утесе посреди Уорнклиффа (старое написание), чтобы слушать рев оленей, в год Господень 1510». Это была охота, и то, что он хотел слушать, был шум оленей.

Во время моего пребывания здесь я совершил две небольшие экскурсии, и уверяю вас, это требует решимости — дороги невыносимы: их чинят — я бы назвал это портят — большими кусками камня. В Помфрете я видел остатки того памятного замка, «где Риверс, Воган и Грей легли, став короче на голову»; и о котором Грей говорит,

«А ты, гордый мальчик, из стен Помфрета пошлешь стон и позавидуешь часто кончине своего счастливого деда!»(710)

Руины исчезают, но хорошо расположены; есть большая разрушенная церковь и красивый рыночный дом. Мы пересекли готический мост из восьми арок в Феррибридже, откуда открывается красивый вид, и отправились в большой старый дом лорда Хантингдона в Ледстоуне, в котором нет ничего примечательного, кроме высокой террасы, портрета его деда в полный рост на гобелене и того, что он принадлежал великому лорду Страффорду. Мы видели тот памятник части расточительности бедного сэра Джона Бланда(711), его дом и сад, которые он приказал сделать, ни разу не взглянув ни на один план. Дом — бастард-готика, но совсем не того масштаба, о котором я слышал. Мы ночевали в Лидсе, большом грязном городе; и по очень плохим черным дорогам (ибо вся страна — это угольная шахта или карьер) мы отправились в аббатство Киркстолл, где находятся огромные саксонские руины в живописнейшем месте, на берегах реки, которая падает каскадом среди богатых лугов, холмов и лесов: оно принадлежит лорду Кардигану: его отец снес здесь большой дом, чтобы он не мешал семейной резиденции, Дину. Мы вернулись через Уэйкфилд, где есть красивая готическая часовня на мосту(712), воздвигнутая Эдуардом IV в память о своем отце, который жил в замке Сандал неподалеку и погиб в битве здесь. От замка почти ничего не осталось, но он господствовал над богатой панорамой.

С разрешения их светлостей Норфолков, которые находятся в Танбридже, лорд Страффорд отвез нас в Уорсоп(713), где мы провели два дня. Дом огромен и является одной из великолепных работ старой Бесс из Хардвика, которая некоторое время охраняла здесь королеву Шотландии в жалкой маленькой спальне внутри своей собственной высокой: есть сносная маленькая картина с вышивкой Марии. Великие апартаменты огромны и печальны, все скудно обставлено: большая галерея, более двухсот футов, на вершине дома, разделена на библиотеку и на ничто. Часовня приличная. Вида нет, и бесплодное лицо страны богато покрыто вечнозелеными насаждениями под руководством покойного лорда Питра.

По пути мы видели Киветон, уродливую запущенную резиденцию герцога Лидса, с благородными апартаментами и несколькими хорошими портретами! Я ездил в Уэлбек. Невозможно описать тюки Кавендишей, Харли, Холлесов, Веров и Оглов: каждая комната задрапирована ими; более того, и десятью тысячами других жирных кусочков; все их истории начертаны; все их гербы, гребни, девизы, высеченные на каминах из различных английских мраморов в древних формах (и, по правде говоря, большинство из них уродливы). Затем такой готический зал с подвесной лепниной в подражание старой и с каминной полкой, чрезвычайно похожей на мою в библиотеке. Такие акварельные картины! Такие исторические фрагменты! Короче говоря, такие и так много всего, что мне нравится, что моя компания думала, что они никогда не заберут меня оттуда. Там есть портрет Прайора, и колонна, и цветок Вареста, на котором он писал; и герцогиня-автор Ньюкасл в театральном наряде, который она обычно носила, и, следовательно, выглядящая такой же безумной, как нынешняя герцогиня; и герцоги того же имени, выглядящие такими же глупыми, как нынешний герцог; и леди Мэри Уортли, нарисованная как автор, с несколько лучшими претензиями; и кабинеты и зеркала, обшитые дубом Гриндейл, который был таким большим, что старый стюард мудро прорубил в нем путь, чтобы сделать триумфальный проход для своего лорда и леди на их свадьбу, и только убил его! Но невозможно рассказать вам и половины того, что там есть. Бедная женщина, которая только что умерла, провела все свое вдовство, кроме совершения десяти тысяч правильных и справедливых дел, в собирании и увековечивании портретов и реликвий всех великих семей, из которых она происходила и которые сосредоточились в ней. Герцог и герцогиня Портленд ожидаются там завтра, и мы видели десятки кабинетов и сундуков с печатями, которые еще не сняты. Какие сокровища, чтобы наслаждаться ими! Манеж герцога-всадника превращен в высокую конюшню, и все еще есть роща или две великолепных дубов, которые избежали всех этих великих семей, хотя последний лорд Оксфорд вырубил их на сумму более ста тысяч фунтов. В этом месте мало красивого, отличного от всех этих почтенных обстоятельств.

(707) Хэтфилд, резиденция графа Солсбери, был обменян королем Яковом I с Робертом Сесилом, первым графом Солсбери, на Теобальдс в том же графстве. Эвелин посетил Хэтфилд в марте 1643 года: «Я пошел, — говорит он, — посмотреть дворец моего лорда Солсбери в Хэтфилде, где самой значительной редкостью, помимо дома» (уступающего немногим тогда в Англии по своей архитектуре), «был сад и виноградник, редко хорошо политые и засаженные. Они также показали нам картину секретаря Сесила в мозаичной работе, очень хорошо выполненную какой-то итальянской рукой». — Ред.

(708) Построен лордом Берли, лордом-казначеем королевы Елизаветы, которая навещала его в этом месте, и где до сих пор остаются несколько предметов, принадлежавших ей. — Ред.

(709) Епископальный дворец епископов Линкольна. — Ред.

(710) «14 августа 1654 г. — Проезжал через Понтефракт; замок, знаменитый многими гостями, как недавних, так и древних времен, и смертью того несчастного короля, убитого в нем (Ричарда II), теперь разрушался мятежниками: он стоит на горе и производит внушительное зрелище на расстоянии». Эвелин, том ii, стр. 88. — Ред.

(711) Киппакс-парк.

(712) Часовня на Уэйкфилдском мосту, как говорят, была построена на том месте, где Эдмунд, граф Ратленд, младший сын Ричарда, герцога Йоркского, и брат Эдуарда IV и Ричарда III, был убит Джоном, лордом Клиффордом, по прозвищу Мясник. — Ред.

(713) Великолепное сооружение, описанное здесь Уолполом, сгорело в 1761 году. — Ред.

339 Письмо 195 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 19 сентября 1756 г.

Я обещал вам отчет о вашем брате, как только он вернется из Бристоля, но отложил это на неделю, пока не смогу увидеть его отдохнувшим и освежившимся, и не смогу судить более справедливо. Я действительно думаю, что он значительно поправился; я не говорю — выздоровел. Он снова выглядит с цветом лица, немного прибавил в весе и способен делать гораздо больше, чем до отъезда. Лорд Рэднор считает, что у него отличный аппетит; я не заметил этого, когда он обедал со мной. Его дыхание лучше, хотя иногда беспокоит, и он привез с собой сильный кашель, который, однако, значительно уменьшился. Я считаю его настолько лучше, что рискнул поговорить с ним очень откровенно о его собственном состоянии; и хотя я признал, что он поправился, я прямо сказал ему, что убежден, что его случай будет неизлечим, если он не поедет за границу. Временами он клянется, что сделает это, если хоть немного отступит назад; в другое время он не хочет слушать об этом, а ссылается на путаницу в своих делах. Боюсь, нет ли другой, более непреодолимой причины — фурии, которая не только мучает его в этом мире, но и торопит в следующий. Я не смог убедить его провести здесь со мной день или два в спокойствии. Я вижу, что его жизнь на кону, я чувствую за него, за вас, за себя; я в отчаянии из-за этого, и все же не знаю средства! Я могу лишь заверить вас, что не буду смотреть на это спокойно; и ничто не удержало бы меня от того, чтобы пойти на самые крайние меры с вашей сестрой, которую я считаю, безусловно, хотя, возможно, и не злонамеренно, самым злым существом, если бы я всегда не обнаруживал, что это отскакивает на вашего брата. Увы! Какая разница, убивает ли она его из-за плохого сердца или плохого характера?

Бедный мистер Чут тоже был тяжело болен подагрой — он прикован к постели в своем доме, куда я собираюсь его навестить.

Я чувствую небольшое удовлетворение от того, что у вас есть возможность для оскорблений Рикура: кто думал, что король Пруссии когда-нибудь станет розгой в наших руках? Со своей стороны, я чувствую себя вполне приятно, ибо разрушает ли он Королеву или Королева его, можно ли не найти лазейку, чтобы выпустить радость? Валет де шамбр лорда Стормонта(714) прибыл три дня назад с известием о том, что он находится в четырех лигах от Дрездена(715). Он смеется над Королем и оскорбляет графа Брюля(716) с таким презрением, что с ним очень быстро примиряешься: однако я не знаю, что думать о его остановке в Саксонии. Он уверяет нас, что у Королевы нет 55 000 человек, ни магазинов, ни денег; но зачем давать ей время уйти? Поскольку шанс в долгосрочной перспективе должен быть так сильно против него, и поскольку он трижды повторял свои предложения прекратить, если Императрица-Королева даст залог своей чести (счетчикам, которым я удивлен, что он из всех Королей доверял бы), что она не нападет на него, нужно верить, что он считает себя вынужденным к этому шагу; но я не вижу, как он вынужден вовлечь и русскую Императрицу в ссору. Он утверждает, что оба намеревались разрушить его — но я думаю, что я не стал бы обвинять обоих, пока, по крайней мере, не смирил одного. Мы очень довольны этой экспедицией, но в лучшем случае она обеспечивает продолжительность войны — и я желаю, чтобы мы не уделяли больше внимания ей на Континенте, чем той, что на нашей стихии, особенно потому, что мы немного обескуражены на последней. Вы упрекаете меня за то, что я не рассказываю вам больше о Бинге — что я могу рассказать вам, мой дорогой ребенок, о бедном простаке, который ведет себя высокомерно и смехотворно в самой бедственной из всех ситуаций? Он ссорится с адмиралтейством и министерством каждый день, хотя делает все возможное, чтобы отложить свой суд. После того как он попросил и получил разрешение на большое количество свидетелей, он потребовал еще одну большую группу: в этом ему было отказано: он находится под строгим заключением, но вряд ли будет возможно судить его до того, как соберется Парламент.

Ярость адресов не зашла далеко: в настоящее время все тихо. Какие бы министерские политики ни были, они в подвешенном состоянии. Дожди начались, и я полагаю, скоро разгонят наши лагеря. Парламент не собирается до середины ноября. Адмирал Мартин, которого, я думаю, вы знали в Италии, умер здесь вчера, безработным. Это полное сокращение всего, что я знаю, за исключением того, что с тех пор, как прибыл полковник Джефферис, мы думаем еще хуже о сухопутных офицерах на борту флота, так как Бойд легко перебрался из Сент-Филипса на флот и обратно. Джефферис (странно, что лорд Тироули не сказал ему) не знал, пока не высадился здесь, какая помощь была задумана — он не мог сдержать слез. Брат Бинга действительно умер сразу по прибытии(717). Мне понравится посылать вам прусские журналы, но я гораздо больше сосредоточен на том, что касается вашего брата. Прощайте!

(714) Британский министр в Вене.

(715) Это было вторжение короля Пруссии в Саксонию, которое стало началом ужасной Семилетней войны. — Ред.

(716) Премьер-министр Августа, короля Польши и курфюрста Саксонии.

(717) Эдвард Бинг, младший брат адмирала. Он был воспитан в армии. Когда адмирала привезли домой в качестве пленника, он отправился навестить его в Портсмут 28 июля: изнуренный усталостью от путешествия, в котором он сделал большую спешку, на следующее утро он был охвачен судорогами и умер. — Ред.

341 Письмо 196 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 14 октября 1756 г.

Я, конечно, не буду торговаться за колесницу для вас; вы оцениваете новую машину старой вдовы всего в десять фунтов? Вы вряд ли могли оценить ее саму меньше! Здесь она оценена в пятьдесят. Нет никаких семейных портретов, кроме тех, которые вы могли бы купить на любой распродаже, то есть есть три портрета без имен. Если бы вы предложили десять фунтов за набор Пелхэмов, возможно, я бы не подумал, что вы их недооценили.

Вы просите меня дать вам отчет о себе; я могу в очень немногих словах: я совершенно один; утром я осматриваю новый пруд, который делаю для золотых рыбок, и втыкаю несколько кустарников или деревьев, где только могу найти место, что очень редко: вечером я немного пишу; все это смешано с чтением; то есть, я не могу сказать, что читаю много, но я набираюсь большого количества чтения. Единственное, что я сделал, что может составить параграф, и что, я думаю, вы достаточно виг, чтобы простить меня, это то, что по обе стороны моей кровати я повесил ВЕЛИКУЮ ХАРТИЮ ВОЛЬНОСТЕЙ и ордер на казнь короля Карла, на котором я написал Major Charta; и я верю, что без последнего первая к этому времени имела бы очень мало значения. Вы спросите, где мистер Бентли; заперт с пятью больными младенцами, которые живут вопреки эпидемической болезни, как если бы они были инфантами, и сам в постели с лихорадкой и той же ангиной, хотя он присылает мне весть, что поправляется.

Король Пруссии прислал нам победу, что очень любезно, так как мы вряд ли получим какую-либо свою — даже секретной Экспедицией, которой вы опасаетесь, и в которую я верю еще меньше, чем в нашествие — возможно, действительно, есть другой порт на побережье Франции, который мы надеемся обнаружить, как мы сделали один в последней войне. Постепенно, так или иначе, я верю, мы будем полностью знакомы с Францией. Я видел немецкое письмо, о котором вы упоминаете, считаю его очень вредным и очень хорошо написанным для этой цели.

Вы говорите о том, что чувствуете себя лучше, чем за многие месяцы; скажите, пожалуйста, какие это были месяцы и что с вами было? Не присылайте мне свои фантазии; я не буду ни жалеть, ни утешать вас. Вы совершенно здоровы и всегда были таковы с тех пор, как я вас знаю, а это уже — не скажу сколько, но в пределах этого века. Слава Богу, у вас хорошее здоровье, и не называйте его именами.

Джон и я как раз собираемся к Гаррику с рощей кипарисов в руках, как кентские люди при Завоевании. Он построил храм своему учителю Шекспиру, и я собираюсь украсить снаружи, так как его скромность не позволила мне украсить его внутри, как я предлагал, этими девизами:

«Quod spiro et placeo, si placeo, tuum est. Что я дышу и нравлюсь, если нравлюсь, это твое. Что у меня есть дух и природа, что смысл дышит в каждой черте, что я нравлюсь, если нравлюсь, Шекспир, всем я обязан тебе».

342 Письмо 197 Джорджу Монтегю, эсквайру. Туикенем, понедельник.

Вы желаете иметь дела, которые мешают вам поехать в Нортгемптон, и вы желаете не иметь никаких, которые мешают вам приехать в Туикенем. Осень в большой красе; кукольные домики моего лорда Рэднора несут яйца каждый день и обещают новые рои; миссис Чендлер топчет, но не несет; а соседние вдовы заказывают свои визитные кареты до заката — можете ли вы устоять перед таким пейзажем? Только пришлите мне строчку, чтобы я был уверен, что готов к вам, ибо я езжу в Лондон время от времени покупать уголь.

Я полагаю, не может быть ни слова правды в том, что лорд Гренвиль едет в Берлин; по неуклюжести мысли я принял бы это за министерский остроумие — и так, и так.

Туикенемские Алабуши говорят, что Легг собирается жениться на старшей Пелхэминской инфанте; он любит дочь министра — я не удивлюсь, если он намерен это сделать, но могут ли родители! Мистер Конвей не упоминал мне ничего, кроме пленных последней битвы, и я надеюсь, что это не распространяется дальше, но клянусь, я не вижу, почему бы и нет. Прощайте!

342 Письмо 198 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 17 октября 1756 г.

Лентул (я не собираюсь рассказывать вам старую римскую сказку; он адъютант короля Пруссии) прибыл вчера с полным подтверждением победы в Богемии(718). Разве вы не рады, что мы одержали победу, которую можем, по крайней мере, назвать Кузиной? Между шестью и семью тысячами австрийцев были убиты: восемь прусских эскадронов выдержали ожесточение, которое, как говорят, было экстремальным, тридцати двух эскадронов австрийцев: преследование длилось с полудня пятницы до утра понедельника; оба наших соотечественника Браун и Кит(719) совершили чудеса — мы, кажется, процветаем, когда пересаживаемся в Германию — но Германия не делает хорошего навоза здесь! Прусский король пишет, что и Браун, и Пикколомини слишком сильно окопались, чтобы быть атакованными. Его Величество бежал к этой победе; не а-ля Мульвиц(720). Он утверждает, что нашел в кабинете короля Польши полное оправдание своего обращения с Саксонией — не следует ли спросить, не имел ли он этих доказательств(721) в своих руках до кабинета? Говорят, Дофина(722) бросилась к ногам короля Франции и умоляла о защите для своего отца; что он обещал «qu'il le rendroit au centuple au Roi de Prusse».

Мир заключен между дворами Кенсингтона и Кью; лорд Бьют(723), который не имел видимой должности при последнем, и все же чья должность, безусловно, не была синекурой, должен быть грумом столы(724) принца Уэльского; что удовлетворяет. Остальные члены семьи будут названы до дня рождения — но я не знаю как, как только одна рана закрывается, другая открывается! Мистер Фокс, крайне недовольный тем, что не имеет власти, доверия, благосклонности (все полностью поглощено старым монополистом(725)), попросил разрешения уйти в отставку. Оно еще не предоставлено. Если мистер Питт захочет — или сможет принять печати, вероятно, мистеру Фоксу пойдут навстречу, — если мистер Питт не захочет, ну тогда невозможно сказать вам, что произойдет(726). Что бы ни случилось в такой чрезвычайной ситуации, с Парламентом так близко, без времени на обдумывание мер, с таким плохим прошлым и гораздо худшим будущим, безусловно, нет никакой продолжительности или добра в перспективе. Если только король Пруссии не возьмет наши дела дома, а также за границей на попечение, я не вижу возможного выздоровления для нас — и вы можете поверить, когда необходим такой доктор, как он, я был бы вполне готов умереть от болезни.

Ну что ж! И вы думаете, что мы погибли! — вовсе нет; если глупость и расточительность являются симптомами того, что нация находится на вершине своей славы, как утверждают последующие наблюдатели, что они являются предвестниками ее краха, мы никогда не были в более процветающей ситуации. Мой лорд Рокингем и мой племянник лорд Орфорд заключили пари на пятьсот фунтов между пятью индейками и пятью гусями, чтобы пробежать от Нориджа до Лондона. Вы не верите в переселение душ? И вы не убеждены, что эта гонка между маркизом Сарданапалом и графом Гелиогабалом? И не жалеете ли вы бедных азиатов и итальянцев, которые утешали себя при воскрешении тем, что были гусями и индейками?

Вот еще один симптом нашей славы! Ирландский спикер, мистер Понсонби(727), отдыхал в Ньюмаркете. Джордж Селвин, увидев, как он разбрасывается банковскими билетами за игорным столом, сказал: «Как легко Спикер проводит денежные законопроекты!»

Вы, кто живет во Флоренции среди вульгарных пороков и ручного рабства, будете таращиться на эти отчеты. Пожалуйста, познакомьтесь со своей собственной страной, пока она в своем блеске. В регулярной монархии глупость Принца задает тон; в прямой тирании глупость не смеет проявлять себя; именно в разнузданной переросшей республике причуда и разврат лучше всего интригуют вместе. Спросите меня, какое из этих правительств я предпочитаю — о! последнее — только я боюсь, что оно наименее долговечно.

Я еще не поблагодарил вас за ваше письмо от 18 сентября с отчетами о генуэзском договоре и ссоре Претендента с Папой — это склока, достойная Стюарта. Будь он здесь, такой же абсолютный, как любой Стюарт когда-либо желал быть, кто знает, при всем его фанатизме, не мог бы он оказать нам услугу реформацией и падением мессы? Амбиция сделать герцога Йоркского вице-канцлером святой церкви была бы такой же хорошей причиной для разрыва со святой церковью, как у Генриха Восьмого для ссоры с ней, потому что она не хотела извинить его от того, чтобы ложиться в постель со своей сестрой, после того как дала ему разрешение.

Я хотел бы сказать вам, что ваш брат поправляется! Действительно, я не думаю, что он это делает; и я не знаю, что ему сказать; я исчерпал и аргументы, и мольбы, и все же, если бы я думал, что что-то из этого поможет, с радостью возобновил бы их. Прощайте!

(718) Это была битва при Ловосице, выигранная королем Пруссии у австрийцев, которыми командовал маршал Браун, 1 октября 1756 года. — Ред.

(719) Брат графа-маршала.

(720) Говорили, что король Пруссии бежал из первой битвы, хотя она оказалась победой.

(721) Он добыл копии всех депеш графа Брюля, подкупив секретаря.

(722) Вторая жена Дофина была дочерью Августа, короля Польши.

(723) Джон Стюарт, граф Бьют, который сыграл столь заметную роль в последующем правлении. — Ред.

(724) По поводу этого назначения Эдвард Уортли Монтегю так пишет леди Мэри: — «У меня есть кое-что упомянуть, что, я полагаю, будет вам приятно: я имею в виду некоторые подробности, касающиеся лорда Бьюта. Он занимал более высокое положение в милости покойного принца Уэльского, чем кто-либо другой. Его присутствие было частым в Лестер-хаусе, где жил этот молодой принц, и после смерти его отца продолжалось без перерыва, пока новые офицеры не должны были быть поставлены при нем. Говорят, что другой человек должен был быть грумом столы, но что настоятельная просьба принца была удовлетворена в пользу моего лорда. Предполагается, что губернаторы, наставники и т. д., которые были при нем раньше, теперь будут отстранены, и что мой лорд является главным советником. Предполагается, что этот молодой принц знает истинное положение страны и имеет лучшие склонности сделать все, что в его силах, чтобы заставить ее процветать». — Ред.

(725) Герцог Ньюкасл.

(726) «19 октября. Мистер Питт был вызван в город и приехал. Он вернулся, отвергая все условия, пока герцог Ньюкасл не был смещен». Додингтон, стр. 346. — Ред.

(727) Достопочтенный Джон Понсонби, брат лорда Бесборо. — Ред.

344 Письмо 199 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 28 октября 1756 г.

Можете ли вы порекомендовать мне первого министра? Мы так нуждаемся в нем, что не настаиваем на том, чтобы у него была характеристика с последнего места: будут хорошие чаевые. — Но я забываю; нужно посочувствовать вам: герцог Ньюкасл — ваш кузен, и поскольку я знаю по опыту, как сильно любишь своих родственников, я сочувствую вам! Но, увы! Все первые министры смертны; и, как говорил сэр Джонатан Свифт, коронованные головы и тростниковые головы, хорошие головы и совсем без голов, все могут прийти к позору. Мой отец, у которого не было способностей, и герцог Ньюкасл, у которого их так много, одинаково испытали изменчивость этого мира. Увы, увы! Его светлость ушел! Он попрощался с судами, удаляется в скит и позволит своей бороде расти такой же длинной, как у его герцогини.

Так вы удивлены! И следующий вопрос, который вы зададите, будет: кто преемник? По правде говоря, это был вопрос, который легче всего было решить при смене министров. Сейчас он самый безответный. Я могу лишь сказать вам, что все атомы танцуют, и как атомы всегда делают, я полагаю, выстроятся в самую долговечную систему, какую только можно вообразить. Дальше последнего часа я не знаю ни слога; многое из предыдущих часов — том не вместил бы этого. Есть некоторое представление, что герцог Бедфорд и ваш кузен Галифакс должны быть государственными секретарями — как говорит Уитвуд, они будут брызгать друг на друга, как печеные яблоки.

Герцогиня Гамильтон привезла свою красоту в Лондон в тот единственный момент, когда она не вызвала бы толпы. Я полагаю, мы вряд ли таращились бы на короля Пруссии, настолько мы поглощены этим министерским брожением.

Я был сегодня утром, чтобы увидеть ваш памятник(728); он не собран, но части выполнены восхитительно; есть шлем, который соблазнил бы записаться в армию. Надпись подходит чудесно, но я отменил золотые буквы, которые не только не долговечны, но и совсем не подошли бы, так как они должны быть вырезаны в статуарном мраморе. Я дал ему герб, который, безусловно, должен быть в цветах: но щит для вашей сестры был бы варварской тавтологией. Вы видите, как я произволен, как вы позволили мне быть. Прощайте!

(728) В память о его сестре, мисс Харриет Монтегю. — Ред.

345 Письмо 200 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 4 ноября 1756 г.

Я просил вашего брата на прошлой неделе сказать вам, что мне бесполезно писать, пока все в такой путанице. Хаос сейчас так же далек от рассеивания; я пишу только для того, чтобы сказать вам, каковы были его движения. Один из Пап, кажется, сказал вскоре после своего вступления на престол, что не думал, что управлять так легко. Что бы он подумал о такой нации, как эта, вовлеченной в грозную войну, без какого-либо правительства вообще, буквально, более двух недель! Иностранные министры не пытались вести никаких дел с позавчерашней недели. Ради Бога, что говорят о нас другие страны? — но послушайте ход нашего межминистерства.

Когда мистер Фокс объявил о своем решении уйти в отставку, мистеру Питту были предложены весьма заманчивые условия; однако его требования оказались значительно выше и сопровождались полным исключением герцога Ньюкасла. Некоторые из сторонников последнего пытались убедить его, поскольку Палата общин всецело предана ему, взять управление правительством в свои руки, вопреки как Питту, так и Фоксу; но опасения взяли верх. Вчера его светлость объявил о своем решении удалиться, испытывая то удовлетворение, которое должно сопутствовать человеку, которому ни один здравомыслящий человек больше не доверится. Король послал за мистером Фоксом и велел ему попытаться выяснить, согласится ли мистер Питт объединиться с ним. Последний без колебаний отказался. В этом затруднительном положении король приказал герцогу Девонширскому попытаться сформировать для него хоть какое-то министерство и отправил его к Питту, чтобы попробовать договориться с Фоксом. Питт, с несколько измененным списком условий, был готов к сотрудничеству, но при условии, что Фокс не получит никакой должности в Кабинете министров. На основе этого плана переговоры ведутся уже неделю. Мистер Питт и мистер Легг, чья вся партия состоит из двенадцати-шестнадцати человек, не считая Лестер-хауса (о котором чуть позже), решили, что они приступают к управлению в качестве государственного секретаря и канцлера казначейства; но существует столь сильное нежелание полностью передавать власть в их руки, что были предложены всевозможные уловки, чтобы отклонить их предложения или ограничить их полномочия. Таково положение дел на данный момент: Парламент был распущен на две недели, чтобы выиграть время; Бог весть, хватит ли этого, чтобы хоть как-то утихомирить страсти! Тем временем правительство бездействует; молю Небеса, чтобы война тоже замерла! Вы удивитесь, как пятнадцать или шестнадцать человек могут иметь такое значение. Во-первых, их значимость была дарована им и доведена до сведения нации этими уступками и посланиями; во-вторых, Менорка потеряна; Освего потерян; нация в брожении; некоторые весьма серьезные неосторожности при освобождении ганноверского солдата из тюрьмы по ордеру государственного секретаря создали большие трудности; инструкции из графств, боро, особенно из лондонского Сити, в стиле 1641 года и поистине в духе 1715 и 1745 годов, раздули огромное пламя; и, наконец, поддержка Лестер-хауса, которую, как предполагается, имеет мистер Питт и которую, как считает мистер Легг, имеет он сам, — все это говорит Питту, что он может распоряжаться такими силами вне стен Парламента, которые заставят содрогнуться большинство внутри Палаты.

Некоторые полагают, что Лестер-хаус склоняется к более миролюбивым мерам. Назначение лорда Бьюта на должность главного распорядителя гардероба принесло удовлетворение. Они, кажется, больше заняты тем, чтобы досадить всему своему новому двору, нежели тем, чтобы беспокоить двор Короля. С лордом Хантингдоном, новым шталмейстером принца, и лордом Пемброком, одним из его лордов, даже не разговаривают. Увы! Если нынешние бури утихнут, сколько семян для новых! Вы должны сами догадаться о смысле этого абзаца, который трудно, или, по крайней мере, неприлично объяснять вам; хотя вы не найдете здесь ни одной кофейни, где бы вам его не растолковали. Можно подумать, что все эти мелкие политики только и делали, что читали «Мемуары о малолетстве Людовика XIV».

Возникла еще одна серьезная трудность: сезон вынуждает все лагеря сворачиваться, а бедных ганноверцев заставили продолжать мокнуть в своих. Сельские магистраты получили уведомление, что по закону они не обязаны размещать иностранцев в общественных домах, и отказались это делать. Вчера были заказаны транспортные суда, чтобы вывезти ганноверцев! Восемь тысяч человек сняты с Америки; ибо я уверен, что мы не можем позволить себе снять ни одного отсюда. Халатность и медлительность министров на родине, злонамеренность наших вест-индских губернаторов и мелочные распри между регулярными и иррегулярными войсками привели наши дела в той части света в самое плачевное состояние. Освего, имеющий в десять раз большее значение, чем даже Менорка, уничтожен настолько, что мы не можем узнать никаких подробностей.

Мой дорогой сэр, какую картину настоящего и будущего я вам нарисовал! Подробности бесконечны, и у меня нет ни времени, ни, по многим причинам, неосторожности отправлять их по почте: ваш здравый смысл слишком хорошо поможет вам их развить. Кризис самый печальный и тревожный. Помню, два или три года назад я желал более активных времен и событий, чтобы наполнить нашу переписку. Думаю, я мог бы написать вам письмо почти размером с «Историю» лорда Кларендона. Какой смелый человек тот, кто возьмется за управление! Как мы будем ему обязаны! Как безумен тот, кто жаждет этого! Прощайте!

«Герцог Девонширский посоветовал Его Величеству уступить требованиям Питта, после чего и было сформировано правительство; за что герцог был несправедливо осужден некоторыми неразумными друзьями; ибо он присоединился к Питту, а не к Фоксу, не из-за перемены в дружбе или какой-либо пристрастности в пользу Питта, а потому, что было безопаснее объединиться с тем, на чьей стороне была нация, чем с человеком, который был наиболее непопулярен; причина, которая будет иметь должный вес для большинства министров». Мемуары Уолгрейва, стр. 87. — Ред.

Означает, что якобиты подогревали шум.

Лорд Темпл в письме к мистеру Питту от 11-го числа говорит: «Лорд Бьют использовал выражения, столь необычайно любезные по отношению ко мне и столь решительные в отношении твердого намерения Лестер-хауса поддержать нас, как в настоящее, так и в любое будущее время, что ваше собственное живое воображение не может подсказать вам пожелания сверх них». Переписка Чатема, том I, стр. 191. — Ред.

347 Письмо 201 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 6 ноября 1756 г.

После семнадцатидневного межминистерства мистер Питт сегодня утром принял управление в качестве государственного секретаря; герцог Ньюкасл и мистер Фокс оба исключены. Герцог Девонширский возглавит казначейство. Канцлер уходит в отставку; печати будут переданы в комиссию. Остатки обеих администраций должны быть сохранены, так как у мистера Питта нет средств, чтобы заполнить и четверть их должностей. Ожидали ли вы когда-нибудь увидеть время, когда у него не хватит кузенов? Потребуется несколько дней, чтобы уладить все, что за этим последует. Вы видите, что если мистер Питт не объединится либо с Фоксом, либо с Ньюкаслом, его министерство не продержится и шести месяцев; я бы поспорил, что легкомыслие последнего проявится первым. Джордж Селвин, услышав на днях в клубе Уайта, как некоторые люди сокрушались о бедственном положении страны, присоединился к разговору, закатив глаза и поджав губы, и, глубоко вздохнув, сказал: «Да, конечно, это ужасно! Есть фракция герцога Ньюкасла, есть фракция Фокса, и есть Лестер-хаус! Между двумя фракциями и одной фракцией мы разорваны на куски!»

Благодарю вас за ваши пожелания мне по части казначейства, но я склонен думать, что у меня оттуда уже достаточно: не думайте, что у меня растут рога и копыта, когда я заявляю о безразличии к своим интересам. Бескорыстие — не моя заслуга, это просто моя страсть. Вполне возможно, что ваши два молодых лорда могут появиться в новой системе. Мистер Уильямс только что приехал от своей племянницы, леди Норт, и очень хвалит ее мужа. Он говорит мне, что пышная графиня в ужасе, как бы лорд Ковентри не развелся со своей женой и лорд Болингброк не женился на ней. Это хорошо придуманная паника!

Мистеру Манну, я надеюсь, не становится хуже; хотел бы я думать, что он поправляется. Мистер Б. сидит в своем уголке у камина буквально с пятью девушками; я жду, что он встретит меня завтра в Строберри-Хилл. Поскольку в новой расстановке сил не предусмотрено места для великого C`u, невозможно, чтобы он не надулся. Мои наилучшие пожелания вашим братьям и сестрам. Прощайте! Застанет ли это вас в Грейтворте?

Лорд Хардвик.

348 Письмо 202 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 13 ноября 1756 г.

Ваш брат сказал мне, что мистер Питт принимает вашу южную провинцию, уступая и оставляя лорда Холдернесса в северной. Не знаю, какое спокойствие вы на таком расстоянии можете ожидать от этого; я думаю, малое; ибо, хотя герцог Ньюкасл ушел в отставку в четверг, а мистер Фокс уходит сегодня, главные друзья каждого остаются на своих местах — и мистер Питт приступает к делам с такой малой поддержкой, что его успех кажется весьма сомнительным. Если он начнет «ганноверизировать» или препятствовать расследованиям, он потеряет свою популярность и падет; если он подавит нынешний гнев народа, он навлечет на себя гнев двух могущественных фракций. Его единственный шанс, кажется, зависит от объединения с герцогом Ньюкаслом, который больше всего обижен на Фокса: но после личного исключения его светлости Питтом и учитывая малые силы Питта, ему может быть нелегко добиться там признания. Я не предвижу ничего, кроме путаницы: новая система состоит из столь разрозненных частей, что не может создать никакой гармонии. Хотя герцог Ньюкасл, канцлер, лорд Энсон и Фокс уходят, едва ли кто-то из их друзей смещен. Сам цемент кажется разъединяющим; я имею в виду герцога Девонширского, который берет на себя казначейство. Если он действует искренне, он обижает своего близкого друга мистера Фокса; если нет — он оскорбляет Питта. Эти небольшие рассуждения прольют свет, хотя и недостаточный для ясного представления о самой запутанной и сложной ситуации, которая когда-либо была. Мистер Легг возвращается на пост канцлера казначейства, а сэр Джордж Литтлтон получает компенсацию в виде пэрства. Герцог Ньюкасл добился передачи своего герцогского титула лорду Линкольну. Печати будут переданы в комиссию, если не будут отданы лорду-хранителю печати. Ваш друг мистер Доддингтон снова не у дел, уже в сто пятидесятый раз. Остальная часть списка почти готова; вы получите его, как только он вступит в силу. Должен сказать вам, что лорд Темпл — первый лорд Адмиралтейства.

Будучи слишком заняты, чтобы обращать внимание на такие пустяки, как война и Америка, мы знаем очень мало о том и другом. Резня в Освего, к счастью, оказалась вымыслом: часть двух полков, взятых там в плен, уже прибыла в Плимут, так как продовольствия в Квебеке слишком мало, чтобы принять дополнительные числа. Король Пруссии ушел на зимние квартиры, но в полной готовности. Слышно, что он заверил нас: если мы будем держать наш флот в порядке, он найдет занятие для остальных наших врагов. Два дня назад, в разгар всех волнений при дворе, Колоредо, австрийский министр, внезапно потребовал аудиенции, на которой потребовал наши квоты: полагаю, Король сказал ему, что когда у него снова будет министерство, он с ними посоветуется. Я скажу вам свой комментарий на это: Императрица-Королева, которая щепетильна в церемониале зла, хотя так легко проходит мимо реальности и неблагодарности, полагаю, рассчитывает на отказ, который она заслужила и на который напросилась, чтобы считать себя оправданной в помощи Франции в некоторых попытках против нас с побережья Фландрии. Я получил ваше письмо от 23 октября и рад, что англичане проявили должное пренебрежение к Рикуру. Тысячу раз благодарю вас за вашу доброту к мистеру и миссис Дик: это чрезвычайно обязывает меня, и я уверен, будет весьма приятно леди Генри Боклерк.

Не знаю, что ответить на ту часть о вашем брате: вы думаете и рассуждаете точно так же, как я; хотел бы я, чтобы это не было тщетно! Но, мое дорогое дитя, вы и я никогда не были женаты и являемся печальными судьями! Что касается вмешательства вашего старшего брата, я хотел бы, чтобы у него было достаточно нежности, чтобы стать деспотичным. Прошу прощения, но он больше подходит для того, чтобы жениться на вашей сестре, чем управлять ею. Ваш брат Гал, безусловно, выглядит лучше; все же я думаю о нем так же, как и вы, и ни в коем случае не доверяю столь обманчивой болезни. Действительно, я извожу его до смерти, чтобы он принял решение, но безрезультатно. Короче говоря, мой дорогой сэр, это печальные слова, но я не могу льстить вам ни публично, ни приватно; Англия погибла, и вашего брата не убедить; все же я надеюсь, что первая не будет полностью оставлена, и я, безусловно, не упущу ничего возможного в отношении последнего. Прощайте!

«Доддингтон в своем Дневнике от 15-го числа говорит: «Герцог Девонширский сказал мне, что он был вынужден Королем принять должность, которую занимал; что его светлости было приказано отправиться к мистеру Питту и узнать, на каких условиях он будет служить; что в расстановке, которую сделали Питт и его друзья, потребовали мою должность — он сожалел об этом — он не был причастен к этому — и вел себя очень вежливо» и т. д. — Ред.

350 Письмо 203 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 25 ноября 1756 г.

Вы должны сказать мне, что это за стихи или чьи они, которые вы требуете; я о таких не знаю. Я мог бы прислать вам горы тестов, контестов и подобных глупых бумаг, и бушели еще более глупых карточек. Я не знаю ничего хорошего; и никаких новостей, кроме того, что комитет по назначениям еще не закрыт. Мистер О'Брайен вчера был возведен в достоинство ирландского графа Томонда. Мистер Питт должен быть завернут в фланель и доставлен в город завтра, чтобы увидеть короля Георга Второго; и, полагаю, чтобы распустить новое министерство, а не укрепить его. Мистер Фокс начал военные действия и отбил боро Стокбридж у доктора Хэя, одного из новых членов Адмиралтейства; это крайне злит новых министров, которые, не имея достаточно ни членов, ни боро, вероятно, прибегнут к своему единственному ресурсу — популярности.

Я чрезвычайно обязан полковнику, но разве это новость? Кому я так обязан? Я не буду утруждать его никакими поручениями: те немногие деньги, что у меня есть, я учусь беречь: времена намекают, что они могут мне понадобиться.

Прошу передать мои наилучшие пожелания мистеру и миссис Уитенхолл и мистеру Джону Монтегю. Не хотите ли поздравить меня с тем, что лорд Хертфорд получил орден Подвязки! Это делает меня очень счастливым! Прощайте!

350 Письмо 204 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 29 ноября

Никаких существенных событий при новой администрации еще не произошло; по правде говоря, она едва ли сама состоялась: ваш новый хозяин, мистер Питт, был прикован к постели в деревне подагрой и приехал в город только два дня назад. Свет, который любит усматривать политику во всем и всегда любил находить ее в болезнях мистера Питта, был убежден, что его успех недостаточно совершенен и что он даже колебался, стоит ли его завершать. Он все еще так хромает, что не может ходить ко двору — конечно, Король должен идти к нему. Он принимает печати в субботу; Парламент собирается в четверг, но отложит заседания примерно на десять дней для перевыборов. Новые министры так мало обеспечены интересами в боро, что это почти администрация вне Парламента. Мистер Фокс уже атаковал их места и подорвал позиции доктора Хэя, одного из новых членов Адмиралтейства, в Стокбридже: это крайне злит. Герцог Ньюкасл уже вывешивает белый флаг перед Питтом; но в том лагере так мало желания договариваться, что они наняли некоего Эванса, юриста, чтобы составить статьи обвинения против лорда Энсона. С другой стороны, они проявляют большую нежность к Бингу, с которым, безусловно, самым бесчеловечно и злобно обошелся Энсон. Суд над Бингом еще не назначен. Лорды Эффингем, Корнуоллис и Стюарт прибыли, и их поведение будет рассмотрено через неделю тремя генералами. Тем временем Король по собственной инициативе пожаловал красную ленту и ирландский баронский титул старому Блейкни, который приезжал ко двору в наемном экипаже с пехотинцем позади. Поскольку он не только потерял свое губернаторство, но и был прикован к постели, пока его теряли, эти почести немного высмеиваются: у нас слишком много губернаторов, которые будут ожидать титулов, если потери станут претензиями! Мистер О'Брайен стал графом Томондом; леди Тауншенд радуется; она говорит, что у него достаточно знатное происхождение, чтобы восстановить достоинство ирландского пэрства, в которое в последнее время возводили только пивоваров и торговцев птицей; что она каждый день ожидала получить счет от своего торговца рыбой, подписанный «Лорд Маунтшримп»!

Я обещал вам список изменений, когда они будут завершены. Они очень удобно готовы, чтобы заполнить остаток моего письма.

Примечание транскриптора: В печатной копии следующая информация приведена в трех колонках: новый чиновник слева, должность посередине и предыдущий чиновник справа.

Герцог Девонширский, вместо герцога Ньюкасла

(P) Мистер Легг, канцлер казначейства, вместо (N) сэра Дж. Литтлтона, ставшего пэром.

(N) Мистер Ньюджент, лорд Данканнон, (P) мистер Дж. Гренвилл, из Старого Казначейства; вместо мистера Фёрниса, умершего; (N) мистер О'Брайен, ирландский граф.

Мистер У. Питт, государственный секретарь, вместо мистера Фокса.

Лорд Бакингем, лорд опочивальни, вместо лорда Фицуильяма, умершего.

(F) Мистер Эджкамб, контролер двора, вместо лорда Бакингема.

(F) Лорд Беркли из Страттона, капитан пенсионеров, вместо покойного лорда Бакингема.

(F) Лорд Бейтман, казначей двора, вместо лорда Беркли.

(P) Мистер Г. Гренвилл, казначей флота, вместо (F) мистера Доддингтона.

(P) Мистер Поттер, совместный казначей, вместо (N) лорда Дарлингтона

(P) Мистер Мартин, секретарь казначейства, вместо (N) мистера Уэста.

(P) Сэр Р. Литтлтон, мастер ювелирной палаты, вместо (N) лорда Бредалбейна.

(N) Лорд Бредалбейн, судья в Эйре, вместо (N) лорда Сэндиса.

(N) Лорд Сэндис, спикер Палаты лордов, вместо (N) лорда-канцлера.

Лорд-главный судья Уиллс, (P) судья Уилмот и барон Смит, комиссары Большой печати, вместо лорда-канцлера.

(P) Лорд Темпл, ранее адмирал Боскауэн, (P) адмирал Уэст, (P) доктор Хэй, (P) мистер Эллиот, (P) мистер Хантер, (P) Джон Питт, вместо (N) лорда Энсона, адмирала (N) Роули, лорда Данканнона, (F) лорда Бейтмана, лорда Хайда и (F) мистера Эджкамба. Но Джон Питт должен снова уйти в отставку и стать казначеем морской пехоты, чтобы освободить место для адмирала Форбса.

Чарльз Тауншенд, казначей палаты, вместо лорда Хилсборо, английского барона.

Последнее еще не сделано; так как мистер Тауншенд не может быть переизбран в Ярмуте, он соглашается принять должность только при условии, что для него можно найти другое боро; это кажется не очень легким.

Герцог Ньюкасл объявил во всех газетах, что уходит в отставку без должности и пенсии: вот список его бескорыстия. Передача его герцогства лорду Линкольну: это единственное герцогство, пожалованное нынешним Королем: при отставке моего отца новые министры добились того, чтобы герцогские титулы были предложены лорду Нортгемптону и лорду Эйлсбери; но оба отказались, не имея сыновей. Мистер Шелли, племянник герцога, получил право на должность Арундела: мистер Уэст получил большое право на должность для себя и своего сына: ваш маленький восковой друг, Томми Пелхэм, имеет еще одно право на должность в таможне. Джонс, любимый секретарь герцога и племянник покойного канцлера, имеет еще одно. Не говоря уже об английском баронстве для сэра Джорджа Литтлтона и ирландском графстве для мистера О'Брайена. Ордена Подвязки даны герцогу Девонширскому, лорду Карлайлу, лорду Нортумберленду и (к моему большому удовлетворению) лорду Хертфорду.

О! Я должен объяснить пометки: (N) означает фракцию Ньюкасла и Хардвика; (P) — Питта; (F) — Фокса. Вы сможете по ним судить, из какой странной смеси состоит новое правительство! Следовательно, насколько оно долговечно!

Я был с вашим братом сегодня утром в Ричмонде; он считает, что ему лучше; я не думаю, что ему хуже; но судите по своим собственным чувствам, достаточно ли этого, чтобы удовлетворить меня. Молитесь, чтобы ваш брат и ваша страна поправлялись немного быстрее! Я боюсь зимы для него и лета для Англии! Прощайте!

P. S. После того как я закончил это, я получил ваше письмо от 13 ноября с сообщением о болезни Рикура. Что! Вы вынуждены прибегать к апоплексическим ударам и смертям ради революций! Мы же не придаем значения смене наших министров при каждом листопаде. Лорд Хантингдон (который, кстати, любит вас и воздает вам должное) рассказал мне одну или две очень хорошие остроты Папы: я всегда питал большую привязанность к этому доброму старику: я прошу вас рассказать мне любые анекдоты или истории о нем, которые вы знаете. Я помню некоторые из его высказываний с большим юмором и остроумием. Вы никогда не сможете обязать меня больше, чем анекдотами об отдельных людях — но вы, действительно, всегда добры в этом и во всем остальном.

Перси Уиндхэм О'Брайен, второй сын сэра Уильяма Уиндхэма от дочери Чарльза, герцога Сомерсета. Граф Томонд, женившийся на другой дочери, оставил свое поместье этому мистеру Уиндхэму, племяннику своей жены, при условии, что он примет имя О'Брайен.

Просперо Ламбертини, называемый Бенедиктом XIV.

352 Письмо 205 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 8 декабря 1756 г.

Ваш бедный брат просит меня написать вам сегодня, так как он в постели (и не может). Он ездил в город на прошлой неделе, простудился и вернулся с лихорадкой. Он пьет дегтярную воду с середины ноября по убеждению вашего старшего брата и его ричмондских друзей. Действительно, он прошел весь курс лекарств безрезультатно. Сегодня на большинстве частей его тела сильная сыпь, которая, как они думают, принесет ему большую пользу. По моему собственному мнению, он так слаб, что я испытываю большие опасения за него. Он очень подавлен, и все же считает, что сегодня ему намного лучше. Ваш брат Нед был удивлен, что я так встревожен, так как они считали это самым счастливым кризисом — но мне очень трудно убедить себя быть столь оптимистичным. Поскольку у нас перерыв на несколько дней, я останусь здесь до субботы, снова увижу вашего брата и сообщу вам свое мнение. Видите, я не обманываю вас: если это хоть какое-то удовлетворение, будьте уверены, что никто другой не дал бы вам столь плохого отчета, так как я обнаружил, что вся его семья питает новые надежды на него: хотел бы Бог, чтобы я тоже.

Наш первый день в Парламенте прошел гармонично; но в Палате лордов произошло событие. Пункт с благодарностью за то, что послали за ганноверцами, прокрался в адрес пэров — по мнению света, средствами мистера Фокса: лорд Темпл встал с постели больного, чтобы выступить против него. На следующий день была тревога из-за намерения включить тот же пункт в наш адрес. Мистер Питт в гневе отправился ко двору, протестуя, что не примет печати, если пройдет такое предложение: оно было отклонено. На следующий день он принял их — а на следующий день мистер Фокс, крайне недовольный герцогом Девонширским из-за предпочтений, оказанных мистеру Питту, удалился в деревню. Парламент распущен на перевыборы; и мистер Питт, который угодил в кабинете, снова слег с подагрой. Мы собираемся в понедельник, когда можно будет судить немного лучше о настроении зимы. Герцог Бедфорд должен стать лорд-лейтенантом Ирландии — не мера мира! Не говоря уже о его природной горячности, все понимают, что он поставлен туда только для того, чтобы противодействовать Питту.

Ваш брат и я обеспокоены вашим положением: когда с нами так нагло обращаются в Ливорно, до чего мы опустились! Могут ли мистер Питт или король Пруссии найти панацею от всех наших позоров? Вы видели эпиграмму Вольтера?

«Соперники победителя Евфрата, Дядя и Племянник; Один ведет войну как пират, Другой — как в голубой партии».

Она очень безвкусная! Мне кажется, что Дядя и Племянник могли бы сочинить эпиграмму получше, если только их примирение не притупляет остроумие. Кроме того, я не верю, что Дядя в этих строках вообще хочет быть похожим на Александра, который никогда не был представлен более помпезно ради жалкого конца — подбора рифмы.

Правда ли то, что мы видим в газетах, что Пантеон рухнул? Не гот ли я, который всегда считал его мрачным неуклюжим исполнением и никогда не мог обнаружить никакой красоты в странной массе света, падающего перпендикулярно в круг тьмы? Прощайте! Желаю, чтобы вы могли больше надеяться со своим старшим братом, чем дрожать со мной!

«Тронная речь по своему стилю и содержанию казалась работой нового оратора: ополчение, которое Его Величество всегда высмеивал, было решительно рекомендовано, прежняя администрация осуждена, а не придворные адреса предыдущего лета получили высочайшие похвалы». Уолгрейв, 88. — Ред.

«Новый лорд Адмиралтейства пришел, как он сказал лордам, с постели больного, рискуя жизнью (действительно, он выглядел весьма прискорбно), чтобы представить их светлостям роковые последствия задуманного комплимента: он сказал, что народ Англии будет оскорблен даже самим упоминанием Ганновера или иностранных наемников, и добавил много других аргументов, не упоминая истинной причины своего неодобрения: а именно, того, что герцог Девонширский добавил этот комплимент, не посоветовавшись с ним: и, закончив свою речь, вышел из Палаты с твердым убеждением, что такие веские доводы должны быть совершенно неопровержимы». Там же, стр. 89. — Ред.

Георг II.

Король Пруссии.

Мистер Уолпол имел ссору со своим дядей Горацио.

354 Письмо 206 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 16 декабря 1756 г.

Боюсь, вам будет легче догадаться, чем мне описать, что я чувствовал последние шесть дней! Ваш дорогой брат все еще жив; едва ли возможно, чтобы он был жив, когда вы получите это. Я писал вам неделю назад, на следующий день после того, как видел его в последний раз. В тот день и в пятницу я получил благоприятные сообщения. Я сам поехал в субботу, как обещал ему — как я был потрясен, увидев вашего брата Неда и юриста, подошедших к карете: первый сказал мне, что бедный Гал попросил юриста уладить его дела, которые тогда были в процессе: вы можете представить, что я не хотел добавлять нежные ощущения от встречи со мной к тому, что он тогда чувствовал? Я слишком ясно видел нашу судьбу, хотя ваш брат Нед все еще питал надежды. Каждый день подтверждал мои страхи: но я не мог вынести своей тревоги и поехал сегодня в Ричмонд с таким ужасом, с каким люди должны идти на казнь, но решив увидеть Гала, если обнаружу, что он выразил хоть малейшее желание этого. Увы! У него едва были моменты сознания с воскресного утра — как я могу заставить себя сказать о столь ужасной ситуации, что это мое величайшее утешение! Но я не мог вынести мысли о том, что он останется в сознании перед лицом смерти со всеми теми тревожными заботами о нем, которые составляли всю его жизнь! О, мое дорогое дитя, какие безрассудные несчастные герои по сравнению с этим вашим братом! Ничто никогда не сравнится с его хладнокровной заботой о своей семье и друзьях. Какой пример я собираюсь повторить вам! Его самая несчастная жизнь была отравлена страхом оставить своих детей и состояние на растерзание своей безумной жене, чьи брачные контракты давали ей право на треть. В пятницу, заметив, что она встревожена его опасностью, он проявил удивительное присутствие духа и мужество, чтобы воспользоваться этим единственным моментом нежности, и убедил ее принять вдовью долю. Он немедленно отправил вашего брата Неда в Лондон за своим юристом, и к пяти часам в субботу, после неоднократных проявлений страсти с ее стороны, все было закончено. Дорогой Гал, он не мог говорить, но поднял руки в знак благодарности! Пока он был в сознании, он использовал его для постоянных проявлений доброты, особенно к вашему брату Джеймсу — он распорядился о кодицилле, но они не нашли достаточного интервала, чтобы его подписать!

Мой дорогой сэр, какое печальное письмо я вынужден вам написать! Но я льщу себя надеждой, что вы перенесете его легче от меня, чем от любого другого человека: и, зная вашу привязанность, мог ли я лишить вас или себя печального удовольствия рассказывать о таких добродетелях? Мое самое скудное, но лучшее утешение в том, что, хотя я думаю, что его упрямство в том, чтобы не ехать за границу, и плохое управление могли ускорить его конец, все же ничто не могло его спасти; его легкие полностью поражены. Но как вы удивитесь тому, что я собираюсь вам сказать! Его несчастная жена сошла с ума — по крайней мере, ваш брат Нед и врач в этом убеждены — я не могу думать о ней так хорошо. Я вижу ее в столь дьявольском свете, что не могу не приписать это лжи — но давайте больше никогда не упоминать ее. Что еще я хотел бы сказать, ибо я щажу ваше горе, а не потакаю своему, так это то, что я умоляю вас считать меня все больше и больше вашим другом: я обожал Гала и приумножу ту привязанность, которую уже питаю к вам. Я чувствую ваше положение и прошу вас не проявлять никакой деликатности, а доверить мне все свои страхи, желания и нужды — если я буду способен пренебречь вами, пишите образу Гала, который вечно будет жить в памяти, наиболее благодарной ему.

Вы будете мало расположены или любопытны слушать политику; все же вам всегда важно знать положение вашей страны, а оно никогда не было менее устоявшимся. Мистер Питт еще не в состоянии посещать Палату, поэтому никакие расследования еще не начаты. Единственное, что похоже на дело, — это подготовка квартир для гессенцев, которые скоро уезжают; но тори проявили такую привязанность к мистеру Питту по этому случаю, что задержать их стало почти делом вигов. Разрыв между мистером Питтом и мистером Фоксом стал еще шире, и последний настолько горяч, что мы должны ожидать больших насилий. Партия герцога Ньюкасла лежит тихо; одна из других должна присоединиться к ней. Новые министры имеют такой малый вес, что, кажется, решили по крайней мере не расставаться со своей популярностью: новый государственный секретарь должен атаковать другого, лорда Холдернесса, по поводу его знаменитого письма, отправленного мэру Мейдстона за освобождение ганноверского солдата, арестованного за кражу. Вы можете судить, какая там гармония!

Прощайте, мой дорогой сэр! Как я жалею вас, и как вы должны жалеть меня! Подражайте твердости духа вашего брата и перенесите его потерю так хорошо, как сможете. Вы обладаете слишком большими достоинствами, чтобы не осознавать его, и тогда вам будет невозможно скоро утешиться.

Мистер Питт.

356 Письмо 207 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 23 декабря 1756 г.

Я знаю, что не могу добавить к вашей заботе больше, чем к своей собственной, сообщив вам последние известия о вашем дорогом брате, который положил конец нашему тревожному ожиданию в ночь между 20-м и 21-м. Последние пять дней у него были небольшие проблески улучшения, которые дали надежду некоторым его друзьям, но ужас мне, который боялся, что его чувствительность вернется к нему! Когда я уже простился с его жизнью, я не мог вынести возвращения его нежности! Конечно, он достаточно чувствовал за своих друзей — все же он беспокоился бы о них, если бы восстановил рассудок. Он оставил ваших братьев Эдварда, Джеймса и Фута своими душеприказчиками; своим дочерям по 7500 фунтов каждой и наследство в порядке очереди — имени, которое, я прошу, мы никогда не будем упоминать, 700 фунтов в год, 4000 фунтов и свою мебель и т. д. Ваш брат Джеймс, очень достойный человек, хотя у вас никогда не может быть двух Галов, попросил меня дать вам этот отчет — как печально возвращаться к двум письмам, которые я получил от вас на этой неделе! Будьте уверены, мой дорогой сэр, что ничто не могло спасти его жизнь. Ради вас и себя я спешу от этой ужасной темы — не для развлечения кого-либо из нас, и не потому, что мне есть что сказать: мое письмо будет очень коротким, ибо я пронзаю вас кинжалом, использованным на мне самом!

Мистер Питт не смог вернуться в Парламент из-за подагры, что помешало нам провести один длинный день; мы расходимся завтра на две недели; все же вряд ли соберемся тогда для дел, так как созыв Палаты назначен не ранее 20 января; очень поздно, действительно, если бы какие-либо расследования были вероятны: это преимущество, я надеюсь, будет получено, что у наших новых министров будет месяц, чтобы подумать о своей стране.

Прощайте! Мой дорогой сэр, это письмо было необходимо мне написать — я нахожу столь же необходимым закончить его.

Мистер Фут женился на второй сестре мистера Манна; как его брат, священнослужитель, впоследствии женился на третьей.

356 Письмо 208 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 6 января 1757 г.

Я живу в страхе получить ваши несчастные письма! Я осознаю, как много, много причин у вас оплакивать вашего дорогого брата; все же ваше долгое отсутствие предотвратит то, что потеря его оставит столь острое жало, как это было бы, если бы вы видели его так же много, как я в последние годы! Когда я писал вам, я не знал о его последнем примере любви к вам; пусть вам никогда не придется воспользоваться им!

Я хотел бы рассказать вам какую-нибудь политику, чтобы отвлечь ваши мысли от вашей заботы; но прямо сейчас весь политический разговор сосредоточен в таком журнале оскорблений, которому едва ли есть равные. Две газеты, называемые «Тест» и «Контест», появляются каждую субботу, первая против мистера Питта, вторая против мистера Фокса, что заставляет меня вспомнить «Фоги» и «Крафтсмены» как безобидные пасквили. Авторы неизвестны; считается, что Доддингтон приложил главную руку к «Тесту», который намного лучше, если только ядовитость не должна приносить лавры. Он был изгнан противоположной фракцией и имеет новую возможность для мести, став только что вдовцом. Лучшая часть его состояния передана лорду Темплу, если у него не будет сына; но я полагаю, он скорее женился бы на уличной торговке, чем не плодил бы детей и памфлеты. Есть еще одна газета, называемая «Монитор», написанная неким доктором Шеббиром, который принял благочестивое решение написать себя в должность или к позорному столбу, но, потерпев неудачу в обоих видах, вымещает свое негодование на покойном канцлере, который мог бы удовлетворить его в любой из его целей. Парламент собирается завтра, но так как мистер Питт еще не может ходить, мы вряд ли скоро будем иметь какие-либо дела. Суд над адмиралом Бингом идет уже более десяти дней и считается делом долгим: я думаю, отчеты скорее неблагоприятны для него, хотя я не нахожу, что верят, будто он будет наказан смертной казнью. Я скажу вам свои чувства, не знаю, разумные или нет: может потребоваться много времени, чтобы доказать, что он не был трусом; я думаю, не потребовалось бы и получаса, чтобы доказать, что он вел себя храбро.

Ваш старый королевский гость король Теодор отправился в место, которое, как говорят, уравнивает королей и нищих; ненужное путешествие для него, который уже пал от одного к другому; я думаю, он умер где-то в пределах Флитской тюрьмы.

Лорд Литтлтон получил свои вещи и очень доволен ими; это заставляет меня побеспокоить вас еще одним, надеюсь, пустяковым поручением; не пришлете ли вы мне ящик лучших дрейнов для лорда Хертфорда и не сообщите ли мне стоимость?

Вы должны принять это короткое письмо только как пример моего внимания к вам; я хотел написать, даже если бы не знал ничего, что вам сказать.

Мистер Гальфридус Манн оставил аннуитет своему брату сэру Горацию на случай, если его отзовут из Флоренции.

Джордж Бабб Доддингтон, эсквайр. Этот отчет не подтвердился.

«Тест» был написан главным образом Артуром Мерфи. Он составляет тонкий том в фолио. — Ред.

«Монитор» был начат в августе 1755 года и закончен в июле 1759 года. Говорят, что он был спланирован олдерменом Бекфордом. — Ред.

Он действительно написал себя к позорному столбу до окончания того правления и к пенсии в начале следующего, за один и тот же вид заслуг — писание против короля Вильгельма и Революции.

См. отчет о его смерти, а также памятник и эпитафию, воздвигнутые ему в «Беглых произведениях» мистера Уолпола; см. также его письмо сэру Горацию Манну от 29 сентября этого года. — Ред.

358 Письмо 209 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 17 января 1757 г.

Я все еще, мой дорогой сэр, жду ваших печальных писем, ни одно из которых еще не дошло до меня. Мне не терпится узнать, как вы переносите свое несчастье, хотя я дрожу от того, что буду чувствовать, когда вы выразите его! Кроме доброго доктора Кокки, какой здравомыслящий друг есть у вас во Флоренции, чтобы разделить и смягчить ваше несчастье? — но я не буду возобновлять его: я поспешу рассказать вам что-нибудь, что может развлечь его — и все же что это за «что-нибудь»; мистер Питт, как говорит Джордж Селвин, снова вернулся к своему Lit de Justice; он был один раз у Короля, но не в Палате; позавчера подагра перекинулась ему в руку и снова приковала его к постели: я так подробен в этом, потому что все наши дела, или, скорее, наше бездействие, зависят от прогресса его болезни. Мистер Питт и все остальное были забыты на пять дней, затмленные новостью об убийстве короля Франции. Я не претендую на то, чтобы рассказывать вам какие-либо обстоятельства этого, вы должны знать их лучше, по крайней мере, так же хорошо, как я; война и море не способствуют рассеиванию облаков лжи, которые окутывают такое дело. Письма иностранных министров и наши из Брюсселя говорят, что он был на совете; в городе его считают мертвым: надеюсь, нет! Мы бы совершили плохой обмен на Дофина. Хотя Король слаб и нерешителен, я верю, что ему не чужд здравый смысл: слабость, фанатизм и некоторый здравый смысл — самые подходящие материалы для поддержания беспорядков в той стране, чему этот удар, если человек был чем-то иным, кроме сумасшедшего, будет способствовать. Деспотическая и святая глупость преемника немедленно подавила бы Парламент. Он сказал своему отцу около года назад, что если бы он был Королем, то на следующий день, если бы Папа приказал ему сложить корону, он бы это сделал. Они рассказывают или придумывают хороший ответ для отца: «А если бы он приказал тебе забрать корону у меня, ты бы сделал это!» У нас есть особая причина служить мессы за отца: существует непобедимая неприязнь между ним и молодым Претендентом, которому, как полагают, ничто не могло заставить его помочь. Вы можете судить, что заставило бы Дофина помочь ему! Однажды он читал о правлении Нерона и сказал: «Ma foi, c'etoit le plus grand scelerat qui fut jamais; il ne lui manquoit que d'etre Janseniste». Я скорблю о моем фаворите, Папе, которого мы считаем умершим, по крайней мере, я верю, что он был в маразме, когда они вытянули из него последнюю буллу, предписывающую принятие Unigenitus под страхом проклятия; шаг, столь непохожий на всю любезную умеренность его жизни! В своем последнем письме я сообщил вам о смерти другого монарха, в котором в наше время вы и я принимали участие, короля Теодора. Он только что воспользовался актом о неплатежеспособности и отправился в Олд-Бейли с этой целью: для этого подающий заявление отдает все свое имущество кредиторам — Его Величество спросили, какое имущество он имеет? Он ответил, ничего, кроме королевства Корсика — и оно действительно зарегистрировано в пользу кредиторов. Вы можете намекнуть Претенденту, что если он хочет нагромоздить титулы на две или три медали, которые он чеканит, ему ничего не остается, как заплатить долги короля Теодора, и он может иметь очень хорошие претензии на Корсику. Как только Теодор оказался на свободе, он взял кресло и отправился к португальскому министру, но не застал его дома: не имея шести пенсов, чтобы заплатить, он убедил носильщика отнести его к портному, которого знал в Сохо, которого убедил приютить его; но на следующий день он заболел и через три дня умер.

Суд над Бингом продолжается; для него все складывалось плохо, но теперь дела пошли на поправку; общее мнение таково, что он отделается лишь строгим порицанием.

Опубликована первая часть ответа Бауэра; он пригвоздил своих врагов к позорному столбу, доказав, что они распространяли гнусную ложь о докторе Аспинуолле, что должно подорвать их авторитет и принесет ему больше пользы, чем все, что он до сих пор смог доказать в свою защиту. Они выпустили еще один памфлет против его истории, но настолько дерзкий, грубый и злобный, что он послужит ему лучше, чем его собственная защита: они могут занять жизнь старика настолько, чтобы помешать ему продолжить работу, но ничто не может уничтожить достоинства уже опубликованных трех томов, которые во всех отношениях являются лучшим историческим трудом, что мне известен: язык там чистейший, подбор материала — самый рассудительный, а аргументация — самая здравая.

Знаменитая мисс Элизабет Вильерс Питт(753) находится в Англии; единственное публичное место, где ее видели, — это папистская часовня; ее единственный подвиг — попытки выместить свою злобу на брате Уильяме, чья доброта к ней была чрезмерной. Она обращается ко всем его врагам и, как сказал мне мистер Фокс, зашла так далеко, что отправила пачку его писем автору «Теста», чтобы доказать, что мистер Питт, как она выражается, обманул ее на сто фунтов в год, хотя эти письма лишь доказывают, что он когда-то выделял ей двести, а после всей ее низости все еще продолжает выделять сто. Должно быть, она в ярости от того, что у нее нет способа еще сильнее настроить подагру против него! Прощайте! Сообщите, получаете ли вы все мои письма.

(749) «Король с каждым днем все больше и больше проникался неприязнью к своим новым министрам. Питт, правда, не часто давал повод для недовольства, поскольку большую часть зимы был прикован к постели подагрой; а когда он появлялся, то вел себя с должным почтением, так что король, хотя ему и не нравились его речи, всегда обращался с ним как с джентльменом». Уолдегрейв, стр. 93. — Изд.

(750) Леди Херви в письме от 13-го числа приводит следующий отчет о покушении Дамьена: — «У меня едва хватает времени сообщить вам новости дня, которые прибыли сегодня утром с курьером из Франции к господину д'Абреу, испанскому посланнику. Король Франции садился в карету, чтобы ехать в Бельвю, и какой-то малый, который, казалось, глазел на карету en hayeur, воспользовался случаем и, целясь королю в сердце, вонзил кинжал ему в бок — как раз напротив сердца; но удачное и внезапное движение, которое король сделал локтем в тот момент, отвело кинжал, и он нанес лишь легкую рану в ребра, которая, как говорят, не считается опасной. Малого немедленно схватили». — Изд.

(751) Дофин, сын Людовика XV, воспитывался фанатиком; но, поскольку он отнюдь не был лишен здравого смысла, он преодолел предрассудки своего воспитания и перед смертью придерживался гораздо более либеральных взглядов.

(752) Просперо Ламбертини, под именем Бенедикта XIV. О надписи Уолпола на его портрете см. «Сочинения», том I, стр. 218; а также далее, в письме сэру Горацию Манну от 20 июня этого года. — Изд.

(753) Сестра Уильяма Питта, впоследствии графа Чатема.

360 Письмо 210 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 30 января 1757 г.

Вчера вечером я получил ваше глубоко печальное письмо от 8-го числа этого месяца, в котором вы, кажется, ощущаете все то, что я предвидел, или даже больше. Поскольку я полагаюсь на время и на необходимость отвлечь ваши мысли, а не на какие-либо доводы, которые я мог бы привести для вашего утешения, я предпочитаю как можно меньше говорить о вашей утрате. То, что вы не получили писем от своих братьев так же рано, как мое, было следствием их просьбы взять на себя эту крайне неприятную обязанность: я полагаю, что они оба писали с тех пор, хотя ваш старший брат перенес тяжелый приступ подагры: они оба чрезвычайно заняты делами, которые неизбежно свалились на них. Это не было бы причиной для того, чтобы они пренебрегали вами, и я убежден, что они этого не сделают; им, безусловно, не потребуется никаких побуждений с моей стороны, ибо я желаю и буду стараться, насколько это возможно, восполнить вашу утрату — увы, как же неадекватно! Ваш брат Джеймс нашел большое расположение у герцога(754). Ваш брат Нед, который только что приехал в город после своего заточения, говорит мне, что ваш племянник будет обладать огромным состоянием; более ста тысяч фунтов, помимо земельных владений и долгов! Изложив эти мелкие подробности, я лучше попытаюсь развлечь вас, чем предаваться вашему горю и своему собственному; память о вашем дорогом брате никогда не отделится от моей; но способ, которым я буду это проявлять, будет заключаться в повышенном внимании к вам: он и вы заставите меня постоянно думать о вас обоих!

Вся Англия снова занята адмиралом Бингом; он и его друзья были совершенно уверены в его оправдании. Военно-полевой суд после завершения процесса держал весь мир в напряжении целую неделю; после долгих споров и разногласий между собой, а также отправки гонцов сюда, чтобы проконсультироваться с юристами, нельзя ли смягчить статью военного устава, на что был получен отрицательный ответ, в четверг они вынесли этот необычайный приговор: они приговаривают его к смерти за небрежность, но оправдывают по обвинениям в нелояльности и трусости (другие пункты статьи), ссылаясь на показания лорда Роберта Берти в его пользу и единогласно рекомендуя его к помилованию; они сопроводили свой приговор самым настоятельным письмом к лордам Адмиралтейства с просьбой ходатайствовать о его прощении, заявляя, что, обнаружив невозможность смягчить статью военного устава и будучи не в силах по совести заявить, что он сделал все, что мог, они были вынуждены признать его виновным, но просят пощадить его. Дискуссии и расхождения во мнениях по поводу приговора невероятны. Кабинет министров, я полагаю, будет решать, помилует ли его король или нет: некоторые, кто желает сделать его козлом отпущения за свои собственные упущения, боюсь, попытаются довести дело до конца, но я думаю, что новая администрация не будет склоняться к кровопролитию из-за таких корыстных попыток. Он хорошо перенес свой неожиданный приговор, как и все возмутительные оскорбления и жестокости, обрушившиеся на него. На прошлой неделе произошло странное событие, я едва ли могу сказать, что в его пользу, поскольку мир, кажется, считает это результатом уловок некоторых его друзей: Вольтер прислал ему из Швейцарии случайное письмо герцога де Ришелье, свидетельствующее о хорошем поведении адмирала в бою(755). Ходит письмо совершенно иного толка и с большим юмором, якобы написанное адмиралу Боскауэну одним старым морским волком, примерно такого содержания:

«Сэр, я имел честь участвовать во взятии Порт-Маона, за что один джентльмен(756) был сделан лордом; я также был при потере Маона, за что другой джентльмен(757) был сделан лордом: каждый из этих джентльменов совершил лишь одну из этих услуг; конечно, я, совершивший обе, должен по крайней мере быть произведен в лейтенанты. Что и остается от покорного слуги вашей чести и т. д.»(758)

Слышали ли вы, что после их завоевания французские дамы носили маленькие башенки в качестве помпонов и называли их «де Маоннез»? Полагаю, после покушения на короля все их моды будут «а-ля ассассен». Мы все еще в полном неведении относительно этой истории: один из плохих эффектов жизни в свое время заключается в том, что никогда не узнаешь правды, пока не умрешь!

Старый Фонтенель наконец скончался(759); когда он умирал, его спросили: «s'il sentoit quelque mal?» Он ответил: «Oui, je sens le mal d'etre». Мой дядя, юное создание по сравнению с Фонтенелем, стал чем-то средним между ребенком и безумцем и бредит о печальном положении политики(760); можно было бы подумать, что он не слишком отчаялся за свою страну, если в семьдесят восемь лет мог практиковать такие грязные уловки, чтобы перехватить наследство брата у внуков брата! Заключение, как же оно не похоже на честного добродушного Поупа! Я очарован его остротой, которую вы мне прислали. Кстати! Мистер Чьют получил в подарок от кузена траурное кольцо с бриллиантом; он называет его l'anello del Piscatore(761).

Мистер Питт все еще прикован к постели, а Палата общин немногим лучше кофейни. Меня позабавил на днях перевод Аристофана, сделанный отцом Брюмуа; «Харангезы», или женщины-ораторы, которые берут управление на себя вместо своих мужей, могли бы быть хорошо применены к нашей политике: леди Эстер Питт, леди Кэролайн Фокс и герцогиня Ньюкасл должны были бы стать героинями пьесы; и с тем преимуществом, что, поскольку Лисистрата вынуждена надевать бороду, у герцогини она уже есть.

Сэр Чарльз Уильямс возвращается из-за неудачного исхода наших дел с Россией. Французы были настолько полны решимости обеспечить расположение царицы, что выбрали около семи своих самых красивых молодых людей для сопровождения своего посла. Как не повезло нам, что сэр Чарльз был в ссоре с сэром Эдвардом Хасси Монтегю, который один мог бы перевесить всех семерых! Дочь сэра Чарльза, леди Эссекс, привлекла внимание принца Эдварда(762), который получил свободу и, кажется, крайне расположен ею пользоваться, обладая большой живостью и хорошим настроением. Она уже устроила для него бал. Сэр Ричард Литтелтон был настолько мудр, что нанес ей визит и посоветовал не вмешиваться в политику; что принцесса решит, будто это план, задуманный для того, чтобы свести принца Эдварда и мистера Фокса!(763) Поскольку мистер Фокс был не совсем тем человеком, которого леди Эссекс думала сводить с принцем Эдвардом, она очень умно ответила: «А мой дорогой сэр Ричард, позвольте и вам посоветовать не вмешиваться в политику». Прощайте!

(754) От герцога Камберлендского, главнокомандующего армией. Мистер Гальфридус и Джеймс Манн были поставщиками сукна для многих полков.

(755) Письмо Вольтера адмиралу Бингу было написано на английском языке и гласит: «Aux Delices, pres de Geneve. Сэр, хотя я почти не знаком с вами, я считаю своим долгом отправить вам копию письма, которое я только что получил от маршала герцога де Ришелье; честь, человечность и справедливость велят мне передать его в ваши руки. Благородное и неожиданное свидетельство одного из самых искренних, а также самых великодушных моих соотечественников заставляет меня надеяться, что ваши судьи окажут вам ту же справедливость». Сэр Джон Барроу в своей «Жизни лорда Ансона» доказывает, что эти письма попали в руки тех, кто не был дружелюбен к адмиралу, и он подозревает, что они так и не дошли до несчастного, для блага которого предназначались. — Изд.

(756) Бинг, виконт Торрингтон.

(757) Лорд Блейкни.

(758) Сейчас общепринято считать, что Бинг был храбр, но неспособен. Он мог бы сделать больше, чем сделал; но это было вызвано не отсутствием мужества, а отсутствием способностей. Он был жестоко принесен в жертву ярости народа и популярности министерства. — Д.

(759) Фонтенель скончался 9 января, почти достигнув столетнего возраста. М. ле Кат в своем панегирике ему приводит следующий отчет о его предсмертных словах: — «Он размышлял о своей собственной ситуации так же, как о ситуации другого человека, и, казалось, наблюдал за феноменом. Приближаясь к концу, он сказал: «Это первая смерть, которую я когда-либо видел»; а когда врачи спросили его, испытывает ли он боль или что он чувствует, его ответом было: «Я не чувствую ничего, кроме трудности существования». — Изд.

(760) Ниже приводится отчет лорда Честерфилда о душевном расстройстве сэра Чарльза в письме от 4-го числа своему сыну: «Ему пускали кровь четыре раза на борту корабля и еще четыре раза после прибытия сюда; но воспаление все еще остается очень сильным. Сейчас он находится под присмотром своих братьев. Они написали той же мадемуазель Джон, чтобы предотвратить, если смогут, ее приезд в Англию; если она услышит об этом, то должна быть такой же сумасшедшей, как он, если отправится в путь. Кстати, она должна быть une dame aventuriere, чтобы получить вексель на десять тысяч рублей от человека, которого знала всего три дня; принять брачный контракт, зная, что он уже женат; и обязаться последовать за ним в Англию». Далее, 22-го числа, он пишет: «Сэр Ч. У. все еще в заточении, и, боюсь, всегда будет таким, ибо он кажется cum ratione sanire: врачи собрали все, что он говорил и делал, что указывало на отчуждение ума, и представили это ему в письменном виде; он ответил на это тоже письменно и оправдывает себя самыми правдоподобными доводами, которые только можно привести. Я заканчиваю эту тему, жалея его и бедную человеческую природу, которая держит свой разум на столь шаткой основе. Дама, которая, как вы говорите, отправилась в путь, en sera pour la peine et les frais du voyage, ибо ее вексель стоит не больше, чем ее контракт». — Изд.

(761) Печать Папы с кольцом, которое называется кольцом Рыбака. Мистер Чьют, который был неженат, имел в виду, что его кузен «рыбачит» за его наследством.

(762) Брат Георга Третьего; впоследствии получил титул герцога Йоркского. Он скончался в 1767 году в раннем возрасте двадцати восьми лет. — Изд.

(763) Сэр Чарльз Уильямс был близким другом мистера Фокса.

363 Письмо 211 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 13 февраля 1757 г.

Я не удивлен, что вы все еще оплакиваете своего дорогого брата, но вы виноваты, и, возможно, я буду виноват, прося и давая еще какие-либо отчеты о его последних часах. Действительно, после того рокового субботнего дня, когда, как я говорил вам, я не смог увидеть его из-за того, что он был занят своим адвокатом, у него почти не было промежутков ясности — и неудивительно! Его адвокат с тех пор сказал мне, что ничто никогда не сравнится с ужасными непристойностями вашей невестки в тот день. Уступив в вопросе об урегулировании, о котором он так настойчиво просил, она была полна решимости заставить его заплатить за это и в приступах страсти и алчности продолжала метаться по его комнате от адвоката к кровати, шепча что-то мужу, а затем говоря адвокату, который составлял завещание: «Сэр, мистер Манн говорит, что я должна получить это, я должна получить то!» Адвокат в конце концов, в высшей степени оскорбленный, сказал: «Мадам, я составляю завещание мистера Манна, а не ваше!» — но позвольте мне прерваться здесь; я рассказал вам все, что знаю, и даже слишком много. Совсем иное чувство я испытал, когда ваш брат Нед сказал мне, что нашел семь тысяч фунтов в государственных фондах на ваше имя. Поскольку мы с мистером Чьютом знаем, как мало вы можете откладывать, мы пришли к выводу, что эта сумма накоплена для вас благодаря усердию и доброте дорогого Гала, и это был молчаливый способ помочь вам, без возможности для его жены или кого-либо еще поставить это под сомнение.

Какая ужасная катастрофа постигла семью Рикура! Какой урок для человеческого величия! Флоренция, сцена всех его триумфов и высокомерия, теперь стала театром его страданий и несчастий!

После двух недель самых разнообразных мнений судьба Бинга все еще остается в подвешенном состоянии. Двор и прежнее министерство были крайне озлоблены против него; новое Адмиралтейство — весьма доброжелательно; король не хотел его миловать. Они не стали приводить приговор в исполнение, так как многие юристы ясно дают понять, что он не является законным(764). Наконец, совет передал дело двенадцати судьям для вынесения их мнения: если оно не будет благоприятным, он умрет! У него было много счастливых шансов; если бы прежнее Адмиралтейство осталось, известно, как мало что помогло бы ему. Их горечь всегда будет записана против них самих: трудно будет убедить потомство, что весь позор прошлого лета был виной Бинга! Точных доказательств того, чья это была вина, я полагаю, потомство никогда не получит: долгожданные расследования начались, то есть были затребованы некоторые документы, но так вяло, что очевидно: Джордж Тауншенд и тори не желают форсировать исследования, которые неизбежно должны воссоединить Ньюкасла и Фокса. Тем временем мистер Питт сидит дома и держит Палату общин «in commendam». Я не предвещаю ничего хорошего от предстоящего лета; отряд отправляется в Америку под командованием человека, которого ребенок мог бы перехитрить или напугать пугачом! Смута во Франции, кажется, усиливается вместе с нашими неумелыми действиями: мы слышим о полной смене министерства там, и об опале как Машо, так и д'Аржансона, глав парламентской и церковной фракций. То, что король должен быть поражен жестокостью их партий, меня не удивляет: говорят, что когда он ехал проводить lit de Justice, никто не кричал «Vive le Roi!», кроме одной старухи, за что толпа сбила ее с ног и затоптала до смерти.

Мой дядя скончался вчера неделю назад; его смерть, я действительно верю, была ускорена огорчением из-за денег, тщетно потраченных в Норидже. Я не намерен ни тратить деньги, ни умирать из-за них, но, к моему огорчению, вынужден баллотироваться в Линн вместо его сына. Корпорация все еще так чтит память моего отца, что не потерпит дальних родственников, пока живы его сыновья. На днях я читал глупую книгу под названием «l'Histoire des quatre Cicerons»; автор, который взял сына Туллия своим героем, говорит, что он гордится тем, что пьет больше Антония, заклятого врага своего отца. Как вы думаете, буду ли я когда-нибудь гордиться тем, что я богаче лорда Бата?

Развлечения принца Эдварда продолжают давать пищу для разговоров: Signora Madre скорее запретила ему становиться таким доступным; а дед скорее поощрял его игнорировать этот запрет. На днях герцог и он были на балу у леди Рочфорд(765): она и леди Эссекс пели во внутренней комнате, когда вошли принцы, которые настояли на повторении песни, и леди Эссекс, вместо того чтобы продолжать ту же самую, обратилась к принцу Эдварду с этой балладой лорда Дорсета —

«У меня есть ложные друзья, как и у вас, Кто ежедневно советует мне Стремиться к славе и амбициям, И перестать любить тебя —»

Будет нескучно, надеюсь, это будет не более чем забавно, когда все Джоны Гонты, Кларенсы и Хамфри Глостерские достаточно повзрослеют, чтобы бегать по городу и создавать истории. Прощайте!

(764) Уолпол в своих «Мемуарах», том II, стр. 152, говорит, что мистер Питт просил короля о милосердии, но был резко оборван; и Его Величество не вспомнил задать свой обычный вопрос, были ли какие-либо благоприятные обстоятельства. — Изд.

(765) Люси Янг, жена Уильяма Генри, графа Рочфорда.

364 Письмо 212 Джону Чьюту, эсквайру(766). Воскресенье, очень поздно, 27 февраля 1757 г.

Мой дорогой сэр, я бы, конечно, был с ВАМИ сегодня вечером, как я просил Джорджа Монтегю передать вам, но каждые шесть часов приносят такие новые чудеса, что я не знаю, когда у меня будет минута, чтобы увидеть вас. Верите ли вы, можете ли вы поверить мне, когда я скажу вам, что четыре члена военно-полевого суда, которых Кеппел назвал вчера в Палате как уполномочивших его просить о законопроекте, теперь отрицают, что давали ему такое поручение, хотя Норрис, один из них, дважды в пятницу был у сэра Ричарда Литтелтона и один раз у Джорджа Гренвиля с той же целью! Я только и делал, что метался по городу сегодня вечером от сэра Ричарда Литтелтона к спикеру, к мистеру Питту, к мистеру Фоксу, к Доддингтону, к леди Херви, чтобы выяснить и попытаться понять, как предотвратить зло этого и извлечь, если возможно, хоть какое-то добро из этого. Увы! Увы! Что то, что я так хорошо задумал, вероятно, лишь добавит две недели к страданиям бедного человека! Прощайте!

(766) Публикуется впервые.

365 Письмо 213 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 3 марта 1757 г.

Я откладывал письмо к вам, пока не смогу сообщить что-то определенное о судьбе адмирала Бинга: ни одна история не была столь необычайной или не порождала такого разнообразия удивительных поворотов. В своем последнем письме я сообщал вам, что его приговор был передан двенадцати судьям. Они сделали законом то, в чем никто другой не мог найти смысла. Адмиралтейство немедленно подписало ордер на его казнь в последний день февраля — то есть подписали трое: адмирал Форбс категорически отказался и предпочел бы уйти в отставку раньше. Спикер хотел бы исключить Бинга из Палаты, но его «тигры» были жалостливы. Сэр Фрэнсис Дэшвуд пытался потребовать письмо военно-полевого суда, но «тигры» были не настолько мягки, чтобы дойти до этого. Некоторые члены военно-полевого суда начали чувствовать себя иначе по мере приближения казни: город начал проявлять нетерпение. Мистер Фокс пытался представить новое министерство сострадательным и повредил их популярности. Трое членов военно-полевого суда обратились в прошлую среду к лорду Темплу с просьбой возобновить их ходатайство о помиловании. Сэр Фрэнсис Дэшвуд предложил отменить кровавую двенадцатую статью: Палата была достаточно свирепа; однако мистер Доддингтон смягчил их, и ни один человек не высказался прямо против милосердия. Им нечего было бояться: человек(767), который из всех пороков больше всего ненавидит трусость и алчность и который имеет некоторые небольшие возражения против толпы на Сент-Джеймс-стрит, великодушно забыл все заслуги великого лорда Торрингтона. В четверг семеро членов военно-полевого суда обратились с просьбой о помиловании: им было отказано. В пятницу произошло самое странное событие. Мне сказали в Палате, что капитан Кеппел и адмирал Норрис просили о законопроекте, который освободил бы их от присяги о неразглашении, чтобы они могли раскрыть нечто очень существенное для спасения жизни заключенного. Я сам был вне Парламента во время своего переизбрания, но я побежал к Кеппелу; он сказал, что никогда не говорил публично и не может, но даст полномочия любому другому. Спикер ставил вопрос о порядке дня, после чего никакое предложение не могло быть внесено: была пятница, Палата не заседала бы в субботу, казнь была назначена на понедельник. Я почувствовал все это в одно мгновение, потащил мистера Кеппела к сэру Фрэнсису Дэшвуду, и тот, находясь на полу, прежде чем занял свое место, окликнул спикера, и, хотя приказы были приняты, сэру Фрэнсису позволили говорить. Палата была удивительно смягчена: были приложены усилия, чтобы доказать мистеру Кеппелу, что он может говорить, несмотря на свою присягу; но поскольку он придерживался ее, ему дали время до следующего утра, чтобы обдумать и проконсультироваться с некоторыми из своих собратьев, которые уполномочили его просить о законопроекте. На следующий день король направил сообщение в нашу Палату, что он отсрочил казнь мистера Бинга на две недели, пока законопроект не будет принят и он не узнает, был ли адмирал несправедливо осужден. Законопроект был прочитан в нашей Палате дважды в тот день и прошел через комитет: мистер Кеппел подтвердил, что у него есть нечто, по его мнению, весомое, что нужно сказать, и что важно, чтобы Его Величество знал об этом, и назвал четырех своих соратников, которые желали получить право говорить. В воскресенье все было в смятении из-за новостей о том, что четверо отказались от того, что мистер Кеппел сказал за них. В понедельник он сказал Палате, что в одном ошибся; что другой не отказывался, но хотел, чтобы всех принудили говорить; а от двух других он представил письмо, поддерживающее его в том, что он сказал. Законопроект был принят 153 голосами против 23. Во вторник он был встречен совсем иначе лордами. Новый главный судья(768) и покойный канцлер(769) защищали дело против Бинга как мелкие адвокаты и делали все возможное, чтобы подавить правду. Это «все» было немалым. Они добились того, чтобы весь военно-полевой суд предстал перед их баром. Лорд Хардвик настаивал на вмешательстве дня под предлогом пустякового дела об ирландском банкротстве, которое тогда рассматривалось лордами, хотя лорд Темпл показал им, что некоторые капитаны и адмиралы имели приказы об отплытии в Америку. Но лорд Хардвик и лорд Ансон были достаточно расторопны, чтобы сделать то, что хотели, за одну ночь: ибо на следующий день, вчера, каждый член военно-полевого суда защищал свой приговор, и даже трое совестливых не сказали ни слова о своем желании принять законопроект, который был соответственно единогласно отклонен, причем с большими знаками презрения к Палате общин.

Это настолько краткий и ясный реферат, насколько я могу дать вам по поводу самого сложного дела, в котором я был самым несчастным участником, будучи к бесконечному моему горю, которое я буду чувствовать, пока человек не обретет покой, причастен к продлению его страданий на две недели тем, что я считал самым добрым делом, которое мог сделать. Я никогда не знал бедного Бинга настолько, чтобы кланяться ему; но большая сомнительность его преступления и необычайность его приговора, преследование его врагов, которые приносят его в жертву ради своей собственной вины и ярости ослепленной нации, вызвали во мне всю жалость к нему. Его враги торжествуют, но кто может завидовать триумфу убийства?

Ничего другого существенного не произошло, кроме того, что мистер Питт внес предложение о немецкой субсидии, что является еще одним поводом для триумфа прежнего министерства. У него и мистера Фокса каждый день происходят самые жаркие перепалки в Палате.

У нас было несколько французских симптомов; на Бирже были расклеены бумаги со словами: «Застрелите Бинга или берегитесь своего короля»; но этот шторм, который вызвали креатуры и покровители лорда Ансона, может найти себе применение, когда Бинг умрет.

Ваше последнее письмо было от 29 января, в котором я благодарю вас за то, что вы пишете о моих поручениях: неужели вы могли подумать, что я считаю, будто вы пренебрегаете ими? Прощайте!

(767) Король.

(768) У. Мюррей, лорд Мэнсфилд.

(769) Филип Йорк, граф Хардвик.

367 Письмо 214 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 17 марта 1757 г.

Трагедия адмирала Бинга завершилась в понедельник — совершенная трагедия, ибо в ней было разнообразие инцидентов, злодейство, убийство и герой! Его страдания, преследования, клевета, потрясения, более того, революции его судьбы нисколько не расшатали его разум; все его поведение было естественным и твердым. За несколько дней до этого один из его друзей, стоявший рядом с ним, сказал: «Кто из нас выше?» Он ответил: «Зачем эта церемония? Я знаю, что это значит; пусть человек придет и обмерит меня для моего гроба». Он сказал, что, будучи оправданным в трусости и будучи убежденным при самом хладнокровном размышлении, что действовал как лучше, и поступил бы так снова, он не был не готов пострадать. Он пожелал быть расстрелянным на квартердеке, а не там, где казнят обычных преступников; вышел в двенадцать, сел на стул, ибо не хотел вставать на колени, и отказался закрывать лицо, чтобы его выражение могло показать, боится ли он смерти; но, когда ему сказали, что это может напугать его палачей, он подчинился, подал сигнал сразу, получил одну пулю в голову, другую в сердце и упал. Разве трусы живут или умирают так? Может ли тому человеку не хватать духа, кто боится лишь напугать своих палачей? Жил ли так осиновый герцог Ньюкасл? Умер ли бы так мой лорд Хардвик, даже если предположить, что у него нет ничего на совести?

Эта сцена окончена! Что будет следующим — предмет большой неопределенности. Новые министры весьма устали от своего положения; без авторитета при дворе, без влияния в Палате общин, подрываемые отовсюду, я полагаю, они слишком разумны, чтобы не желать избавиться от своего бремени, которое те, кто его увеличивает, сами боятся взять на себя. Здоровье мистера Питта так же плохо, как и его положение: доверие между другими фракциями почти невозможно; однако я полагаю, что их нетерпение возьмет верх над их недоверием. Нация ожидает перемен каждый день и, будучи нацией, я полагаю, желает их; и, будучи английской нацией, осудит их в тот же момент, когда они будут сделаны. Мы дрожим за Ганновер, и герцог отправляется командовать наблюдательной армией. Такова политика недели; развлечения — это балы, и два принца часто посещают их; но старший племянник(770) остается запертым в комнате, где, как бы они ни хотели удержать его, я полагаю, он время от времени incommode. Герцог Ричмонд дал два бала по случаю своей приближающейся свадьбы с леди Мэри Брюс, падчерицей мистера Конвея(771): это самый совершенный брак в мире; молодость, красота, богатство, союзы и вся кровь всех королей от Роберта Брюса до Карла Второго. Они самая красивая пара в Англии, за исключением отца и матери.

Поскольку я пишу вам так часто, вы должны довольствоваться более короткими письмами, которые, однако, всегда настолько длинны, насколько я могу их сделать. Это лето не сократит нашу переписку. Прощайте, мой дорогой сэр.

(770) Георг, принц Уэльский, впоследствии Георг III.

(771) Леди Мэри Брюс была единственной дочерью Чарльза, последнего графа Эйлсбери, от его третьей жены Кэролайн, дочери генерала Джона Кэмпбелла, впоследствии герцога Аргайла. Леди Эйлсбери вышла замуж вторым браком за полковника Генри Сеймура Конвея, единственного брата Фрэнсиса, графа Хертфорда.

368 Письмо 215 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 7 апреля 1757 г.

Вы получите письма с этой почтой, которые удивят вас; я попытаюсь дать вам комментарий к ним; точное объяснение, я не знаю, кто мог бы дать вам. Вы получите приказы нового хозяина, лорда Эгремонта. Я собирался сказать, что министерство снова сменилось, но я не могу сказать «сменилось», оно просто распущено — и вот еще один inter-ministerium.

Король никогда не выносил лорда Темпла(772) и вскоре стал недоволен мистером Питтом: в деле Бинга это дошло до отвращения. Теперь объявляют, что оба упомянутых мною лично оскорбили короля. После казни он не позволил доктору Хэю из Адмиралтейства быть введенным в Парламент, хотя тот потерял свое место, поступив к нему на службу. Во время этой склоки начались переговоры между герцогом Ньюкаслом и мистером Фоксом, и они были бы завершены, если бы кто-то из них рискнул быть повешенным ради другого. Тот, кто больше испугался, разорвал договор; нужно ли говорить, что это был герцог?(773) Пока это было в стадии обсуждения, герцогу(774) стало необходимо уехать за границу и принять командование наблюдательной армией. Он не хотел, чтобы его там сдерживало враждебное министерство дома: его отец был так же не склонен оставаться в их руках. Били в барабан, чтобы набрать силы; никто не хотел записываться. Однако перемены должны быть сделаны. Позавчера лорд Темпл был уволен со всем своим Адмиралтейством, кроме Боскауэна, который был из прежнего, и с предложением мистеру Эллиоту остаться, от которого он отказался. Новые адмиралы — лорд Уинчелси, снова Роули, Мойстон, лорд Кэрисфорт, мистер Сэндис и молодой Гамильтон из Совета по торговле(775). Была надежда, что эта опала заставит мистера Питта и остальных его друзей уйти в отставку — именно по этой причине они не хотели этого делать. Время поджимало; сегодня было назначено для отъезда герцога и для перерыва в работе Парламента на время праздников. Мистер Питт был уволен, и лорд Эгремонт получил печати сегодня. Мистер Фокс всегда придерживался того, чтобы быть только казначеем; но невозможность найти канцлера казначейства, от которого отказались лорд Даплин из фракции Ньюкасла и Доддингтон из фракции мистера Фокса, заставила, я думаю, мистера Фокса решиться взять этот пост самому. Однако это и все остальное не урегулировано, и мистер Фокс не должен ничего брать, пока не закончатся расследования. Герцог Девоншир остается в казначействе, заявляя, что это только на короткое время и пока они не смогут определиться с кем-то другим. Герцог Ньюкасл держится в стороне, заявляя об отсутствии связи с мистером Питтом; лорд Хардвик уехал в деревню на две недели. Акции падают, иностранные министры в недоумении; Лестер-хаус собирается быть очень сердитым, и я боюсь, что мы входим в большую путаницу. Поскольку я так хорошо отношусь к мистеру Фоксу, я не могу не оплакивать непереваренную опрометчивость этой меры.

Потеряв недавно три почтовых судна, я боюсь, что пропустил одно или два ваших письма: надеюсь, это будет иметь лучшую судьбу; ибо, будучи почти неразборчивым, вам понадобится даже такой неуклюжий ключ.

Мистер Фокс очень хотел договориться о пэрстве для леди Кэролайн; король категорически отказал в этом, но дал ему реверсию на три жизни на должность клерка по делам в Ирландии, которую сейчас занимает Доддингтон. Мистер Конвей назначен камергером спальни короля.

Том обо всем, что я вам рассказал, только еще больше запутал бы вас; у вас будет время изучить то, что я посылаю вам сейчас. Я еду в Строберри-Хилл завтра на праздники; и пока они не закончатся, конечно, ничего больше не будет сделано. Вы не ожидали этой новой путаницы, как раз когда готовились дрожать за кампанию. Прощайте!

(772) «К лорду Темплу», — говорит лорд Уолдегрейв, — «король питал сильнейшую неприязнь, так как его светлость обладал дерзкой фамильярностью, которая не всегда приятна Его Величеству. Кроме того, в деле адмирала Бинга он использовал некоторые дерзкие выражения, которые Его Величество никогда не мог простить. Питт, говорил он, произносил ему длинные речи, которые, вероятно, могли быть очень хорошими, но были значительно выше его понимания, и что его письма были жеманными, формальными и педантичными; но что касается Темпла, то он был таким неприятным малым, что выносить его было невозможно». Мемуары, стр. 93. — Изд.

(773) «Я сказал Его Величеству, что герцог Ньюкасл совершенно не уверен, какую сторону ему занять, будучи одинаково уравновешенным страхом с одной стороны и любовью к власти с другой. На это король ответил: «Я знаю, что он склонен бояться, поэтому иди и подбодри его; скажи ему, что я не считаю себя королем, пока нахожусь в руках этих негодяев; что я полон решимости избавиться от них любой ценой; что я ожидаю его помощи и что он может рассчитывать на мою милость и покровительство». Уолдегрейв, стр. 96. — Изд.

(774) Герцог Камберлендский.

(775) Новое Адмиралтейство фактически состояло из следующих лиц: лорд Уинчилси, адмирал сэр У. Роули, К. Б., достопочтенный Эдвард Боскауэн, Гилберт Эллиотт, эсквайр, Джон Проби, первый лорд Кэрисфорт, Сэвидж Мостин, эсквайр, и достопочтенный Эдвард Сэндис, впоследствии второй лорд Сэндис. — Д.

370 Письмо 216 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 20 апреля 1757 г.

Вы удивитесь, что я так долго объявлял вам лорда Эгремонта своим хозяином, а он сам не объявил себя вам — это была не моя вина; все здесь — загадка или абсурд. Вместо того чтобы выйти в качестве государственного секретаря, он уехал из города, заявив, что ничего не знает об этом деле. На это было подтверждено, что он отказался от печатей. Правда в том, что они никогда не предлагались ему в официальной форме. Его прощупывали, и я полагаю, он был не против, но находил оправдания, которые не считались неопровержимыми. Поскольку мы находимся в глубоком мире со всем миром и можем обойтись без какого-либо правительства, считается правильным немного подождать, пока не закончатся так называемые расследования(776); что они собой представляют, я расскажу вам сейчас. Человек(777), который довольно искренне ненавидел и любил герцога Ньюкасла в течение нескольких лет, готов ждать в надежде убедить его возобновить печати — этот герцог — арбитр Англии! Обе другие партии пытаются объединиться с ним. Король тянет его, следующее царствование (ибо вы знаете, его светлость очень молод) тянет его обратно. Нынешняя власть искушает: непопулярность мистера Фокса пугает — он примирит всех, с немедленным долгом перед королем, с оговоркой о намерении предать его принцу, чтобы заключить мир с последним, как только он помирится с первым. Если его светлость не возьмет мистера Фокса за руку, последний находится в неприятной ситуации — если возьмет, то в прекрасной ли?

Вчера начались знаменитые и долгожданные расследования(778). Палата общин лично берется изучить все разведданные, письма и приказы администрации, которая потеряла Минорку. Для этого они пропускают целую зиму; затем они запрашивают возы бумаг из всех ведомств, оставляя на усмотрение клерков переписывать, вставлять, опускать все, что им угодно; и не спрашивая, что обвиняемые министры оставили или скрыли. Прежде чем люди смогли изучить их с каким-либо вниманием, предполагая, что они чего-то стоят, вся Палата приступает к работе, заставляет клерка читать такие груды писем, что одни только даты заполняют двадцать три листа бумаги; он читает так быстро, как может, никто не слушает, все уходят, и сегодня вечером они решили, что все должно быть прочитано завтра и в пятницу, чтобы можно было успеть переварить в субботу и воскресенье то, что едва слышал, не можешь запомнить, да и не стоит того; а затем в понедельник, не задавая никаких вопросов, не допрашивая никаких свидетелей, авторитетов или подлинности, тори должны подтвердить, что министры были очень небрежны; виги — что они были удивительно информированы, осмотрительны, предусмотрительны и активны; а мистер Питт и его друзья должны изображать большое рвение к справедливости, должны избегать провоцирования герцога Ньюкасла и должны попытаться извлечь из всех тех пустяков, которые они не слышали, нечто такое, что должно возложить всю вину на дверь мистера Фокса. Теперь вы очень точно знаете, что такое расследования — и эта мудрая нация разинула рот, чтобы увидеть цыпленка, которого их старая наседка — Палата общин — выведет из яйца, снесенного в ноябре, заброшенного до апреля, а затем высиженного в зыбучем песке!

Общий совет преподнес золотые шкатулки со свободой своего города мистеру Питту и мистеру Леггу — не самый любезный комплимент Сент-Джеймсу. Ожидается, что пример будет подхвачен, но пока я не слышал о подражаниях. Памфлеты, карточки и гравюры снова роятся. Джордж Тауншенд опубликовал одну из последних, которая настолько восхитительна в своем роде, что я не могу не послать ее вам. Его гений к сходству в карикатуре поразителен — действительно, фигура лорда Уинчелси не преувеличена — ваши друзья Доддингтон и лорд Сэндвич похожи; первый заставил меня смеяться до слез. Ганноверский барабанщик Эллис меньше всего похож, хотя в нем много его манер. Мне не нужно ничего говорить о куске жира(779), увенчанном лаврами на алтаре. Поскольку способности Тауншенда заключаются исключительно в его карандаше, его перо не имеет к ним никакого отношения; подписи очень скучные, за исключением надписи на алтаре, которая, я полагаю, принадлежит его брату Чарльзу. Этот принт, который так позабавил город, породил сегодня самый язвительный памфлет против Джорджа Тауншенда под названием «Искусство политической лжи». Действительно, он силен.

Герцог, который не взял с собой никого из англичан, кроме лорда Албемарла, лорда Фредерика Кавендиша(780), лорда Джорджа Леннокса(781), полковника Кеппела, мистера Уэста и полковника Карлтона, всех своих собственных слуг, был хорошо убежден ехать через Штаде; на другой дороге были расставлены французские отряды, чтобы перехватить его. Это могло бы избавить его от неприятной кампании. У нас нет благоприятных событий, кроме того, что Россия, у которой не было ни людей, ни денег, ни складов, значительно смягчилась и останавливает свои войска. Герцог Графтон(782) все еще изнывает: герцог Ньюкасл так донимал его политическими визитами, что врачи приказали исключить их: однако он прорвался в дом. Джентльмены герцога не пустили его в спальню, сказав, что его светлость спит. Ньюкасл протестовал, что войдет на цыпочках и только посмотрит на него — он ворвался, застучал каблуками, чтобы разбудить его, а затем бросился на кровать, целуя и обнимая его. Графтон проснулся. «Боже! Что здесь?» «Только я, мой дорогой лорд». Чмок, чмок, чмок, чмок! «Боже! Как ты можешь быть таким зверем, чтобы целовать такое создание, как я, все в пластырях! Уходи, уходи!» — и повернулся и уснул. Ньюкасл спешит домой, говорит сумасшедшей герцогине, что герцог Графтон определенно не в своем уме, ибо не узнал его, напугал ее до припадков, а затем был вынужден послать за доктором Шоу — за этого Лепида борются Октавий и Антоний!(783)

Я получил от вас три письма: одно от 25 марта, другое от второго числа этого месяца, в которое было вложено то, что вернулось к вам нераспечатанным. Я хотел бы, чтобы у меня была возможность сообщать вам заблаговременно о пунктах назначения флотов, но я скорее избегаю секретов, чем охочусь за ними. Мне приходится дать вам почти такой же ответ относительно мистера Дика, которому я был бы очень рад помочь; но когда я говорю вам, что за все те смены министерств, что я повидал, я ни разу не просил ни единого одолжения для себя или кого-либо из своих друзей; что, какими бы дружескими отношениями я ни был связан с человеком, я избегаю всяких связей с министром; что я питаю отвращение к дворам, приемным и лести; что я покончил со всеми партиями и лишь наблюдаю со стороны и улыбаюсь — (вы бы заплакали), — когда я говорю вам все это, подумайте, каков может быть мой вес! Я скорее могу ответить на вашу просьбу покровительствовать вашему брату Джеймсу, уверяя меня, что это ничего мне не будет стоить. Боже мой! Если вы не верите в мою привязанность к вам, то хотя бы поверьте в мое обожание памяти дорогого Гала — увы! — теперь это уже невозможно подделать! Если у меня когда-либо был друг, если когда-либо существовал настоящий друг, то он был им для меня; если когда-либо существовали любовь и благодарность, то я испытываю и то, и другое к нему. До того как я получил ваше письмо, Джеймс был убежден во всем этом, но, мой дорогой, вы обронили фразу, которую я, конечно, никогда не заслуживал, — но я не буду больше об этом говорить. Благодарю вас за стихи о Буондельмонти(784) — я не знал, что он умер, — за молитву о Рикуре, за письмо Папы и за коносаменты на ликеры.

Вы, должно быть, уже слышали обо всех мучениях, которым подвергли того несчастного беднягу Дамьена за попытку совершить наименее тяжкое из всех убийств — убийство короля. Они с дотошной точностью скопировали ужасающие прецеденты, и трусливый монарх позволил им это! Я не сообщаю вам никаких подробностей, ибо во время войны и на таком расстоянии как можно полагаться на их правдивость?

Это очень длинное письмо, но я не стану извиняться ни за длинные, ни за короткие — боюсь, длинные вы прощаете гораздо легче!

(776) «6 апреля мистер Питт отправлен в отставку. Лорд Холдернесс передал нам с мистером Фоксом приказ от Короля явиться и приложиться к руке в качестве казначея армии и казначея флота. Мы написали герцогу Камберлендскому, выразив нашу почтительную благодарность и согласие принять должности; однако мы сочли, что для службы Его Величеству будет лучше не вступать в них публично до завершения расследования». Доддингтон, стр. 352. — Изд.

(777) Король.

(778) 19 апреля Палата общин перешла в комитет по состоянию флота и причинам, приведшим к потере острова Менорка. — Изд.

(779) Герцог Камберлендский.

(780) Третий сын Уильяма, третьего герцога Девонширского. В 1796 году был произведен в фельдмаршалы, скончался в 1803 году. — Д.

(781) Второй сын Чарльза, второго герцога Ричмондского. Скончался в марте 1805 года. — Д.

(782) Чарльз Фицрой, второй герцог Графтон, лорд-камергер.

(783) Лепид — герцог Ньюкасл; Октавий и Антоний — Питт и Фокс. — Д.

(784) Флорентийский аббат и острослов; автор нескольких поэтических произведений. — Изд.

372 Письмо 217 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 5 мая 1757 г.

Вы можете ожидать чего угодно от новых министерств, переворотов и назначений; мы — народ серьезный и не беремся за дело столь опрометчиво — по крайней мере, если мы что-то опрометчиво разрушили, мы берем себе достаточно времени, прежде чем восстановить это. На расстоянии вы можете проявлять нетерпение. Мы же, наиболее заинтересованные, весьма спокойно ждем исхода хаоса. Было объявлено, что ничего не будет решено, пока не закончатся расследования. Мир весьма послушно ждал назначенного времени. Расследования завершены, но ничего не продвинулось вперед. Иностранные державы могут воображать (но они, должно быть, очень далеко!), что мы столь мудрый и честный народ, что каждый выполняет свою роль, и поэтому все идет своим чередом без всякого правительства, — но боюсь, наше положение подобно тому, о чем говорят астрономы: если бы звезда была уничтожена, она бы еще два месяца продолжала светить. Расследования были важнейшим и скучнейшим фарсом, к тому же весьма утомительным; мы заседали шесть дней до полуночи. Если вы получили мое последнее письмо, то уже имеете описание того, что произошло, в точности как я и предвидел. Мистер Питт немного вспылил на второй день, угрожая выйти из состава и поведать миру о несправедливости большинства; но, вспомнив, что большинство может быть столь же полезным, как и весь мир, он вновь обрел самообладание, заявил, что не имел в виду никаких личностей, проглотил всю любезность, как только она была ему предложена, проглотил верблюдов и торговался из-за комаров, и, по сути, позволил друзьям старого министерства заявлять и голосовать за любые резолюции, какие им угодно. Они не были скромны, но продолжали заявлять; однако в последний день работы комитета, когда они внесли предложение о том, что в Средиземное море нельзя было отправить большие силы, чем те, что были под началом Бинга, торжествующее большинство сократилось до семидесяти восьми голосов, многие отсутствовали, а многие из независимых голосовали с меньшинством. Это настолько встревожило их, что от заранее определенного голосования об оправдании или одобрении пришлось отказаться, и к их великому изумлению, прежнему Кабинету министров не выразили парламентской благодарности за потерю Менорки. Вы можете судить, чего мог бы добиться мистер Питт, если бы захотел; ведь даже при том, что он сам губил свое дело, против него было получено столь незначительное преимущество. Я удалился до того, как состоялось упомянутое голосование; поскольку мистер Фокс был в него вовлечен, я не хотел выступать против него, а примкнуть к эскадрону, который, по моему мнению, должен стать посмешищем Европы и потомства, я не мог. Теперь остается сформировать министерство: друзья мистера Питта полны решимости, и некоторые из них ведут переговоры о союзе с Ньюкаслом. Сам он, полагаю, сохраняет свое достоинство и хочет, чтобы его просили, а не просить самому. Герцог Ньюкасл, который не может смириться с тем, чтобы уступить последние сумерки старого солнца, хотел бы объединиться с Фоксом; но лорд-канцлер, который ненавидит его и встревожен его непопулярностью, а также властью Питта над народом, медлит. Бат, Эксетер, Ярмут и Вустер последовали примеру Лондона и отправили свои почетные гражданства Питту и Леггу: полагаю, Эдинбург тоже сделает это, но вместо того чтобы дарить, попросит золотую шкатулку взамен. Вот несколько новых эпиграмм на нынешнюю политику:

НИМФЕ БАТА. Ошиблась нимфа, дар свой придержи; Питт добродетелью богат, презирая гроши; Даруй ему здоровье — дар особый твой; Он сбережет, не алча, британский строй.

Другая. Двух великих соперников Лондон мог бы утешить, Если б каждому то, что он ценит, сумел бы утешить; Плохо было право голоса со шкатулкой сочетать: Питту — свободу, а Фоксу — золото давать.

О ДОКТОРЕ ШЕББИРЕ, ОСКОРБЛЯЮЩЕМ ХЬЮМ КЭМПБЕЛЛА ЗА ТО, ЧТО ТОТ — АДВОКАТ-ПРОСТИТУТКА. Не по чину вам, доктор, травить того эльфа, Кто, как знаете, защитит все, кроме самого себя.

Первые две — средние, и я вынужден считать последнюю таковой, поскольку она моя собственная. Шеббир — разорившийся врач-якобит, который грозился написать себя либо в чиновники, либо к позорному столбу: он только что опубликовал язвительное письмо герцогу Ньюкаслу, что и вызвало вышеприведенные две строки.

Французы захватили от своего имени графство Бентхайм, приобретение Короля, после того как предложили ему самый оскорбительный в мире нейтралитет для Ганновера; они предложили разместить гарнизон в самом сильном его укрепленном пункте(785) вместе с двадцатью другими уступками. До нас дошли слухи, что принц Бевернский нанес австрийцам значительное поражение. Полагаю, при пересмотре, что это весьма неопределенное письмо; я бы подождал достоверных сведений, но, не зная, сколько это может продлиться, решил, что вы предпочтете этот политический парентезис.

Большая галерея лорда Нортумберленда закончена и открыта; это роскошная зала, но могла бы быть оформлена с лучшим вкусом. Он удивительно доволен своими картинами и разрешил мне передать это вам. Я порадовался, так как вы были посредником — поскольку вы не были художником, вы позволите мне не расточать похвалы. Впрочем, я видел их пока только при свечах. «Афинская школа» Менгса мне понравилась; две картины Помпео черны и грубы; «Аполлон» Мазуччи бледен и лишен красоты; работа Костанцы отвратительна. Прощайте! До министерства.

(785) Хамельн.

374 Письмо 218 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 19 мая 1757 г.

У нас все еще нет министерства, но было уже две или три тревоги по этому поводу. В понедельник герцог Девонширский, жаждущий игрушки, взял жезл и ключ камергера — это сочли верным предзнаменованием; но это были лишь симптомы его ребячества. Вчера было объявлено, что условия мистера Питта были столь экстравагантны, что герцог Ньюкасл не мог их принять — и возьмет все на себя — возможно, оставив какую-нибудь безделицу мистеру Фоксу. Сегодня все снова в подвешенном состоянии, и все переговоры начинаются заново. Требования Питта заключались в том, чтобы его светлость не вмешивался в дела Палаты общин и в ведомство государственного секретаря, а держался Казначейства, да и там был бы под контролем большинства друзей мистера Питта — это, безусловно, были серьезные требования, но его научили не доверять меньшему. Но тавтология — останавливаться на этих вариациях; прилагаемое(786) — точная картина нашего положения, и, возможно, это единственный политический документ, написанный когда-либо, в котором ни один человек из любой партии не может не согласиться или опровергнуть хоть один факт. Я написал его за полтора часа, и вы заметите, что это результат одной мысли.

Вчера мы получили важные письма о полной победе Короля Прусского над австрийцами(787), об их рассеянной армии и плененном раненом генерале — не знаю как, но это еще не подтверждено. Вы должны простить краткость моего английского письма, принимая во внимание мое китайское. Прощайте! (786) Письмо от Хо Хо, китайского философа в Лондоне, своему другу Лиен Чи в Пекин.

(787) Это была битва при Праге, выигранная Королем Прусским 6 мая 1757 года у сил Императрицы-Королевы под командованием принца Карла Лотарингского. — Д.

375 Письмо 219 Джорджу Монтегю, эсквайру. 27 мая 1757 г.

Я пометил для вас билеты номерами 5832, 58322, 58323, 58324, 58325, 58326; кажется, вы заказывали шесть. Я не посылаю их по почте, если вы не прикажете: но я написал ваше имя на каждом, чтобы в случае несчастного случая мои душеприказчики не выставили их на мой аукцион, которого вы так ждете, и тогда вам пришлось бы покупать их снова.

Я рад, что вам нравится Хо Хо: думаю, он нравится всем, что странно, учитывая, что у него нет иных достоинств, кроме правды. Миссис Клайв воскликнула, как и вы: «Господи! Вас отправят в Тауэр!» «Что ж, — сказал я хладнокровно, — мой отец был там до меня».

Портрет лорда Аберкорна чрезвычайно похож; кажется, благодаря костюму в стиле Ван Дейка он вернулся в свои времена; но пока ничего не закончено, кроме головы.

Вас позабавит тост, который леди Тауншенд произнесла за ужином с Принцем на днях: «Это тост, который вам всем понравится», — сказала она. «Ну! Какой же?» — «Три П». Мальчик покраснел до корней волос. Подержав их некоторое время в напряжении, она назвала: Питт, Peace (Мир) и Plenty (Изобилие). Принцесса назначила Хоуму, автору «Дугласа», сто фунтов в год. Принц и Принцесса Эдвард продолжают развлекаться сами и развлекать Ранела каждый вечер.

Желаю вашему брату и всем наследникам состояний радости, ибо старый Шутц умер и больше не сможет втиснуться ни в одно завещание. Министерство еще не вылупилось; Король Прусский завоевывает мир; у мистера Чута легкие приступы подагры; а я ваш навсегда.

376 Письмо 220 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 1 июня 1757 г.

После вакансии в целых два месяца у нас наконец снова, вероятно, будет министерство — не обещаю вам, что очень долговечное. В прошлую среду переговоры между герцогом Ньюкаслом и мистером Питтом прервались; последний требовал полного восстановления своих друзей, с Адмиралтейством и пэрством для мистера Легга, синей лентой и, полагаю, Ирландией для лорда Темпла, а мистера Гренвилла — канцлером казначейства, с условием, что в этом году в Германию не будет отправлено больше денег. Последний пункт, Адмиралтейство и особенно казначейство были категорически отвергнуты; и в пятницу герцог отправился к Королю и согласился быть единоличным министром, настаивая на том, чтобы мистер Фокс был только казначеем, а не членом Кабинета министров, и не имел никакой власти; сэр Томас Робинсон снова должен был стать государственным секретарем, а сэр Джордж Ли — канцлером казначейства. Для проформы он должен был удалиться в Клермонт на несколько дней, чтобы посоветоваться со своим оракулом, чей ответ он уже продиктовал. Лорд Хардвик отказывается от печатей; говорит, что не желает, чтобы кого-то увольняли ради него; если пост президента или лорда-хранителя печати каким-то образом освободится, он примет любой из них, но ничего, пока не будет удовлетворен лорд Энсон, для которого он просит пост казначея флота. Герцог отправляется в Кенсингтон завтра, когда все это должно быть объявлено — однако, пока это не сделано, я буду сомневаться. Лорд Линкольн и его главные друзья яростно против этого; и действительно, его светлость, кажется, приближает собственную гибель. Если бы мистер Фокс мог простить все, что было в прошлом, чего он отнюдь не намерен делать, то теперь добавлены новые провокации — станут ли они приглашать мистера Фокса к поддержке? Не говоря уже о том, какие непопулярные германские шаги должен предпринять герцог, чтобы вернуть расположение Короля, который теперь целиком на стороне Фокса; последний ни за что не отвечает и, полагаю, не стал бы вести расследования против его светлости так, как Питт — снисходительно. Короче говоря, думаю, октябрь навсегда положит конец состоянию дома Пелхэмов — его сторонники смешны; его последователи будут каждый день перебегать к тому или иному из двух принцев(788) крови, возглавляющих другие фракции. Две трети Кабинета, по крайней мере половина, привязаны к мистеру Фоксу; там герцога одолеют; в Парламенте его покинут. Никогда план не был задуман с большей слабостью!

Прилагаю весьма необычную гравюру. Мистер Фокс нашел карикатуриста(789), равного Джорджу Тауншенду, который обращается с королевскими особами, по крайней мере, с не меньшей церемонностью. Я написал «Лорд Линкольн» над синей лентой, потому что некоторые люди принимают ее за него — сходства нет: несомненно, мать лорда Линкольна не была шлюхой; она так и не оправилась после смерти мужа. Строка, следующая за «сын шлюхи», кажется, слишком с этим связана; по крайней мере, «мог бы сказать больше» не очень милосердно. Фигура лорда Бьюта, не лицо, смехотворно похожа; Ньюкасл, Питт и лорд Темпл — вылитые они. Она вышла только сегодня и показывает, насколько сердечен этот новый союз. Со времен Лиги против Генриха III во Франции никогда не было такой несдержанной свободы по отношению к бархату и горностаю; никогда, полагаю, если не была замешана религия.

Я не могу найти по датам, которые вы мне присылаете, что получил ваши письма от 1 января и 12 февраля, а я храню все ваши письма весьма упорядоченно. Мои письма к вам в этом году были от 6, 17, 30 января; 14 февраля; 3, 17 марта; 7, 20 апреля; 5, 19 мая. Скажите, получили ли вы их.

Что за Король наш Прусский! Как его победы преумножаются вдвое и втрое сверх самой славы! Леди Тауншенд говорит: «Господи! Как все Королевы поедут смотреть на этого Соломона! И как они будут разочарованы!» Как разочарована та, что из Венгрии! Мы слышим, что французы отозвали свои «зеленые» войска, которые выдвигались для вида, и отправили свои старейшие полки против Герцога(790). Наши иностранные дела очень серьезны, но не знаю, не считаю ли я, что наши внутренние дела стремятся стать еще серьезнее! Прощайте!

(788) Принц Уэльский, который поддерживал мистера Питта; и герцог Камберлендский — мистера Фокса.

(789) Это относится к гравюре, наделавшей много шума, под названием «Турникет». Неопределенная фигура претендовала на то, чтобы быть лордом Линкольном, но всеобщее мнение склонялось к тому, что это Принц Уэльский, на которого она была похожа; но во втором оттиске был вставлен маленький демон, чтобы намекнуть на «Дьявола над Линкольном». Однако эта уловка не стерла первоначальную идею.

(790) Герцог Камберлендский.

377 Письмо 221 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 2 июня 1757 г.

Министерство должно быть сформировано сегодня; есть разные версии того, как: одни говорят, что герцог Ньюкасл должен принять сан и получить реверсию на епископство Винчестерское: что мистер Питт должен получить полк и отправиться служить в Германию с Герцогом; что мистер Фокс должен получить место сэра Уильяма Ирби(791) и стать камергером Принцессы; что мой лорд Бьют должен развестись и жениться на Принцессе Эмили; и что мой лорд Дарлингтон должен быть первым министром. Другие говорят, что герцог Ньюкасл должен быть единоличным министром, порвав с мистером Питтом; что сэр Томас Робинсон снова должен быть государственным секретарем; сэр Джордж Ли — канцлером казначейства, а мистер Фокс — казначеем, но без места в Кабинете и без какой-либо власти. Полагаю, герцог сам говорил это; но, поскольку я считаю, что первое устройство было бы менее смешным из двух, я намерен верить в него.

Я посылаю вам ваши билеты и любопытную новую гравюру. Синяя лента в углу и строка, которая объясняет ее, но оставляет в неведении, наделали много шума. Я предпочитаю думать, что это мой лорд Линкольн, ибо, питая нежность к королевским особам, я не стану предполагать, как делают многие, что она указывает выше. Остальные, безусловно, восхитительны: времена весьма занимательны; нельзя жаловаться, что нет остроумия, как бывало раньше. Никогда не думал, что буду рад смерти бедняги мистера Пелхэма; но, право, она открыла такие сцены развлечений, что я начинаю переносить это лучше, чем раньше. Рад слышать, что ваш брат устроен, хотя и не моими стараниями. Герцог Бедфорд мог бы подумать, что то, о чем я просил, — сущая безделица, или что я никогда бы не просил об этом; более того, если бы я мог просить об одолжении, имеющем значение, я бы обратился не к нему самому, а к тем, кто управляет им, — к Герцогине и Ригби.

Я, безусловно, рад дождю, но хотел бы, чтобы его сначала немного прокипятили на солнце: мистер Бентли называет это суровым летом и говорит, что вынужден покупать свою хорошую погоду в Ньюкасле. Прощайте!

P. S. Прошу подтвердить получение ваших билетов. Не знаю, почему вы не видели объявлений о Хо Хо, которые печатались постоянно; четыре издания вышли за двенадцать дней.

(791) Вице-камергер Принцессы Уэльской.

378 Письмо 222 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 9 июня 1757 г.

Я должен написать вам совсем другую историю, нежели в прошлый раз. Позавчера герцог Ньюкасл, возобновивший переговоры с мистером Питтом при посредничестве лорда Бьюта, хотя они и не смогли договориться о деталях, отправился в Кенсингтон и сказал Королю, что не может действовать без мистера Питта и широкого плана этого союза. Король упрекнул его в нарушении обещания; кажется, Король неправ, ибо лорд Линкольн и тот двор считают его светлость белым как снег и твердым как сама добродетель. Мистер Фокс отправился ко двору и согласился взять все на себя — но это безумие! Лорд Уолдегрейв(792), достойнейший человек, какой только рождался, и разумный, должен стать первым лордом его казначейства. Кто будет всем остальным, я не знаю, ибо к завтрашнему дню дождем посыплются отставки, как это было в 46-м году. Лорд Холдернесс начал и сегодня подал в отставку; герцоги Ратленд и Лидс и все эти пелхэмиты должны последовать немедленно: знамя оппозиции, полагаю, уже нарисовано и должно быть вывешено в Лестер-хаусе к началу недели. Я скорблю о мистере Фоксе и сказал ему об этом: я вижу, насколько отчаянна его игра, но я не оставлю его, хотя и не собираюсь и не собирался извлекать выгоду из его дружбы. Столько мест окажется вакантными, что я пока не могу угадать, кто будет их заполнять. Мистер Фокс будет канцлером казначейства, а, думаю, лорд Эгремонт — одним из государственных секретарей. Что точно, так это то, что последует большой шум и, боюсь, большая путаница. Вы узнаете больше подробностей через несколько дней, но сейчас у меня нет ни времени на это, ни знаний о большем. Прощайте!

(792) Джеймс, второй граф Уолдегрейв, и первый муж Марии, герцогини Глостерской.

379 Письмо 223 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 14 июня 1757 г.

Сегодня вторник; я писал вам только в четверг и обещал написать снова через несколько дней — неделя не может пройти без новой революции. В пятницу мистер Фокс обнаружил, что его прикладывание к руке должно было стать сигналом к отставкам: лорд Рокингем и лорд Ковентри были самыми рьяными в желании уйти. Герцог Ньюкасл, восхищенный тем, что его нарушение обещания и неблагодарность к Королю произвели такие благородные бедствия, пытался раздуть пламя как можно шире. В субботу мистер Фокс и лорд Уолдегрейв представили ужасное положение своих дел и советовали не упорствовать, предлагая, однако, продолжать, если будет приказано. Главный судья, который должен был нести печать казначейства в то утро, подкрепил это — «Что ж, — сказал Король, — идите, скажите остальным, чтобы формировали какое могут министерство; я настаиваю только на двух вещах: чтобы лорд Уинчилси оставался там, где он есть, а Фокс был казначеем». Этих двух предварительных условий было бы достаточно, чтобы предотвратить все, если бы не было других препятствий. Лорд Уинчилси, действительно, не стал бы действовать с Ньюкаслом и Питтом, если бы они согласились; но есть двадцать других помех: Лестер-хаус никогда не сможет простить или терпеть Фокса; и если бы они могли, то его и Уинчилси пребывание удержало бы их друзей от отставки, и тогда как бы нашлось место для фанатиков Ньюкасла или мучеников Питта? Но что я считаю самым трудным из всего, так это примирение между самими вождями: голова и сердце его светлости, кажется, такие же молодые и такие же старые, как всегда; этот триумф опьянит его; если он не мог договориться с Питтом, когда его перспективы были хуже всего, он не станет тверже или искреннее, когда все его увертки были вознаграждены. Если его тщеславие вскружит ему голову, это не произведет впечатления на Питта, который вряд ли будет напуган чужой пышностью, как и подавлен собственной малочисленной свитой. Они не могут договориться — но что станется с нами? Есть три фракции, как раз достаточно сильные, чтобы сделать все невозможным.

Добровольная жертва, лорд Холдернесс, скорее всего, будет самой реальной жертвой. Его положение было в точности параллельно положению лорда Харрингтона(793), с добавлением опыта последнего. Оба — дети фортуны, не поддержанные талантами, взращенные милостью Короля, без связей или интересов, покинули его, чтобы угодить этому своенравному Герцогу, который, чтобы вернуть немного расположения в Кабинете, принес первого в жертву гневу Короля и приготовился поступить так же с другим, протестуя, что не просил о комплименте. Но неважно! Я уже говорил вам и повторяю, что не вижу конца этим распрям без великих потрясений. Провокации, а следовательно, и негодование, растут с каждой революцией. Королевская кровь смешана в ссорах: две фракции могли бы прекратить борьбу победой одной из них; здесь всегда есть третья, готовая склонить чашу весов. К счастью, народ мало заботится или интересуется всем этим — но вскоре их привлекут, поскольку вожди становятся все более серьезными, и поскольку на каждой стороне вовлечены люди с такими огромными состояниями — нет ни одного публичного предлога ни с одной стороны. Схватка идет открыто за власть — кто бы в итоге ни остался хозяином поля, боюсь, будет иметь власть использовать ее!

Это не единственное беспокойство в Кенсингтоне; они знают о близости французской армии к Герцогу и думают, что к этому времени могло произойти сражение: ожидание неприятно: исход может иметь великие последствия даже для этих распрей дома. Что касается Короля Прусского, он оставлен на откуп кофейням. Прощайте! Я едва могу украсть день для Строберри; если оставить Лондон на произвол судьбы на двадцать четыре часа, находишь его вверх тормашками.

(793) Уильям Стэнхоуп, граф Харрингтон, который, будучи младшим братом, был возведен в графское достоинство, чтобы стать лорд-лейтенантом Ирландии и государственным секретарем, был первым человеком, подавшим в отставку в 1746 году, когда Король, его господин и благодетель, вознамерился сместить Пелхэмов и сделать лорда Гренвилла премьер-министром. Впоследствии он был принесен в жертву Пелхэмами, чтобы угодить Королю. Лорд Холдернесс родился в графском достоинстве, но, имея мало состояния или способностей, был продвинут герцогом Ньюкаслом на высокие посты.

380 Письмо 224 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 20 июня 1757 г.

Я отрекаюсь от всяких пророчеств; я никогда не буду предполагать, что могу предвидеть политически; я не могу предвидеть ничего, что бы я ни предсказывал. Вот министерство, сформированное из всех людей, которые эти десять недель исключали друг друга! Я теперь не рискну даже произнести, что они не могут договориться друг с другом. В прошлую субботу, 18-го, лорд Хардвик привез в Кенсингтон результат последних переговоров между Ньюкаслом и Питтом, и последний последовал за ним и действительно снова приложился к руке за печатями(794). Вот устройство, насколько я его знаю, самая необычная часть которого заключается в том, что они позволяют мистеру Фоксу быть казначеем — о, нет, еще необычнее то, что он согласится быть им. Его светлость возвращается в Казначейство и заменяет там своего единственного доброго друга мистера Легга. Лорд Холдернесс «оживает» снова как государственный секретарь; лорд Энсон возобновляет Адмиралтейство, не с нынешним советом, не со своим собственным, а с советом мистера Питта, и это по собственному желанию мистера Питта. Герцог Дорсет уходит на покой с пенсией в 4000 фунтов в год, чтобы освободить место для лорда Гоуэра, чтобы тот мог освободить место для лорда Темпла. Лорд Джордж Сэквилл вытесняет лорда Баррингтона с поста военного секретаря, который собирался уйти в отставку вместе с остальными, опасаясь, что мистер Фокс уйдет, и что этот план не осуществится. Лорд Хардвик, юное бескорыстное создание! ждет, пока что-нибудь упадет. До сих пор все было гладко; но даже это совершенство гармонии и мудрости встречает препятствия. Лорду Галифаксу часто и недавно обещали, что он будет возведен в ранг государственного секретаря по делам Вест-Индии. Мистер Питт говорит: «Нет, я не расстанусь с такой властью». Лорд Галифакс подал в отставку в субботу, и лорд Дублин сменяет его. Оба Тауншенда уехали в деревню в ярости; лорд Энсон стал предлогом; мистер Фокс — настоящая боль для Джорджа, лорд Г. Сэквилл — для Чарльза. Сэр Джордж Ли, который подал в отставку со своего поста казначея Принцессы против мистера Питта и, как говорит мир, желая привести лорда Бьюта в Докторс-Коммонс(795), сменен братом лорда Бьюта Маккинси; но, конечно, все это, в чем нет интриги, нет перемены, нет политики, нет ненависти, нет ревности, нет разочарования, нет негодования, нет унижения, нет амбиций, произведет величайшее согласие! Это система, созданная на века; и, конечно, она продержится! Тем временем я скажу «прощай» политике; мое любопытство удовлетворено на несколько месяцев, и я займусь делами, которые люблю больше, и этим местом, которое люблю больше всего. Вот первый плод моего уединения; за восковым барельефом нынешнего Папы я написал следующую надпись:

Просперо Ламбертини, Епископ Рима под именем Бенедикта XIV, который, будучи абсолютным монархом, правил так же безобидно, как дож Венеции. Он восстановил блеск Тиары теми искусствами, которыми единственно и получил ее — своими добродетелями. Любим папистами, уважаем протестантами: Священник без высокомерия и корысти; Монарх без фаворитов; Папа без непотизма; Автор без тщеславия; короче говоря, Человек, которого ни Остроумие, ни Власть не могли испортить. Сын фаворита-министра, но такой, который никогда не заискивал перед монархом и не поклонялся церковнику, предлагает в свободной протестантской стране этот заслуженный фимиам Лучшему из Римских Понтификов.

Если добрая старая душа еще жива, и вы могли бы сделать это непринужденно и легко, вы можете передать это ему; должно быть, удовлетворение для доброго сердца знать, что в столь отдаленной стране, столь далекой от его собственной, его заслуги признаны без возможности того, чтобы в это соображение вмешался интерес. Его смертному одру не нужны комфорт или бодрость, но он может быть способен к расширению сердца, которое может еще подсластить его! Прощайте!

(794) «В день, когда они все должны были прикладываться к руке, — говорит лорд Уолдегрейв, — я отправился в Кенсингтон, чтобы развлечь себя невинным, или, возможно, злобным развлечением — изучением разных выражений лиц. Поведение Питта и его партии было приличным и разумным; у них не было ни высокомерия людей, одержавших победу, ни неловкости и растерянности тех, кто приходит в место, где, как они знают, они нежеланны: но что касается герцога Ньюкасла и его друзей-отставников, на их лицах была смесь страха и стыда: они были настоящими объектами сострадания». Мемуары, 138. — Изд.

(795) Имеется в виду обида, которую он принял на фаворита лорда Бьюта. Сэр Джордж Ли был гражданским юристом.

382 Письмо 225 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 3 июля 1757 г.

Я был в большой тревоге за вас; Колоредо, австрийский министр, отозван поспешно, с приказом не прощаться. Наши газеты присоединили Пуччи(796) к нему в этом отзыве, но я не нахожу для этого оснований. Однако я не могу быть спокоен, пока ваше положение ненадежно. Можно было бы предположить, что преимущества английской торговли для Тосканы побудили бы Императора сохранять нейтралитет; но что значат веские доводы против мстительности, упрямства и высокомерия его жены? Скажите мне немедленно, что вы думаете или слышите по этому поводу; какие шаги вы предприняли бы; куда бы вы удалились, если бы это случилось; не вернулись бы вы домой, чтобы следить за собственными интересами и вернуться, или вы были бы больше на виду, оставаясь в Италии. Я не знаю, что советовать; я даже не знаю, как это письмо дойдет до вас и как продолжится наша переписка; по крайней мере, она должна быть очень нерегулярной, теперь, когда всякое сообщение через владения Императрицы отрезано. Я в большой тревоге!

Если бы этот отзыв произошел неделей позже, я бы не удивился: он был высокомерен, действительно, в то время, когда был продиктован; но два дня, и мы услышали о крахе всех триумфов Короля Прусского; о том, что он был разбит графом Дауном; о снятии осады Праги; о том, что принц Карл напал на их отступление и отрезал две тысячи: мы охотно не верили бы в масштабы всего этого(797), однако мы знаем, каково это — когда наших союзников или нас самих бьют! Герцог был вынужден перейти Везер, но пишет, что французы настолько страдают от нехватки продовольствия, что он надеется перейти его обратно. Я уведомил вас о формировании министерства и, вопреки недавнему обычаю, мне не нужно дезавуировать это снова. Однако потребовалось десять дней, чтобы завершить его, после интер-министерства ровно в три месяца. Я часто называл это веком абортов; на данный момент распри трех фракций, которые грозили такими беспорядками, прошли, как и другие предчувствия. Думаю, я сообщил вам в своем последнем письме основные изменения; Король не хотел абсолютно отдавать пост военного секретаря лорду Джорджу Сэквиллу; лорд Баррингтон остается: герцог Дорсет не хотел принимать пенсию eo nomine; его чинкве-порты отданы ему пожизненно, с жалованьем в четыре тысячи фунтов в год. Лорд Чолмондели, который смещен ради Поттера, имеет пенсию, равную его должности. Мистер Маккинси не казначей Принцессы, как я вам говорил. Одна из самых необычных частей новой системы — продвижение сэра Роберта Хенли. Он был сделан генеральным атторнеем мистером Фоксом в конце прошлого года и выглядел так плохо, как только можно. Поскольку мистер Питт настаивал на генеральном атторнее по своему выбору, сэр Роберт Хенли стал лордом-хранителем(798)! Первым унижением для лорда Холдернесса было то, что, хотя ему обещали подвязку, как и лорду Уолдегрейву, а вакантна была только одна, эта одна, вопреки обычаям, была отдана последнему, с особыми знаками милости. Теперь я перехожу к вашему письму от 18 июня и приписываю вашей удаленности или моим несовершенным описаниям наших актеров и дел то, что вы предполагаете, будто наши разногласия вызваны французскими интригами — нам не нужны иностранные причины; но в столь ненадежном письме, как это, я не могу вдаваться в дальнейшие объяснения; действительно, французам не нужно трудиться, чтобы отвлекать или ослаблять наши советы!

Я не могу быть в покое, пока ваша судьба в подвешенном состоянии; я буду следить за каждым шагом, который касается ее, но боюсь, что абсолютно бессилен быть вам полезным: из того, что Пуччи не отозван, я хотел бы надеяться, что он и не будет. Прощайте!

P. S. Лорд Дублин еще не первый лорд торговли; идут переговоры о возвращении лорда Галифакса.

5 июля.

Когда я отправлял это в Лондон, я получил вчерашние газеты и увидел, что старый Пуччи только что умер. Я не могу не льстить себе надеждой, что это благоприятное событие: они не могут отозвать министра, которого нет; и когда они этого не делают, я думаю, мы тоже не будем.

(796) Резидент из Флоренции. Он был здесь пятьдесят лет и говорил, что видел, как Лондон дважды строился. Это означало, что дома возводятся так небрежно, что стоят всего несколько лет.

(797) Король Прусский был полностью разбит при Колине австрийцами под командованием графа Дауна 17 июня. Вследствие этого он был вынужден отступить из Богемии и вскоре оказался, окруженный растущими и наступающими врагами, в одном из самых критических положений всей своей военной жизни. Из него он в конце концов выбрался благодаря победам при Росбахе и Лисса. — Д.

(798) Впоследствии получил титул лорда Хенли и стал лордом-канцлером, а в конечном итоге возведен в достоинство графа Нортингтона. — Д.

383 Письмо 226 Графу Страффорду. Строберри-Хилл, 4 июля 1757 г.

Мой дорогой лорд, хорошо, что я не послушался вас раньше, как часто собирался сделать. Какую кучу лжи и противоречий я бы вам отправил! Какие совместные министерства и единоличные министерства! Какие согласия и отставки! Визири и тетивы никогда не сменяли друг друга быстрее. К счастью, я подождал, пока у нас не появилось правительство, которое продержится чуть дольше, чем вечность. В нем такое довольство и гармония, что я не знаю, не так ли оно совершенно, как план, который я составил для Чарльза Стэнхоупа после того, как он два дня мучил меня новостями. Я сказал ему, что герцог Ньюкасл должен принять сан и получить реверсию на епископство Винчестерское; что мистер Питт должен получить полк и отправиться к Герцогу; а мистер Фокс — стать камергером Принцессы вместо сэра Уильяма Ирби. Из всей новой системы, полагаю, счастливее всех Оффли; хотя в великом смирении он говорит, что берет спальню только для удобства. Следующий за ним в радости — граф Холдернесс, который не получил подвязку. Мой лорд Уолдегрейв получил; и подвязка к этому времени, полагаю, получила пятьдесят пятен(799).

Если бы я написал раньше, я бы рассказал вашему светлости также о триумфах Короля Прусского — но они тоже скисли! Я надеялся получить несколько кирпичей из Праги, чтобы отправить вам для строительства по проекту мистера Бентли, но боюсь, этим летом оттуда ничего не придет. Слава Богу, счастье зверинца не зависит от администраций или побед! Счастливейшее из существ в этой части света — леди Саффолк: я действительно думаю, что ее приобретение и завершение судебного процесса продлят ее жизнь на десять лет. Вы можете быть уверены, что я не так доволен, так как леди Мэри(800) покинула Садбрук. Ваши очаровательные лужайки выжжены, как наши скромные холмы? Ваша милая река так же мелка, как наша заброшенная Темза? Я желаю горсти или двух тех потоков, что затопили меня в прошлом году по всей дороге от Вентворт-Касла. Прошу передать мои лучшие комплименты моей леди и мои лучшие пожелания, чтобы каждое яйцо фазана и павлина принесло столько же цветов, сколько куртка арлекина.

Вторник, 5 июля.

К счастью, мой добрый лорд, моя совесть сохранила дистанцию. Я написал вышеизложенное вчера вечером, когда получил честь вашего любезного письма сегодня утром. Вы, как я и не сомневался, получили отчеты обо всех наших странных историях. Что касается хорошенькой графини(801), боюсь, во всем, что вы слышали, слишком много правды: но вы, кажется, не знаете, что лорд Коридон и капитан Коридон(802), его брат, были самыми отвратительными. Я не хочу писать скандалы; но когда я увижу вас, я расскажу, как сильно эти щенки заслуживают порки. Наш любимый генерал(803) в своем лагере: леди Эйлсбери не поедет к нему эти три недели. Я жду удовольствия видеть ее, мисс Рич и Фреда Кэмпбелла здесь вскоре на несколько дней. Я не удивлен, что вашему светлости Сен-Филипп нравится больше, чем Торси(804): за исключением нескольких отрывков, интересных англичанам, не может быть более сухого повествования, чем последнее. К сочинениям Вольтера добавлено семь томов Всемирной истории, которые, думаю, очаруют вас: мне кажется, это лучшее из его произведений(805). Это то, что вы видели, расширенное, и Мемуары Людовика XIV, переработанные в нем. Он немного утомителен, противореча Ла Бомелю из пике — и там слишком много о Руссо. Между Ла Бомелем и Вольтером остаешься едва ли с одной твердой идеей об том времени. Я хотел бы, чтобы они представили свои авторитеты и доказательства; без которых я стал не верить ни тому, ни другому. Из ошибок в английской части я полагаю, что есть большие в более отдаленных историях; однако в целом это прекрасная работа. Он, как можно было полагать, хуже всего информирован о нынешних временах. Он говорит, что восемьсот человек были казнены за последнее восстание — я не верю, что была четверть этого числа: и он заставляет первого лорда Дервентуотера — который, бедняга, был совсем не в таком приподнятом настроении — привести своего сына, которому, кстати, было не больше полутора лет, на эшафот, чтобы быть окропленным его кровью. Однако он вправе ожидать, что ему поверят: ибо он верит во все романы в Путешествии лорда Энсона, и как адмирал Альманзор заставил один военный корабль дать пощечину всей империи Китая! Я не знаю ничего другого нового, кроме нового издания сочинений доктора Юнга. Если ваше светлость думает, как я, что даже в его самых неистовых рапсодиях есть бесчисленное множество прекрасных вещей, вам понравится иметь это издание. Прощайте еще раз, мой лучший лорд!

(799) Он был склонен к неряшливости.

(800) Леди Мэри Коук, дочь Джона Кэмпбелла, герцога Аргайла, и сестра леди Стрэффорд.

(801) Графиня Ковентри. — Прим. изд.

(802) Лорд Болингброк и его брат, достопочтенный Генри Сент-Джон. — Прим. изд.

(803) Генерал Конвей.

(804) В Лондоне только что был опубликован перевод «Мемуаров» маркиза де Торси, государственного секретаря при Людовике XIV. — Прим. изд.

(805) Рецензию Оливера Голдсмита на эти тома см. в расширенном издании его «Различных сочинений», том III, стр. 445. — Прим. изд.

385 Письмо 227 Джону Чуту, эсквайру. Строберри-Хилл, 12 июля 1757 г.

Меня было бы очень легко уговорить на «поездку в Вайн»(806), даже если бы вы не были мне столь обязаны, если бы это было возможно. Я изложу свои препятствия, а вы уж судите сами. Я ничего не говорю о жаре в эту великолепную погоду, когда вчера столбик термометра поднялся до трех четвертей отметки «знойно». По всей английской вероятности, это не будет помехой долго; хотя сейчас, вместо того чтобы путешествовать, я за последние три дня лишь однажды совершил прогулку по собственному саду до восьми вечера, и тогда мне показалось, что я умру от этого. Сколько лет мы еще будем вспоминать лето пятьдесят седьмого года! Но послушайте: леди Эйлсбери и мисс Рич приедут сюда в четверг на два или три дня; а в следующий понедельник торжественно открывается Officina Arbuteana. Компания книготорговцев, то есть мистер Додсли, мистер Тонсон и другие, приглашены встретиться здесь в воскресенье вечером. И как вы думаете, чем мы открываемся? Cedite, Romani Impressores — ничем иным, как Graii Carmina. Я нашел его в городе на прошлой неделе: он привез свои две оды, чтобы их напечатали. Я вырвал их из рук Додсли, и они станут первыми плодами моей типографии. Издание Гентцнера с переводом мистера Бентли и моим небольшим предисловием было подготовлено, но должно подождать. Ну, мой дорогой сэр, могу ли я сдвинуться с места? «Даже твои добродетели, тиран, не помогут!»

Разве не очевидно, что я пока не могу приехать к вам, а вы должны приехать ко мне?

Я не сообщаю вам никаких новостей, ибо не знаю их и не думаю о них. Эльзевир, Альд и Этьен — самые свежие фигуры в моей памяти. Если бы меня не назначили печатником «Газеты», думаю, ничто сейчас не заставило бы меня прочитать в ней хоть статью. Серьезно, вы должны приехать к нам, и будете свидетелем того, что в первые же праздники я вернусь с вами. Прощайте!

(806) Поездка к мистеру Чуту в Вайн, его поместье в Гэмпшире.

386 Письмо 228 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 16 июля 1757 г.

Вы отдаете мне должное, полагая, что я радуюсь вашему удовлетворению; я радуюсь от всего сердца, особенно по этому пункту: вы знаете, как часто я желал этого примирения: право, вы выбрали самый достойный способ сделать это, и это было достойно принято. Я всегда был хорошего мнения о вашем кузене, и я не склонен легко разбрасываться своим уважением. Он всегда вел себя с умом и достоинством, и эта страна обязана ему больше, чем большинству живущих людей.

погода была такой жаркой, а мы так к ней не привыкли, что никто не знал, как себя вести; даже мистер Бентли перестал дрожать.

Elzevirianum открывается сегодня; вы отведаете его первых плодов. Я обнаружил, что у людей есть представление, будто это очень таинственно; они не знают, как я презирал бы осквернение Строберри-Хилл политикой. Прощайте!

386 Письмо 229 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, четверг, 17-е.

Пишу вам лишь пару строк, чтобы сказать: поскольку вы упоминаете, что мисс Монтегю здорова и одна, если бы она захотела сопровождать полковника(807) и вас в Строберри-Хилл и Вайн, сенешали этих замков были бы очень горды видеть ее. Мне жаль, что я вынужден говорить что-то любезное в письме к вам; вы заслуживаете только дурного обращения за то, что так часто нас разочаровываете, но мы подождем, пока не заполучим вас в свою власть, а тогда... ну тогда, боюсь, мы все еще останемся тем, чем я был так долго.

(807) Брат мистера Монтегю.

387 Письмо 230 сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 25 июля 1757 г.

Императрица-королева пока не задела мои личные интересы. Я получил от вас два письма на этой неделе, датированные 2 и 9 июля. И все же она отдала Остенде и Ньивпорт, и, думаю, Фюрн и Ипр французам. Мы в жалком положении! Французы перешли Везер, и вчера курьер привез известие, что герцог движется к ним и находится в пяти милях: к этому времени его судьба решена. Здесь все очень интересуются секретной экспедицией(808), которую мы снаряжаем: письмо — не подходящее место, чтобы говорить об этом; могу лишь сказать вам, что, куда бы она ни направлялась, я не жду от нее ничего хорошего, и что заставляет меня не любить ее бесконечно больше — мистер Конвей в ней участвует. Я спокойнее за ваше положение, чем был, хотя мне не нравятся торжества, назначенные в Ливорно по случаю победы над пруссаками.

У меня сегодня так мало что сказать, что я не стал бы писать, если бы не одна конкретная причина. Средиземноморский торговый флот прибыл, и я решил, что вазы для мистера Фокса на борту, но мы не можем их обнаружить. К несчастью, коносамент потерян, а я забыл, на каком корабле они были отправлены. Короче говоря, мой дорогой сэр, думаю, что, как я всегда делал, я отдал накладную вашему любезнейшему брату, из-за чего она и пропала. Полагаю, у вас есть дубликат. Пришлите его, как только сможете.

Благодарю вас за то, что вы передали мистеру Фелпсу. Я не называю эту записку частью благодарности. Весь мир рассеялся: министры на своих виллах: одного дня в неделю достаточно, чтобы заботиться о нации, в каком бы плохом положении она ни была! У нас своего рода иудейское суеверие, и мы не приехали бы в город в субботу или воскресенье, даже если бы нужно было защищать Святая Святых. Прощайте!

(808) Экспедиция к Рошфору.

387 Письмо 231 Джону Чуту, эсквайру. Строберри-Хилл, 26 июля 1757 г.

Я люблю делиться с вами своими радостями. Вы вообразите, что я раздобыл подлинный портрет Иоганна Гутенберга, первого изобретателя книгопечатания, или что я наткнулся на маленькую книжку под названием Eneyr dos, которую собираюсь перевести и напечатать. Нет, нет; куда там! Старая леди Сэндвич(809) скончалась в Париже, и мой лорд подарил мне ее портрет Нинон де Ланкло; подарил самым милым образом на свете. Умоляю, если он когда-нибудь будет вмешиваться в выборы в Гэмпшире, служите ему до последней капли вашего шерифства. Если судить по термометру моего естественного нетерпения, портрет был бы уже здесь, но боюсь, мне придется подождать его некоторое время.

Типография работает так быстро, как если бы я печатал сам. Надеюсь через несколько дней прислать вам образец, хотя мне бы хотелось, чтобы вы присутствовали при рождении первого плода. Грей уехал пять дней назад. Мистер Бентли был болен и еще не оправился от потницы, которую я теперь твердо считаю просто жарким летом, а Англия, будучи так к нему не привычна, приняла ее за недуг. Мистер Мюнц не уехал; но, пожалуйста, не думайте, что я его держу: он решительно ничего не сделал за все лето, кроме того, что оклеил два каминных щита. Короче говоря, вместо Клода Лоррена он лишь один из рабочих Бромвича.

Вы никогда не видели ничего более забавного, чем лицо миссис Клайв, выражающее смесь летней жары, гордости за свое наследство(810) и усилий казаться озабоченной.

Мы на день или два придали себе вид землетрясения, но это оказался взрыв пороховых заводов в Эпсоме. Я спросил Луи, причинило ли это какой-то вред: он сказал: «Только оторвало голову человеку»; как будто это та часть, которую можно потерять!

P. S. Надеюсь, доктор Уорбертон не подумает, что я посягаю на его комментаторство или личные притязания, если я присвою себе эти строки Поупа, измененные таким образом:

«Одни за остроумцев, а затем за поэтов сошли, / Потом стали печатниками, и в итоге оказались просто дураками».

(809) Дочь знаменитого Уилмота, графа Рочестера.

(810) Наследство в пятьдесят фунтов, оставленное ей Джоном Робартсом, последним графом Рэднором из этого рода.

388 Письмо 232 сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 4 августа 1757 г.

Мистер Фелпс (кто такой мистер Фелпс?) благополучно доставил мне пакет, за что благодарю вас. Я хотел было уговорить его остаться пообедать, чтобы расспросить его о вас подробнее. Он рассказал мне, как низко пал ваш дух: боюсь, новости, пришедшие вчера вечером, не поднимут его. Французы атаковали герцога три дня подряд и в конце концов разбили его. Я обнаружил, что в Кенсингтоне это называют столкновением(811) четырнадцати эскадронов; но любое поражение должно быть фатальным для Ганновера. Я знаю мало подробностей, и только от гонца, отправленного ко мне мистером Конвеем с первыми вестями: герцог подвергал себя чрезвычайной опасности, но не пострадал, как говорят, как и вся его маленькая семья. В каком положении наш прусский герой, окруженный австрийцами, французами и московитами — даже наглая Швеция крадется, чтобы вырвать перо из его хвоста! Какими набожными мародерами станут все мелкие католические князья империи! Единственное благо, которое я надеюсь извлечь из этого бедствия, — это то, что оно задушит нашу секретную экспедицию и избавит мистера Конвея от участия в ней. У меня столь дурное мнение о наших секретных экспедициях, что я надеюсь, они навсегда останутся таковыми. Какая печальная картина — старый монарх в Кенсингтоне, доживший до таких бесславных и роковых дней! Адмирал Боскауэн в опале. Я не знаю точной причины, так как десять миль от города — это тысяча миль от политики. Говорят, он отказался служить под началом сэра Эдварда Хоука в этом вооружении. Рассказать ли вам, что, помимо расстояния, отвлекло меня от новостей? Маленький пакет, который я передам вашему брату для вас, объяснит это. Короче говоря, я стал печатником и превратил небольшой коттедж здесь в типографию. Мое аббатство — это совершенный коликум или академия. У меня в доме живет художник и печатник — не говоря уже о мистере Бентли, который сам по себе академия. Я посылаю вам два экземпляра (один для доктора Кокки) очень почетного открытия моей типографии — две изумительные оды мистера Грея; они греческие, они пиндарические, они возвышенные! следовательно, боюсь, немного неясные; вторая, в частности, из-за ограниченности размера и природы пророческого видения, таинственна(812). Я не смог убедить его добавить больше примечаний; он говорит, что все, что требует объяснения, не заслуживает того, чтобы быть. Я рискну поместить некоторые в экземпляр доктора Кокки, от которого не требуется понимать греческий и английский вместе, хотя он в совершенстве владеет обоими по отдельности. Чтобы развлечь вас тем временем, я посылаю вам следующую копию письма, написанного моим печатником(813) другу в Ирландии. Должен сказать вам, что у него самый разумный вид на свете; Гаррик сказал, что отдал бы любые деньги за четырех актеров с такими глазами — они больше подходят Ричарду III, чем самому Гаррику; но каковы бы ни были его глаза, голова у него ирландская. Ища что-то нужное мне в ящике, я заметил пачку странных романтических слов крупным почерком, начинающих письмо; он видел, что я вижу это, но оставил, что убеждает меня: это было оставлено нарочно: это грубейшая лесть мне, выраженная в самых нелепых обрывках поэзии, которые он сохранил из того, что напечатал; но лучше всего она опишет себя сама:—

«СЭР, ДАТИРУЮ ЭТО из тенистых беседок, кивающих рощ и амарантовых теней — вблизи старого серебряного берега отца Темзы — прекрасных роскошных теней Туикнема — близкого соседа Ричмонда, где проживает великий король Георг. Вы удивитесь моей многословности — в прошлом письме я сообщил вам, что еду в деревню, чтобы вести дела для частного джентльмена. Этот джентльмен — достопочтенный Гораций Уолпол, сын покойного великого сэра Роберта Уолпола, который очень прилежен и является поклонником всех свободных искусств и наук; среди прочего он восхищается книгопечатанием. Он оборудовал полную типографию в этой своей загородной резиденции и оказал мне честь, сделав меня единственным управляющим и оператором (поскольку никого, кроме меня, нет). Все люди гения посещают его дом, ищут его компании и восхищаются его умом — с его собственными и их сочинениями, полагаю, я буду довольно хорошо занят. — Я угодил ему и надеюсь продолжать в том же духе. Погода здесь в последнее время была жарче некуда; в Лондоне с помощью стекол жарили на артиллерийском плацу кур и четверти ягнят. Самые прохладные дни, которые я чувствовал с мая, равны, нет, далеко превосходят самые теплые, что я когда-либо чувствовал в Ирландии. Место, в котором я сейчас, — все мое утешение от жары — оно расположено близ Темзы, и это Ричмондские сады (если вы когда-нибудь в них были) в миниатюре, окруженные беседками, рощами, каскадами и прудами, и на возвышенности, что не очень часто встречается в этой части страны — здание элегантное, а обстановка особого вкуса, великолепная и роскошная. Он холостяк и проводит время в прилежном сельском вкусе — не как его отец, потерянный в потрепанном бурями государственном корабле — многие люди осуждали, но его поведение было куда лучше, чем у наших последних кормчих, и больше отвечало интересам Англии — они следуют его совету сейчас и ищут помощи Испании, вместо того чтобы провоцировать войну, ибо это всегда было против интересов Англии».

Я смеялся целый час над этим портретом самого себя, который гораздо больше похож на прилежного мага в заколдованной опере «Ринальдо»; не то чтобы Туикнем не обладал романтической утонченностью, которая смотрелась бы в более роскошном климате. Только вчера у нас был новый вид аукциона — распродажа апельсиновых деревьев и растений вашего старого знакомого, адмирала Мартина. Это был один из теплых дней этого юбилейного лета, которое случается лишь раз в пятьдесят лет — растения были расставлены небольшими группами на лужайке: компания ходила от одного к другому, чтобы делать ставки, а аукционист стучал молотком по кадушкам с апельсинами. В трех домах отсюда был аукцион фарфора. Вы не представляли, что мы такая метрополия! Прощайте!

(811) Битва при Хастенбеке.

(812) Грей в письме к доктору Уортону от 17 августа говорит: «Слышу, мы совсем не популярны: главное возражение — неясность: никто не знает, чего мы хотим: мне рассказывали об одном человеке, пэре, который думает, что последняя строфа второй оды относится к Карлу I и Оливеру Кромвелю; короче говоря, zuveroi (знатоков) оказывается даже меньше, чем я ожидал». Сочинения, том III, стр. 165. — Прим. изд.

(813) Уильям Робинсон, первый печатник типографии в Строберри-Хилл.

390 Письмо 233 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 4 августа 1757 г.

Завтра я передам вашей агентше, миссис Морленд, кое-что, чтобы отправить вам.

Герцог(814) разбит французами; он и его семья в безопасности; я не знаю больше никаких подробностей — если бы знал, то сказал бы, как только что сказал мистеру Чуту, что я слишком занят чем-то, чтобы иметь время их записывать. Прощайте!

(814) Герцог Камберленд, в деле при Хастенбеке.

391 Письмо 234 достопочтенному Г. С. Конвею. Строберри-Хилл, 14 августа 1757 г.

Вы слишком добры ко мне и, если бы это было возможно, заставили бы меня чувствовать еще больше из-за ваших приближающихся отъездов(815). Я могу только поблагодарить вас десять тысяч раз; ибо я не должен распространяться, как из-за природы предмета, так и из-за неопределенности того, дойдет ли это письмо до вас. Мне сказали вчера, что вы повесили французского шпиона на острове Уайт; я имею в виду не вас, а ваше правительство. Хотя я не желаю, чтобы чья-то жизнь была отнята, было некоторым удовлетворением думать, что французы в этот час нуждаются в информации.

Мистер Фокс завтракал здесь на днях. Он подтвердил то, что вы говорите мне о донесении лорда Фредерика Кавендиша: повсеместно говорят, что герцог потерпел неудачу исключительно из-за неполноценности, а французские солдаты вели себя в целом самым скандальным образом. У них было восемьдесят пушек, но очень плохо обслуживаемых. Маршал д'Эстре был отозван до битвы, но не знал об этом. Говорят, он совершил несколько больших ошибок в бою. Я не могу ручаться за правдивость этого, но сообщают, что французы потребовали два миллиона фунтов стерлингов с Ганновера. Все мое письмо будет состоять из слухов: ибо даже на таком небольшом расстоянии от города не получаешь новостей лучше тех, что разносчики и коробейники продают по стране. От таких я слышу, что Джордж Халдейн(816) назначен губернатором Ямайки, и что некий мистер Кэмпбелл, чей отец живет в Швеции, направляется туда, чтобы заключить союз с этой страной и нанять двенадцать тысяч человек. Если бы один из моих знакомых, как антикварий, был жив, сэр Энтони Ширли(817), полагаю, мы бы снова отправили его в Персию за войсками; боюсь, ближе мы никого не найдем!

Прощайте! мой дорогой Гарри! Помимо пожелания, чтобы ваша экспедиция была мертворожденной, моя самая постоянная мысль — как быть полезным бедной леди Эйлсбери, чья разумная тревога делает даже тревогу самой сильной дружбы пустяковой. Ваш всецело.

(815) Об экспедиции к Рошфору.

(816) Бригадный генерал Халдейн.

(817) Сэр Томас, сэр Энтони и сэр Роберт Ширли были тремя братьями, все великие путешественники, и все отличились необычайными приключениями в царствования королевы Елизаветы и Якова I.

392 Письмо 235 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 25 августа 1757 г.

Я не знал, что вы ожидаете удовольствия видеть полковника так скоро. Очевидно, что я не просил для него отпуска; передайте ему мои многочисленные комплименты. Я был бы счастлив видеть вас и мистера Джона, но не должен сожалеть об этом, так как вам так приятно помешали. Вы очень своеобразны, могу сказать, в любви к одам Грея — но вы должны помнить, что веку нравится Акенсайд, и нравился Томсон! могут ли одни и те же люди любить и то, и другое? Мильтон был вынужден ждать, пока мир не перестанет восхищаться Куарлзом. Кембридж сказал мне на днях, что лорд Честерфилд слышал, как Стэнли читал их как свои собственные, но это должно было быть ошибкой из-за глухоты моего лорда. Кембридж сказал: «Возможно, они Стэнли; и, не желая признавать их, он отдал их Грею». Думаю, это задело бы достоинство Грея в десять раз сильнее, чем неуспех его поэзии. Моя скромная доля как его печатника была встречена более благосклонно. Мы действуем трезво. Я должен дать вам отчет о меньших развлечениях, des eaux de Strawberry. На днях леди Рочфорд, леди Тауншенд, мисс Блэнд(818) и кавалер ордена Подвязки обедали здесь и были проведены в типографию, и должны были видеть, как человек печатает. Там были готовы несколько строк, которые он снял; я отдал их леди Тауншенд; вот они—

«Типография говорит: От меня остроумцы и поэты получают свою славу; Без меня их остроумие и стихи были бы тщетны. Остановись, Тауншенд, и позволь мне напечатать то, что ты говоришь; Ты вернешь славу, которую я дарую другим».

Затем они попросили, как я и предвидел, увидеть, как человек набирает: я дал ему четыре строки из «Скорбящей красавицы», которые он набрал; но пока он пошел поместить их в пресс, я заставил их посмотреть на что-то другое, чтобы они не заметили, и в одно мгновение он выхватил то, что только что набрал, и к их великому удивлению, когда они ожидали увидеть «Were ye, ye fair», он представил леди Рочфорд следующие строки:—

«Типография говорит: Напрасно от своего имени вы улетели, И променяли прелестный трон Купидона на скучный трон Гименея; Моим искусством ваши красоты будут постоянно воспеваться, И вопреки себе вы будете вечно молоды».

Вы можете себе представить, какой бы ни была поэзия, что галантность ее преуспела. Бедный мистер Бентли был при смерти от лихорадки и воспаления кишечника; но так хорошо поправился, что мистер Мюнц уехал, чтобы привезти его сюда сегодня. Я не догадываюсь, какое зрелище мне предстоит в Гэмпшире, если только это не Эбботстоун. Я почти уверен, что мне нечего ждать в Вайне, где я ничего не сделал, так как вижу, что мистер Чут никогда ничего не исполнит. Даже алтарный образ, который я выписал из Италии, еще не установлен. Но когда он мог удержаться от создания готического колумбария для своей семьи, который я предлагаю, и который мистер Бентли нарисовал так божественно, маловероятно, что он сделает что-то еще. Прощайте!

(818) Сестра несчастного сэра Джона Блэнда. См. выше, стр. 287, письмо 157. — Прим. изд.

393 Письмо 236 достопочтенному Г. С. Конвею(819). Строберри-Хилл, четверг, 2 сентября 1757 г.

Не будучи в городе, там может быть несколько новых произведений, так как Grubbaea frutex цветет каждый день; но я посылаю вам все, что собрал для себя, пока был там. Я нашел памфлет очень модным; и, действительно, он написан бойко. Леди Тауншенд посылает все свои сообщения на оборотах этих политических карточек; единственная хорошая из которых, где две головы обращены друг к другу, — ее сына Джорджа. Чарльз встретил д'Абреу на днях и сказал ему, что намерен произнести много речей следующей зимой; первая, сказал он, будет адресована королю с просьбой не присылать больше иностранных войск, а прислать несколько иностранных министров.

Лорд Честерфилд снова болен: он недавно передал лорду Бату, что стал очень худым и глухим: тот ответил, что может одолжить ему немного жира и будет очень рад в любое время одолжить ему ухо.

Я поеду в город в понедельник, и если найду что-то еще новое, упакую это с картиной цветов для леди Эйлсбери, которую оставлю на Уорик-стрит с приказом отправить вам. Прощайте!

(819) Печатается впервые.

393 Письмо 237 сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 3 сентября 1757 г.

Намереваясь совершить поездку в Уорикшир, чтобы увидеть леди Хартфорд, пока лорд в Ирландии, и соответственно заказав свои письма туда, хотя и не поехав, я не получил ваше от 22-го до прошлой недели; и хотя вы просили немедленного подтверждения, признаюсь, я отложил его, пока не смог сказать вам, что был в Линтоне(820), откуда вернулся вчера. Я давно обещал вашему брату визит; непосредственная причина была очень печальной, и я должен пройти мимо нее быстро — короче говоря, я собираюсь установить урну в церкви там для нашего дорогого Гала! Если бы я мог отрешиться от этой мысли, я провел бы время очень счастливо; дом прекрасен и стоит как цитадель Кента; все графство — его сад. Столь богатый вид едва ли нуждается в моей Темзе. Мистер и миссис Фут(821) обосновались там, двое из самых приятных и разумных людей, которых я когда-либо встречал. Их старший мальчик имеет самое прекрасное лицо в мире; ваш племянник Хори(822) был там тоже, и имеет такую сладость характера, как будто рожден между вашим братом и вами, а не между ним и его Тизифоной. Ваш старший брат не только устроил там вашу сестру Фут, что выглядит хорошо, но и бросил очень приятные намеки насчет Хори.

Ваше письмо подтвердило мое удовлетворение вашим положением, о котором я действительно спокоен. Я убежден, что вы останетесь во Флоренции, пока у короля Георга есть там министр. Я не думаю, что отзыв обязывает вас вернуться домой; другое дело, сможете ли вы добиться продолжения ваших назначений. Это, безусловно, далеко не беспрецедентно: более того, не один человек получал их на родине — но это милость, далеко выходящая за пределы моих возможностей. Если возникнет необходимость, вы должны испытать всех своих друзей и всех, кто называл себя таковыми; ваш мистер Пелхэм(823) мог бы что-то сделать. Тем временем не пренебрегайте никем из министров. Если бы вы могли наладить переписку с полковником Йорком(824) в Гааге, он может быть вам очень полезен. Эта семья очень влиятельна: старший брат, лорд Ройстон(825), исторически любопытен и политичен: если бы без излишней натянутости вы могли в любое время присылать ему необычные письма, бумаги, манифесты и вещи такого рода, это могло бы сослужить хорошую службу. Мое дорогое дитя, я могу дать вам лучший совет, чем помощь: полагаю, я уже говорил вам раньше, что скорее навредил бы вам, чем помог, действуя открыто за вас.

Я рассказал вам в своем последнем письме об истории адмирала Боскауэна слишком сильно: он не в опале и не уволен, но, кажется, считает себя и тем, и другим. История далеко не точно известна: что я могу выведать, так это то, что он позволил себе большую свободу на весьма прибыльной должности, был отозван против своего желания для нынешней экспедиции; будучи нелегко доступным, был назначен второй командующий, под началом которого, кажется, он не очень хотел служить поначалу. Он не служит вовсе, и его Боскауэнство гораздо более Боскауэнисто; то есть, безусловно, в самой глубокой тени. Ветер дул так постоянно с запада почти три недели, что мы не только не получили никакой почты с континента, но и транспорты были задержаны в Даунсе, а секретная экспедиция оставалась на якоре. Я молился, чтобы это продолжалось, но ветер сегодня сменился на восточный. Никогда не будучи предубежденным в пользу этого подвига, что я должен думать о нем, когда французы были так долго предупреждены?

Вчера мы получили поток плохих новостей из Америки, лорд Лаудон обнаружил армию из двадцати одной тысячи французов, отказался от замысла на Луисбург и отступил к Галифаксу. Адмирал Холборн пишет, что у них девятнадцать кораблей против его семнадцати, и он не может атаковать их. Англии пора отдать свои якоря и уплыть в какой-нибудь неизвестный океан!

Между опалами и воспалением глаз пора заканчивать мое письмо. Свои глаза я, безусловно, ослабил, слишком много используя их по ночам. Я ходил на днях к Скарлету купить зеленые очки; он был очень усерден, чтобы дать мне пару, которая не испортила бы мою прическу. «Господи! сэр», — сказал я, — «когда человек доходит до того, что носит очки, какое значение имеет, как он выглядит?»

Надеюсь вскоре добавить еще один том к вашему пакету из моей типографии. Теперь я буду печатать только для подарков; или, говоря более высоким стилем, я буду давать свои луврские издания только тайным советникам и иностранным министрам. Apropos! есть книга этого священного рода, которую я хотел бы получить через вас: это отчет с иллюстрациями о том, что было найдено в Геркулануме. Вы можете пообещать королю Неаполя взамен все мои издания. Прощайте! мой дорогой сэр.

4 сентября.

Я запечатал это и как раз собирался отправить в Лондон, когда получил ваше от 13-го числа этого месяца. Я очарован успехом вашей кампании в Ливорно — несколько таких генералов или министров вызвали бы поворот в наших делах.

Вы пугаете меня, рассказывая о бесчисленных копиях, снятых с моей надписи на портрете Папы: кто-то из наших «медведеводов» подберет ее, пришлет сюда, и я буду в ужасе видеть ее в журнале. Хотя у меня не было сомнений в том, чтобы послать доброму старому человеку сердечное средство, я бы возненавидел, если бы это было опубликовано в конце газеты, как свидетельство от одного из пациентов доктора Рока! Вы говорите о врагах Папы; кто они? Я думал, что самое большее у него их не может быть, кроме как на наших кострах пятого ноября.

(820) В Кенте, поместье Эдварда Луизы Манна, брата сэра Горация.

(821) Сестра сэра Горация.

(822) Гораций, единственный сын Галфридуса Манна.

(823) Томас, впоследствии лорд Пелхэм.

(824) Сэр Джозеф Йорк, К. Б., третий сын канцлера Хардвика: получил титул лорда Дувра в 1788 году и умер бездетным в 1792 году. — Прим. изд.

(825) Впоследствии второй граф Хардвик. — Прим. изд.

395 Письмо 238 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 8 сентября 1757 г.

Как я смеялся над вашим описанием святилища Нотр-Дам де Страберри и обетов, развешанных там! Я мало думал, что, когда я превратил свой замок в типографию, следующей трансформацией будет больница для «filles repenties» (раскаявшихся девиц) от миссис Нейлор и леди Фицрой(826). Вы отнесетесь к приложенному, верю, с чуть большим уважением; не ради героя, а ради поэта. Поэт, бедняга! имел рецидив, но снова поправляется. Поскольку я не знаю никакой земной истории, вы должны принять сонет, как если бы он был написан в моем письме; и поэтому, полагая это концом третьей страницы, я желаю вам спокойной ночи.

(826) Элизабет, дочь полковника Косби, губернатора Нью-Йорка, и Люси Монтегю, тети Джорджа Монтегю, вдова лорда Августа Фицроя; от которого у нее было два сына, Огастес Генри, впоследствии герцог Графтон, и генерал Фицрой, который получил титул лорда Саутгемптона. — Прим. изд.

396 Письмо 239 достопочтенной леди Херви(827). Строберри-Хилл, 13 сентября 1757 г.

Мадам, После всех хлопот, которые ваше ледишество были так добры взять на себя добровольно, вы сочтете немного суровым, что я осмеливаюсь доставить вам еще больше; но это дело, мадам, в котором, я знаю, вы чувствуете, и я могу предложить новые мотивы для рвения вашего ледишества. Короче говоря, мадам, я нахожусь в кризисе потери портрета мадемуазель де Ланкло или получения как его, так и ее писем к леди Сэндвич. Я прилагаю письмо лорда Сэндвича ко мне, которое объяснит все. Мадам Греффини, полагаю, это мадам Графиньи(828); которую кто-то из друзей вашего ледишества, если не вы сами, должен знать; и она могла бы быть полезна, если бы ей можно было доверять не удерживать такое заманчивое сокровище, как письма. Поскольку вещи опечатаны, у меня все еще есть надежды; большие — из-за доброты, которую ваше ледишество проявили, написав раньше. Не удивляйтесь, мадам, моему рвению: помимо изрядного количества естественного нетерпения, я теперь заинтересован как редактор и печатник. Подумайте, какая гордость была бы для меня напечатать подлинные письма Нинон в Строберри-Хилл! Если ваше ледишество знаете какие-либо дальнейшие средства служить мне, служить себе, добрый мистер Уэллдон, как говорит вдова Лакит в «Оруноко», мне не нужно сомневаться в вашем их использовании. Ваше ледишество и я одной религии, в отношении определенных святых, которая вдохновляет больше рвения, чем такие пустяковые искушения, как преследования и костры, внушают фанатикам других сект. Думаю, дело, подобное нашему, могло бы передать пыл даже моей леди Стаффорд. Если она поможет в восстановлении Нотр-Дам де Амур, я добавлю святого Рауля(829) в свой календарь. Я ее и вашего ледишества самый покорный и верный смиренный слуга.

(827) Леди Херви была единственной дочерью бригадного генерала Николаса Лепеля. Она была фрейлиной королевы Каролины и одним из главных украшений ее двора. В 1720 году она вышла замуж за Джона, лорда Херви, старшего сына Джона, графа Бристоля, от которого у нее было четыре сына и четыре дочери. Она умерла в сентябре 1768 года. Сборник ее писем с мемуарами и пояснительными примечаниями мистера Крокера был опубликован в 1821 году. — Прим. изд.

(828) Мадам де Графиньи, автор «Писем перуанки» и нескольких драматических произведений. Она умерла в следующем году. Сборник ее сочинений в четырех томах был опубликован в Париже в 1788 году. — Прим. изд.

(829) Любимая кошка леди Стаффорд.

396 Письмо 240 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 20 сентября(830)

Мой дорогой сэр, Я бродил по Гэмпширу с мистером Чутом и не получал вашу очень любезную записку до вчерашнего дня, иначе я, конечно, не отложил бы ни на минуту, чтобы поблагодарить вас за нее и выразить мою огромную обеспокоенность плохим здоровьем мисс Монтегю. Вы отдаете мне должное, когда рассчитываете на то, что я искренне сочувствую вам: но позвольте спросить, почему вы не привезете ее в город? Она могла бы не только получить больше разнообразия помощи, но это было бы некоторым облегчением для вас: должно быть ужасно, с вашей нежностью и чувствами, не иметь никого, кто разделил бы и отвлек вашу тревогу.

Я не слышал до дороги позавчера о катастрофе бедного сэра Джона Блэнда и гнусном злодействе, или, как назвали бы наши предки, причудах Тааффа. Я чрезвычайно сожалею о Блэнде! Он был очень добродушным, щедрым и воспитанным; но никогда не было такого ослепления — я не могу назвать это иначе, как проигрыванием своего состояния и своей жизни; казалось, у него не было страсти к игре, пока он это делал, ни чувствительности, когда она разорила его, но боюсь, у него было и то, и другое! Какие суды добрые люди в Сити (я имею в виду добрых в их собственном стиле, денежных) будут толковать по поводу клуба Уайта, когда два из самых примечательных членов покончили с собой за девять месяцев!

Я буду искренне рад получить еще одно письмо, чтобы узнать, что мисс Монтегю поправляется: у вас есть все мои самые сердечные пожелания. Ваш всегда.

(830) Это письмо ошибочно помещено: дата года — 1755. — Прим. изд.

397 Письмо 241 сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 29 сентября 1757 г.

Сколько лет я говорил вам, что ваша страна сошла с ума, что ваша страна погублена! Она не становится мудрее; она не становится более процветающей! Вы едва ли могли оправиться от изумления по поводу приостановки военных действий(831), заключенной близ Штаде. Как вы ведете себя в этих прискорбных случаях? О! поверьте мне, утешительно иметь остров, чтобы спрятать в нем голову! Вы будете еще больше удивлены, когда услышите, что это полностью дезавуировано здесь. Шум будет чрезвычайным — неудивительно, когда Кенсингтон — штаб-квартира ропота. Главнокомандующий отозван — покойный курфюрст(832) в ярости. В таком случае вы можете вообразить, что весь старый запас злобы и ненависти перерыт: но вы не подумали бы, что генерала теперь обвиняют в трусости! Как бы невероятно это ни было, я не знаю, не станет ли вашим долгом как министра верить в это — и если станет, вы должны быть уверены, что не верите, что при всей этой буре приостановка была продиктована отсюда. Как бы то ни было, генерал должен стать жертвой. Трудность будет чрезвычайной в отношении гессенцев, ибо они на английском жалованье. Король Пруссии станет еще одной жертвой: он говорит, что мы погубили его, не улучшив нашего собственного положения. Он ожидал разбить принца де Субиза внезапно, но тот, как и австрийцы, уклонился от битвы и теперь будет подкреплен армией Ришелье, которому суждено стать героем из-за наших абсурдов. Австрийцы, французы, русские, шведы, может ли король Пруссии не пасть под всем этим! Эта приостановка заставила забыть нашу секретную экспедицию всех, кроме нас, кто сочувствует частным лицам. Теперь модно верить, что она не против побережья Франции; хотел бы я верить в это!

Как будто все эти позоры — иностранные объекты, не стоящие внимания, у нас гражданская война дома; буквально так во многих графствах. Мудрые лорды, чтобы победить ее, сделали билль о милиции настолько нелепым, что он вызвал восстание. Джордж Тауншенд, инициатор его ради популярности, видит, что он не только самый непопулярный в его собственном графстве, но его отец, мой лорд Тауншенд, который не самый безумный из ваших соотечественников, в сопровождении священника, цирюльника и собственных слуг, и со своими длинными волосами, которые он отрастил, поднял толпу против исполнения билля и написал бумагу против него, которую наклеил на двери четырех церквей рядом с собой. Это хорошее название, которое доктор Стивенс дал нашему нынешнему положению (ибо нельзя назвать это правительством) — охлократия. Я перехожу к вашим письмам, которые являются гораздо более приятными предметами. Думаю, я не должен желать вам радости от окончания Лотарингского правления, к которому вы недавно привыкли, но я поздравляю тосканцев. Благодарю вас чрезвычайно за хлопоты, которые вы взяли на себя, переводя мою надпись, и за письмо Папы: я очарован его прекрасным смирением и его восхитительным способом выражения этого. Что касается его невежества относительно моего отца, я приписываю это некоторому сбою его памяти. Я хотел бы сказать ему, что если бы мой отец все еще был министром, я верю, мы не выглядели бы так, как сейчас — по крайней мере, он и Англия пали вместе! Если это невежество, мистер Чут говорит, что это подтверждение того, что Папа заслуживает надписи, так как он так мало ломает голову над тем, чтобы нарушать покой других. Но наши враги не должны беспокоить нас — мы делаем их дело сами. У меня есть одно, и немалое утешение в моей политике; эта приостановка по крайней мере предотвратит дальнейшие военные действия между нами и Императрицей-королевой, и это обеспечивает мою дорогую вас.

Когда я заканчиваю думать о политике, а это всегда происходит в одно мгновение, если только такие, как вы и мистер Конвей, не вовлечены в нее, я далеко не провожу время неприятно. Мой ум не мрачного склада, и у меня есть тысяча способов развлечь себя. Действительно, в последнее время я был ужасно напуган, что должен отказаться от них всех; мои страхи дошли до крайности; не удивляйтесь; моя жизнь не совсем иррациональна, и я дрожал, думая, что становлюсь пригодным только для общения с вдовами. Какой обмен: книги, рисунки и все в этом роде — на карты! Короче говоря, в течение десяти недель у меня были такие боли в глазах при малейшем напряжении, что я думал, что потеряю их, по крайней мере, что они станут бесполезными. Мне сказали, что чтением и письмом по ночам я перенапряг и расслабил нервы. Однако я убежден, что, хотя это отчасти так, непосредственное беспокойство произошло от простуды, которую я подхватил в жаркую погоду, придавая себе флорентийский вид, лежа с открытыми окнами и лежа на земле без жилета. После попыток сорока «вы должны сделать это»(833), мистер Чут вылечил меня очень простым лекарством: я скажу его вам, чтобы вы могли поговорить с доктором Кокки и о моих глазах тоже. Это купать и растирать снаружи вокруг, особенно на висках, половиной чайной ложки белого спирта лаванды (не лавандовой воды) и половиной венгерской воды. Я делаю это ночью и утром, а иногда и днем: за десять дней это сняло все беспокойство; я теперь могу читать в карете, чего был полностью лишен, и по пять или шесть часов при свечах, без очков или экрана для свечи. Короче говоря, разница невероятна. Заметьте, что они слезились лишь немного и были менее воспалены; только несколько вен казались красными, тогда как мои глаза были удивительно чистыми. Я не знаю, помогло бы это при каком-то гуморе, но его у меня никогда не было. Несомненно, что молодой человек, который более двенадцати лет изучал право, слушая чтение, из-за огромного расслабления нервов полностью восстановил использование своих глаз. Я подумал бы, что утомил вас этой деталью, если бы не был уверен, что вы не можете устать, узнавая что-либо на благо других. Поскольку лекарство такое горячее, его нельзя допускать в глаза, и, я думаю, не следует продолжать слишком долго.

Я вполне одобряю ваше письмо к мистеру Фоксу; я передам его ему по возвращении, но сейчас он в отъезде. До чего же вы щепетильны, утруждая себя пересылкой мне копии — неужели это было необходимо? Или вы всегда полны внимания, свидетельствующего о вашей доброте? Ваш брат позаботится о том, чтобы достать вазы, когда они прибудут, и сейчас наводит справки о ликерах.

Я устанавливаю надгробие на церковном кладбище Святой Анны для вашего старого друга, короля Теодора; в конце концов, его история слишком примечательна, чтобы дать ей кануть в Лету. Мистер Бентли говорит, что я не просто антиквар, а готовлю материалы для будущих антикваров. Вы посмеетесь, узнав, что когда я отправил эпитафию в церковный совет для одобрения священниками и старостами, они засомневались и несколько дней раздумывали, стоит ли позволять называть его королем Корсики. К счастью, они признали его титул! Вот эпитафия; над ней — корона, в точности скопированная с его монеты:

«Близ сего места погребен Теодор, король Корсики, скончавшийся в этом приходе 11 декабря 1756 года, сразу после выхода из тюрьмы Кингс-Бенч по Акту о несостоятельности. Вследствие чего он зарегистрировал свое королевство Корсика в пользу своих кредиторов. Могила, великий учитель, уравнивает героев и нищих, каторжников и королей. Но Теодор усвоил этот урок еще до смерти; судьба излила свои уроки на его живую голову, даровав королевство и отказав в хлебе».

Думаю, по крайней мере, обо мне нельзя сказать то, что говорили о герцоге Бекингеме, хоронившем Драйдена:

«И помог похоронить того, кому помог голодать».

Я бы помог ему, если бы король, даже в тюрьме, мог быть честным человеком. Наши газеты пишут, что мы суетимся вокруг Корсики; хотел бы я, чтобы, если уж мы разбрасываемся собственной свободой, мы хотя бы помогли другим обрести их! Прощайте, мой дорогой сэр.

(831) Известная под названием Клостер-севенская конвенция, заключенная герцогом Камберлендским с маршалом Ришелье; по которой он обязался от своего имени и от имени армии не выступать более против французов во время войны. — Д.

(832) Георг II; он приказал своему сыну подписать капитуляцию, а затем отрекся от него.

(833) Так в рукописи. — Д.

400 Письмо 242 Достопочтенному Г. С. Конвею.(834) Арлингтон-стрит, суббота, 8 октября 1757 г.

Мой дорогой Гарри, лишь один человек в мире может претендовать на то, чтобы быть столь же обрадованным вашим возвращением,(835) как я. Я приехал сюда сегодня специально, чтобы узнать о вас; но как вы можете задавать мне такой вопрос: считаю ли я, что вы вернулись слишком благополучно? Разве сейчас время сомневаться в вашем мужестве? Я знаю лишь две вещи на свете, которые ценю больше: вашу доброту и ваш здравый смысл. Вы не можете оказаться в центре спора; но из того, что я услышал у леди Таунсенд, я понял, что существует план разграничения ответственности между сухопутными и морскими силами. Королю доложили, что сэр Эдвард Хоук написал, будто после двух дней ожидания он спросил офицеров, сколько времени им потребуется, чтобы принять решение; и что если они не захотят атаковать, он уведет флот домой.(836) Я бы не стал полностью доверять этому сообщению, если бы мистер Кит, который присутствовал при этом, сухо не обронил, что капитанам Хоу и Гривзу будет оказано особое внимание. Что подтверждает мое мнение, так это то, что я никогда не получал письма, которое, как вы говорите, отправили мне с последним курьером. Полагаю, оно задержано, пока нужные эмиссары не произведут нужное впечатление; но мы не позволим этому так просто пройти. Если бы вы не просили меня, я бы не сообщил вам эти сведения, ибо ваша репутация слишком священна, чтобы с ней играть; а поскольку вы неуязвимы для любой клеветы, вам следует немедленно знать даже о том, что может замышляться.

Герцога ждут с часа на час. Поскольку он не должен защищаться, его положение будет сложнее вашего. Я собирался в Бат в понедельник, но, безусловно, не уеду, не увидевшись с вами: дайте знать о своих передвижениях, и я встречусь с вами где угодно. Поскольку я знаю вашу щепетильность в отношении того, чтобы пересказывать мои частные слова, считаю необходимым сказать вам, что я не намерен запрещать вам сообщать часть этого письма тем, с кем вам подобает советоваться; только не придавайте моим сведениям больше веса, чем они того заслуживают. Я рассказал вам в точности, где и что слышал. Возможно, все окажется иначе, но нет вреда в том, чтобы быть готовым.

(834) Печатается впервые.

(835) Из экспедиции к Рошфору. Экспедиция под командованием сэра Эдварда Хоука отплыла в начале сентября и 28-го числа атаковала остров Экс; после чего вернулась в Спитхед, не предприняв попытки высадить войска. — Э.

(836) 22-го числа мистер Бекфорд пишет мистеру Питту: «Я слышал, что адмирал Хоук говорит, будто сухопутный генерал вел себя крайне неподобающим образом, и он выскажет свои соображения Парламенту. Надеюсь, он это сделает, чтобы, если возможно, тайна была раскрыта. Я часто сетовал на фатальность, сопровождающую совместное командование. Французы избегают их во всех своих экспедициях; ибо ранги четко установлены между сухопутными и морскими офицерами, и старший по патенту осуществляет командование». Переписка Чатема, том I, стр. 279. — Э.

401 Письмо 243 Графу Страффорду. Строберри-Хилл, 11 октября 1757 г.

Мой дорогой лорд, вы, должно быть, видели или слышали, что флот вернулся. Они привезли домой лишь один маленький остров, что гораздо больше, чем я ожидал, поскольку я не считал Францию столь ничтожной, а нас столь значительными, чтобы верить, будто они подвергались большой опасности. Моя радость по поводу возвращения мистера Конвея ничуть не уменьшилась из-за шума вокруг этого разочарования. Будь он главнокомандующим, я был бы уверен, что то «ничего», которое он сделал, — это все, что он мог сделать. Поскольку он действовал по приказу, я терпеливо жду, чтобы услышать оправдания его генерала.

Надеюсь, йоркширцы не вышибли вам мозги за то, что вы живете в графстве. В моем окружении они оскорбили Парламент в его лице.(837) Он призвал «синих», вместо того чтобы гордиться тем, что умрет в своем курульном кресле на конюшенном дворе в Эмбер-корте. Мы настолько утратили дух, что регулярная армия вынуждена защищать нас от народа, когда мы пытаемся дать им ополчение, чтобы спасти их от регулярной армии; и что представитель Парламента скорее обязан своей жизнью Гвардии, чем умрет за дело ополчения. Несомненно, призрак Ленталла придет и дернет его за нос!

Надеюсь, вы начинаете поглядывать на юг и что цыплята и утята моей леди достаточно подросли, чтобы ходить в дневную школу, и больше не нуждаются в ней.

Лорд Таунсенд и Джордж ведут газетную войну друг с другом по поводу ополчения. Этот билль, приостановка в Штаде и недавняя экспедиция, стоившая миллионы, обеспечат нас развлечениями на эту зиму. К счастью, ибо я отчаялся насчет Оперы. Маттеи прислала справки, доказывающие, что она задержана наводнением. Справки, полагаю, умеют плавать. Прощайте, мой дорогой лорд!

(837) Мистер Онслоу, спикер.

402 Письмо 244 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 12 октября 1757 г.

Я напишу вам лишь короткое письмо по многим причинам — вот вы снова краснеете за свою страну! Мы часто вели себя экстравагантно, а зачастую и постыдно — в этот раз мы объединили и то, и другое. Думаю, я не буду читать газеты в этом месяце, пока французы не выплеснут все свое веселье. Если бы я сказал вам два месяца назад, что эта великолепная экспедиция задумана против Рошфора, поверили бы вы мне? И все же мы странным образом злимся, что не взяли его! Шум против сэра Джона Мордонта достиг высшей точки, но, поскольку в прошлом году я стал жертвой шума против одного из храбрейших людей,(838) я воздержусь от суждений, пока все не прояснится. Прояснится это так или иначе: мне кажется, что мы только и делаем, что позорим себя летом, чтобы обеспечить расследования на зиму; а затем эти расследования снова позорят нас. Мое великое утешение в том, что мистер Конвей не только вернулся целым и невредимым, но и весь мир согласен, что это не его вина. Он все еще в Портсмуте, чтобы наблюдать за высадкой войск. Хоук прибыл и был принят милостиво — бедный сэр Джон Мордонт, которого вызвали, был принят — столь же плохо. Я не сообщаю вам подробностей их кампании, ибо знаю их поверхностно и подожду, пока не узнаю точно.

Герцог прибыл вчера вечером. Вы не услышите много нового о его деле: он не будет защищать себя, а это слишком грубо, чтобы можно было поступить с ним несправедливо.

Думаю, все утешение, которое мы извлекаем из тысячи горьких трав, заключается в том, что русские ушли, ушли поспешно, и пока мы не знаем почему.

Я получил ваше письмо от 17-го числа прошлого месяца, и вы можете успокоиться насчет почты: мы получили все, что каждый из нас написал, за исключением моего последнего, которое не могло прибыть во Флоренцию, когда ваше было отправлено. Мое было от 29-го числа прошлого месяца и содержало много подробностей; надеюсь, не слишком много, чтобы остановить его путь!

В довершение дурного настроения наши газеты полны сообщений о новой потере форта Уильям-Генри, который прикрывал Нью-Йорк. Эта богатая и гордая колония из-за собственных раздоров и нашей глупости находится в неминуемой опасности; но я закончу — нет, если мы потеряем еще одно владение, я думаю, я перестану писать вам, я не могу вынести того, чтобы быть летописцем стольких позоров. Прощайте!

(838) Адмирал Бинг.

403 Письмо 245 Достопочтенному Г. С. Конвею. Строберри-Хилл, 13 октября 1757 г.

Если вы получили мое письмо от вторника, которое я направил в Портсмут, вы поймете, насколько я с вами согласен. Я очарован вашей разумной скромностью. Когда я говорил с вами о защите, я исходил из того, что вы все согласились, что попытка(839) была невыполнимой, более того, невозможной; и отсюда я заключил, что министерство намеревалось переложить вину за безумный проект на офицеров. Что они могут быть немного склонны к этому, я все еще думаю — но я счастлив обнаружить, что она не может быть возложена на вас. Как ваш друг, опасаясь, что если я заговорю за вас первым, это будет выглядеть как сомнение в вашем поведении, или, по крайней мере, что вы просили меня защищать вас за счет ваших друзей, я не сказал ни слова, веря, что ваша невиновность проявится сама и пробьет себе дорогу. У меня есть удовлетворение обнаружить, что это уже произошло. Это исходит отовсюду, кроме вас самих, что делает это более почетным. Леди Саффолк сказала мне вчера вечером, что слышала, как все моряки говорили, что хотели бы, чтобы генерал был так же готов, как мистер Конвей. Но это еще не все: я оставил в городе четкое поручение, чтобы мне прислали правду об общих слухах без малейших прикрас: вследствие чего меня торжественно заверили, что ваше имя упоминается не иначе как с честью; что вся ярость, причем крайняя, направлена против сэра Джона Мордонта и мистера Корнуоллиса. Мне особенно жаль последнего, так как я твердо верю, что он храбр, насколько это возможно.

Такое положение дел заставляет меня советовать то, что, как я знаю и вижу, мне не нужно советовать: говорить как можно меньше в свою защиту, более того, как можно больше, насколько позволяет приличие, за других. Я не знаком с сэром Джоном Мордонтом и не забочусь о нем ни на грош; но поскольку известно, что вы расходились с ним во мнениях, вам сделает величайшую честь защитить его, вместо того чтобы оправдывать себя. Мое самое искреннее желание всегда состоит в том, чтобы ваш характер оставался как можно более приятным и достойным уважения. Нет сомнений, что все выйдет наружу, и поэтому ваше оправдание, исходящее не от вас самих, выставит его в десять раз лучшем свете. Я поеду в город сегодня, чтобы встретиться с вашим братом; и поскольку я знаю, что его привязанность к вам заставит его горячо защищать вас, я постараюсь сдержать этот пыл, которого, как вы знаете, у меня достаточно при малейшем намеке на необходимость: но я уверен, вы согласитесь со мной, что, исходя из того, что я здесь вам изложил, вашим друзьям не подобает проявлять беспокойство о вас.

В Сити говорят сущую крамолу и, связывая приостановку в Штаде с этим разочарованием,(840) кричат, что генерал имел четкие приказы ничего не делать, чтобы добиться более мягкого обращения с Ганновером. Они намерены в яростной манере потребовать возмещения ущерба и слишком разъярены, чтобы позволить какой-либо части этого дела оставаться тайной.

Думаю, согласно вашим указаниям, это письмо дойдет до вас до того, как вы покинете Бевисмаунт: я бы с радостью встретился с вами в Парк-плейс, если бы не был уверен, что увижу вас в городе день или два спустя, самое позднее; что я непременно сделаю, если вы дадите мне знать. Прощайте!

(839) В Рошфоре.

(840) «Во всех этих сложных механизмах, — пишет лорд Честерфилд своему сыну 4-го числа этого месяца, — так много колес внутри колес, что всегда трудно, а иногда невозможно угадать, какое из них задает направление всему. Мистер Питт убежден, что главное колесо, или, если хотите, спица в колесе, пришла из Штада». — Э.

404 Письмо 246 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 18 октября 1757 г.

Вы никогда не просили новостей в худшее время; ибо хотя я мог бы рассказать вам многое, у меня нет ни времени, ни желания. Это звучит резко, но я объясню. Что касается экспедиции, я спокоен за мистера Конвея, он предстанет в высшей степени достойно, но неприятно слышать, как его тем временем связывают с другими. Он не может говорить, пока его не принудят. Короче говоря, есть двадцать деликатных моментов, не для письма. Большое событие — отставка герцога. Он не так терпелив, как мистер Конвей, перед лицом незаслуженных упреков и бросил все, полк и прочее. Вы и я желаем Фронды, но я ее не жду. В худшем случае это породит «Мемуары Фронды». Я рад, что вся ваша семья здорова, и прошу передать им мои комплименты. На этот раз вы должны извинить очень короткое письмо; я в городе только на этот вечер, чтобы встретиться с мистером Конвеем, и вырываю момент, чтобы вы не подумали, что я пренебрегаю вами, чего я, безусловно, никогда не сделаю. Прощайте!

404 Письмо 247 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 24 октября 1757 г.

Невозможно не написать вам о великом событии,(841) которое произошло, и все же трудно понять, как об этом писать. Учитывая ваше положение, неуместно делать резкие комментарии: Европа, полагаю, не будет столь деликатна. Наши министры не допустили эту статью в наши собственные газеты; но они имеют так же мало власти над иностранными газетами, как и веса при иностранных дворах. Короче говоря, герцог прибыл, был принят очень плохо и без этого сделал бы то, что сделал немедленно: сложил все свои полномочия. Он не идет, подобно своему брату,(842) в оппозицию. Он даже должен появляться как обычно. Он обошелся с Мюнхгаузеном,(843) который позволил себе большие вольности с его именем, с должной строгостью — я крайне взвешиваю свои слова, не ради себя, а ради вас.

Генерал Мордонт потребовал расследования. Форма еще не установлена; и не может быть скоро, так как сэр Эдвард Хоук ушел в плавание с флотом. Я быстро заканчиваю это письмо; у меня нет больше фактов, чтобы сообщить вам; размышления вы сделаете сами. В условиях неопределенности, дойдет ли это до вас, лучше больше ничего не говорить. Прощайте!

(841) Отставка герцога Камберлендского с поста командующего армией.

(842) Фредерик, принц Уэльский.

(843) Министр Ганновера.

405 Письмо 248 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 20 ноября 1757 г.

Мне не нравится обнаруживать, что наша переписка определенно расстроилась. Я получил от вас только одно письмо за долгое время; оно от 8 октября, и вы тоже жалуетесь. Вы говорите, что мое последнее было от 3 сентября. С тех пор я писал 29-го, 13-го и 24-го числа прошлого месяца. Я пропустил месяц, ожидая, получите ли вы мои письма и будет ли у меня что-то решительное, чтобы рассказать вам. Ни того, ни другого не произошло, и все же я знаю, что вы будете несчастны, не получив от меня известий, что и заставляет меня писать сейчас. Наш Парламент был внезапно отложен до первого числа следующего месяца на новостях о том, что король Пруссии заключил сепаратный мир с Францией; поскольку речь была подготовлена, чтобы просить денег для него, необходимо было настроить ее на новый лад; но мы были приятно удивлены его великой победой над принцем де Субизом;(844) но об этом у нас есть только первое неполное сообщение, ветер все еще задерживает его курьера или адъютанта на той стороне. Поразительно, как нам нужны все добрые новости, которые мы можем собрать! Наш флот, рассеянный бурей в Америке, где, к тому же, мы ничего не сделали, беспокойство по поводу конвенции в Штаде, которую, к этому времени, я верю, мы расторгли, и разочарование по поводу Рошфора, добавленные к жалкому состоянию наших внутренних дел; все это свело нас к самому презренному виду. Народ недоволен, мятежен и готов к восстаниям, которые, действительно, уже проявились из-за ополчения и дороговизны зерна, что, как полагают, связано с большим злодейством торговцев. Но на днях я видел странное зрелище: человек, кричащий о зерне: «Вам нужно зерно?», как кричат о ножах и ножницах. В довершение путаницы, волнения в Ирландии, которые мистер Конвей усмирил, вспыхнули с новой силой из-за неосторожности герцога Бедфорда и амбиций примаса.(845) Последний предложил себя первому, который отверг его, намереваясь сбалансировать партии, но был незаметно втянут в сторону лорда Килдэра,(846) чтобы угодить мистеру Фоксу. Фракция примаса приняла одиннадцать резолюций о пенсиях и обидах, равных любым в 1641 году, и друзья герцога Бедфорда не осмелились сказать ни слова против них.(847) Позавчера от него прибыл гонец за помощью; совет попытается смягчить; но Ирландия — не покорная страна. О чем вы будете более любопытны, так это о разочаровании в Рошфоре и его последствиях. Сэр Джон Мордонт потребовал расследования, которое собирался потребовать Сити. Герцог Мальборо, лорд Джордж Сэквилл и генерал Уолдегрейв провели публичное дознание, справедливостью которого люди довольны; отчет не должен быть представлен королю до завтрашнего дня, для чего я приберегу свое письмо. Вы можете легко представить, что при всем моем удовлетворении поведением мистера Конвея, я очень несчастен из-за него: он еще больше; охраняя и завоевав самый совершенный характер в мире строжайшим вниманием к нему, вы можете догадаться, что он чувствует под всем, что похоже на испытание. Вы увидите его больше похожим на себя в истории, которую рассказывает его адъютант, капитан Гамильтон.(848) Пока они были на острове Экс, мистер Конвей был настолько беспечен и бесстрашен, что пробовал зажигательное стекло на бомбе — да, бомбе, фитиль которой был коротко обрезан, чтобы предотвратить ее воспламенение от случайных искр табака. Гамильтон вырвал стекло из рук мистера Конвея, прежде чем тот вообще подумал, что делает. Я могу рассказать вам другую историю о нем, которая описывает всю его заботу о других, при таком безразличии к себе. Будучи с леди Эйлсбери в его отсутствие, я не досчитался любимого конюха, который у них был; она рассказала мне эту историю. Парень отказался сопровождать мистера Конвея в экспедиции, если тот не обеспечит его вдову в случае несчастных случаев. Мистер К., который только что составил завещание и уладил свои дела, ответил хладнокровно: «Я обеспечил ее». Человек, вместо того чтобы быть пораженным, нашел в себе силы спросить: как? Ему сказали, что она получит двести фунтов. Все еще не очарованный, он сказал, что это слишком мало! Мистер Конвей ответил, что сожалеет, что он не доволен; он не может сделать больше; но лишь попросил его поехать в Портсмут и проследить за погрузкой лошадей. Он отказался. Если такая доброта заставила бы обожать человеческую природу, такая неблагодарность вскоре вылечила бы от этого!

Мистер Фокс собирался написать вам, но я взял все комплименты на себя, так как считаю, что вам лучше быть в простых, чем в церемонных отношениях. Чтобы способствовать этому, я установил переписку между вами; он будет рад, если вы будете присылать ему по два ящика лучшего флорентийского вина каждый год. Постоянство уничтожает всякую возможность делать ему подарки из него. Я договорился о вазах, но он и слышать не хотел, и вы не должны думать о том, чтобы дарить ему вино, с которым вы должны иметь дело через вашего брата и меня. Лучшее флорентийское, которое так озадачило Джеймса и меня, оказывается, — это настойки лорда Хартфорда. Мы получили кое-что еще из Флоренции, не ваш брат Джеймс и я, а публика: сюда прибыла графиня Рена, у которой мой лорд Пембрук купил такие количества флорентийского и т. д. Я удивлюсь, если он будет иметь с ней дело еще, так как у него самая милая жена(849) в мире, и, кажется, прошло некоторое время с тех пор, как Ла Комтесса была таковой. Расскажите мне больше о ее истории; какой бы античной она ни была, она появилась после моего времени. Увы! Все заставляет меня считать себя старым с тех пор, как я износил свои глаза, которые, несмотря на лечение, которое, как я думал, мистер Чьют сделал с ними, приносят мне очень мало пользы. Вы не представляете, как это меня унижает: когда я желаю все больше удаляться от мира, от которого я пресытился и который, полагаю, так же устал от меня, как досадно не иметь возможности предаться счастью, которое зависит только от самого себя, и, следовательно, единственному счастью, подобающему людям, вышедшим из юности! Я часто обманывал вас обещаниями вернуться во Флоренцию ради удовольствия, теперь я угрожаю вам этим ради вашей чумы; ибо если мне суждено стать утомительным старым дураком, по крайней мере, это будет не в моей собственной стране. Тем временем я должен дать вам поручение для моего пресса. Я напечатал одну книгу (из которой два экземпляра готовы для вас и доктора Кокки), и я написал другую — это «Каталог королевских и знатных авторов Англии». Ричард I, по-видимому, был или хотел сойти за провансальского поэта; более того, некоторые из этих сочинений сохранились, и вы должны достать их для меня: Крешимбени говорит, что некоторые есть в библиотеке Сан-Лоренцо во Флоренции, in uno de' Codici Provenzali, и другие nel 3204 della Vaticana.(850) Вы очень обяжете и послужите мне, если сможете достать мне копии. Доктор Кокки, безусловно, знает комментарии Крешимбени к жизнеописаниям провансальских поэтов.(851)

Я закончу это письмо, которое довольно длинно для слепого человека без очков, восхитительной остротой. Кто-то спросил меня в театре на днях, что стало с миссис Воффингтон; я ответил: ее «снял» полковник Цезарь. Лорд Тайроули сказал: «Полагаю, она была сведена к aut Caesar aut Nullus».

Памятник, о котором вы спрашиваете, вы увидите на рисунке, когда он будет закончен; это простая готическая арка, что-то в манере колумбариев: готический колумбарий — это новая мысль моя собственная, к которой я питаю слабость и собираюсь(852) исполнить один в Строберри. Тот, что в Линтоне, должен иметь красивую урну, спроектированную мистером Бентли, как и все остальное, с этой простой, очень правдивой надписью: «Galfrido Mann, amicissimo, optimo, qui obiit—H. W. P.»

Спасибо за письмо короля Пруссии, хотя я видел его раньше. Оно живое и странное. Он, кажется, пишет так же хорошо с Вольтером, как сражается без французов — или без нас.

Понедельник вечером.

Отчет составлен, но я его еще не видел, и это письмо должно уйти сию минуту. Я слышал, что он не называет имен, говорит, что не видно причин, почему они не высадились 25-го, и не отдает должного всем последующим предложениям мистера Конвея о высадке. Прощайте!

(844) Битва при Росбахе.

(845) Доктор Стоун, архиепископ Армы.

(846) Леди Килдэр была сестрой леди Кэролайн Фокс.

(847) Уолпол в своих «Мемуарах Георга II» заявляет, что «герцог Бедфорд, после смерти сестры короля, королевы-вдовы Пруссии, которая тайно получала пенсию в восемьсот фунтов в год из ирландского бюджета, добился ее для сестры своей жены, леди Уолдегрейв». — Э.

(848) Впоследствии сэр Уильям Гамильтон, назначенный в 1764 году посланником при дворе Неаполя, где он проживал в течение долгого периода в тридцать шесть лет; и где, «мудро отвлекая», по выражению Гиббона, «свою переписку от государственного секретаря к Королевскому обществу и Британскому музею, он проводил время, просвещая страну, неоценимую для натуралиста и антиквара». Он вернулся в Англию в 1800 году и умер в 1803 году. — Э.

(849) Элизабет, сестра герцога Мальборо.

(850) Уолпол в своих «Королевских авторах» говорит: «Я приказал тщательно обыскать оба хранилища. Ссылка на Ватикан доказывает новую неточность автора; нет никакого труда короля Ричарда. В Лаврентианской библиотеке есть сонет, написанный королем и отправленный принцессе Стефанетте, жене Хью де До, который я приказал переписать с величайшей точностью». Труды, том I, стр. 252. — Э.

(851) «Commentarii intorno alla sua Istoria della Volgar Poesia». В 1803 году мистер Маттиас, автор «Pursuits of Literature», опубликовал издание комментариев, отделенное от исторической части, в трех томах, 12-й формат. — Э.

(852) Это не было исполнено.

408 Письмо 247 Джорджу Монтегю, эсквайру. Воскресенье вечером.

Я оставляю мистера Мюнца с поручением оказать вам почести Строберри: если он преуспеет, не будете ли вы обеспокоены тем, чтобы взять его с собой в своей карете в Лондон в среду?

Он расскажет вам историю о том, как королева Мэб была атакована — не в своей добродетели, а в самом своем дворце: если все это не заполнит вечер, и у вас не будет обязательств перед вашей тетей Косби или вашей бабушкой, вы знаете, как желанны вы будете в Клифдене. Прощайте!

408 Письмо 250 Джорджу Монтегю, эсквайру. 23 декабря 1757 г.

Вы, кто всегда культивировал, а не подавлял нежные чувства, хорошо знаете, как сопереживать мне, кто наконец потерял своего дорогого друга, мистера Манна, конечно, не неожиданно; но я никогда не мог обнаружить, что человек становится безразличным к тому, что причиняет боль, как он становится к тому, что радует его. При всем моем осознании того, что я был более обязан вашему брату, чем мог бы заслужить, я думаю, я бы злоупотребил его добротой и попросил бы его продолжить свои милости к сыну и брату мистера Манна, если бы не знал, что он добр вне всяких сомнений: мне просто необходимо, перенося свою дружбу на семью, сказать вам, что если обратное будет внушаться, они продолжают дело.

Если бы у меня было что рассказать вам, было бы непростительно с моей стороны делиться с вами своим горем и пренебрегать вашим развлечением, но подагра мистера Питта уложила нацию; мы расходимся завтра на праздники и не имели ни одного голосования. Мистер Питт, мистер Фокс, Франция и король Пруссии не оставят нас в покое надолго. Прощайте! Я искренне опечален и искренне ваш.

409 Письмо 251 Доктору Дюкарелю.(853) Арлингтон-стрит, 25 декабря 1757 г.

Сэр, декан Эксетера(854) показал мне письмо, в котором вы просите название рукописи, содержащей миниатюру, которую я хотел увидеть, и я беру на себя смелость побеспокоить вас этим. Книга называется «Изречения философов: переведено с латыни на французский мессиром Жаном де Жонвилем; а оттуда переведено на английский графом Риверсом».(855) Я совершенно стыжусь, сэр, доставлять вам столько хлопот, но ваша крайняя любезность и добродушие, и ваша великая готовность помочь во всем, что касается литературы, побудили меня обратиться к вам; и вежливость, с которой вы приняли это, я всегда буду признавать с величайшей благодарностью. Декан просил меня извиниться перед вами за то, что он не написал сам; а лорд Литтелтон возвращает вам тысячу благодарностей за ваши любезные предложения об общении и предлагает подождать вас лично и обсудить эти вопросы с вами. Я не премину засвидетельствовать вам свое почтение в следующую пятницу, в час дня; и остаюсь, сэр, ваш и т. д.

(853) Доктор Эндрю Колти Дюкарель. Этот выдающийся археолог родился в Кане в Нормандии, но получил образование в Итоне и Оксфорде. Он был недавно назначен библиотекарем в Ламбетском дворце. — Э.

(854) Доктор Джеремайя Миллс. В 1765 году он был назначен президентом Общества антикваров. Доктор был ярым сторонником подлинности стихов Роули; «тем самым доказывая», — говорит автор «Pursuits of Literature», — «что он является приятным предметом для этого шедевра остроумия и поэзии, «Археологического послания», написанного мистером Мейсоном». — Э.

(855) Энтони Удвилл, граф Риверс, лорд Скейлз и Ньюселлс. Мрачная катастрофа этого выдающегося лорда на сорок первом году жизни хорошо известна —

«Риверс, Воган и Грей до этого лежат короче на голову в Помфрете».

Книга считается второй, когда-либо напечатанной в Англии Кэкстоном: она содержит миниатюру, изображающую графа, представляющего Кэкстона Эдуарду Четвертому, его королеве и принцу. «Самое примечательное обстоятельство, сопровождающее ее», — говорит Уолпол в своих «Благородных авторах», — «это галантность графа, который опустил перевод части ее, потому что она содержала сарказмы Сократа против прекрасного пола». — Э.

410 Письмо 252 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 11 января 1758 г.

Вы выражаете столько беспокойства и нежности к мистеру Конвею и мне в своем письме от 17 декабря, которое я получил два дня назад, что я нетерпелив и счастлив сообщить вам, что после того, как король неделю держал отчет военного суда, вчера он утвердил приговор, который является полным оправданием сэра Джона Мордонта, и был единогласным. Если главнокомандующий так полностью оправдан, что должны думать подчиненные генералы? Все еще ходят летучие шепоты о том, что это будет внесено в Парламент в той или иной форме, но все общественные и частные причины, я говорю причины, запрещают это. Конечно, это не время для разжигания страстей, когда спокойствие так существенно и так установлено! В частном свете, кто может желать поднять такое облако врагов, как вся армия, которая горько ропщет, слыша, что оправдание — это не оправдание; которая считает тиранией, если они не должны быть так же защищены своими присяжными, как остальные их сограждане; и которая считает решение двадцати одного генерала не тем, с чем можно играть. Я дрожу, если какая-либо опрометчивость заставит армию отличиться или думать, что они отличаются от гражданского правительства.

Вы к этому времени, полагаю, в трауре по принцессе Кэролайн;(856) хотя состояние ее здоровья было таким опасным годами, и ее абсолютное заточение в течение многих из них, ее расстройство было в некотором роде новым и внезапным, а ее смерть неожиданной для нее самой, хотя и искренне желанной. Ее доброта была постоянной и единообразной, ее щедрость огромной, ее благотворительность самой обширной — короче говоря, я, не роялист, мог бы быть щедрым в ее похвале. Что вас позабавит, так это то, что высшие слуги герцога Норфолка и лорда Нортумберленда просили разрешения облачиться в траур, не из уважения к этой восхитительной принцессе, а чтобы быть более sur le bon ton. Я сказал герцогине, что полагаю, они будут ожидать, что она будет скорбеть в будущем по их родственникам.

Что ж, кажется, я угадал лучше насчет сэра Джеймса Грея, чем он знал о себе сам. Сэр Бенджамин Кин умер;(857) я обедал сегодня там, где был полковник Грей; он сказал мне, что прошло полтора года с тех пор, как король назвал его брата в Испанию, и что ему самому сказали только вчера, что сэр Джеймс слишком хорош в Неаполе, чтобы быть перемещенным,(858) и что государственные причины требуют кого-то другого. Хотел бы я, чтобы они потребовали вас! И почему нет? Вы ни к кому не привязаны; ваш дорогой брат имел столько же оснований льстить себе благосклонностью мистера Питта, сколько он был отмечен отсутствием таковой у мистера Фокса. Ваше отсутствие малейшей связи с последним не может повредить вам. Такая перемена, ради такой великой цели, перевесила бы всю мою осторожность: но я не знаю, было ли безопасно намекать на это, особенно потому, что к этому времени, по крайней мере, до того, как ваше заявление могло бы прийти, оно должно быть распределено. Лорд Рочфор желает этого, лорд Хантингдон просил об этом; говорят о лорде Тайроули и лорде Бристоле.(859) Я так боюсь щекотливых ситуаций для вас, что в случае смещения последнего я вряд ли пожелал бы вам Турин. Я не могу оставить эту главу, не оплакав Кина! Мой отец был самого высокого мнения о его способностях, и, действительно, его последние переговоры были увенчаны соразмерным успехом. Он обладал большим остроумием, приятностью и ленивым добродушием, которое было очень милым: он любил нашего дорогого Гала!

Король Пруссии совершенно бездействует; я думаю, он не делал ничего эти две недели, кроме как взял Бреслау и Швейдниц, и десять или дюжину генералов, и от тридцати до пятидесяти тысяч пленных — в этом отношении он противоречит omne majus continet in se minus. Я верю, что он скачет где-то с одним конюхом, чтобы одержать победу. Принц Фердинанд Брауншвейгский проскакал немного от нее: когда мы ожидали, что он загонит французскую армию в море, и готовились ехать в Харвич, чтобы увидеть это, он повернул назад, как будто хотел поговорить с королем Пруссии. На улице совсем рядом со мной не хотят признавать этого; но поскольку моя сторона Арлингтон-стрит не министерская, мы, прямолинейные дома, говорим свое мнение об этом. Молю, не делайте этого вы или что-либо еще; помните, вы посланник, и хотя вы не должны дерзать быть таким лживым, как посол, все же ни крупица правды не соответствует вашему характеру. Правда очень хороша для таких простых людей, как я, с моим Fari quae sentiat, которое оставил мне мой отец и которое я ценю больше, чем все, что он оставил мне; но я достаточно порочен, чтобы желать, чтобы вы лгали и процветали. Я знаю, вам не нравится моя доктрина, и поэтому я иду на компромисс с вами, чтобы вы держали язык за зубами. Прощайте, мое дорогое дитя — неужели мы никогда не встретимся! Неужели мы всегда должны любить друг друга на усмотрение листа бумаги? Я бы сказал вам иначе, что я всегда ваш.

P. S. Я не буду мучить вас более чем постскриптумом о моих глазах: я пишу это после полуночи совершенно спокойно; я думаю, величайшее благо, которое я нашел, лежит между старым ромом и бузинной водой (три ложки последней на одну первой) и окунанием головы в ведро холодной воды каждое утро, как только я встаю с постели. Мне сказали, что это может повлиять на мой слух, но у меня слишком постоянная страсть к моим глазам, чтобы тратить мысль на какого-либо соперника.

(856) Третья дочь короля Георга Второго; которая умерла в Сент-Джеймсе 28 декабря на сорок пятом году жизни. — Э.

(857) Сэр Бенджамин Кин умер в Мадриде 15 декабря. Он был старшим сыном Чарльза Кина, эсквайра из Линна, в Норфолке. Его останки были привезены в Англию и похоронены в Линне, рядом с останками его родителей. — Э.

(858) Леди Мэри Уортли Монтегю в письме к своей дочери, датированном Венецией, 3 апреля, говорит: «Сэр Джеймс Грей был повсеместно уважаем во время своего пребывания здесь: но, увы! он уехал в Неаполь. Я желаю, чтобы были возрождены максимы королевы Елизаветы, которая всегда выбирала людей, чье рождение или поведение заставляли бы уважать нацию, поскольку люди склонны рассматривать их как образец своих соотечественников. Если те, кто сейчас нанят, таковы — Господи, помилуй нас! Насколько нация пострадала от ложной информации, я верю, вы очень хорошо понимаете; и как невозможно получить правду ни от дурака, ни от мошенника». Труды, том III, стр. 155. — Э.

(859) Граф Бристоль был в это время британским министром при дворе Турина. В июне следующего года он был назначен чрезвычайным послом при дворе Испании. — Э.

411 Письмо 253 Доктору Дюкарелю. Арлингтон-стрит, 12 января 1758 г.

Я имею удовольствие сообщить вам, что его светлость архиепископ(860) с величайшей вежливостью и добротой прислал мне слово через декана Эксетера, что он дает мне разрешение скопировать миниатюру под расписку либо в ваших палатах, либо в моем собственном доме, дав вам расписку за нее. Поскольку первое было бы для меня настолько неудобным, что сделало бы эту услугу бесполезной, я принял последнее с великой радостью; и пришлю джентльмена из казначейства, моего собственного заместителя, к вам, сэр, в следующий понедельник с моей распиской, и буду просить вас оказать мне любезность передать рукопись ему, мистеру Бедфорду. Я бы подождал вас сам, но простудился во время визита, который нанес вам вчера, и, кроме того, собираюсь в Строберри-Хилл, откуда я предлагаю привезти вам маленькую гравюру, которая никогда не продавалась и которую нельзя было достать ни у кого другого; а именно, гербы двух клубов в Артурс;(861) гравюра, чрезвычайно востребованная в прошлом году. Когда у меня будет больше досуга, ибо в это время года я очень спешу, я смогу, полагаю, выбрать вам некоторые другие диковинки; и остаюсь, сэр, ваш и т. д.

(860) Доктор Мэтью Хаттон. Он умер в апреле следующего года, и его сменил на архиепископской кафедре доктор Секер.

(861) Спроектировано другом мистера Уолпола, лордом Эджкамбом, и выгравировано Гринионом.

412 Письмо 254 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 9 февраля 1758 г.

Нельзя было поверить, что я так долго нуждался в чем-то, чтобы составить письмо; но я думаю, политика ушла на зимние квартиры: мистер Питт в постели с подагрой, а король Пруссии пишет сонеты Вольтеру; но лира его величества не наполовину так очаровательна, как его меч: если он не будет осторожен, Александр приедет домой на своих стихах. Вся Англия отметила его день рождения; он занял свое место в нашем календаре рядом с днем адмирала Вернона(862) и моего лорда Блейкни; и люди, я полагаю, начинают думать, что Пруссия — это какая-то часть Старой Англии. У нас были костры и процессии, иллюминации и французские рожки, играющие из окон всю ночь.

Тем временем доходили смутные слухи о войне с Испанией, которые, по-видимому, сошли на нет: в марте на смену им пришла новая русская армия. Говорят, герцог Ришелье был изгнан за присвоение части контрибуций(863) на личные нужды: если он не позаботится доказать, что намеревался распорядиться ими столь же расточительно, как когда-то маркиз Катилина, это будет весьма буржуазный финал для столь блестящей жизни! Глядя на безумные траты ради наших удовольствий посреди такой дороговизны и бедствий, можно подумать, что и у нас есть возможности для получения контрибуций! Простодушный герцог Сент-Олбанс(864), удалившийся в Брюссель из-за долгов, устроил пышные публичные похороны для пятимесячного младенца, которого прижил со своей кухаркой. Но наша вопиющая расточительность — это ПОСТОЯННО высокие цены, которые платят за картины: на днях на аукционе мистера Фёрниса(865) совсем маленький Гаспар был продан за семьдесят шесть гиней; а Карло Маратти, который, я убежден, был Джузеппе Кьяри, лорд Эгремонт купил за двести шестьдесят фунтов. Мистер Спенсер(866) отдал не менее двух тысяч двухсот фунтов за Андреа Сакки и Гвидо из той же коллекции. Подлинность последнего весьма сомнительна: мой отец, кажется, предпочитал Андреа Сакки своему собственному Гвидо и однажды предложил за него семьсот фунтов, но Фёрнис сказал: «К черту его, это для него; пусть платит тысячу». Есть один оловянщик, некто Клив, который некоторое время назад отдал тысячу фунтов за четыре крошечные голландские картины. Я знаю лишь одну дорогую картину, которая не продана, — голову Оливера Кромвеля работы Купера, незаконченную миниатюру; за нее с меня запросили четыреста фунтов! Но не только картины монополизируют расточительность; я видел, как маленькая уродливая раковина, называемая «Вентл-трап», была продана за двадцать семь гиней. Впрочем, справедливости ради, у нас есть и вполне разумное великолепие. «Пальмира» и «Баальбек» — благородные труды, предпринятые и исполненные частными лицами(867). Сейчас создано Общество поощрения искусств, наук и торговли, которое, вероятно, будет весьма полезным(868); и вчера меня порадовал весьма грандиозный, достойный вельможи замысел герцога Ричмонда(869), который собрал множество прекрасных слепков лучших античных статуй, разместил их в большом зале своего сада и намерен открыть его для поощрения рисования. Я предложил ему сделать слепок с моего орла.

Прощайте! Если что-нибудь произойдет, я не буду и никогда не стану ждать регулярного интервала для письма к вам.

(862) После взятия адмиралом Верноном Порто-Белло в 1740 году лондонская чернь праздновала его день рождения; а поскольку возникали сомнения относительно точной даты, они праздновали его снова, и, кажется, продолжали делать это в течение двух или трех последующих лет.

(863) Он грабил электорат столь бесцеремонно, что по возвращении в Париж, построив павильон в своем саду, он получил прозвище «Ганноверский павильон».

(864) Третий герцог этого титула.

(865) Генри Фёрнесс был лордом казначейства. Он был другом лорда Бата и личным врагом сэра Роберта Уолпола.

(866) Джон, первый граф Спенсер.

(867) Роберт Вуд, эсквайр, заместитель государственного секретаря, мистер Докинз и мистер Бувери. Об этих великолепных трудах см. выше, стр. 191, письмо 89. — Ред.

(868) Мистер Уильям Шипли из Нортгемптона, будучи убежден, что общество по выдаче премий, подобное существующему в Ирландии, было бы весьма полезно для страны, несколько раз приезжал в Лондон в 1752 и 1753 годах и говорил об этом с мистером Генри Бейкером, который был того же мнения, но сомневался в возможности осуществления этого. Однако в 1753 году была составлена, напечатана и распространена общая рекомендация о создании такого общества; благодаря неустанным усилиям мистера Шипли, который передал ее в руки знатных и состоятельных особ, этот план был претворен в жизнь. См. «Литературные анекдоты» Николса, том V, стр. 275. — Ред.

(869) Чарльз Ленокс, третий герцог Ричмонд. Его светлость недавно распорядился открыть в своем доме в Уайтхолле зал, содержащий большую коллекцию оригинальных гипсовых слепков с лучших античных бюстов и статуй Рима и Флоренции, к которым имели доступ все художники и юноши старше двенадцати лет. Для поощрения талантов он также ежегодно присуждал две медали тем, кто выполнил две лучшие модели. — Ред.

413 Письмо 255 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 10 февраля 1758 г.

Эта кампания не начинается с живостью прошлой; герой века пока взял только Швейдниц — в это же время в прошлом году он уже провел одно или два сражения. Но такова уж судьба Славы. Человек, который поначалу поражает, вскоре вызывает у людей нетерпение, если не продолжает в том же темпе. Я слышал хороший ответ одного из генералов герцога Мальборо, который, обедая с ним на городском пиру и будучи донимаем глупым олдерменом, сказавшим ему: «Сэр, ваша служба, должно быть, очень утомительна!», ответил: «О, нет; мы сражаемся около четырех часов утром и два или три после обеда, а все остальное время мы предоставлены сами себе». Я не буду столь нетерпелив по поводу нашей собственной кампании, как в прошлом году, хотя у нас на ногах еще одна секретная экспедиция — говорят, чтобы завоевать Францию, но я полагаю, нам придется ограничиться взятием острова Уайт, куда мы отправляем четырнадцать тысяч человек. Дядя Героя(870) вчера проводил их смотр в Гайд-парке перед отправлением. Герцог Мальборо командует, и, в действительности, им командует лорд Джордж Сэквилл. Теперь мы увидим, насколько более великие генералы у нас есть, чем мистер Конвей, который просился поехать в любом качестве, но не был допущен!

Мистер Питт снова слег с подагрой, как и герцог Бедфорд, прикованный ею в Ирландии. Его светлость, подобно другим королям, которых я знал, стал там удивительно популярен с тех пор, как был взят в плен и связан по рукам и ногам. Отдадим должное фракции: она не из трусливых; она оскорбляет, пока нападает, и осыпает панегириками тех, кого побеждает. У нас в Парламенте нет ничего, кроме тихой борьбы за расширение Хабеас корпус(871). В нашей Палате он прошел гладко, но с такой же легкостью утонет в Палате лордов. По поводу новых налогов у нас была занимательная сцена с участием Спикера: лорд Стрейндж (это было в комитете) сказал: «Я спущу его с галереи» и предложил, чтобы Спикер был освобожден от налога на место. Тот спустился и умолял не делать для него исключения — лорд Стрейндж настаивал — Спикер тоже. После дебатов лорд Стрейндж, выходя, сказал: «Ну что, разве я не хорошо показал своего дромадера?». Должен сказать вам, что одним из модных зрелищ зимы были дромадер и верблюд, владелец которых развлекал город забавным разнообразием объявлений.

Вы были бы поражены, если бы оказались здесь на аукционе картин сэра Люка Шауба. Он приобрел несколько хороших старых копий за бесценок, когда был в Испании во время раздоров между домами Австрии и Бурбонов, и когда многие гранды были подвергнуты конфискации, а остальные гордились тем, что не наживаются на их добыче. Вместе с ними у сэра Люка были прекрасные небольшие картины и кучка фламандцев, хороших в своем роде. Покойный Принц предлагал ему двенадцать тысяч фунтов за все, оставляя ему право пользования ими до конца жизни. Поскольку он знал, что двенадцать тысяч не будут выплачены, он ловко оправдался, сказав, что так любит картины, что знает, что промотает эти деньги. Действительно, если бы он мог их получить, было бы хорошо; коллекция, несомненно, не стоила четырех тысяч фунтов. Она была продана почти за восемь!(872) Копия(873) Рафаэля короля Франции ушла за семьсот фунтов. «Сиджисмонда», приписываемая Корреджо, но, безусловно, принадлежащая его ученику Фурони, была выкуплена более чем за четыреста фунтов. Короче говоря, есть сэр Джеймс Лоутер, мистер Спенсер, сэр Ричард Гросвенор, мальчишки с двадцатью и тридцатью тысячами в год, и герцогиня Портленд(874), лорд Ашбернем, лорд Эгремонт и другие с почти таким же доходом, которым все равно, сколько давать. Я хочу расписать свой сюртук и продать его — никогда не было такого сезона. Я схожу с ума от того, что картины Хоутона продаются сейчас; какой ущерб кредиторам от того, что их отложили до тех пор, пока половина этих огромных состояний не будет потрачена, а другая половина не станет на десять лет старше!

Лорд Корк не является редактором «Истории» Свифта(875); им является некий доктор Лукас, аптекарь-врач, который несколько лет назад поднял такой фракционный шум в Ирландии(876) — книга уже вызывает глубочайшее презрение. Радуюсь успеху семьи Кокки; но как триста крон в год звучат после аукциона сэра Люка Шауба! Прощайте, мой дорогой сэр.

(870) Георг II, дядя короля Пруссии.

(871) Лорд Честерфилд в письме к сыну от 8-го числа пишет: «В Парламенте все идет гладко: король Пруссии объединил все наши партии в своей поддержке, и тори заявили, что дадут мистеру Питту неограниченный кредит на эту сессию: еще не было ни одного голосования по общественным вопросам, и, полагаю, не будет». — Ред.

(872) Трехдневная распродажа принесла семь тысяч семьсот восемьдесят четыре фунта пять шиллингов. — Ред.

(873) Она была приобретена вдовствующей герцогиней Портленд за семьсот три фунта десять шиллингов. — Ред.

(874) Леди Маргарет Кавендиш Харли, единственная дочь Эдварда Харли, второго графа Оксфорда, и наследница огромных владений ветви Кавендишей из Ньюкасла. Она вышла замуж за Уильяма Бентинка, второго герцога Портленда. — Д.

(875) «История последних четырех лет правления королевы Анны» Свифта была впервые опубликована в этом году. — Ред.

(876) Доктор Джонсон в рецензии на «Эссе о водах» доктора Лукаса, появившейся в «Литературном журнале» за 1756 год, так отзывается о нем: «Ирландские министры изгнали его из родной страны прокламацией, в которой обвинили его в преступлениях, доказательства которых они никогда не собирались предъявлять, и угнетали его методами, одинаково неотразимыми как для виновных, так и для невиновных: пусть человек, таким образом изгнанный за то, что был другом своей страны, будет принят в любом другом месте как исповедник свободы; и пусть инструменты власти вовремя узнают, что они могут грабить, но не могут обеднять». В 1761 году доктор Лукас был избран представителем от Дублина. Он умер в 1771 году, и в Королевской бирже Дублина в его честь воздвигнута статуя. — Ред.

415 Письмо 256 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 23 февраля 1758 г.

Хотя бездеятельность нашей парламентской зимы позволила мне быть корреспондентом, я далеко не был так нерадив, как это могло показаться из-за почты. Помню, я думал, что у меня не было письма на борту захваченного пакетбота; но с 20 ноября я писал вам 14 декабря, 11 января, 9 февраля. Оправдание генерала Мордонта, как я думал, должно было полностью успокоить вас насчет мистера Конвея. Бумажная война по их поводу все еще продолжается; но все расследования закончены. Когда мистер Питт, который слег с подагрой, снова немного остынет, я думаю, у него слишком много рвения совершить что-то блестящее, чтобы позволить общественности упрекать его в том, что он не использует такого храброго и способного человека, как мистер Конвей. Хотя ваши братья не удовлетворяют ваше нетерпение узнать, вы должны немного извинить их; старший живет вдали от мира, а Джеймс не в том мире, откуда он может узнать или сообщить вам. Помимо теплоты дружбы нашего дорогого Гала, у него были бесчисленные возможности для получения сведений. Тот, кто одалживал всем деньги ни за что, по крайней мере имел право что-то знать.

Мне будет жаль, если одно конкретное(877) письмо затерялось, в котором я упоминал некоторые мелочи, которые хотел приобрести из коллекции Стоша. Поскольку вы не упоминаете о приближающейся распродаже, я подожду повторять их, пока вы не скажете мне, что не получали такого письма.

Спасибо за панегирик вашему другу, бедняге Кокки; вы не сообщили мне о его смерти, но я был готов к ней и услышал об этом от лорда Хантингдона. Я еще больше обязан вам за хлопоты, которые вы взяли на себя из-за короля Ричарда. Вы убедили меня в ошибке Крешимбени относительно Рима. Что касается Флоренции, я должен умолять вас прислать мне еще одну копию, ибо ваш переписчик или его оригинал наделали неразборчивых ошибок; особенно в последней строке; «La Mere Louis» невозможно понять: я хотел бы, поскольку собираюсь это печатать, чтобы каждая буква всего сонета была более четкой и определенной, чем большинство из них. Не знаю, как отблагодарить вас за всю ту усталость, которую я вам причиняю. Урны мистера Фокса прибыли, но еще не доставлены с таможни. Вы больше ничего не пишете о Ботте(878); он невидим в своем достоинстве, как Рикур, или опустился до ничтожества, как наш бедный старый друг Принц(879)? Вот хорошая эпиграмма на принца де Субиза, которой я должен закончить, написав без всякого повода, просто чтобы показать вам, что я отнюдь не пренебрегаю вами;

Субиз после своих великих подвигов может построить дворец, который ему почти ничего не стоит; его жена поставляет ему дерево, а каждый бросает в него камень.

(877) Письмо от 17 декабря, которое было утеряно.

(878) Маршал Ботта, командующий во Флоренции от имени императора Франца.

(879) Принц де Краон, глава совета, замененный графом де Рикуром.

416 Письмо 257 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 21 марта 1758 г.

Между моими письмами от 20 ноября и 11 января, которые, как вы говорите, получили, было одно от 11 декабря, потерянное, полагаю, в пакетботе: что в нем содержалось, я не могу вспомнить; но заключаю, что те самые известия об экспедиции, отсутствие которых так вас беспокоило. У меня сейчас нет ничего важного, чтобы сообщить вам; пишу лишь для того, чтобы поддержать цепочку нашей переписки и убедить вас, что нет ничего особенного.

Я забыл в прошлом письме сказать слово о нашем герое Ост-Индии, Клайве, и его победах; но мы снова привыкаем к успеху! Ганновер отвоеван! — если иметь Ганновер снова — значит иметь успех! У нас нет новостей, кроме военных; Парламенты стали праздными вещами или заняты, как сессии мировых судей. Мистер Питт был в Палате общин всего дважды за эту зиму, однако у нас есть некоторые ропот: законопроект о флоте мистера Джорджа Гренвилла, отклоненный в прошлом году лордами и снова принятый нами, благодаря закулисному управлению мистера Фокса стал предметом спора лордов; однако он пройдет. Расширение Хабеас корпус, в сорок раз более важное, затруднено теми же махинациями и вряд ли будет иметь столь же успешный исход. И все же эти вещи едва ли вызывают жар внутри стен и едва ли разговоры снаружи.

Наш новый архиепископ(880) умер вчера; но церковь теряет своего главу с таким же малым шумом, с каким сейчас принимается или проваливается вопрос в Парламенте.

Бедняга сэр Чарльз Уильямс вернулся из России, потеряв рассудок по дороге. Это приписывают даме в Гамбурге, которая дала ему или для которой он принял некую помощь в своей страсти; но мы надеемся, что он скоро поправится.

Самое примечательное, что я знаю, произошло на днях: неистовый граф Феррерс(881) в течение этого года давал пищу для разговоров, пытаясь убить свою жену, милую, безобидную молодую женщину, и всех, кто принимал ее сторону. Нарушив мир, к которому Палата лордов принудила его в прошлом году, дело снова рассматривалось там в прошлую пятницу. Вместо того чтобы присутствовать на нем, он отправился на ассизы в Хертфорд, чтобы выступить против разбойника, некоего Пейджа, человека необычайных способностей и побегов. Граф вытащил пистолет, но так дрожал, что грабитель обернулся, спокойно вынул его из его рук и сказал: «Милорд, я знаю, что вы всегда носите с собой больше пистолетов; отдайте мне остальные». На суде Пейдж заявил, что милорд отлучен от церкви, следовательно, не может давать показания, и был оправдан.(882)

Только что опубликована «История последних четырех лет правления королевы Анны» Свифта: Поуп и лорд Болингброк всегда говорили ему, что это опозорит его, и убеждали сжечь ее. Опозорила она его действительно, будучи слабым пасквилем, плохо написанным по стилю, неосведомленным и принимающим самые нелепые уличные сплетни.(883) Он делает герцога Мальборо трусом, принца Евгения — убийцей, моего отца — примечательным только наглостью, и сделал бы лорда Сомерса кем угодно, только не самым милым характером в мире, если бы, к несчастью, не хвалил его, пытаясь оскорбить.

Тревор(884) из Дарема, вероятно, отправится в Кентербери. Прощайте!

(880) Архиепископ Хаттон. Его сменил Секер.

(881) Лоуренс Ширли, четвертый граф Феррерс, который в январе 1760 года застрелил своего управляющего, за что был судим в Вестминстер-холле своими пэрами в апреле следующего года и казнен в Тайберне. — Ред.

(882) На последовавших Рочестерских ассизах он был судим за ограбление мистера Фаррингтона и казнен. — Ред.

(883) Сам Свифт в своем «Дневнике для Стеллы» называет это «своим великим делом» и провозглашает его «лучшим произведением, которое он когда-либо писал». — Ред.

(884) Доктор Ричард Тревор. Этого не произошло.

418 Письмо 258 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 14 апреля 1758 г.

Поскольку вы были разочарованы отсутствием каких-либо сведений, которые могли бы в нем быть (я не знаю, что это было), мне жаль, что мое письмо от 14 декабря затерялось; но что касается моих поручений по коллекции Стоша, это не имело значения, поскольку они намерены продавать ее такими большими кусками. Если они будут вынуждены уступить и разделить ее, то, что я хотел бы иметь и о чем упоминал вам, это: «его резные геммы, на которых есть вазы, из которых у него была большая шкатулка для колец»; следующие современные медали: «Anglia resurges», кажется, Юлия III; «Капитолий»; «Hugonotorum Strages»; «Ганимед», реверс папской медали работы Микеланджело; первая медаль Юлия III; все они были серебряными и очень хорошими; затем маленькая флорентийская монета в серебре с «Jesus Rex noster» на реверсе: у него была, кроме того, прекрасная коллекция рисунков с обнаженной натуры и гравюр в том же стиле, но вы можете поверить, что я не настолько стар, чтобы отдавать много за них. Я не очень беспокоюсь ни об одной из них, следовательно, не искушен покупать оптом.

Спасибо за вторую копию короля Ричарда; моя книга закончена; я пришлю ее вам при первой возможности. Я получил накладную на вино мистера Фокса; и причина, по которой я не сказал вам, как ему понравились его вазы, заключалась в том, что я не знал, да и сейчас не знаю, как и он сам; они находятся в Холланд-хаусе и не будут распакованы, пока он там не обустроится: признаюсь, у меня немного больше нетерпения по поводу новых вещей.

Мои письма станут для вас более интересными, полагаю, по мере того как наступит лето: у нас не было зимней кампании, я имею в виду, никакой парламентской войны. Вы были сильно дезинформированы о здоровье короля — и если бы он был болен, думаете ли вы, что возвращение Ганновера не вылечило бы его? Вчера новая конвенция с королем Пруссии была представлена на рассмотрение палат и будет обсуждаться на следующей неделе: я еще не читал ее и знаю только, что он должен получить от нас два миллиона за три года и не заключать мира без нас. Надеюсь, он заключит его для нас до истечения этих трех лет. На острове Уайт формируется большой лагерь, считающийся лучшим местом для обороны или нападения. Полагаю, и то, и другое будет испробовано взаимно;

Расстройство сэра Чарльза Уильямса, по-видимому, было легкомыслием из-за лихорадки; он снова ходит; но мир, особенно мир врагов, никогда не заботится о том, чтобы отказаться от своего права на безумие человека, и, следовательно, не поверит, что он еще в своем уме.(885)

Лорд Бристоль, безусловно, отправляется в Испанию; преемник для Турина не назван. Вы знаете, как сильно я люблю предписанное положение для вас и как я боялся бы более выдающегося — и все же вы видите, что я уведомляю вас о том, что Турин свободен, если вы захотите попытаться получить его. Я говорю вам об этом не для того, чтобы рекомендовать его вам, но считаю своим долгом как вашего друга не брать на себя решение за вас, не поставив вас в известность.

Я радуюсь успеху адмирала Осборна. Я не настолько патриот, чтобы отрицать, что есть капитаны и адмиралы, чья слава мало привлекала бы меня; но Осборн был верным другом убитого Бинга!

Граф и графиня Нортумберленд развлекли город ужином, который, как они намеревались, должен был сделать их любезными леди Ярмут; десертом была охота в Херренхаузене, замыкаемая каретой с шестеркой лошадей, в которой сидел мужчина с голубой лентой и дама рядом с ним! Вы когда-нибудь слышали такую вульгарность! Человек, которому делали комплимент, не наполовину так немец, и, следовательно, принял мученическую смерть при этом неуклюжем апофеозе своего сожительства. Прощайте!

(885) Услышав в Падуе о нездоровье сэра Чарльза, леди Мэри Уортли Монтегю в письме к своей дочери, графине Бьют, от 17 июля, разражается следующими поразительными размышлениями: «Я слышу, что мой старый знакомый сильно сломлен как духом, так и здоровьем. Как счастлив мог бы быть этот человек, если бы к его природным и приобретенным дарованиям была добавлена капля морали! Если бы он знал, как отличить ложное счастье от истинного; и вместо того, чтобы стремиться увеличить состояние, которое и так слишком велико, и охотиться за удовольствиями, которые сделали его гнилым и смешным, он ограничил бы свои желания богатства и следовал бы велениям своей совести! Его рабская амбиция принесла ему два ярда красной ленты и изгнание в жалкую страну, где нет общества и так мало вкуса, что я верю, он страдает от нехватки льстецов. Это сказано для пользы ваших подрастающих сыновей, которых, я надеюсь, никакие золотые искушения не заставят жениться на женщинах, которых они не могут любить, или соглашаться на меры, которые они не одобряют. Все счастье, которое может дать этот мир, находится ближе, чем принято считать. Мудрый и честный человек живет по велению своего сердца, без того глупого блеска, который делает его добычей мошенников и который обычно заканчивается тем, что он сам становится одним из этой братии». Сочинения, том III, стр. 160. — Ред.

419 Письмо 259 Доктору Берчу. Арлингтон-стрит, 4 мая 1758 г.

Сэр, я посчитал себя очень невезучим, будучи вне дома, когда вы были так добры, что зашли сюда на днях. Я не только потерял удовольствие от вашего общества, но и возможность получить от вас (в чем, однако, я не буду отчаиваться) любые замечания, которые вы могли сделать по поводу многих ошибок, которые, боюсь, вы нашли в моей книге.(886) Спешка, в которой она была написана, моя естественная небрежность и недостаточность должны были породить много ошибок и оплошностей. Поскольку любопытство мира, вызванное, я полагаю, только малым количеством напечатанных экземпляров, делает необходимым для меня подготовить другое издание, я был бы очень обязан тому, кто был бы достаточно моим другом, чтобы указать на мои неверные суждения и неточности — я не знаю никого, сэр, более способного к обеим обязанностям, чем вы, и все же у меня нет претензий просить о такой великой услуге, если только ваше собственное рвение к делу литературы не побудит вас взять на себя немного этой задачи. Я всегда буду готов исправить свои ошибки, но никогда — защищать их.

(886) «Каталог королевских и знатных авторов», которого Уолпол только что напечатал триста экземпляров в типографии Строберри-Хилл. — Ред.

420 Письмо 260 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 4 мая 1758 г.

Вы, полагаю, первый человек, который когда-либо думал о швейцарце, переписывающем валлийский, если только, подобно некоторым комментаторам Священного Писания, вы не обнаружили великого сходства между этими языками и того, что оба они являются диалектами финикийского. Я попросил вашего брата зайти сегодня и помочь нам в уточнении надписей. Я не могу найти никакой леди Каттс в вашей родословной, и пока не найду, не могу предоставить ей корону.

Моя книга удивительно в моде, к моему великому изумлению. Я не ожидал, что столько правды и такие понятия о свободе сделают себе состояние в наши дни. Я готовлю издание к публикации, и тогда я должен ожидать, что со мной будут обращаться немного менее вежливо. Лорд Честерфилд говорит всем, что подписывается под всеми моими мнениями; но это огорчает меня примерно так же, как остальное льстит мне. Я не могу, поскольку это мой собственный случай, забыть, сколькими глупыми книгами он развлекал себя, хваля их. Самое необычное, что я слышал о своей, это то, что когда о ней заговорили за столом лорда Аррана, доктор Кинг, тот самый доктор Кинг из Оксфорда, сказал о пассаже о моем отце: «Это очень скромно, очень благородно и ОЧЕНЬ ПРАВДИВО». Я спросил леди Кардиган, простит ли она мне вольное обращение с ее бабушкой(887); она ответила очень разумно: «Я уверена, она не помешала бы никому писать против меня; почему я должна злиться на то, что кто-то пишет против нее?»

История, обещанная вам о докторе Брауне, такова. Сэр Чарльз Уильямс написал ответ на его первый глупый том «Оценки»(888), главным образом до того, как приехал, но закончил, когда был заключен в Кенсингтоне. Браун недавно жил в том же доме, сейчас не сумасшедший, хотя был таковым ранее. Хозяйка рассказала сэру Чарльзу и предложила дать показания под присягой, что доктор Браун был самым нецензурным ругателем и сквернословом, который когда-либо приходил в ее дом. Прежде чем я продолжу свою историю, я расскажу вам еще один анекдот об этом великом исполнителе: одна из его антипатий — Опера, однако единственный раз, когда я видел его, был на прошлой Страстной неделе, когда он пел римский «Stabat mater» с Минготти за клавесином на большом концерте у леди Карлайл. Что ж — в большом страхе, что сэр Чарльз разгласит историю о его ругани, Браун отправился к Додсли в самой грубой и заносчивой манере, угрожая Додсли, если тот опубликует что-либо личное против него; оскорбляя сэра Чарльза как труса и самого падшего человека, и веля Додсли сказать последнему, что у него есть кузен в армии, который призовет сэра Чарльза к ответу за любые размышления о нем, Брауне. Постойте; это христианское послание от священника, у которого, кстати, есть глава в книге против дуэлей, — это еще не все: Додсли отказался передавать такое послание, если только оно не будет в письменном виде. Доктор, достаточно здравомыслящий, чтобы знать последствия этого, отказался; и, наконец, было согласовано короткое устное сообщение, более прилично сформулированное. На это сэр Чарльз заставил Додсли записать такой ответ: «что он не может не быть удивлен посланием Брауна после того, как он, сэр Чарльз, по просьбе Рэнби прислал Брауну письменное заверение, что не намерен говорить о нем ничего личного — нет, и не будет, если только дерзость Брауна не сделает это необходимым». Этот надлежащий ответ Додсли отправил: Браун написал в ответ, что сам пришлет ответ сэру Чарльзу; но велел Додсли принять к сведению, что печатание работ предполагаемого сумасшедшего может быть вменено самому печатнику, и что он, вышеупомянутый доктор, накажет. Додсли, уведомив об этой новой и неспровоцированной наглости меня, Фокса и Гаррика, одного — друга сэра Чарльза, другого — Брауна, вернул очень правильный, достойный, но твердый ответ с заверениями в возмещении наказания любого рода. Разве это правдоподобно? этот дерзкий человек прислал в ответ только карточку, сказав: «Я никогда не отвечаю на лакейский язык, Дж. Браун». Вы знаете, какой приличный, скромный, безобидный человек Додсли; как мало он склонен забывать или скрывать то, что был лакеем! но нет смысла преувеличивать это поведение размышлениями. На той же карточке он говорит Додсли, что не может принять, но возвращает его подарок — два последних тома его сборника стихов, и уверяет его, что они не испачканы чтением. Но лучший портрет его — это его собственный второй том, который превосходит всех Скалигеров и Сциоппиусов по тщеславию и наглой дерзости. Что восхитительно: в первом томе он обожествил Уорбертона, но успех этой ерунды сделал Уорбертона ревнивым и вызвал охлаждение — но довольно об этом паяце.

Ваш брат был здесь, и поскольку он уезжает завтра, а родословная еще не совсем закончена, и поскольку вы будете нетерпеливы, и поскольку нам невозможно переписывать валлийский, который мы не можем прочитать без вашей помощи, которая вам тоже непонятна, мы решили, что полковник должен привезти родословную вам; вы изучите ее и привезете с собой в Строберри, где ее можно закончить под вашим собственным присмотром лучше, чем это возможно сделать без него. Прощайте! Я не писал такого длинного письма целую вечность.

(887) Сара, герцогиня Мальборо.

(888) «Оценка нравов времени». См. выше, стр. 232, письмо 119. — Ред.

422 Письмо 261 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 31 мая 1758 г.

Это скорее письмо с благодарностью, чем формальность, хотя я, клянусь, получил от вас три письма с момента моего последнего. Ну что ж, это чтобы поблагодарить вас и за них — главным образом за сегодняшнее, с описанием медалей, которые вы приобрели для меня у Стоша, и тех, что ваша собственная щедрость дарует мне. Мне стыдно получать последние; я должен обязательно знать, что вы заплатили за первые; и прошу, чтобы все они были придержаны до очень безопасной возможности. Цена за «Ганимеда» настолько чудовищна, что я не должен сожалеть о том, что у меня его нет — и все же, если бы она когда-нибудь снизилась, у меня все равно оставалось бы желание, так как это одна из самых прекрасных медалей, что я когда-либо видел. Есть ли какие-нибудь из остальных в серебре? у старого Стоша они были такими. Когда что-либо из других вещей, которые я упоминал, опустится до более смертных цен, я был бы огорчен потерять их.

Разве вы не должны были бы, если бы не имели столь большого опыта обратного, вообразить, что услуги порождают благодарность? Вы знаете, что они не порождают — сказать ли вам, что они порождают? — в лучшем случае, ожидания новых услуг. Это как раз мой случай сейчас — вы только что избавились от одной проблемы для меня — я собираюсь наградить вас близнецами — еще двумя проблемами. Во-первых, я буду просить вас прислать мне ящик ликеров; во-вторых, все медные медали моего бедного покойного друга Папы, за которого я так же обеспокоен, как его подданные имеют основания быть. Я не знаю, не нужны ли мне образцы его монет и маленькие кусочки, отчеканенные во время sede vacante. Я знаю, что мне будет нужно — любые подлинные анекдоты о конклаве. Вот! достаточно ли поручений? Я получил письмо Папы о моей надписи и перевод эпитафии на Теодора, и то и другое мне очень понравилось, и я думал, что поблагодарил вас за них — но я вижу, что я не наполовину так благодарен, как хлопотен.

Вот состояние наших новостей и политики. Мы думали, что наш иностранный король(889) на пути к Вене: теперь говорят, что ему помешал Даун и он вынужден осаждать Оломоуц, который получил значительные подкрепления. Сообщения заставляют Луисбург ждать взятия нами как самого легкого способа избежать голодной смерти. — Короче говоря, мы должны быть теми неестественными птицами, воронами, которые приносят хлеб. Но самое большое из всех наших ожиданий — от нашего собственного вторжения во Францию, которое состоялось в прошлое воскресенье; четырнадцать тысяч сухопутных войск, восемнадцать линейных кораблей, фрегаты, шлюпы, бомбардиры и четыре добровольца: лорд Даун, сэр Джеймс Лоутер, сэр Джон Армитейдж и мистер Делавал — последний столь нелепый персонаж, что это положило конец моде, которая распространялась. Все это под командованием лорда Ансона, который бил французов; герцога Мальборо, чье имя било их; и лорда Джорджа Сэквилла, который должен бить их. Каждый порт и город на побережье Фландрии и Франции были угаданы как цель. Это огромное вооружение, преуспеет ли оно или погибнет.

Дома есть семена ссор. Пратт, генеральный атторней, набросился на необходимое расширение Хабеас корпус на частные случаи. Интерпретирующий мир приписывает его мотив отсутствию привязанности к моему лорду Мэнсфилду, которого неожиданно поддерживает бывший канцлер, герцог Ньюкасл, и та часть министерства; и вполне ожидаемо — мистером Фоксом, поскольку это, вероятно, приведет к разрыву между объединенными силами. Законопроект прошел почти единогласно через нашу Палату. Его ждет совсем иная судьба в другой, где лорд Темпл почти одинок в его защите и где мистер Питт, кажется, имеет мало влияния. Если это приведет к новой революции, вы не будете удивлены. Я не знаю, приведет ли; но это уже показало, как мало сердечности осталось со времени последней.

Я передал письмо для вас молодому джентльмену из Норфолка, единственному сыну, другу лорда Орфорда и человеку больших достоинств, который отправлялся в Италию с адмиралом Бродериком. Он погиб в той ужасной катастрофе с «Принцем Георгом» — это заставляет сожалеть о нем еще больше, так как выжившие упоминают его последнее поведение с большими похвалами.

Прощайте, мое дорогое дитя! — когда я оглядываюсь на свое письмо, я не знаю, не было бы больше уместности называть вас моим фактором.

P. S. Я все еще не могу узнать, кто едет в Турин: это было предложено по его старой просьбе моему лорду Орфорду, но он отказался.

(889) Король Пруссии.

423 Письмо 262 Достопочтенному Г. С. Конвею. Арлингтон-стрит, 4 июня 1758 г.

Хабеас корпус закончен, но только на этот год. Лорд Темпл угрожал возобновить его в следующем; на что лорд Хардвик взял на себя инициативу предложить приказать судьям подготовить законопроект о расширении полномочий по предоставлению судебного приказа во время каникул всем судьям. Это предотвратило голосование; хотя лорд Темпл, который протестовал в одиночку на днях, имел готовый пламенный протест, который должен был быть подписан почти тридцатью. Они заседали вчера вечером до девяти. Лорд Мэнсфилд говорил восхитительно в течение двух часов и двадцати пяти минут. За исключением лорда Рейвенсворта и герцога Ньюкасла, чей смысл первый никогда не знает сам, а второй — никто другой, все, кто говорил, говорили хорошо: это были лорд Темпл, лорд Талбот, лорд Брюс и лорд Стэнхоуп — за; лорд Мортен, лорд Хардвик и лорд Мэнсфилд — против законопроекта.(890) На днях в нашей Палате у нас было дело леди Феррерс: ее сестра была выслушана, и лорд Уэстморленд, который имел место внутри барьера. Мистер Фокс возражал против поселения; но оно прошло.

Герцог Графтон ушел в отставку. Норборн Беркли превратил увеселительную поездку в кампанию и отправился с экспедицией(891) без рубашки, кроме той, что была на нем, и той, что ему одолжили. В ночь, когда он отплыл, он пригласил женщин на ужин. Кроме него и тех, кого вы знаете, есть мистер Сильвестр Смит. Все спрашивали: «Но кто такой Сильвестр Смит?». Гарри Тауншенд ответил: «Ну, он сын Делавала, который был сыном Лоутера, который был сыном Армитейджа, который был сыном Дауна».(892)

Флот отплыл в четверг утром. Не знаю почему, но есть убеждение, что они высадятся по эту сторону Уэссана и что мы услышим о каких-то событиях к вторнику или среде. Некоторые полагают, что у лорда Ансона и Хоу разные пункты назначения. Рошфор, где двадцать тысяч человек, как говорят, определенно не то место. Король говорит, что в Нормандии и Бретани восемьдесят тысяч человек и три маршала. Джордж Селвин спросил генерала Кэмпбелла, сообщило ли министерство королю цель?

Мадемуазель де л'Анкло прибыла(893), к моему высшему счастью. Не могу сказать, что очень красивая или приятная: но я был подготовлен по части ее прелестей. Я не говорю, как Генрих VIII об Анне Клевской, что она — фламандская кобыла, хотя, конечно, она довольно крупная: напротив, я переношу это так же хорошо, как любой принц, который был женат по доверенности — и она не находит меня «fricassée dans de la neige».(894) Прощайте!

P. S. Я забыл рассказать вам о другой галантности, которая у меня была, — портрет королевы Елизаветы, оставленный здесь, пока я был вне города. Слуга сказал, что это подарок, но у него был приказ не говорить от кого.

(890) Лорд Бьют так оплакивает судьбу законопроекта в письме к мистеру Питту в тот же день: «Каким ужасным доказательством была пятница в Палате лордов полной утраты общественного духа и самого высшего безразличия к тем ценным правам, ради получения которых наши предки свободно рисковали и жизнью, и состоянием! Это страшные тучи, которые нависли над будущим восшествием на престол и омрачают надежды, которые я в противном случае питал бы относительно этого важного дня». Переписка Чатема, том I, стр. 317. — Ред.

(891) Экспедиция против Сен-Мало.

(892) Все эти джентльмены были добровольцами в последовательных экспедициях к побережью Франции.

(893) Портрет Нинон де л'Анкло.

(894) Мадам де Севинье в своих письмах к дочери сообщает, что Нинон так выразилась относительно своего сына, маркиза де Севинье, который был одним из ее любовников.

424 Письмо 263 Доктору Дюкарелю. Июнь, 1758 г.

Я очень обязан вам за замечания и намеки, которые вы прислали мне по поводу моего Каталога. Они будут мне полезны; и за любые наблюдения моих друзей я буду очень благодарен и готов использовать их, чтобы сделать мою книгу, которая крайне далека от этого, более совершенной. Я был очень рад услышать, сэр, что нынешний лорд-архиепископ Кентерберийский сохранил за вами должность, для которой никто не подходит так, как вы, и в которой никто не был бы столь полезен. Желаю всяческих успехов, а также продолжения ваших трудов; и остаюсь и т. д. и т. д.

425 Письмо 264 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, утро воскресенья, 11 июня 1758 г.

Это не уйдет до завтра, к тому времени, вероятно, будет больше новостей, но я обязан уехать в деревню сегодня и не хотел бы, чтобы столько истории отправилось без того, чтобы я сказал о ней хоть слово, так как знаю, что вы не доверяете никакой газете, кроме моей. В прошлый четверг, неделю назад, наша великая экспедиция отправилась из Портсмута — и вскоре разделилась; лорд Ансон с большими кораблями — стоять перед Брестом, а коммодор Хоу(895), наш морской герой, с транспортами и миллионом мелкой рыбешки — на секретное предприятие. В час ночи в четверг, он же пятница утром, куттер принес известие, что в воскресенье вечером транспорты достигли земли в бухте Конкаль, близ Сен-Мало, высадились без сопротивления или потерь, за исключением боцмана и двух матросов, убитых из маленького форта, к которому Хоу был достаточно близок, чтобы посоветовать им не сопротивляться. Однако некоторые крестьяне в нем стреляли, а затем убежали. Некоторые пленные заверили наши войска, что в радиусе двадцати лиг нет никаких сил. Это может быть апокрифом, словом, которое, поскольку я предоставлен самому себе, я всегда интерпретирую как ложь. Очевидно, однако, что нас не ждали, по крайней мере в Сен-Мало. Мы в неистовом нетерпении услышать последствия — особенно взяли ли мы город, в котором только один батальон, много старых деревянных домов и воду легко перерезать.

Если вы станете мудрее и с политической миной спросите меня, стоит ли Сен-Мало того, чтобы рисковать четырнадцатью тысячами наших лучших солдат, тратить пятьдесят тысяч фунтов и проливать половину самой голубой крови Англии, я вскину голову с видом героизма и презрения и отвечу вам лишь: «Вот! Вот герцог Мальборо в самом сердце Франции» (ибо в героическом словаре «сердце» и «побережье» означают одно и то же); чего же вы еще хотите? Разве Генрих V или Эдуард III задумывались, богатый это город или рыбацкий, лишь бы взять город во Франции? Мы так же велики, как и в самые варварские века, а вы задаете меркантильные вопросы со всей мелочностью души, сопутствующей успехам современной политики! Что ж! Мое дорогое дитя, я улыбаюсь, но дрожу; и хотя приятнее дрожать, когда нападаешь, чем когда нападают на тебя, мне не по душе находиться даже накануне Азенкура. Так много моих друзей на героической земле, что я вижу всю их опасность сквозь все их лавры. Капитан Смит, адъютант лорда Джорджа Сэквилла, датировал свое письмо герцогу Дорсету: «из владений его величества во Франции». Серьезно, какая перемена! Его величество за этот год не только вернул свои владения в Германии, но и начал приобретать их во Франции. Какие головы, вернее, какие безголовые люди должны быть во Франции! Где их кардиналы, их Саксы, их Бель-Или? Где их флоты, их воинства, их искусства, их субсидии? Субсидии, право слово! Где наши? Мы не платим никаких, или почти никаких, и мы в десять раз сильнее, чем когда нанимали пол-Европы. Короче говоря, перемена в нашем положении чудесна; и если мы сможем избежать раздоров дома, а король Пруссии не станет процветать слишком быстро для нас, мы сможем поставить Францию и самих себя в такое положение, чтобы они долго не были для нас грозными. Если пруссак слишком внезапно заставит императрицу-королеву просить о мире и даст ему надежный мир, учитывая, как высока ставка, на которую он все еще играет, нельзя было бы винить его в том, что он его принял, — и тогда нам все равно пришлось бы бороться с Францией.

Но пока я философствую, я забываю рассказать вам половину содержания моего письма — часть вы, конечно, уже слышали; переход принца Фердинанда через Рейн, самым существенным обстоятельством которого, на мой взгляд, является обнаружение поразительной слабости французов в их армии, дисциплине, советах и поведении. Вчера, словно чтобы приятно развлечь нас, пока мы снова не услышим новости из Сен-Мало, прибыл экспресс о великих завоеваниях и захватах, которые совершили три наших корабля на реке Гамбия, к разрушению французской торговли и поселений там. Я не сообщаю вам подробностей, потому что не знаю их, да и потому, что вы увидите их в газете. За одну неделю мы выбиваем медаль с надписями Georgius, Germanicus, Gallicus, Africanus.

Мистер Маккинси, брат лорда Бьюта, приложился к руке по случаю назначения в Турин; вы помните его во Флоренции. Он очень воспитан, и вы найдете его вполне приятным соседом.

Я видел вазы в Холланд-хаусе и вполне ими доволен: формы очаровательны. Уверяю вас, мистеру Фоксу и леди Кэролайн они нравятся не меньше, чем мне. Доброй ночи! Разве я не очень гуманный завоеватель, что снизошел написать такое длинное письмо?

(895) Ричард, после смерти своего старшего брата, виконта Хау.

426 Letter 265
To The Hon. H. S. Conway.
June 16, 1758, 2 o'clock noon.

Что ж, мой дорогой Гарри! Ты не единственный человек в Англии, который не завоевал Францию!(896) Даже герцоги Мальборо бывали там, не выполнив дела. Я не сомневаюсь, что твое доброе сердце вопреки твоему разуму надеялось, что наши герои не только взяли Сен-Мало, но и совершили вылазку вглубь страны, чтобы сжечь Рошфор, просто чтобы показать, как это легко. Мы с изумлением ждали новостей о том, что французский двор в панике переехал в Лион, а дамы бежали в одних сорочках, прихватив лишь запас румян на неделю. Более того, я, со своей стороны, ожидал, что меня оглушат восхвалениями воздержанности лорда Ансона, который, получив мадам Помпадур в качестве своей доли добычи, снова подражал Сципиону и, несмотря на пылкость своего темперамента, вернул ее незапятнанной королю Франции. Увы! Мы не вернули ничего, кроме четверти мили побережья законным владельцам. Посреди ночи прибыл гонец с известием, что мы сожгли два фрегата и сто двадцать мелких суденышек; что доставить пушки к городу оказалось невозможно; и что, поскольку французская армия приближалась к побережью, коммодор Хау с быстротой Арлекина, а также с его молчаливостью, за семь часов эвакуировал все наши силы, включая добровольцев, потеряв всего одного человека, и все они отправились искать счастья где-то еще. Что ж! Еще через полдюжины войн мы кое-что узнаем о побережье Франции. В прошлую войну мы открыли прекрасную бухту близ Порт-Луи: теперь мы обнаружили, что ничего не знаем о Сен-Мало. Поскольку они популярные личности, я надеюсь, что город Лондон пришлет еще несколько золотых табакерок этим первооткрывателям. Если они пришлют коробочку для мушек лорду Джорджу Сэквиллу, она вместит все его лавры. Поскольку наша молодая знать в настоящее время не может путешествовать по Франции, полагаю, это способ завершить их обучение. Джордж Селвин говорит, что, по его мнению, французские дамы воздвигнут на берегу эшафоты, чтобы посмотреть, как проходят англичане. Но я больше не буду задерживать гонца; мне не терпится осчастливить герцогиню(897), которая, надеюсь, скоро увидит герцога, вернувшегося из своего каботажного плавания.

Черчилли будут у вас в следующую среду, и, полагаю, я тоже; но я так мало держу свое слово, что не дам его вам. Я знаю, что должен вернуться в Строберри-Хилл в пятницу вечером; ибо леди Херви и леди Стаффорд будут там со мной несколько дней, начиная с завтрашней недели. Прощайте!

(896) Намек на экспедицию против Рошфора годом ранее, в которой мистер Конвей был вторым в командовании.

(897) Леди Мэри Брюс, герцогиня Ричмонд, единственный ребенок графини Эйлсбери от первого брака. Она находилась в Парк-плейс со своей матерью во время отсутствия герцога Ричмонда, который был добровольцем в этой экспедиции.

427 Письмо 266. Графу Стаффорду. Арлингтон-стрит, 16 июня 1758 г.

Мой дорогой лорд, дорогой лорд, я ждал, чтобы написать вам, повинуясь вашим приказаниям, пока у меня не появится что-то стоящее, чтобы рассказать вам. Сен-Мало взят штурмом. Губернатор прыгнул в море при одном имени герцога Мальборо. Сэр Джеймс Лоутер засунул руку в карман и дал солдатам двести пятьдесят тысяч фунтов, чтобы они выпили за здоровье короля на вершине великой церкви. Норборн Беркли умолял епископа вернуться с ним и посмотреть его дом в Глостершире. Делаваль стал капуцином, терзаясь раскаянием за то, что убил четыре тысячи французов собственноручно. Коммодор Хау только и делает, что говорит о том, что он совершил. Лорд Даун, убивший интенданта, послал за Дюпре(898), чтобы поставить его на его место; а лорд Ансон обесчестил трех аббатис, младшей из которых было восемьдесят пять лет. Конечно, милорд, это сообщение достаточно славно! Не думаете ли вы, что можно было бы немного убавить? От чего вы откажетесь? Согласитесь ли вы на то, что город капитулировал, а в гавани сожжено шестьдесят военных кораблей и двести каперов? Я хотел бы сбить с вас цену как можно ниже. Что, если мы не брали город? Будете ли вы очень шокированы, если, после сожжения двух кораблей с пятьюдесятью четырьмя и тридцатью шестью пушками и кучи каперов и мелочи, мы сочли благоразумным оставить город там, где нашли, и отплыли в прошлый понедельник за семь часов (поспешность чего подразумевает не столько руководство, сколько суету), и что из всего большого меню выше ничего не является правдой, кроме убийства Дауном интенданта, который, выйдя на разведку и не сдавшись, был застрелен Дауном во главе нескольких гренадеров. По правде говоря, это вся правда, как она пришла посреди ночи; и если ваш светлость упорно настроен на завоевание Франции, вы должны подождать, пока мы не найдем другую лазейку в нее, которую, по-видимому, наш флот отправился искать. Боюсь, даже неправда, что мы разбили их в Средиземном море! И у меня нет иных надежд, кроме как на адмирала Форбса, который должен подняться вверх по Роне, сжечь Лион и принудить их к миру одним махом.

Надеюсь, у вас была такая же благоприятная череда солнца и дождя, как у нас. Я еду в Парк-плейс на следующей неделе, где, полагаю, найду нашу маленькую герцогиню(899) вполне довольной перспективой возвращения своего герцога, без того, чтобы он был украшен лаврами, как кабанья голова. Прощайте! Мой дорогой лорд. Мои лучшие комплименты моей леди и всему ее зверинцу.

(898) Учитель французского.

(899) Ричмонд.

428 Письмо 267. Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 18 июня 1758 г.

Я пишу вам снова так скоро только для того, чтобы посмеяться над своим последним письмом. Каким же дураком я был! В мои годы ослепиться славой! Очароваться грохотом барабанов и труб, пока я не вообразил себя при Креси или Пуатье! Посреди всего этого сна о завоеваниях, как раз когда я решил, в какой комнате моего замка я поселю герцога Алансонского или Монпансье, или любого другого прославленного пленника, который будет вверен попечению сенешаля Меня, я был разбужен известием о том, что наша армия снова погрузилась на корабли после сожжения нескольких судов в Сен-Мало. Это история, ни больше ни меньше, этой могучей экспедиции. Они обнаружили, что дамба разрушена, простояли с вечера вторника до утра понедельника в виду города; решили, что он неприступен; услышали, что десять тысяч французов (которые на следующий день здесь превратились в тридцать тысяч) идут против них; сели на свои транспорты и отправились играть в прятки где-то еще. Эта кампания, будучи довольно нагой, раскрашена великим ущербом, который мы нанесли, и прекрасной диспозицией и быстротой, проявленными при отступлении — те же краски, что подошли бы для описания пиратов или бегства. Впрочем, город доволен; и мистер Питт утверждает, что никогда не намеревался брать Сен-Мало, во что я верю, потому что когда он намеревался взять Рошфор в прошлом году, он не прислал пушек; в этом году, когда он вовсе не собирался брать Сен-Мало, он прислал огромный артиллерийский обоз. Кроме того, один из самых важных городов Франции, лежащий в нескольких милях в глубине страны, был очень уязвим для штурма; рыбацкий город на побережье естественно неприступен. Лучшая сторона приключения в том, что они были очень близки к тому, чтобы уехать, не попытавшись устроить пожар, и подумали об этом только случайно — тогда действительно

Diripuere focos— Atqui omnis facibus Pubes accingitur atris.

Возможно, превращение кораблей в русалок у Вергилия не более абсурдно, чем армия из двенадцати или тринадцати тысяч лучших наших солдат и дворян, выполняющих обязанности мальчиков с факелами, устраивающих костер и убегающих! Французы хорошо сказали: «les Anglois viennent nous casser des vitres avec des guinées»(900). Мы потеряли шесть человек, они пять, и около сотни судов, от пятидесятипушечного корабля до скумбрии-бота.

Я прошу прощения не только у себя за то, что раздул свое воображение, но и у вас за то, что заставил вас поверить, будто вы должны быть представителем Черного Принца или Генриха V. Надеюсь, вы не посылали никакого дерзкого письма конклаву на основании моего последнего письма, чтобы угрожать кардиналам, что если они не изберут архиепископа Кентерберийского Папой, вы пошлете за частью эскадры из Сен-Мало, чтобы сжечь Чивита-Веккью. Я обещал вам герцогство Бретань, а мы потеряли Мадрас!

Наша экспедиция все еще на плаву — куда направляется, не знаю; но, умоляю, не заказывайте больше лавров; ждите терпеливо того, что они пришлют вам из офиса секретаря.

Я отдал вашему брату Джеймсу свою новую работу, чтобы он отправил ее вам — я скорблю, что не могу, как обычно, послать комплект для бедного доктора Кокки. Доброй ночи!

(900) «Друзья мистера Питта ликуют по поводу уничтожения трех французских военных кораблей и ста тридцати каперов и торговых судов и утверждают, что это остановило марш шестидесяти тысяч человек, которые собирались присоединиться к армии графа де Клермона. С другой стороны, мистер Фокс и компания называют это разбиванием окон гинеями и применяют басню о горе и мыши». Лорд Честерфилд.-E.

430 Письмо 268. Сэру Дэвиду Далримплу(901). Строберри-Хилл, 29 июня 1758 г.

Сэр, неточный и небрежный, как я должен признать, мой труд(902), я не могу совсем раскаиваться в том, что позволил ему появиться в таком виде, поскольку он доставил мне столь приятное и любезное внимание от джентльмена, чье одобрение делает меня очень тщеславным. Труд, который вы были так добры взять на себя, сэр, отнюдь не пропал для меня; я чувствую величайшую благодарность за него и воспользуюсь не только вашими замечаниями, но, с вашего разрешения, и вашими собственными словами, везде, где они подойдут к моему тексту. Первые столь рассудительны и разумны, а вторые столь хорошо подобраны, что, если бы не было слишком дерзко предлагать себя в качестве примера, я бы пожелал, сэр, чтобы вы оказали ту справедливость писателям вашей собственной страны, которую мое невежество заставило меня выполнить столь несовершенно и скудно.

Позвольте мне сказать несколько слов по поводу одной или двух ваших заметок. Я был бы рад упомянуть больше примеров любви королевы Елизаветы к похвале(903), но боюсь, что уже был слишком многословен на ее счет. Буфо(904) — это, безусловно, лорд Галифакс: персона, на которую вы намекаете, более точно описана именем Бубо, и, кажется, в одном месте даже названа Бабб(905). Количество томов «Партениссы» я взял из списка сочинений лорда Оррери(906) в «Biographia»: вероятно, поэтому, сэр, существовали разные издания этого романа. Вы извините, что я еще раз повторяю, сэр, свою благодарность за вашу пристрастность к работе, столь мало достойной вашего внимания. Я даже льщу себя надеждой, что всякий раз, когда вы будете проезжать в эту сторону, вы позволите мне иметь честь познакомиться с джентльменом, которому я столь обязан.

(901) Теперь впервые собраны. Этот выдающийся юрист, антиквар и историк родился в 1726 году. Он получил образование в Итоне, а затем изучал гражданское право в Утрехте. В 1748 году он был принят в шотландскую адвокатуру, а в 1766 году стал судьей сессии, когда принял имя лорда Хейлса. Босуэлл утверждает, что доктор Джонсон в 1763 году выпил за него «как за человека достойного, ученого и остроумного». Его «Анналы Шотландии» доктор описывает как «труд, который имеет такую устойчивость дат, такую достоверность фактов и такую пунктуальность цитирования, что он всегда будет продаваться». Он написал несколько статей в «World» и «Mirror». Он умер в 1792 году.-E.

(902) «Королевские и знатные авторы».-E.

(903) Королева Елизавета, переведшая «Искусство поэзии» Горация на английский язык, обидевшись на сэра Фрэнсиса Бэкона, граф Эссекс, чтобы снова рекомендовать его к милости, хитро сказал ей, что его просьба была не столько ради блага Бэкона, сколько ради ее собственной чести, чтобы те ее превосходные переводы могли стать известны тем, кто лучше всего может их оценить.-E.

(904) В «Прологе к сатирам» Поупа—

«Гордый, как Аполлон на своем раздвоенном холме, сидел надутый Буфо, раздуваемый множеством перьев».-E.

(905) Бабб Додингтон—

«А затем за мое любезно принимает первый пасквиль, который пишет сэр Уилл или Бубо».-E.

(906) Роджер Бойл, граф Оррери. Его «Партенисса», роман в шести книгах, появился в фолио в 1677 году.

431 Письмо 269. Джону Чуту, эсквайру. Строберри-Хилл, 29 июня 1758 г.

Пушки Тауэра поклялись, что принц Фердинанд полностью разгромил французов, и городские костры верят в это. Однако, поскольку ни один офицер еще не прибыл, как и подтверждения, мои хлопушки воздерживаются от веры. Наш великий флот снова высадился на берег близ Шербура; полагаю, чтобы опалить еще пол-ярда побережья. Это все, что я знаю; меньше, как вы можете заметить, чем что-либо, кроме «Gazette».

Что стало с мистером Монтегю? Не прокрался ли он в Саутгемптон и не улизнул ли добровольцем, как Норборн Беркли, чтобы завоевывать Францию в грязной рубашке и сюртуке? Он мог бы собрать еще сорок возов лавров в моем лесу. Хотел бы я льстить себя надеждой, что вы приедете с ним.

Моя леди Саффолк наконец полностью уступила свой сарай нашему распоряжению. Пока он только в сане дьякона; но скоро получит наше последнее возложение рук. Прощайте! Дайте знать о себе хоть слово.

431 Письмо 270. Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 6 июля 1758 г.

Вы можете поверить, что я был глубоко разочарован, не увидев вас здесь, как ожидал. Я скорблю о причине и жалею, что вы не сказали мне, что ваш брат полностью выздоровел. Должен ли я вычеркнуть вас на лето? Конечно, вы у меня в долгу.

То, что полки отправляются в Германию, — это точно; какие, кроме «Синих», я не знаю. Из всех секретов я не посвящен ни в какие ирландские. Надеюсь, ради вас, ваш полковник(907) не в их числе; но как вы можете говорить в том тоне, в каком говорите о принце Фердинанде! Разве вы не знаете, что после мистера Питта и мистера Делаваля он самый модный человек в Англии? Разве пушки Тауэра и все священники в Лондоне не получили приказ молиться за него? Вы жили в Нортгемптоншире, пока не узнали, что Ганновер находится в Мидлсексе, как епископский дворец в Челси находится в епархии Винчестера. В надежде, что вы лучше познакомитесь со своей собственной страной, я остаюсь ваш привязанный Горациус Вальпольхаузен.

(907) Брат мистера Монтегю.

432 Письмо 271. Преподобному доктору Берчу. Арлингтон-стрит, 8 июля 1758 г.

Сэр, поскольку вы были так добры, что оказали мне свою помощь, я льщу себя надеждой, что вы извините мою просьбу еще раз. Мне сказали, что вы упоминали доктору Джортину лорда Маунтджоя, который жил в правление Генриха VIII, как автора. Будьте так добры, расскажите мне все, что вы знаете о нем, и что он написал. Я буду просить об этой любезности как можно скорее; потому что моя книга печатается, и я боюсь пропустить место, где он должен появиться. Я как раз уезжаю из города, но записка, опущенная в почту в любой вечер до девяти часов, найдет меня на следующее утро в Строберри-Хилл.

432 Письмо 272. Достопочтенному Г. С. Конвею(908). Арлингтон-стрит, 8 июля 1758 г.

Вы заставили меня рассмеяться; неужели вы думаете, что мне было трудно продолжать думать о вас так же хорошо, как я привык, хотя вы не были таким великим Полиоркетом, как Альманзор, который мог взять город в одиночку, и не выполнили приказов другого Альманзора, который думал, что может приказать стенам города рухнуть так же легко, как те в Иерихоне при марше первого полка гвардии Джошуа? Неужели я так склонен поддаваться народному шуму? Но я больше не буду говорить на эту тему. Что касается формулировки предложения, я одобряю ваше возражение; и поскольку во мне так мало от автора, что я очень исправим, я, если вы считаете нужным, сформулирую начало так:—

«Посвящая вам несколько пустяков(909), мне нечего сказать миру нового. Мое уважение по-прежнему сопровождает ваши заслуги, на которых оно было основано и которым, с такими способностями, как мои, я могу только свидетельствовать; я не должен претендовать на их оправдание. Если ваши добродетели» и т. д. Не будет сказано, что я позволил предрассудкам и шуму быть голосом мира против вас. Я одобряю также замену «предлагал» на «предпринял бы»; но мне не нравится вставлять «предубеждение и злоба». Когда обвиняешь других в злобе, немного склонен чувствовать ее сам; и если бы я мог льстить себя надеждой, что такая вещь, как Посвящение, будет иметь вес, или что что-то из моего останется, я бы хотел, чтобы оно выглядело как можно более бесстрастно. Когда после некоторого интервала я хладнокровно утверждаю, что вы были несправедливо обвинены, мне поверят. Если я буду казаться сердитым, это будет выглядеть как партийная ссора, которая все еще существует.

Вместо того чтобы обижаться на то, что вас не используют в нынешних глупостях, я думаю, вы могли бы написать письмо с благодарностью лорду Лигонье, или мистеру Питту, или даже тому, кто назначен назначать генералов самому(910), чтобы поблагодарить их за то, что они не выставляли вас второй год. Все хвалебные статьи в газетах не смогут долго подавлять насмешки, которые французы, конечно, распространят по всей Европе по поводу глупого вида, который мы приняли. Вы можете судить по одному примеру: герцог д'Эгийон буквально прислал судно с парламентским флагом герцогу Мальборо с несколькими чайными ложками, которые в спешке он оставил позади. Я знаю человека, который видел пакет до того, как он был доставлен Бленхеймцу. Но что вы скажете об этом мудром командире? Я собираюсь рассказать вам не секрет, а то, что он публично произнес на приеме. Король спросил его, собрал ли он большие контрибуции? «Контрибуции, сир! Мы не видели ничего, кроме старух». Что сталось с тридцатью тысячами человек, которые заставили их отступить с такой поспешностью к своим транспортам? Лорд Даун, насколько может прилично, делает величайшую шутку из их предприятия и сказал в «Артуре», что пятьсот человек, размещенных с крупицей здравого смысла, изрубили бы их всех в куски. Я был не менее доволен тем, что М. де Монбагон, молодой пленник, сказал Чарльзу Тауншенду на днях у Харли: он был фактически в Рошфоре, когда вы высадились, где, по его словам, у них было шесть тысяч человек, очень нетерпеливых к вашему приближению, и так расположенных, что никто из вас никогда бы не вернулся. Это не то свидетельство, которое следует забыть.

Хау и лорд Джордж Сэквилл в худших отношениях, как и последний с военными тоже. Я могу рассказать вам несколько очень любопытных анекдотов, когда увижу вас; но то, что я не хочу, по особым причинам, писать. Что еще более любопытно, когда лорд Джордж приложился к руке в Кенсингтоне, ему не было сказано ни слова.

Как ваша лихорадка? Скажите мне, когда захотите написать, но не думайте, что необходимо отвечать на мои газеты; право, я не ожидаю этого.

(908) Теперь впервые напечатано.

(909) Маленький том «Беглых произведений», напечатанный в этом году в типографии Строберри-Хилл.

(910) Король.-E.

433 Письмо 273. Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 8 июля 1758 г.

Если вы не примете победу принца Фердинанда при Крефельде в счет всех счетов, я не знаю, что вы будете делать — autrement, мы неплатежеспособны. После метаний вдоль побережий Нормандии и Бретани наша армада вернулась; но в спешке отступления из Сен-Мало герцог Мальборо оставил свои серебряные чайные ложки. Поскольку он великодушно отослал обратно палец старухи и золотое кольцо, которые отрезал один из наших солдат, герцог д'Эгийон прислал картельное судно с пленными ложками. Как они должны быть развлечены этим чайным сервизом, отмеченным орлами Бленхейма! И как ясно по этому саркастическому комплименту, что они думают о НАС! Тем не менее, мы воображаем, что удерживаем сорок тысяч человек на побережье от армии принца Клермона! Мы посылаем девять тысяч человек принцу Фердинанду; часть — те, что были в экспедиции: остальные должны предпринять еще одну попытку; возможно, чтобы обстрелять Кале парой щипцов для сахара.

Мне жаль графа де ла Марша и гораздо больше жаль герцога де Жизора(911). Он был рекомендован мне, когда был в Англии; я знал его много и думал о нем так же хорошо, как и весь мир. Он был серьезнее и с гораздо большим усердием к самосовершенствованию, чем любой молодой француз знатного происхождения, которого я когда-либо видел. Как несчастен Бель-Иль, что пережил своего брата, своего единственного сына и свой слух! Вы будете очарованы ответом принца Фердинанда нашей принцессе-правительнице Голландии(912). Она написала по указанию Штатов, чтобы пожаловаться на его проход через территории Республики. Он ответил: «Что он сожалеет, хотя едва перешел через очень маленький уголок их владений; и не нарушил бы границ даже там, если бы у него были те же голландские проводники, которые вели французскую армию в прошлом году в Ганновер».

Поздравляю вас с угощением от Нортумберлендов. Как редко люди думают обо всех хлопотах и расходах, на которые они вас обрекают — я в том числе! Кстати, если они не заказаны, я не буду беспокоить вас футляром для спиртного. Лорд Хартфорд дал мне немного своего; мода сильно идет на убыль, а поскольку я сам почти не пью, этого мне хватит надолго, и, учитывая, что я почти никогда не даю вам поручений, которые так или иначе не заканчиваются за ваш счет (свидетельство тому медали, которые вы дали мне из своих), мне пора сдержать свое перо, которое просит так легкомысленно. Поскольку я не меркантилен, я не могу выносить того, чтобы извлекать из вас выгоду; если бы я был, я бы выносил это очень легко: но смешно наживаться на своих друзьях, когда не заводишь дружбу с этой целью.

Мне кажется, вы не очень быстро делаете Папу. Битва при Крефельде немного восстановила его, а то глава нашей церкви была в большом упадке. Он сказал на днях леди Ковентри в гостиной: «Не смотрите на меня, я жалкая фигура; я полностью потерял один глаз». Прощайте!

(911) Единственный сын маршала Бель-Иля; он был убит в битве при Крефельде: граф де ла Марш не был.

(912) Анна, старшая дочь Георга II и вдовствующая принцесса Оранская.

434 Письмо 274. Достопочтенному Г. С. Конвею. Строберри-Хилл, 21 июля 1758 г.

Ваша газета, я знаю, была немного ленива; но мы, газеты-добровольцы, как и другие добровольцы, нелегко привязываемся к регулярности и правилам. Мы думаем, что у нас так много заслуг, что мы имеем право и на некоторые недостатки; и те, кто зависит от нас, я имею в виду нас, газеты, часто разочаровываются. Обычная газета может не иметь нашей живости, но в десять раз полезнее. Кроме того, я не в городе, а десять миль от него — это сто миль от него для всех целей новостей. Вы знаете, конечно, что лорд Джордж Сэквилл отказался снова идти в пиратство, как он это называл; что мой друг лорд Анкрам, который любит выпить чего угодно, от славы до бренди, нездоров; что как раз когда лорд Панмур собирался принять командование, он лишился глаза; и что, наконец, они вытащили старого генерала Блайга из оружейной палаты в Ирландии, который должен предпринять кодицил к экспедиции. Более того, вы знаете, что принц Эдуард отдан в ученики к мистеру Хау(913). Все это вы слышали; тем не менее, как мой кузен «Хроника», я повторяю то, что было напечатано в каждой газете недели, а затем заканчиваю одним абзацем с пылу с жару. Увы! Мой постскриптум не очень удачен: конвой из двенадцати тысяч человек и т. д., направлявшийся к королю Пруссии, был неожиданно атакован пятью тысячами австрийцев и полностью разбит; провизия, боеприпасы и т. д. — все захвачено. Король мгновенно снял осаду и отступил с такой поспешностью, что был вынужден забить шестьдесят пушек. Я заключаю, что следующее, что мы услышим о нем, будет великая победа — если он заходит вечером в поражении, он всегда встает на следующее утро в триумфе — по крайней мере, мы, которым ничего не остается, кроме как ждать и восхищаться, будем крайне разочарованы, если он этого не сделает. Кроме того, он на три месяца должник Славы.

Единственная частная история какой-то свежести — это крестины леди Далкит; у ребенка было три крестных отца: и я скажу вам почему: они думали о герцоге Ньюкасле, моем лорде и Джордже Тауншенде: но из двух Тауншендов и его светлости Бог не мог принять слово ни одного из них, поэтому все трое были вынуждены быть связанными.

Я извлекаю это утешение из поражения короля Пруссии, что оно может предотвратить глупость другой экспедиции: я не знаю как или почему, но отсутствие причины — очень веская причина против вещи, в которой нет никакой причины. Одиннадцать сотен человек больны после последнего предприятия. Возможно, дон Уильям Кихот(914) и адмирал Амадис(915) могут решить послать их на Дунай: ибо, поскольку никакая информация никогда не предшествует их решениям, и никакие невозможности никогда не удерживают их, я не вижу, почему единственная вещь, достойная их рассмотрения, не должна заключаться в том, какой славный и выгодный подвиг это был бы, если бы его можно было выполнить. Почему епископ Уилкинс пытался летать? Не потому, что он считал это осуществимым, а потому, что это было бы очень удобно. Поскольку он не был особым любимцем города Лондона, над ним смеялись: они были предубеждены в его пользу, и он получил бы двадцать золотых табакерок, даже если бы двадцать человек сломали себе шею с собора Святого Павла, пытаясь провести эксперимент.

Я слышал шепот, что вы не едете в Йоркшир этим летом. Это правда? Решено, что я еду в Рэгли(916) 13-го числа следующего месяца; я верю, что вы тоже. Были ли у вас такие потопы в течение трех недель, как у нас? Если бы я не подрезал крылья одному из моих попугаев, и если бы в округе было оливковое дерево, я бы послал узнать, где есть хоть фут сухой земли.

Вы слышали, полагаю, — если нет, да будет вам известно, — что мистер Кеппел, каноник Виндзора, берет в жены мою племянницу Лауру; да, Лауру(917). Я очень радуюсь; поэтому я принимаю ваши комплименты по этому поводу, чтобы вы, как это иногда бывает, не забыли их сделать. Прощайте!

22 июля.

Для успокоения совести я написал все вышеизложенное вчера вечером, ожидая лорда Литтлтона, декана и других гостей. Сегодня утром я получил ваше; и, уже рассказав вам все, что знаю, мне осталось ответить лишь на несколько абзацев.

Мне приятно, что вы довольны моей книгой(918): вы увидите ее очень скоро; хотя вряд ли там будет новая страница: никто другой не увидит ее до весны. Во-первых, гравюры не будут закончены: во-вторых, я намерен, чтобы две или три другие вещи появились до нее из моей типографии, других авторов; ибо я не буду пресыщать людей своими сочинениями, и не хочу, чтобы они думали, что я предлагаю найти работу только для целой типографии — отнюдь нет, я намерен больше не использовать ее для себя.

Я обязательно постараюсь увидеть вас во время вашего дежурства. Прощайте!

(913) В предыдущем месяце принц Эдуард был назначен мичманом, а в июле отправился на борту «Эссекса» под командованием лорда Хау в экспедицию против Шербура.-E.

(914) Уильям Питт, государственный секретарь.

(915) Лорд Ансон, первый лорд адмиралтейства.

(916) Резиденция графа Хартфорда.

(917) Старшая дочь сэра Эдварда Уолпола.

(918) «Анекдоты о живописи».

(919) В качестве камергера короля.

436 Письмо 275. Преподобному Генри Зучу(920). Строберри-Хилл, 3 августа 1758 г.

Сэр, я получил с большим удовольствием и удивлением любезность ваших замечаний по поводу моего Каталога; и всякий раз, когда у меня будет возможность быть лучше известным вам, я постараюсь выразить свою благодарность за труд, который вы взяли на себя, способствуя совершенствованию работы(921), которая, несмотря на ваши любезные выражения, я боюсь, показалась вам мало достойной внимания столь большого здравого смысла и знаний, сэр, которыми вы обладаете. Я чрезвычайно благодарен за всю информацию, которую вы мне дали; я уже встречал несколько тех же сведений, которые получил, сэр, от вас, как я упомяну в их месте. Очень любопытные сведения о лорде Фэрфаксе были совершенно новыми и наиболее приемлемыми для меня. Если я откажусь от использования одного или двух ваших намеков, я верю, что смогу объяснить свои причины к вашему удовлетворению. Я, с вашего позволения, буду регулярно проходить через ваше письмо.

Поскольку Кэкстон(922) трудился в монастыре Вестминстера, совсем не маловероятно, что он носил одеяние, и, учитывая, как расплывчаты наши знания об этой эпохе, невозможно, чтобы он мог вступить в орден.

Я встречал «Институцию христианина» Генриха и дам вам отчет о ней в моем следующем издании. В нем я также упомяну, что верность лорда Кобэма(923), исповеданная при его смерти Ричарду II, вероятно, означает Ричарда и его законных наследников, которых он покинул ради дома Ланкастеров. Поскольку статья напечатана, слишком поздно говорить что-либо еще о его работах.

Во всех старых книгах по генеалогии вы найдете, сэр, что молодой Ричард, герцог Йоркский(924), был торжественно женат на ребенке своего возраста, Анне Моубрей, наследнице Норфолка, которая умерла молодой, как и он.

Статья о герцоге Сомерсете тоже напечатана; кроме того, я бы предположил, что письмо, которое вы упоминаете, не является его собственным сочинением, ибо, хотя он и не был неграмотным, он, безусловно, не мог написать ничего похожего на классическую латынь(925). Я могу также, возможно, включительно упомянуть само письмо; у меня нет книги Асхэма, чтобы увидеть, с какой копии было взято письмо, но, вероятно, с одной из тех, о которых я сказал, что она находится в библиотеке Беннета.

Каталог работ лорда Брука взят из тома его работ; такие его произведения, которые я нашел сомнительными, в частности трагедию «Цицерон», я отметил как сомнительные.

В моем следующем издании вы увидите, сэр, примечание о лорде Герберте, который, помимо того, что был с королем в Йорке, оскорбил пэров речью в защиту Его Величества. Предисловие мистера Уолсли я упомяну, основываясь на вашей информации. Письма лорда Рочестера к сыну — это письма ребенку, приказывающие ему заботиться о своей книге и своей бабушке. Мне уже говорили, сэр, то, что вы говорите мне о Марчмонте Нидэме.

Мэтью Клиффорда я изменил на Мартина, как вы предписываете: ошибка была моей собственной, как и более значительная, смерть лорда Сэндвича — которая была вызвана тем, что я сначала предположил, что перевод Барбы(926) был сделан вторым графом, чью смерть я отметил в списке, и забыл изменить после того, как написал отчет об отце. Я позабочусь исправить это, так как второй том еще не начал печататься.

Максимы лорда Галифакса я уже отметил, как и долю лорда Дорсета в «Помпее».

Отчет о смерти герцога Уортона я получил из очень хороших рук — капитана Уиллоуби; который в монастыре, где умер герцог, видел его портрет в одеянии. Если это был бернардинский монастырь, джентльмен мог их перепутать; но, учитывая, что нет никакой биографии герцога, кроме книготоргового мусора, гораздо более вероятно, что они ошиблись.

У меня нет сомнений по поводу речей лорда Белхейвена; но если бы я не мог подтвердить их публикацию им самим, было бы против моего правила вставлять их.

Если вы посмотрите, сэр, в отчет лорда Кларендона о смерти Монтроза, вы заметите, что нет вероятности того, что книга о его действиях была составлена им самим.

Я проконсультируюсь с книгой сэра Джеймса Уэра о лорде Тотнесе и упомяну Мемуары графа Корка.

Лорд Лессингтон — это граф Монмут, в статье о котором я упомянул его «Ромула и Тарквиния».

Книгу лорда Беркли я действительно получил и дам ему статью.

Есть еще один отрывок, сэр, в вашем письме, на который я не могу ответить, не доставив вам новых хлопот — свобода, которую все ваше снисхождение не может оправдать меня в принятии; иначе я бы попросил узнать, на каком основании вы приписываете Лоуренсу, графу Рочестеру(927), знаменитое предисловие к истории его отца, которое я всегда слышал приписываемым Аттербери, Смолриджу и Олдриджу. Знание этого было бы дополнительной любезностью; это было бы гораздо большим, сэр, если бы, проезжая в эту сторону, вы когда-нибудь позволили мне иметь честь видеть джентльмена, которому я столь обязан.

(920) Преподобный Генри Зуч был старшим братом доктора Томаса Зуча, более известного в литературном мире. Генри в основном посвятил себя выполнению своих обязанностей священника, сельского джентльмена и магистрата; во всех этих качествах он был весьма образцовым. Он опубликовал несколько работ, связанных с этими занятиями, в частности по управлению тюрьмами и по другим вопросам полиции. Он также в ранние годы был поэтом; и эти письма показывают, что он был хорошо знаком с литературной историей и древностями своей страны. Живя в тесной близости и дружбе с другом и корреспондентом мистера Уолпола, Уильямом, графом Стаффордом, вероятно, через него он заинтересовался занятиями мистера Уолпола и был склонен внести тот вклад в совершенствование «Каталога королевских и знатных авторов», который так справедливо признан мистером Уолполом. Мистер Зуч умер в фамильном поместье Сэндолл в Йоркшире, приходом которого он также был викарием, в июне 1795 года; оставив своего друга и родственника, графа Лонсдейла, своим душеприказчиком, по чьей милости эти письма теперь представлены публике. Точное время его рождения не установлено; но поскольку он был бакалавром искусств Тринити-колледжа в Кембридже в 1746 году, он, вероятно, родился около 1725 года.-C. [Письма мистера Уолпола преподобному Генри Зучу впервые появились в 1805 году под редакцией достопочтенного Джона Уилсона Крокера; к чьим примечаниям приложена инициала C.]

(921) «Каталог королевских и знатных авторов», первоначально опубликованный мистером Уолполом в 1758 году. Мистер Зуч, по-видимому, начал переписку по случаю этой публикации. Автор Каталога получил много такой же помощи, какая была оказана ему мистером Зучем; но, как говорит редактор, мистер Парк, «казалось бы, лорд Орфорд был более благодарен за предложенные сообщения, чем стремился дать увидеть их содержание».-C.

(922) Вероятно, мистер Зуч возражал против утверждения мистера Уолпола, что иллюстрация, предпосланная рукописи в библиотеке Ламбета, перевода графа Риверса «Изречения философов, Жана де Теонвиля», изображает графа, представляющего Кэкстона Эдуарду IV. Мистер Зуч, по-видимому, очень справедливо сомневался, стал бы Кэкстон носить духовное одеяние, как фигура, упомянутая в этой иллюстрации; и мистер Уолпол отвечает на это сомнение. По тому же предмету мистер Коул говорит: «вопрос, откуда лорд Орфорд узнал, что коленопреклоненная фигура в духовном одеянии — это Кэкстон-печатник? Он, безусловно, священник, что очевидно по его тонзуре, но я не думаю, что Кэкстон был в сане. Я бы скорее предположил, что она была предназначена для Жана де Теонвиля, провоста Парижа».-C.

(923) Г-н Уолпол действительно сделал это обещанное заявление в следующей заметке: «Король Ричард давно был мертв; я полагаю, имеется в виду лишь то, что лорд Кобем отказался от повиновения дому Ланкастеров, который узурпировал трон короля Ричарда и его законных наследников». — К.

(924) Он женился 15 января 1477-8 года, на четвертом году своей жизни. — К.

(925) В последующем издании г-н Уолпол приводит название этого письма: «Epistola exhortatoria missa ad Nobilitatem ac Plebem universumque Populum Regni Scotiae», напечатанного в Лондоне в 1548 году в формате кварто; и добавляет, что оно, возможно, было составлено кем-то из подчиненных. Мы не совсем понимаем основания для утверждения Уолпола о том, что лорд-протектор Сомерсет «не мог написать ничего похожего на классическую латынь», хотя и признаем, что его пребывание на посту канцлера Кембриджа не является исчерпывающим доказательством по данному вопросу, и вполне вероятно, что письмо было написано его секретарем. — К.

(926) «Искусство металлов, в котором разъясняется способ их образования». Альбаро Алонсо Барба был кюре церкви Св. Бернарда в Потоси. Этот труд, содержащий массу практических сведений о горном деле, был также переведен на немецкий и французский языки. Английские издания встречаются крайне редко, и переиздание могло бы оказаться весьма кстати в наш век горнодобывающих авантюр. — К.

(927) Второй сын великого лорда Кларендона. Г-н Уолпол не упоминает об этом предисловии, но г-н Парк, по-видимому, придерживался того же мнения, что и г-н Зуч, поскольку пишет: «Его светлость заслуживает почетного упоминания в настоящем труде как предполагаемый автор предисловия к первому изданию истории своего благородного отца, которое изобилует достойными чувствами и сыновней почтительностью». — К.

439 Письмо 276 Преподобному Генри Зучу. Строберри-Хилл, 12 августа 1758 г.

Сэр, было бы неуважением к вашему сану, в чем, надеюсь, вы не станете меня подозревать, не ответить немедленно на ваше последнее любезное письмо, чья подкупающая скромность вызвала бы во мне еще большее уважение, если бы я не питал его к вам ранее. Я, безусловно, не отказываюсь от своего желания лучше познакомиться с вами, сэр, благодаря тем сведениям о себе, которые вы соизволили мне сообщить. Ваша профессия — это рекомендация в любом обществе; но, прежде чем я узнал о ней, вы, надеюсь, отдадите мне должное, заметив, что ваш здравый смысл и образованность были для меня достаточной рекомендацией; и хотя в обычном светском общении ранг и происхождение имеют свои надлежащие различия, между людьми, чьи интересы и склонности совпадают, в них, безусловно, нет нужды. В самом деле, я не вижу ничего, что давало бы мне повод считать кого-либо из джентльменов ниже себя. Я человек весьма частный, и если мне есть чем гордиться в своем происхождении, то лишь здравым смыслом, а не знатностью моего отца. Поэтому я должен просить вас, чтобы в нашей будущей переписке, на которую я надеюсь, вы не выказывали мне и не думали, что я ожидаю уважения, на которое не имею никакого права и которого не желаю, если только оно не позволит мне быть полезным таким достойным джентльменам, как вы. Я не буду больше говорить на эту тему, лишь повторю: если какой-либо случай приведет вас в эту часть Англии (и я буду огорчен, если вас заставило покинуть дом нездоровье), я льщу себя надеждой, что вы доставите мне удовольствие — и, в последний раз употребляя столь формальное слово, честь — увидеть вас.

Тем временем вы окажете мне услугу, сообщив, как я могу передать вам свой «Каталог». Я знаю, мне следовало бы подождать, пока я не смогу прислать вам более исправленное издание; но хотя первый том уже далеко продвинут, второй может выиграть от ваших замечаний. Если бы вы могли прислать мне отрывок и страницу из Вардуса, касающиеся графа Тотнеса, это было бы для меня большим одолжением; ибо у меня есть только английское издание, а поскольку я отправляюсь в небольшую поездку на неделю, то сейчас не могу достать латинское.

Вы упоминаете, сэр, музей г-на Торесби: сохранился ли он до сих пор в целости?

Я хотел бы задать вам еще один вопрос, весьма далекий от всего, о чем я говорил, но, учитывая ваши изыскания в области древностей, вы, возможно, сэр, сможете объяснить то, что никто из тех, с кем я советовался до сих пор, не смог распутать. В конце второй части на стр. 105 в фолиантном издании находится письмо Генриха VIII кардиналу Чибо, датированное нашим дворцом, Миндас, 10 июля 1527 года. Ни на одной карте, в топографическом описании или книге древностей я никак не могу найти такого дома или места, как Миндас.(928)

(928) См. исправление этой опечатки далее, стр. 455. — К.

440 Письмо 277 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 12 августа 1758 г.

Прошла не тысяча лет с тех пор, как я писал вам, не так ли? — впрочем, если и так, вините короля Пруссии, который тратил время, паля под Ольмюцем; вините адмирала Хоу, который до вчерашнего дня не проронил ни слова о взятии Шербура. — Взял Шербур! — да, взял — он высадился в шести милях от него 6-го числа, увидел некие силы, которые лишь задержались, чтобы пуститься наутек; атаковал форт, взорвался склад, гвардейцы двинулись на отряд французов, которые снова выставили их дураками, притворившись, что стоят насмерть, а затем сбежали — и тогда, и тогда, ну, тогда мы взяли Шербур. Мы сделали вид, что разрушаем укрепления и бассейн, который только что обошелся в два миллиона. Мы не потеряли и двадцати человек. Сити Лондона, полагаю, пьет за здоровье храброго адмирала Хоу и храброго Шербура; но я пропускаю все эти празднества, так как завтра уезжаю в Уорикшир к лорду Хартфорду. Короче говоря, Шербур пришелся весьма кстати: мы начали было раздражаться из-за того, что известий о Луисбурге все нет, и есть некоторые(929) люди, которые раздражены не меньше тем, что принц де Субиз снова вошел в Ганновер, разгромив гессенцев. Принц Фердинанд, который две недели назад был таким героем, словно родился на Темз-стрит, сдерживается господином де Контадом, и есть некоторые опасения, что наши «синие» и прочие не смогут к нему присоединиться. Шербур все исправит; король Пруссии может суетиться сколько угодно, и хотя французы не должны лишиться чувств от потери этого города, мы будем полностью убеждены, что они лишились, и от Вестминстера до Уоппинга не будет выпито ни на галлон пунша меньше.

Я получил два ваших письма от 1 и 7 июля с ценами на медали Стоша и историей нового понтификата. Я не буду вмешиваться в первое, довольствуясь теми, что вы мне присылаете, и благодарю вас за них; а за ящик ликеров, который я не намерен дарить себе сам, я вам заплачу.

Вы должны, я думаю, довольствоваться этим клочком письма; учтите, что в нем содержится завоевание. Если бы я писал дольше, то, прежде чем закончить письмо, возможно, услышал бы, что наш флот вернулся, и хотя я был бы рад их благополучному возвращению, это умаляет блеск победы — иметь столь вялое завершение; без этого вы вольны предаваться мечтам — Шербур во Франции, Гавр и Сен-Мало могут поддаться панике, Кале может быть захвачен врасплох, за этим может последовать битва, которую мы можем выиграть; до Парижа всего несколько дней марша, король бежит к своим добрым союзникам голландцам ради безопасности, принц Эдуард занимает Бастилию именем своего брата, которому король, довольствуясь Англией и Ганновером — увы! я забыл, что он только что потерял последний. — Доброй ночи!

Воскресное утро.

Г-н Конвей, который только что зашел, чтобы забрать меня, принес известие о важном преимуществе, полученном отрядом из шести батальонов ганноверцев, которые разгромили четырнадцать французских и тем самым обеспечили сохранность складов и соединение с англичанами.

(929) Король.

441 Письмо 278 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 20 августа 1758 г.

После некоторого молчания можно было бы воспользоваться случаем с Шербуром(930) и Луисбургом(931), чтобы оживить переписку популярными темами; но я думаю, что вы не ярый политик, да и я в не меньшей степени; поэтому я расскажу вам о том, что, конечно, волнует меня больше, и я готов предположить, что и вас тоже; а именно — о себе. Я много путешествовал с тех пор, как получил от вас известие; сначала в Вайн, где я был очень доволен изменениями; сад совершенно преобразился, а дом обрел достоинство. Мы ездили в Грейндж, тот милый дом моего лорда-хранителя(932), который вы тоже видели. Картины очень хороши, и я был особенно доволен процессией, о которой вам сказали, что она принадлежит Рубенсу, но это, безусловно, эскиз Ван Дейка к части той великой работы, которую он должен был выполнить в Банкетном зале. Вы не рассказали мне об очень прекрасном Гольбейне — женщине, которая, очевидно, была какой-то принцессой Белой Розы.

Я только что вернулся из Рэгли, где было сделано очень много с тех пор, как я был там в последний раз. Браун(933) улучшил и местность, и воду, хотя и не до совершенства. Таково положение с домом: в нем нет поразительных изъянов, но ему не хватает нескольких штрихов Чута или Бентли. Я рекомендовал придать достоинства салону с помощью Сеймуров и Фицроев, Генрихов Восьмых и Карлов Вторых. Они будут хорошо соответствовать самому гордому положению, какое только можно вообразить. Я уже вытащил оттуда из пыли некоторых предков, написал их имена на портретах; кроме того, я нашел и привез на реставрацию несравненную картину Ван Хельмонта кисти сэра Питера Лели. — Но теперь о находках — подумайте, что я отчасти нашел! Только государственные бумаги, частные письма и т. д. двух лордов Конвеев(934), государственных секретарей. Как вы будете радоваться и как вы будете скорбеть! Они, кажется, хранили каждую бумажку, которая у них когда-либо была, с середины правления королевы Елизаветы до середины правления Карла Второго. По рассказам семьи, были целые комнаты, полные бумаг; все они во время отсутствия последнего и несовершеннолетия нынешнего лорда были по невежеству управляющего отправлены в печь и на хозяйственные нужды. То, что осталось, за исключением одного ящика, который хранился почти до сгнивания в шкафу, было выброшено в кладовую; там, разложенные на полу, они поддерживали старые мраморные плиты, ширмы и ящики. Оттуда я вытащил все, что мог, и, буквально, взяв все вместе, увез сундук почти пяти футов в длину, трех в ширину и двух в глубину, полный до краев. Половина — счета, другая часть сгнила, другая изъедена крысами; все же я уже нашел достаточно, чтобы окупить свои труды и любопытство, но недостаточно, чтобы удовлетворить его. Я расскажу вам только о трех письмах великого Страффорда и трех длинных новостных письмах г-на Джеррарда, настоятеля Чартерхауса; все шесть написаны на бумаге с зеленым обрезом, как современная французская бумага. Есть почерки всех, все их печати целы, и ленты, которыми они перевязывали свои письма. Оригиналы прокламаций Карла Первого, подписанные тайным советом; письмо королю Якову от его зятя из Богемии с его печатью; и много, очень много дипломатических писем от графа Бристоля из Испании, сэра Дадли Карлтона, лорда Чичестера и сэра Томаса Ро. — Что скажете? Не будет ли здесь пищи для печати?

Я подобрал немного расписного стекла и получил обещание отдать мне несколько старых статуй, недавно выкопанных, которые когда-то украшали собор Личфилда. Видите, я продолжаю трудиться в своем призвании, о чем могу привести комичный пример: я помнил розу на расписном стекле в маленькой деревне по пути в Рэгли, которую заметил, проезжая мимо пять лет назад; сказал г-ну Конвею, с какой стороны она должна быть, и нашел ее на том самом месте. Я видел очень хорошую и целую гробницу в Алчестере отца и матери сэра Фулька Гревилла и жалкий старый дом с очень красивыми каменными воротами в Колтоне, принадлежащий сэру Роберту Трокмортону. Там нет ничего другого сносного, кроме двадцати двух гербов браков семьи на расписном стекле. — Вы не можете себе представить, как был изумлен г-н Сьюард(935), ученый священнослужитель, который приехал в Рэгли, пока я был там. Прогуливаясь по дому, он сначала увидел меня сидящим на полу кладовой с Луи, всего в паутине, пыли и известке; затем нашел меня в его собственной комнате на лестнице, пишущим на картине; а полчаса спустя лежащим на траве во дворе с собаками и детьми, в туфлях и без шляпы. У него возникло сомнение, был ли я художником или фактотумом семьи; но вы бы умерли от его удивления, когда увидел, как я вошел к обеду одетым и сел рядом с леди Хартфорд. Лорд Литтлтон был там, и разговор зашел о литературе: обнаружив, что я не совсем невежда, он добавил к удивлению пастора; но тот не смог больше сдерживаться, когда после обеда увидел, как я начал играть и прыгать с двумя мальчиками; он разразился перед моей леди Хартфорд и умолял узнать, кто и что я за человек на самом деле, ибо никогда не встречал ничего подобного. Прощайте!

(930) Около середины этого месяца генерал Блай высадился с армией на побережье Франции, недалеко от Шербура, разрушил бассейн, гавань и форты этого места и вновь погрузил свои войска на корабли без потерь.

(931) Намек на сдачу Луисбурга и всего острова Кейп-Бретон на побережье Северной Америки генералу Амхерсту и адмиралу Боскавену.

(932) Лорд-хранитель Хенли, в 1761 году ставший лордом-канцлером, а в 1764 году возведенный в титул лорда Нортингтона. — Э.

(933) Браун «Способный». См. том II, стр. 112, письмо 46. — Э.

(934) Сэр Эдвард Конвей, государственный секретарь при Якове Первом, возведенный в бароны Конвей в 1624 году; и Эдвард Конвей, его внук, государственный секретарь в правление Карла Второго, 1679 год, возведенный в графы Конвей. — Э.

(935) Преподобный Томас Сьюард, каноник-резидент Личфилда и отец поэтессы Энн Сьюард. — Э.

443 Письмо 279 Джону Чуту, эсквайру(936). Арлингтон-стрит, 22 августа 1758 г.

Из-за моей поездки в Уорикшир я настолько отстал в политике, что не знаю, с чего начать рассказывать вам новости, которые к этому времени уже не были бы для вас новостями. Мой стол завален газетами, победами и поражениями, которые навалились такой кучей, что я не совсем уверен, принц Фердинанд или принц Боскавен взял Луисбург, и не покойный ли лорд Хоу или нынешний убит под Шербуром. Я возвращаюсь в Строберри и заставлю немецкое и военное хладнокровие г-на Мюнца привести карту в моей голове в порядок.

Я видел моего лорда Литтлтона и Миллера в Рэгли; последний вывел меня из терпения. Поскольку он слышал, как обо мне говорили в последнее время, он счел не ниже своего достоинства посоветоваться со мной об украшениях для дома моего лорда. Я, который не знает ничего, кроме того, что украл у г-на Бентли и вас, и который не забыл, как мало они оценили ваш истинный вкус и очаровательный план, был скорее в растерянности. — К моему утешению, я видел план их зала; он украден из Хоутона и ужасно изуродован: и их столовая, и салон будут из лепнины, с картинами.

У меня нет времени или бумаги, чтобы дать вам полный отчет о колоссальном сокровище, которое я обнаружил у лорда Хартфорда и привез с собой. Если бы мне посчастливилось быть на тридцать лет старше, я мог бы быть гораздо удачливее. Короче говоря, я получил остатки огромного количества писем и государственных бумаг двух лордов Конвеев, государственных секретарей — в сорок раз больше было использовано для печи и дома по решению управляющего во время несовершеннолетия моего лорда. Большая часть того, что я получил, изъедена крысами, сгнила или не стоит и гроша: и все же я спасу несколько томов того, что очень любопытно и ценно — три письма г-на Джеррарда из Чартерхауса, некоторые письма лорда Страффорда и два письма старой Леннокс, герцогини и т. д., и т. д. Короче говоря, если я смогу продолжать жить еще тридцать лет, вместо тех, что я упустил, я смогу дать миру некоторые сокровища из типографии в Строберри. Расскажите мне немного о ваших делах, и доброй ночи.

(936) Печатается впервые.

444 Письмо 280 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 24 августа 1758 г.

Вы должны облачиться в лавры, вы должны облачиться в траур. Наша экспедиция позорно взяла Шербур — я имею в виду, французы позорно его потеряли — а затем стояли и смотрели, как мы разрушаем все их укрепления, особенно бассейн, который стоил огромных сумм. Но, чтобы уравновесить их неловкость нашей, оказалось, что это открытое место, которое мы могли бы взять, когда были перед ним месяц назад. Флот сейчас у Портленда, ожидая приказов о высадке или продолжении пути. Принц Эдуард дал бал для дам и сказал им, что он слишком молод, чтобы знать, что такое хорошие манеры во Франции, поэтому он будет вести себя так, как должен, если хочет понравиться в Англии — и перецеловал их всех. Наш следующий и величайший триумф — взятие Кейп-Бретона, известие о котором пришло в пятницу. Французы не улучшились, как их вина, от пересечения моря; но потеряли дух в Луисбурге так же, как и на своем собственном побережье. Успех, особенно в уничтожении их флота, очень велик: триумфы совсем не несоразмерны завоеванию, все подробности которого вы увидите в «Газетт». Теперь к главе о кипарисах. Попытка захватить Краун-Пойнт провалилась; лорд Хоу(937) был убит в стычке; а два дня спустя из-за ошибок, безрассудства и плохой разведки мы получили сильный удар под Тикондерогой. Есть «Газетт» и с этой историей. Моя надежда в том, что Кейп-Бретон может купить нам Минорку и мир. Я испытываю большое удовлетворение от галантности капитана Херви; он не только мой друг, но я питаю величайшее уважение и обязательства перед моей леди Херви; он ее любимый сын, и она особенно счастлива.

Г-н Уиллс прибыл и прислал мне медали, за которые я приношу вам миллион благодарностей; редкие из них ценны не только своей диковинностью, но и сохранностью. Я от души посмеялся над герцогом Аргайлом и особенно доволен «Jesus Rex noster».(938)

Шевер, лучший и самый разумный из французских офицеров, был разбит гораздо меньшим числом под командованием Имхоффа, который, как мне сказали, был бы очень глуп, если бы немец мог быть таковым. Думаю, они все еще немного надеются на Ганновер после этого успеха. О короле Пруссии — ни слова.

У моей леди Бат случился паралитический удар, который перекосил ей рот и лишил речи. Я никогда не слышал о большем примере хладнокровного разума; она сделала знак принести перо и чернила и написала «паралич». Им немедленно оказали помощь, и она поправилась.

Так как я писал вам всего минуту назад, я смело заканчиваю это письмо уже сейчас. Прощайте!

(937) Генерал Джордж Огастес, третий виконт Хоу. Его титул унаследовал его брат Ричард, знаменитый адмирал. Г-н Джордж Гренвиль в письме к г-ну Питту от 28-го числа отдает следующую дань его памяти: «Я восхищался его добродетельным, галантным характером и соответственно оплакиваю его потерю: я не могу не считать это особенно прискорбным для его страны и его друзей, что он пал в первой же битве этой войны, прежде чем его дух и его пример, а также успех и слава, которые, по всей вероятности, последовали бы за ними, произвели свой полный эффект на наши войска и войска противника». Переписка Чатема, том I, стр. 339. — Э.

(938) Надпись на серебряной монете республики Флоренция, которая провозгласила Иисуса Христа своим королем, чтобы предотвратить узурпацию папы Климента VII.

445 Письмо 281 Достопочтенному Г. С. Конвею. Строберри-Хилл, 2 сентября 1758 г.

Хорошо, что у меня есть чем отплатить вам за лучшее письмо, которое когда-либо было! Огромная победа, признаюсь, не развлекает меня так сильно, как хорошее письмо; но вы обязаны любить военные дела больше, чем собственное остроумие, и поэтому я надеюсь, что вы сочтете поражение русских лучшей остротой, чем любую, которую вы мне прислали. Сочтете ли вы это умным, если король Пруссии разбил их? Насколько умнее, если он взял трех генерал-лейтенантов и сто пушек? Насколько умнее, если он оставил пятнадцать тысяч московитов мертвыми на месте?(939) Умаляет ли или обостряет жало этой шутки потеря всего трех тысяч его собственных людей? Короче говоря, все это факт, как утверждает курьер, прибывший в Сион-Хилл сегодня утром. Сити, полагаю, ожидает, что его Величество теперь будет «свободен, чтобы отправиться в Тикондерогу и исправить наши неудачи».(940) Но я больше не буду говорить о политике; если это застанет вас в Чатсуорте, как я полагаю, вы будете лучше информированы, чем от меня.

Леди Мэри Коук прибыла в Рэгли между двумя и тремя часами ночи; как досадно, что меня там не было, чтобы предложить ей часть проветренной постели! Но как вы могли подумать о предложении, которое вы мне сделали? Разве я не влюблен уже в «самую молодую, самую красивую и самую остроумную вдову в Англии»? Как бы я ни был трудолюбив, как говорит Том Херви, я не выбираю другую. Я все еще в зените своего нетерпения по поводу сундука со старыми бумагами из Рэгли, который, по вине ли их слуг или возчика, еще не прибыл. Я снова поеду в Лондон в понедельник на его поиски; и, по правде говоря, так много думаю о нем, что, когда сегодня утром впервые услышал о победе, я радовался, так как мы теперь, вероятно, вернем Пфальц. Доброй ночи!

(939) Поражение русских при Цорндорфе.

(940) Отпор генералу Аберкромби при Тикондероге.

446 Письмо 282 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 9 сентября 1758 г.

Ну что ж! Король Пруссии снова найден — где, как вы думаете? Только в Польше, по подбородок в русских! Был ли когда-нибудь такой человек! Он ехал домой из Ольмюца; ему прибежали и рассказали об армии московитов(941), как вы рассказали бы о стае куропаток; он поскакал туда и перестрелял их. Но какие новости я вам рассказываю! Я забыл, что все наши приходят водным путем и что вы должны знать все на две недели раньше нас. Невероятно, как он популярен здесь; за исключением немногих, кто принимает его за того же человека, что и г-н Питт, самые простые люди прекрасно с ним знакомы: когда я гулял по реке на днях, баржевик попросил у меня что-нибудь выпить за здоровье короля Пруссии. Тем не менее, г-н Питт подчеркивает свою собственную славу, насколько может: знамена, взятые в Луисбурге, были пронесены в собор Св. Павла с большим парадом; и на этой неделе, после доставки по суше из Портсмута, они притащили пушки Шербура в Гайд-парк под предлогом развлечения человека(942), которого, я полагаю, в прежние времена г-н Питт высмеивал за любовь к таким погремушкам, как барабаны и трубы. Наша экспедиция, после разбития бассейна в Шербуре, ничего не сделала, но все еще уклоняется. Принц Эдуард дал сто гиней бедным Шербура, а генерал и адмирал — по двадцать пять. Я люблю благотворительность, но разве это не излишество — тратить тысячи и рисковать столькими жизнями ради возможности дать рождественский подарок своим врагам! Вместо маяков, я полагаю, побережье Франции будет увешано оловянными горшками с прорезью в них, как в тюрьмах, чтобы принимать наши подаяния.

Не беспокойтесь о Папе: я доволен тем, что он ни в коем случае не затмит моего друга. Вы радуете меня, рассказывая о коллекции медалей, купленной для принца Уэльского. Надеюсь, это его собственный вкус; если же просто считается правильным, что он должен ее иметь, я рад.

Я снова попал в руки строителей, хотя на этот раз в очень малых масштабах; только пристройка маленького монастыря и спальни. Может наступить день, который породит галерею, круглую башню, большой монастырь и кабинет в манере маленькой часовни: но я пока слишком беден для этих амбициозных проектов, и у меня так много способов тратить деньги, что я не знаю, когда стану богаче. Однако я бесконечно развлекаюсь; помимо моей типографии, которая постоянно работает, помимо такого сокровища вкуса и рисования, как мой друг г-н Бентли, у меня в доме есть художник, который также гравер, механик, все на свете. Он был швейцарским инженером на французской службе; но его полк был расформирован после мира, г-н Бентли нашел его на острове Джерси и пристроил ко мне. У него удивительный талант к пейзажу, и в дополнение к этому — все трудолюбие и терпение немца. Мы как раз сейчас практикуемся и преуспели удивительно в новом методе живописи, открытом в Париже графом Кайлюсом и предназначенном быть энкаустическим методом древних. Мой швейцарец пишет, я пишу отчет(943), и моя пресса должна оповестить о наших улучшениях. Поскольку вы узнаете об этом таким путем, я не буду рассказывать вам здесь подробно. Короче говоря, чтобы закончить все работы, которые у меня на руках, и все планы, которые у меня в голове, я не могу позволить себе прожить менее пятидесяти лет. Какое удовольствие доставило бы мне увидеть вас здесь хоть на мгновение! Мне показалось бы, что я вижу вас и вашего дорогого брата сразу! Не можете ли вы сформировать какую-нибудь яростную тайную экспедицию против Корсики или Порт-Маона, которая сделала бы необходимым для вас приехать и поселиться здесь? Должны ли мы переписываться, пока не встретимся в каком-нибудь неизвестном мире? Увы! Боюсь, что так; мой дорогой сэр, вы так же мало склонны экономить деньги, как и я — хотели бы вы, чтобы вы могли позволить себе отказаться от своей короны и стать подданным в Строберри-Хилл! Прощайте!

P. S. Я забыл рассказать вам о свадьбе в нашей семье; старшая дочь моего брата(944) выходит замуж завтра за третьего брата лорда Албемарла, каноника Виндзора. Мы очень счастливы этим браком. Невеста очень приятная, разумная и добрая; не такая красивая, как ее сестры, но дальше от уродства, чем от красоты. Это вторая, Мария(945), которая сама красота! Ее лицо, цвет лица, глаза, волосы, зубы и фигура — все совершенно. Вы можете представить, как она очаровательна, когда ее единственный недостаток, если нужно найти хоть один, в том, что ее лицо немного слишком круглое. У нее много остроумия и живости при совершенной скромности. Я должен рассказать вам также об их брате(946): он был в экспедиции в Сен-Мало; когда на холме появился отряд из пятидесяти человек, он был отправлен на разведку всего с восемью людьми. Будучи остановленным ручьем, он приготовился перепрыгнуть его; старый сержант отговаривал его из-за неравенства сил. «О!» — сказал мальчик, — «я скажу вам что; наша профессия воспитана в такой регулярности, что любая новизна пугает их — на наших легких английских лошадях мы перепрыгнем этот поток; и я буду проклят, если они не побегут». Он сделал это, и они сделали это. Однако он не был удовлетворен; но настаивал, чтобы каждый из его отряда привез по пленнику перед собой. Они взяли восемь, когда нагнали пожилого человека, которому предложили пощаду, приказав сложить оружие. Он ответил, что «они англичане, враги его короля и страны; что он ненавидит их и предпочел бы быть убитым». Мой племянник помедлил минуту и сказал: «Я вижу, вы храбрый малый и не боитесь смерти, но, скорее всего, боитесь порки — если вы не сложите оружие сию же минуту, мои люди будут колотить вас, пока смогут стоять над вами». Парень прямо в ярости бросил оружие. Герцог Мальборо прислал моему брату весть об этом, добавив, что это был единственный умный поступок во всем их подвиге. Действительно, я доволен этим; ибо, помимо его духа, я не вижу, с такой мыслью и присутствием духа, почему бы ему не стать генералом. Я возвращаюсь к одному маленькому слову о короле Пруссии — сказать вам? Боюсь, все это время он лишь откармливает себя славой для маршала Дауна, который в конце концов разгромит его, а затем, за такую службу, будет заперт в какой-нибудь крепости или в инквизиции — ибо невозможно, чтобы дом Австрии не возместил себе столько унижений какой-нибудь ужасной неблагодарностью!

(941) Это была битва при Цорндорфе, состоявшаяся 25 августа 1758 года и выигранная королем Пруссии у русских под командованием графа Фермора. — Д.

(942) Король.

(943) Мюнц покинул г-на Уолпола и опубликовал другой отчет сам.

(944) Лаура, эта старшая дочь сэра Эдварда Уолпола, вышла замуж за д-ра Фредерика Кеппеля, впоследствии декана Виндзора и епископа Эксетера.

(945) Мария, вторая дочь, вышла замуж сначала за Джеймса, второго графа Уолдегрейва, а затем за Уильяма Генри, герцога Глостера, брата короля Георга Третьего.

(946) Эдвард, единственный сын сэра Эдварда Уолпола. Он умер молодым.

448 Письмо 283 Преподобному Генри Зучу. Строберри-Хилл, 14 сентября 1758 г.

Сэр, хотя предстоящее издание моего «Каталога» продвинулось настолько далеко, что теперь осталось мало места для каких-либо изменений, все же, поскольку книга такого рода всегда может быть переиздана из-за новых лиц, которые получают право на место в ней, и пока это в моей власти, я буду желать исправлять и улучшать ее, я должен снова поблагодарить вас, сэр, за дополнительный труд, который вы взяли на себя. Самая первая статья поражает меня. Могу ли я спросить, где и на какой странице какой книги я могу найти отчет сэра Р. Коттона о Ричарде II(947) как авторе: не имеет ли он в виду Ричарда I?

«Basilicon Doron» опубликована в фолианте сочинений короля Якова и содержит наставления его сыну, принцу Генри. В ответ я спрошу вас, где вы нашли эти стихи Герберта; и я также хотел бы спросить, как у вас было время найти и узнать так много?

Лорд Лестер, и тем более герцог Монмут, вряд ли, боюсь, попадут под описание, которое я составил для себя как авторы. Сомневаюсь, что первый сочинил свою собственную «Апологию».

Опубликовал ли граф Бат «Дионисия»(948) или только намеревался опубликовать? Найду ли я отчет в письмах Ашера? Поскольку вы так добры, сэр, что оказываете мне помощь, могу ли я просить, сэр, чтобы предотвратить повторение беспокойства для вас, просто отмечать в любое время, где вы находите сведения, которые сообщаете мне; ибо, хотя отсутствие цитаты является следствием моего невежества, для вас оно имеет те же последствия.

У меня нет «Философских трудов», но я в дальнейшем изучу их по подсказкам, которые вы упоминаете, особенно для лорда Брункера(949), о котором я не знал, что он писал, хотя часто думал, что это вероятно. Поскольку я рассмотрел «Любовные письма» лорда Беркли, у меня нет сомнений, что они — вымысел, хотя и основанный на реальной истории.

То, что лорд Фолкленд был автором полемики, видно из списка его работ, и что он, как говорят, помогал Чиллингворту: то, что он писал против Чиллингворта, вы видите, сэр, зависит от очень расплывчатого авторитета; то есть от утверждения анонимного лица, которое писало так более ста лет назад.

Джеймс, граф Мальборо, — совершенно новый автор для меня — в настоящее время, слишком поздно. Лорда Реймонда я включил, и он появится в следующем издании.

Мне так же не повезло в настоящее время с лордом Тотнесом. В сборнике, опубликованном в Ирландии под названием «Hibernica», я обнаружил, но слишком поздно, что он перевел еще одну очень любопытную пьесу, касающуюся Ричарда II. Однако, сэр, с этими и очень ценными помощниками, которые я получил от вас, я смогу в надлежащее время значительно обогатить другое издание.

(947) Г-н Уолпол не упоминает Ричарда II как автора; но г-н Парк вставляет этого принца как автора баллад. В письме к архиепископу Ашеру сэр Роберт Коттон просил его светлость достать для него поэму Ричарда II, на которую указал этот прелат. — К.

(948) Спелман — единственный известный английский перевод «Древностей» Дионисия Галикарнасского, который был напечатан. — К.

(949) Он написал несколько статей в «Философских трудах», а также перевел «Музыкальный компендиум» Декарта. — К.

449 Письмо 284 Достопочтенному Г. С. Конвею(950). Арлингтон-стрит, 19 сентября 1758 г.

Я всю жизнь смеялся над министрами в своих письмах; но, по крайней мере, с приличием заставлять их вскрывать печать. У вас более благородная откровенность, и вы отправляете свои сатиры по почте даже без облатки, как делал иногда лорд Бат в администрации моего отца. Я едва ли смеялся больше над содержанием вашего письма, чем над конвертом — ни одной пуговицы на поясе его штанов, но вся его нагота честно выставлена напоказ! Что было хуже, вся нагота леди Мэри Коук была выставлена напоказ в то же время. Это ваш способ обращения с изящной вдовой! Что подумает г-н Питт обо всем этом? Начнет ли он верить, что у вас есть какой-то дух, когда, не имея перед глазами страха примера д-ра Шеббира(951), вы высказываете свое мнение так свободно, без всякой модификации? Поскольку г-н Питт может немного остыть до своих чувств, возможно, он теперь обнаружит, что крупица благоразумия — не плохой ингредиент в массе мужества; короче говоря, он и толпа наконец разочаровались и обнаружили по печальному опыту, что не все пушки Франции были доставлены в Гайд-парк. Отчет, который вы увидите в «Газетт» (хотя и немного лучше замаскированный, чем ваши письма), пришел о том, что после того, как наши войска были высажены на берег и оставлены там, пока мой лорд Хоу не отправился куда-то еще и не крикнул «Хуп!», не имея ничего другого делать в течение четырех дней, чтобы развлечь себя, и не зная, был ли город в ста милях, они бродили по стране, чтобы увидеть, остались ли французы во Франции; в чем г-н Питт очень красивыми словами уверял их, что нет, и что мой лорд Хоу в очень красивом молчании подтвердил. Однако, так или иначе (г-н заместитель Ходжес говорит, что это были не французы, а паписты, посланные из Вены, чтобы помочь королю Франции), двенадцать батальонов напали на наш арьергард, и, что генерал Блай называет «очень обычным» (я полагаю, он имеет в виду, что безрассудство и глупость должны загнать себя в ловушку), — были все изрублены или взяты в плен. Город говорит, что принц Эдуард (герцог Йоркский) бежал изо всех сил, чтобы спастись; я не имею в виду слишком быстро, но едва ли достаточно быстро; и генерал говорит, что лорд Фредерик Кавендиш, ваш друг, в безопасности; вещь, о которой он, кажется, думал больше всего, за исключением небольшого тщеславного парада собственного самоотречения на своем племяннике. Я нисколько не удивлюсь, если, чтобы показать, что он не был неправ, г-н Питт подготовит еще одну экспедицию к середине зимы и отправит ее на поиски пушек и знамен этих двенадцати батальонов. Молю Небеса, чтобы ваше письмо не вбило ему в голову дать вам командование! Это неправда, что он заставил короля ехать на одной из пушек в Тауэр.

Я был действительно тронут объявлением моей леди Хоу(952), хотя признаюсь, сначала оно заставило меня смеяться; ибо, увидев обращение к избирателям Ноттингема, подписанное «Шарлотта Хоу», я заключил (они такая мужественная семья), что миссис Хоу(953), которая ездит на охоту на лис и обедает за общим столом в Грэнтэме, намеревалась баллотироваться в члены Парламента.

Сэр Джон Армитидж умер на борту корабля до высадки; племянник леди Хардвик, г-н Кокс, едва оправившийся от своей шербурской раны, убит. У него было семь тысяч фунтов в год, и он был волонтером. Я не верю, что его дядя и тетя советовали ему рисковать такими деньгами.

Моя леди Берлингтон очень больна, и болезнь проявляется странно; она разражается повсюду проклятиями и богохульствами. Ее горничные боятся заразиться ими и едва ли осмеливаются войти в ее комнату.

Перечитывая ваше письмо снова, я начинаю думать, что связь между г-ном Питтом и моей изящной вдовой сильнее, чем я предполагал. Один из них должен был заразиться от другого тем благородным презрением, которое делает то, что вещь невозможна, не имеющим значения. Это звучит очень хорошо в разумных устах; но как ужасно быть горничной или армией таких людей! Я действительно в панике, и имея некоторые смертные невозможности во мне, которые изящная вдова могла бы не позволить иметь значение, я буду балансировать немного между ней и моей леди Карлайл, которая, я верю, знает, что невозможности имеют значение. Это были некоторые из моих размышлений при чтении вашего письма снова; другое было то, что я теперь убежден, что вы отправили свое письмо открытым по почте специально; вы знали, что это такое хорошее письмо, что все должны его видеть — и все же вы хотели бы сойти за скромного человека!

Я рад, что я не в достаточной милости, чтобы со мной советовалась моя лорд-герцогиня(954) по поводу готической фермы; она дала бы мне так много прекрасных и непонятных причин, почему это не должно быть так, как должно быть, что я потерял бы немного своего терпения. Вы не говорите мне, закончена ли гусиная доска из граба; и забыли ли вы, что я на самом деле был в другой гусиной доске, комнате заклинаний?

Я желаю вам радости по поводу вашего повышения в ополчении, хотя я не думаю, что это такая безопасная работа, как раньше. Если бескорыстная добродетель Джорджа Тауншенда станет нетерпеливой к полку, он убедит г-на Питта, что ополчение — единственные войска в мире для взятия Рошфора. Такой план ответил бы всем его целям — продвинул бы его собственный интерес, противоречил бы мнению герцога, который невысоко ценит ополчение, и из-за нелепости попытки предоставил бы очень хорошие темы для его таланта шутовства в черном гриме.

Король Пруссии, вы можете верить, находится в Петербурге, но он случайно находится в Дрездене. Доброй ночи! Мои и сэра Гарри Хемлока услуги моей леди Эйлсбери.

(950) Печатается впервые.

(951) Д-р Шеббир незадолго до этого был приговорен к штрафу, тюремному заключению и позорному столбу за свое «Шестое письмо народу Англии». Заместитель шерифа, однако, позволил ему стоять на, а не в, позорном столбе; за что он был привлечен к ответственности. — Э.

(952) Когда известие о смерти лорда Хоу достигло вдовствующей леди Хоу, она обратилась к дворянству, духовенству и свободным держателям Ноттингема, которых покойный представлял в Парламенте, в пользу его следующего младшего брата, полковника Хоу, чтобы занять его место в Палате общин. «Позвольте мне», — говорит она, — «умолять о защите каждого из вас, как мать того, чья жизнь была потеряна на службе своей стране». На призыв откликнулись, и полковник, впоследствии генерал сэр Уильям Хоу, был избран. — Э.

(953) Достопочтенная Кэролайн Хоу, дочь вышеупомянутой леди, которая вышла замуж за своего тезку, Джона Хоу, эсквайра из Хемслопа. — Э.

(954) Герцогиня Норфолкская. Она посадила игру в гуся из граба в Уорксопе.

451 Письмо 285 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 22 сентября 1758 г.

Путаница первых отчетов и нежелательность темы сделали меня нетерпеливым отправить другое письмо так быстро после моего последнего. Однако, поскольку я полагаю, что французские отношения будут преувеличены, уместно дать вам знать точную правду. Не довольствуясь тем, что ничего не сделали в Сен-Мало, и тем, что нам позволили сделать все, что мы могли в Шербуре (не великое дело), наши сухопутные и морские герои, г-н Питт и лорд Хоу, спроектировали третье — я не знаю, как это назвать. Кажется, они планировали взять Сен-Мало, но будучи разочарованными погодой, они — что вы думаете? высадились в пятнадцати милях от него, без цели и не рядом ни с чем — и чтобы это не было достаточно абсурдно, флот уплыл в другой залив, оставив армию всего с двумя пушками, чтобы пробираться к ним через страну, как они могли. Девять дней они смотрели вокруг Франции; наконец они получили известие о приближении двенадцати батальонов, на что они немного задержались, прежде чем поспешили к транспортам. Французы следовали за ними на расстоянии, стреляя с верхних позиций. Когда большая часть была вновь погружена, французы спустились и напали на арьергард, на что было необходимо пожертвовать гвардейцами, чтобы обеспечить остальных. Эти храбрые молодые люди совершили чудеса — то есть они были изрублены с великим бесстрашием. Мы потеряли генерала Дюри и десять других офицеров; лорд Фредерик Кавендиш с двадцатью тремя другими были взяты в плен. Всего мы потеряли семьсот человек, но более позорно для проектировщиков и проводников, чем можно себе представить, ибо никакой тени оправдания нельзя предложить за то, чтобы оставить их так открытыми без цели или возможного преимущества, в сердце страны врага. Что усиливает бедствие, армия отплыла из Уэймута с полным убеждением, что они должны быть принесены в жертву тщеславным прихотям человека слов(955) и человека(956) без них!

«Три экспедиции мы отправили, / И если вы велите мне показать, где — / Я знаю не лучше тех, кто ходил: / В Сен-Мало, Шербур — нигде».

Те, чье ремесло или развлечение — политика, могут утешаться своим любимцем пруссаком; он прошагал обратно через 20 или 30 тысяч русских и вступил в Дрезден. Говорят даже, что Даун отступил. Что до меня, то я сообщаю вам, что вообще останавливаюсь на этих вещах. Я потрясен беззакониями, которые вижу и видел. Я питаю отвращение к их делам.

«И от души искренне ненавижу / Как королей, так и государственных министров!»

Не знаю, смогу ли я достичь какого-либо блага, избегая их, но уверен, что их общество заразительно. И все же я никогда не буду афишировать свою ненависть, ибо, если бы я исповедовал добродетель, я ожидал бы, что меня заподозрят в стремлении стать министром. Прощайте! Вы добры и останетесь таковым.

25 сентября.

Я запечатал письмо, но поскольку оно не может уйти до завтра, я открываю его снова, получив ваше от 9 сентября. Я не понимаю, почему маршал Ботта так доволен тем, что мы взяли Луисбург. Австрийцы разочарованы французами? Они начинают раскаиваться в своем союзе? Или у него хватает ума понять, какие неподходящие союзники им достались? Это очень правильно с вашей стороны, как министра, бороться с враждебными министрами — будь я во Флоренции, я бы не стал так оспаривать авторитет действий аббата де Виля: я не больше сомневаюсь в том, что конвенция в Клостер-Цевене была скандально нарушена, чем в том, что она была бесстыдно дезавуирована теми, кто ею командовал.

В число наших потерь входят некоторые из наших добровольцев; сэр Джон Армитидж, молодой человек с состоянием, только что вышедший в свет и помолвленный с сестрой вспыльчивого и невозмутимого лорда Хау; мистер Кокс, племянник леди Хардвик, который не мог довольствоваться семью тысячами фунтов в год без добавления офицерского патента — он еще не совсем оправился от раны, полученной в Шербуре. Королевский доброволец, принц Эдуард, вел себя с большим воодушевлением. Прощайте!

(955) Мистер Питт. — Д.

(956) Два брата, последовательно лорды Хау, были удивительно молчаливы.

(957) Битва при Цорндорфе. — Д.

(958) Мэри, их младшая сестра, впоследствии вышла замуж за генерала Питта, брата Джорджа, лорда Риверса.

453 Письмо 286 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 3 октября 1758 г.

Не имея новостей, чтобы отправить вам, кроме резни при Сен-Ка, недостаточно приятной для письма, я ждал, пока у меня появится что-то, что можно послать, и вот — книга! Я передал дородному старику Ричарду, вашей старой няньке, новое произведение типографии в Строберри-Хилл. Вы знаете, что жена Бата отправилась ворчать на святого Петра, и прежде чем он успел доковылять до ворот, леди Берлингтон, проклиная и богохульствуя, нагнала другую графиню, и обе вместе подняли такой шум, что петух в страхе взлетел на древо жизни, а сам святой Петр повернул ключ и спрятался; и поскольку никто не мог попасть на тот свет, половина гвардейцев вернулась обратно и появилась сегодня в парке, но в виде таких мрачных призрачных фигур, что леди Тауншенд действительно испугалась и, вероятно, снова станет методисткой.

Собираетесь ли вы заглянуть в Строберри-Хилл, когда будете в городе? Если да, я пошлю записку своей соседке, миссис Холман, чтобы она встретилась с вами в любой день через пять недель, когда вам будет угодно — или я могу развлечь вас и без записок; такими лакомыми кусочками вашего дорогого папеньки, старого Джемми, которые я нашел среди бумаг Конвея, такими кусочками всякого рода! Но приезжайте и посмотрите. Прощайте!

(959) Армия, взявшая город Шербур, снова высадилась на побережье Франции близ Сен-Мало, но была вынуждена эвакуироваться в бухте Сен-Ка с потерей тысячи человек.

454 Письмо 287 Преподобному Генри Зучу. Строберри-Хилл, 5 октября 1758 г.

Сэр, Вы приносите столько извинений за оказание мне больших любезностей, что, если вы не будете осторожны, я сочту более удобным полагать, что вместо того, чтобы быть благодарным, я буду очень хорошим, если буду прощающим. Если я достаточно дерзок, чтобы принять такой тон, по крайней мере, обещаю вам, что буду очень хорош и, безусловно, прощу столько обязательств, сколько вам будет угодно на меня возложить.

У меня есть эта «Жизнь Ричарда II». Это слабая вещь, и на титульном листе даже не указано, что она принадлежит лорду Холлесу; это еще более низкий трюк книготорговцев — вставлять имена авторов в каталог, которые, при всей своей самоуверенности, они не решаются приписать самим книгам; я нашел несколько примеров этого.

«Боэций» лорда Престона у меня есть. Из Шотландии я получил подробный отчет о лорде Кромерти, который появится в моем следующем издании: поскольку мой экземпляр в печати, я точно не помню, есть ли там трактат о старшинстве: он написал большое количество вещей и при жизни, и после смерти был предметом глубокого презрения.(960)

Я давно искал и хотел найти какое-нибудь произведение герцога Хамфри:(961) он был великим покровителем наук, построил школы, кажется, и подарил библиотеку Оксфорду. И все же я боюсь, что не могу полагаться на авторитет Питса, который является жалким лжецом; и совершенно неправдоподобно, что в столь невежественный век принц, который, при всей своей любви к наукам, боюсь, обладал очень малыми знаниями или способностями, должен был писать об астрономии; если бы это было об астрологии, это могло бы меня озадачить.

Мое упущение максим лорда Галифакса было очень небрежным и исправлено. Я действительно изучил «Musae Anglicanae» и, кажется, нашел одну или две копии, а поначалу вообразил, что нашел больше, пока не стал изучать внимательно. В «Радостях и горестях Оксфорда и Кембриджа» безусловно много благородных копий; но вы совершенно правы, сэр — о них не стоит упоминать, не больше, чем о школьных упражнениях, где так или иначе каждый пэр был поэтом. К моему стыду, вы еще больше правы насчет герцога Бекингема: если позволите, вместо того чтобы думать, что он писал, надеясь, что его примут за предшественника, я буду верить, что он надеялся на это уже после того, как написал.

Вы снова правы, сэр, насчет лорда Аберкорна, как сообщил мне сам нынешний лорд. Я не знаю стихов лорда Годольфина: в крайнем случае, по вашим словам, он должен быть в приложении; но если они подписаны только Сидни Годольфином, они могут принадлежать его дяде, который, если я правильно помню, был одним из отряда стихоплетов того времени.

Вы полностью убедили меня в ошибке в «Миндасе»; пока вы не упомянули об этом, я забыл, что они писали Виндзор как «Windesore», а затем из-за сокращения ошибка стала легкой.

Отчет о лорде Кларендоне напечатан; я упоминаю как напечатанный его отчет об Ирландии, хотя ничего не знал о Борлейсе. Кстати, сэр, не рады ли вы видеть, что вторая часть его истории действительно рекламируется к выходу вскоре после Рождества?(962)

Письмо лорда Ноттингема я, безусловно, упомяну.

Вчера я отправил мистеру Уистону небольшую вещь, которую только что здесь упомянул, и попросил его передать ее вам; не ждите от нее многого: однако она настолько относится к моему каталогу, что я счел своим долгом опубликовать ее. Лучший ответ на некоторые ваши любезности — сообщить вам о «Жизни Эразма» доктора Джортина, которой я очень увлечен. Там бесчисленное множество анекдотов о людях, считавшихся великими в свое время, ныне столь забытых, что снова становится ценным услышать о них. Книга написана с большой умеренностью и добротой сердца: стиль не очень поразительный, есть некоторые вульгаризмы, и в работе такого объема я бы предпочел приложить больше усилий, чтобы переработать и связать ее в плавное повествование, чем сухо давать ее как дневник: но смею обещать, что она вас очень позабавит.

С вашим любопытством, сэр, и любовью к информации, я уверен, вы будете рады услышать о ценнейшем сокровище, которое я обнаружил; это коллекция государственных бумаг,(963) собранная двумя лордами Конвеями, которые были государственными секретарями, и их семьей: огромное количество было уничтожено; однако я успел вовремя, чтобы спасти огромное количество, многие, правда, в плачевном состоянии. Они были погребены под хламом на полу недостроенной часовни в поместье лорда Хартфорда в Уорикшире, и во время его несовершеннолетия и отсутствия отца невежественный управляющий отдал их на растопку печи и кухни, и все же не смог уничтожить их все. Это огромная работа — просушить, разложить и прочитать их, и сжечь бесполезные, как счета, облигации и всякого рода другие клочки бумаги, которые когда-либо попадали в дом, и все они были перемешаны и спрессованы. Я предлагаю постепенно напечатать самые любопытные; из которых, я думаю, я уже отобрал достаточно, чтобы составить два маленьких тома размером с мой каталог. И все же я не буду давать слишком больших ожиданий по их поводу, потому что знаю, как часто публика была разочарована, когда видела в печати то, что в рукописи казалось редактору удивительно отборным.

(960) Мы едва ли можем объяснить это выражение, если только мистер Уолпол не намекает на политическую репутацию лорда Кромерти. Маки утверждает, что «его произвольные действия сделали его настолько ненавистным народу, что он не мог быть трудоустроен»; и, безусловно, его репутация в плане последовательности и честности была не очень высокой: но почти все современные писатели описывают его как человека большого веса и исключительных дарований; и сам Уолпол в своих последующих изданиях называет его «человеком, выдающимся своей ученостью и способностями государственного деятеля и генерала». — К.

(961) Что герцог Хамфри, по крайней мере, имел вкус к наукам, можно заключить из следующего отрывка. В конце прекрасной рукописи в коллекции Коттона (Nero E. v.) находится «Origo et processus gentis Scotorum, ac de superioritate Regum Angliae super regnum illud». Она когда-то принадлежала Хамфри, герцогу Глостерскому, и имеет в конце предложение, написанное его собственной рукой: «Cest livre est a moy Homfrey Duc de Gloucestre, lequel j'achetay des executeurs de maistre Thomas Polton, feu evesque de Wurcestre». Епископ Полтон умер в 1436 году. — К.

(962) Вторая часть истории лорда Кларендона была напечатана в фолио в 1760 году, а также в трех томах октаво. — К.

(963) Возросший и растущий вкус публики к материалам по истории, таким как те, что предоставляют эти ценные бумаги, будет, у нас есть основания надеяться, удовлетворен предстоящим появлением этой коллекции, публикация которой, как мы видим, задумывалась еще в 1758 году. — К.

456 Письмо 288 Достопочтенной леди Херви. Арлингтон-стрит, 17 октября 1758 г.

Ваша светлость, надеюсь, не подумает, что такая странная вещь, как мой собственный портрет, кажется мне достаточно важной, чтобы писать о ней письмо: но исполнение ваших приказаний кажется таковым; чтобы вы не вернулись и не подумали, что я пренебрег этим, должен сказать, что я приезжал в город трижды специально для этого, но мистер Рэмзи (я прощу его) был постоянно вне города. На этом все.

Я бы сообщил вам, что король Португалии, проезжая по дороге в полночь, что было в его собственной комнате в полдень, поскользнулся, и три пули прошли сквозь его тело; что, однако, не имело иных последствий, кроме удара паралича, от которого он полностью оправился, если не считать того, что он умер.(964) Некоторые, правда, настолько злобны, что говорят, будто иезуиты, которые являются самыми добросовестными людьми в мире, убили его, потому что у него была интрижка с женой другого человека: но все эти истории, я полагал, ваша светлость знает лучше меня, так как до вчерашнего приезда в город я воображал, что вы вернулись. Что касается меня самого, о ком вы иногда так добры, что проявляете интерес, я чувствую себя так хорошо, как только можно ожидать после убийства короля и смерти человека, следующего по значимости после короля, церемониймейстера, бедного сэра Клемента,(965) который, как полагают, задохнулся от того, что леди Маклсфилд(966) целовала ему руки.

Это будет печальное письмо, ибо мне нечего рассказать вашей светлости, кроме трагических историй. Бедного доктора Шо,(967) вызванного в большой спешке в Клермонт — (по-видимому, герцогиня простудилась, когда волосок из ее собственных усов попал в нос и заставил ее чихнуть) — бедного доктора, говорю я, съевшего несколько грибов перед отъездом, так скрутило, что он был вынужден остановиться в Кингстоне; и, будучи доставлен к первому аптекарю, прописал себе лекарство, которое немедленно его вылечило. Эта катастрофа так встревожила герцога Ньюкасла, что он немедленно приказал уничтожить все грибные грядки, и даже поганки в парке не избежали скальпирования в этой всеобщей резне. То, что я вам говорю, буквально правда. Мистер Стэнли, который обедал там в прошлое воскресенье и не настроен предвзято против того двора, слышал, как повторяли этот указ, и подтвердил мне это вчера вечером. И голос плача был слышен в Раме в Клермонте, Хлоя(968) плакала о своих грибах, и их нет!

После всех этих важных историй я попытался бы заставить вас улыбнуться, если бы не боялся, что вы обидитесь на небольшую вольность, допущенную в отношении великого имени. Могу ли я рискнуть?

«Почему Тейлор-шарлатан называет себя кавалером, / Нелегко найти причину; / Если только ослепление глаз, которые он думает прояснить, / Не доказывает, что он лишь самозванец».

В дом вашей светлости была доставлена книга; это «Отчет о России» лорда Уитворта.(969) Господин Книпхаузен пообещал мне несколько любопытных анекдотов о царице Екатерине — так что моя лавка, вероятно, будет процветать. Я покорнейший слуга вашей светлости.

(964) Намек на бессвязные истории, рассказываемые в то время об убийстве короля Португалии. [Ниже приводится верный отчет: — Когда король совершал прогулку в своей карете 3 сентября, в сопровождении только одного слуги, он был атакован в уединенном переулке близ Белема тремя людьми, один из которых выстрелил из карабина в кучера и опасно ранил его; двое других выстрелили в короля из мушкетонов, заряженных кусками железа, и ранили его в лицо и несколько частей тела, но главным образом в правую руку, что надолго вывело его из строя.

(965) Сэр Клемент Коттерел.

(966) Она была простолюдинкой.

(967) Врач герцога и герцогини Ньюкасл.

(968) Повар герцога Ньюкасла.

(969) Небольшое октаво, напечатанное в типографии Строберри-Хилл, к которому Уолпол написал предисловие. Чарльз Уитворт, в 1720 году возведенный в бароны Уитворт из Голуэя, был послом при петербургском дворе в царствование Петра Великого. После его смерти в 1725 году титул пресекся. — Э.

457 Письмо 289 Достопочтенному Г. С. Конвею.(970) Арлингтон-стрит, 17 октября 1758 г.

Я прочитал ваше письмо, как вы можете поверить, с самым пристальным вниманием и выскажу вам свои мысли так же искренне, как вы делаете это и имеете право ожидать от меня.

Во-первых, я считаю, что вы вовсе не обязаны за это уведомление. Если мистер Питт осознает, что поступил с вами очень плохо, разве дело честного человека — требовать новых подчинений, новых мольб от того, кого он обидел? Если он считает вас подходящим для командования, как можно предположить из этой информации, разве патриотизм запрещает ему нанимать способного офицера, если только этот офицер не просит о найме? Разве патриотизм велит ему отправить человека, перенесшего удар паралича, предпочтительнее молодого человека с энергией и способностями, только потому, что последний не обращался с просьбой в течение этих двух месяцев! — Но как бы я ни был склонен верить, что ваши заслуги прокладывают себе путь даже сквозь облако гордых предрассудков мистера Питта, все же признаюсь, в данном случае я сомневаюсь в этом. Я вижу две причины, почему он мог бы пожелать склонить вас к этой просьбе: первая — шум против того, что он отдает все командование молодым или неподходящим офицерам; Холмс, назначенный адмиралом синей эскадры всего шесть недель назад, написал резкое письмо по поводу субалтерн-командиров: вторая, и, возможно, связанная в его уме с первой, может быть такой: он хотел бы отказать вам, а затем сказать, что вы просили, когда было уже слишком поздно; и в то же время ему пришлось бы сказать, что он нанял бы вас, если бы вы попросили раньше. Это подводит меня к моменту времени: Хобсон не только назначен,(971) но и Холдейн, хотя и отправляется губернатором на Ямайку, произведен в бригадиры и прикомандирован к нему — полковник Баррингтон отправился в Портсмут вчера вечером. Все эти причины, я думаю, делают очень неуместным для вас просить об этом командовании сейчас. Вы сделали более чем достаточно, чтобы удовлетворить свою честь, и, безусловно, будете иметь возможности снова повторить предложения о своей службе. Но хотя, возможно, правильно просить в целом о службе, я сильно сомневаюсь, целесообразно ли ходатайствовать о конкретных назначениях, любая неудача в которых будет целиком возложена на вас. Я хотел бы, чтобы вас оправдали безрассудство мистера Питта и промахи других, как, я думаю, они спешат сделать; но пока он раздает только невыполнимые приказы, зная, что, если будет пролито достаточно крови, лондонское Сити будет довольно даже разочарованиями, я надеюсь, что вы не будете принесены в жертву ни толпе, ни министру. И это подводит меня к статье о самой экспедиции. Мартиника — общее мнение; место, сильнейшее в мире, с гарнизоном в десять тысяч человек. Другие теперь говорят о Гваделупе, почти такой же сильной и гораздо менее значимой. Обоих, все, кто знает, отчаиваются. Мне почти невозможно выяснить реальное назначение. Я избегаю каждой из трех фракций — и хотя я мог бы, возможно, узнать секрет у главы одной из них, если он его знает, все же признаюсь, я не хочу пробовать; я не считаю честным навязывать себя в секреты человеку,(972) об амбициях и взглядах которого я невысокого мнения и чьим целям (в этом свете) я отказался и буду отказываться служить. Кроме того, у меня есть основания сейчас думать, что он и его двор замышляют какую-то попытку, которая может снова повергнуть нас в замешательство; и я предпочел бы не знать того, что, я уверен, не одобрю: кроме того, я не могу спрашивать о секретах такого рода, не услышав большего, во что меня не хотели бы посвящать и что, если будет разглашено, будет приписано мне. Я знаю, вы извините меня за эти причины, тем более что вы знаете, как много я сделал бы, чтобы помочь вам, и сделал бы даже в этом случае, если бы не был убежден, что для вас уже слишком поздно обращаться; а будучи слишком поздно, они были бы рады сказать, что вы просили слишком поздно. Кроме того, если бы какую-то информацию можно было получить из канала, на который я намекнул, герцог Ричмонд мог бы получить ее лучше, чем я; а герцог Девоншир мог бы дать ее вам без этого.

Я не могу иметь никакого мнения о самой экспедиции, которая, безусловно, началась с разочарования при Сен-Ка, если это можно назвать разочарованием, где не было цели. У меня еще больше сомнений в авторитете лорда Милтона; Кларк(973) вчера разговаривал с принцессой гораздо больше, чем кто-либо в комнате. Каннингем назначен генерал-квартирмейстером этого снаряжения; эти вещи не выглядят так, будто ваш интерес возрос. Поскольку лорд Джордж прислал свои приказы для Каннингема, не могла ли его хитрость в то же время подсказать какое-то обращение к вам — скажите мне, думаете ли вы, что он просил бы это командование для себя? Я, который не такой честный и искренний человек, как вы, подозреваю, что этот намек послан вам с какой-то дурной целью — я не имею в виду со стороны лорда Милтона, который, смею сказать, обманут своей готовностью служить вам; и поскольку вы оказываете мне честь, позволяя мне вообще судить за вас, что в одном свете, я думаю, я способен делать, я имею в виду, поскольку ваш дух естественно заставляет вас упускать из виду все, чтобы получить работу, я хотел бы, чтобы вы ответили лорду Милтону: «что вы желали бы больше всего получить это командование, но что, будучи обескураженным от просьбы о том, что, как вы не могли льстить себя надеждой, будет предоставлено, это выглядело бы, вы думаете, тщетным предложением — просить о том, что теперь отдано, и не соответствовало бы вашей чести просить, когда уже слишком поздно». Я намекаю на это, так как такой ответ обратил бы их хитрости против них самих, если, как я полагаю, они намерены отказать вам и упрекнуть вас в том, что вы просили слишком поздно.

Если пришло время для мистера Питта нуждаться в вас, вы недолго будете без работы; если нет, то вы ничего не получите, прося. Подумайте также, насколько более изящным восстановлением вашей чести будет то, что их заставят отозвать вас, чем навязывать себя на отчаянную службу, как если бы вы сами, а не они, повредили своей репутации.

Я ничего не могу сказать сейчас по другим вопросам, это так сильно поглотило все мои мысли. Я не вижу ни одной причины на земле для того, чтобы вы просили сейчас. Если вы когда-нибудь снова попросите, у вас не будет недостатка в возможностях; и в следующий раз, когда вы попросите, это будет иметь точно такую же заслугу, какую могла бы иметь эта, и, попросив вовремя, вы не будете подвержены никаким возражениям такого рода, о которых я упоминал! Прощайте! Timeo Lord George et dona.

(970) Печатается впервые.

(971) На командование экспедицией против Мартиники. — Э.

(972) Мистер Фокс.

(973) Лорд Бьют говорит в письме к мистеру Питту от 8 сентября: «Что касается Кларка, я хорошо его знаю: он должен быть присоединен к генералу, в котором он уверен, или о нем не стоит думать. Никогда не было человека, так созданного для смелых и дерзких предприятий; но человек, который командует им, должен думать о нем так же, иначе дело Рошфора повторится». Переписка Чатема, том II, стр. 350. — Э.

459 Письмо 290 Преподобному Генри Зучу. Строберри-Хилл, 21 октября 1758 г.

Сэр, Каждое письмо, которое я получаю от вас, — это новое обязательство, приносящее мне новую информацию; но, право, мой каталог не стоил того, чтобы доставлять вам столько хлопот. Лорд Фортескью для меня совершенно нов: я отправил его в печать. Поэму лорда Дорсета будет излишне упоминать отдельно, так как я уже сказал, что его работы можно найти среди работ второстепенных поэтов.

Я не удивлен, сэр, что вы предпочитаете лорда Кларендона Полибию; и два автора вряд ли могут быть более непохожими: первый(974) написал общую историю в самом неясном и почти непонятном стиле; второй — часть частной истории, в самом благородном стиле в мире. Кто бы ни сделал это сравнение, я отдам им должное, полагая, что они понимали плохой греческий лучше, чем свой собственный язык в его возвышенности.

Что касается «Эразма» доктора Джортина, которого я почти закончил, он составил у меня хорошее мнение об авторе, а он составил у меня очень плохое мнение о своем предмете. Благодаря труду и беспристрастности доктора, Эразм предстает как попрошайка-паразит, у которого было достаточно способностей, чтобы обнаружить истину, и недостаточно мужества, чтобы исповедовать ее: чье тщеславие заставляло его всегда писать; однако его писания должны были излечить его тщеславие, так как они были самыми жалкими вещами в мире. Честная середина доброго Эразма была попеременным приспособленчеством. Я никогда не думал много о нем, а теперь искренне презираю его.

Когда я высказываю вам свое мнение, сэр, о том, что, смею сказать, заботит вас так же мало, как и меня (ибо в чем заслуга простого литератора?), уместно ответить вам так же искренне на вопрос, в котором вы так добры, что проявляете интерес. Что жизнь моего отца, вероятно, будет написана, у меня нет оснований полагать. Я имею в виду, что не знаю никого, кто бы думал об этом. Что касается меня, я, безусловно, не буду, по многим причинам, которые вы должны иметь терпение выслушать. Причина для меня самого заключается в том, что я слишком высокого мнения о нем и слишком низкого о себе, чтобы претендовать на то, что я равен этой задаче. Те, кто не согласен со мной в первой части моего утверждения, несомненно, допустят вторую часть. Во-вторых, сами истины, которые я бы изложил, были бы настолько приписаны пристрастности, что он потерял бы часть своей должной похвалы из-за подозрения в моей предвзятости. В-третьих, я родился слишком поздно в его жизни, чтобы быть знакомым с ним в активной ее части. Затем я был в школе, в университете, за границей и вернулся только в последние моменты его администрации. То, что я знаю о нем, я мог узнать только из его собственных уст в последние три года его жизни; когда, к моему стыду, я был так ленив, молод и легкомыслен, что отнюдь не воспользовался его досугом, как мог бы; и, действительно, у меня слишком много беспристрастности в натуре, чтобы заботиться, если бы я мог, дать миру историю, собранную исключительно от самого человека, о котором я должен был бы писать. При величайшем почтении к его правдивости, я легко могу представить, что человек, который прожил жизнь в партии и который подвергался таким преследованиям со стороны партии, должен был иметь больший уклон, чем он сам мог осознавать. Последняя, и та причина, которая должна быть признана, если все остальные нет — его бумаги потеряны. Между путаницей в его делах и безразличием моего старшего брата к вещам такого рода, они были либо потеряны, либо сожжены, либо, что мы скорее думаем, украдены любимым слугой моего брата, который оказался большим мошенником и был уволен при жизни моего брата; и пропажа бумаг не была обнаружена до смерти моего брата. Таким образом, сэр, мне не хватило бы доказательств для многих вещей, которые я мог бы сказать как очень важные. У меня есть еще одна личная причина, которая отговаривает меня от попытки выполнить эту задачу или любую другую, помимо огромного нежелания быть плодовитым автором. Хотя я отнюдь не ученый человек, каким вы так добры называть меня в комплименте; хотя, напротив, ничто не может быть более поверхностным, чем мои знания, или более тривиальным, чем мое чтение, — все же я так напрягал глаза, что мне часто больно читать даже газету при дневном свете. Короче говоря, сэр, ведя очень рассеянную жизнь, в суете мира удовольствий, я почти никогда не читал, кроме как при свечах, после того как приходил домой поздно ночью. Поскольку у моих глаз никогда не было ни малейшего воспаления или опухоли, меня уверяют, что я все еще могу восстановить их заботой и покоем. Признаюсь, я предпочитаю свои глаза всему, что я когда-либо мог прочитать, тем более всему, что я мог бы написать. Однако, после всего, что я сказал, возможно, я буду время от времени, постепенно, собирать вместе некоторые короткие анекдоты из частной жизни и личной истории моего отца, а его публичную историю оставлю более подходящим и более способным рукам, если таковые возьмутся за нее. Прежде чем закончить эту главу, могу заверить вас, что он простил лорда Болингброка(975) — его натура была прощающей: после того как все закончилось и ему нечего было бояться или скрывать, могу сказать с правдой, что не было трех человек, о которых он когда-либо обронил слово с ненавистью. То, что я имел в виду под тем, что духовенство не простило лорда Болингброка, намекало не на его доктрины, а на прямую атаку и войну, которую он вел против всего корпуса. А теперь, сэр, я признаюсь вам в своей собственной слабости. Я не такого высокого мнения об этом писателе, как кажется в моей книге; но я думал, что это будет приписано предвзятости во мне, если я буду казаться недооценивающим автора, о котором так много здравомыслящих людей все еще высокого мнения. То, что я сын сэра Роберта Уолпола, склонило меня к похвале, вместо осуждения, лорда Болингброка. Что касается герцога Лидса, я думаю, вы неверно истолковали приличие моего выражения. Я сказал, что Бернет обошелся с ним сурово; то есть я предпочел, чтобы Бернет сказал так, а не я сам. Я никогда не хвалил там, где мое сердце осуждало. Небольшое внимание, возможно, к достойным потомкам, было извинительно в работе столь обширного характера, которая приближалась так близко к этим временам. У меня, возможно, будет возможность когда-нибудь показать вам некоторые отрывки, подавленные по этим мотивам, которые я, однако, не намерен уничтожать.

Крю, епископ Даремский, был настолько жалким орудием, насколько это возможно. Я был бы очень уверен, что он автор, прежде чем счел бы его достойным упоминания. Если вы когда-нибудь коснетесь проповеди лорда Уиллоуби, я был бы обязан за намек на нее. У меня действительно есть печатная копия стихов его сына на свадьбу королевской принцессы; но они настолько смехотворно не похожи на размер, и человек был так безумен и так беден,(976) что я решил не упоминать их.

Если эти детали, сэр, которые, как я думал, не интересны ни одному смертному, кроме меня, случайно позабавят вас, я буду рад; если нет, вы научитесь не допрашивать человека, который считает своим долгом удовлетворять любопытство людей здравого смысла и чести, и который, будучи слишком маловажным, чтобы иметь секреты, не амбициозен в меньшем следствии — казаться имеющим их.

P. S. Я должен задать вам один вопрос, но на него нужно ответить совершенно на досуге. У меня есть пьеса в рифмах под названием «Саул», говорят, написанная пэром. Я догадываюсь, что лорд Оррери. Если вы когда-нибудь случайно узнаете, будьте так добры сказать мне.

(974) Очевидно, что мистер Уолпол здесь переставил, вопреки своим значениям, ссылки на лорда Кларендона и Полибия: последний написал общую историю, первый — часть истории. — К.

(975) Это намек на эпиграмматический отрывок в статье «Болингброк» в «Благородных авторах». «Он писал против сэра Роберта Уолпола, который простил его; и против духовенства, которое никогда не простит его».

(976) Это кажется странной причиной для исключения его из списка авторов. — К.

462 Письмо 291 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 24 октября 1758 г.

Мне немного жаль, что мое предисловие, подобно вывеске перед зрелищем, развлекло вас больше, чем медведи, которых оно приглашало посмотреть. Я не имею в виду, что я не рад написать что-либо, что встречает ваше одобрение, но если работа лорда Уитворта не лучше моего предисловия, боюсь, он имеет гораздо меньше заслуг, чем я думал.

Ваша жалоба на глаза заставляет меня сочувствовать вам: мои снова были очень слабы, и я принимаю кору, которая так помогла им в прошлом году. Я не знаю, как отказаться от их использования, я имею в виду чтение; ибо что касается письма, я абсолютно сворачиваю свою деятельность по двадцати причинам. Первая, и, возможно, лучшая: я написал достаточно. Следующая: по тому, что я написал, мир думает, что я не дурак, что было как раз тем, что я хотел, чтобы они думали, всегда живя в ужасе от той оракульной поговорки «Ermu naidex luchoi», которую мистер Бентли перевел с гораздо большими способностями, чем тщеславный и злобный герой, который поставил ему задачу, — я имею в виду его отца, сыновья героев — олухи. Моя последняя причина: я нахожу свой маленький запас репутации очень обременительным, как поддерживать его, так и переносить последствия — это втянуло меня в эрудитские переписки — я получаю письма каждую неделю, которые хвалят мою ученость; теперь, поскольку нет ничего, что я ценю так дешево, как ученого человека, кроме неученого, этот титул для меня невыносим; если я не буду осторожен, меня будут называть ученым, пока кто-нибудь не оскорбит меня за то, что я не ученый, как они, а не я, воображали. Короче говоря, я предлагаю больше не иметь ничего общего с миром, а развлекаться в нем как безвестный пассажир — удовольствие, вирту, политика и литература, я попробовал их все и получил от них достаточно. Довольство и спокойствие, с небольшим количеством трех из них время от времени, чтобы я не стал угрюмым, удовлетворят остаток жизни, в которой должно быть много праздности и, надеюсь, немного доброты; ибо политика — долгое прощание! С некоторым опытом кардинала де Реца, хотя и без его гения, я вижу глупость принятия насильственной стороны без цели (я не имею в виду хвалить насильственную сторону с целью, это еще хуже); я оставляю государство на растерзание Мазарини, одновременно трусливому и предприимчивому, показному, ревнивому и лживому; Лувуа, безрассудному и темному; Кольберу, притворщику национальных интересов, с замыслами не намного лучшими; и я оставляю аббата де ла Рибьера продавать слабого герцога Орлеанского тому, у кого есть деньги купить его, или купил бы его, чтобы получить деньги; по крайней мере, таковы мои нынешние размышления — если я изменю их завтра, помните, что я не только человеческое существо, но что я — это я, то есть одно из самых слабых человеческих существ, и настолько чувствителен к своей непостоянности, что иногда склонен вести дневник своего ума, как люди делают о погоде. Сегодня вы видите его умеренным, завтра он может снова раздуть политику и быть бурным; ибо пока у меня осталось так много ртути, боюсь, мой страстометр будет восприимчив к внезапным изменениям. Что дают годы? Опыт; опыт, что? Размышления; размышления, что? Ничего, что я когда-либо мог найти — и я не могу вполне согласиться с Уоллером, что

«Темная хижина души, избитая и разрушенная, / Впускает новый свет через щели, которые проделало время».

Щели, боюсь, есть, но вместо нового света я нахожу лишь видимую тьму, которая служит только для обнаружения зрелищ горя. Я оглядываюсь назад через свои щели — я нахожу ошибки, глупости, недостатки; вперед — старость и смерть, удовольствия, ускользающие от меня, никакие добродетели не приходят на их место — il faut avouer, мне нужно все мое ртутное серебро, чтобы такой фон принял какие-либо другие объекты!

Я рад, что мистер Фредерик Монтегю такого хорошего мнения обо мне, что уверен, что я буду рад видеть его без приглашения. Что касается вас, я уже понял, что вы не приедете в Строберри-Хилл в этом году. Прощайте!

463 Письмо 292 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 24 октября 1758 г.

Это очень печальный подарок, который я посылаю вам здесь, мой дорогой сэр; однако, учитывая несчастье, которое постигло нас, возможно, самый приятный, который я мог бы послать. Вы не сочтете это самой горькой слезой, которую вы пролили, когда уроните ее над этим планом урны с именем вашего дорогого брата и со свидетельством моей вечной привязанности к нему! Этот маленький памятник наконец помещен над скамьей вашей семьи в Линтоне, и я сомневаюсь, что когда-либо был воздвигнут гроб, который говорил бы столько правды об усопшем и исходил из такой искренней дружбы в живом. Мысль была моей собственной, заимствованной из античных колумбариев и примененной к готике. Исполнение дизайна принадлежало мистеру Бентли, который один из всех людей мог объединить грацию греческой архитектуры и нерегулярную легкость и торжественность готики. Кент и многие наши строители искали это, но никогда не находили. Мистер Чут, у которого столько же вкуса, сколько у мистера Бентли, считает этот маленький эскиз идеальной моделью. Софит красивее, чем что-либо из обоих стилей по отдельности. В надписи есть небольшая ошибка; должно быть «Horatius Walpole posuit». Урна из мрамора, богато отполированного; остальное из камня. В целом, я думаю, есть простота и приличие, с долей орнамента, который не разрушает ни того, ни другого.

Что вы говорите в Италии об убийстве короля Португалии? Верите ли вы, что португальские подданные поднимают руку на монарха из-за галантности? Верите ли вы, что когда раб убивает абсолютного монарха, он идет гулять с его женой на следующее утро и убивает ее тоже! Верите ли вы, что мертвый король жив? И что иезуиты так же несправедливо подозреваются в этом убийстве, как и во многих других, которые они совершили? Если вы верите в это, и во все это, вы не очень близки к тому, чтобы стать протестантами. Об этом здесь едва говорят, и чтобы сэкономить хлопоты, мы признаем только то, что португальскому министру приказано опубликовать. Убитый король Португалии отбрасывает нас на двести лет назад — не убитый король Пруссии снова переносит нас на двести лет вперед.

Другой король, я знаю, получил небольшой удар: принц де Субиз побил некоторых Изенбургов и Обергов и собирается стать курфюрстом Ганновера этой зимой. В другой немецкой армии среди наших войск была большая болезнь; герцог Мальборо был в большой опасности, и некоторые офицеры умерли. Лорд Фредерик Кавендиш вернулся из Франции. Он подтверждает и дополняет приятные сообщения, которые мы получили о поведении герцога д'Эгийона по отношению к нашим пленным. Вы сами, образец внимания и нежности, не могли бы усовершенствовать то, что он сделал как в доброте, так и в хорошем воспитании: он даже запретил любой звон колоколов или празднества, где бы они ни проходили — но как ваша представительская кровь застынет, когда вы услышите об абсурдности одного из ваших соотечественников: в ночь после резни при Сен-Ка герцог д'Эгийон дал великолепный ужин на восемьдесят персон для наших пленных — полковник Ламберт встал в конце стола и, попросив бокал, крикнул герцогу: «Милорд герцог, вот Roy de France!» Вы должны вложить весь английский, какой сможете, в акцент. Милорд герцог был так сбит с толку этим нелепым комплиментом, на который он не мог ответить, что абсолютно откинулся на спинку стула и не мог вымолвить ни слова: наши собственные люди не погнушались почувствовать большее.

Вы прочитаете и услышите, что у нас отплывает еще одна экспедиция, куда-то в Вест-Индию. Хобсон, командующий, за всю свою жизнь имел только один удар паралича, так что, возможно, может сохранить хотя бы половину своего понимания. Дома большое спокойствие, но я бы не сказал, что оно обещает долговечность. Отвращение в армии к недавним неистовым мерам, вероятно, придаст некоторую теплоту Парламенту — и если французы подумают о том, чтобы вернуть наши визиты, удивились бы вы? Ходят даже слухи о некотором шевелении среди ваших маленьких соседей в Альбано — следите за ними — если бы вы могли обнаружить что-то вовремя, это сделало бы вам большую честь. Кстати о них, я пришлю вам эпиграмму, которую я сочинил на днях по поводу того, что мистер Чут спросил, почему Тейлор-окулист называет себя кавалером.

«Почему Тейлор-шарлатан называет себя кавалером, / Нелегко найти причину; / Если только он не хочет признать, что его практика делает ясным, / Что в лучшем случае он лишь самозванец».

465 Письмо 293 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 26 ноября 1758 г.

Как вы можете приносить мне формальные извинения за то, что прислали мне несколько конвертов для франкировки? Неужели у вас так мало прав на какой-либо акт дружбы с моей стороны, что вы должны извиняться за то, что заставляете меня делать то, что едва ли является актом вообще? Однако ваш человек не заходил за конвертами, хотя они были готовы две недели.

Я буду очень рад видеть вашего брата в городе, но не могу совсем принять его в качестве полной оплаты. Я верю, что вы останетесь дольше, приехав позже. Нет ни слова новостей. Парламент собрался, но пуст и полностью лишен оппозиции. Ваш великий Cu выступал в палате лордов, но не очень блистал. Великий Cu всех Cu не в порядке, не в опасности, но определенно ломается.

Мои глаза выполняют такой строгий карантин, что вы должны извинить мою краткость. Прощайте.

465 Письмо 294 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 27 ноября 1758 г.

Кажется странным, что в это время года, когда армии все еще в поле, а Парламенты в городе, мне нечего было вам сказать более месяца — но так оно и было. Король простудился по приезде в город и был очень болен,(977) но подагра, которая за время его правления была при дворе не более двух раз, пришла, немного схватила его за ногу и пообещала ему по крайней мере еще пять или шесть лет — то есть, если он будет беречь себя; но вчера, в самый холодный день, который мы чувствовали, он хотел пойти в гостиную, как будто любил показывать новую трость, с которой вынужден ходить.

Парламент пребывает в полной гармонии и не помышляет ни о чем, кроме как о том, чтобы раздать еще двенадцать миллионов. Мистер Питт произнес самую искусную речь из всех, что когда-либо говорил: он провоцировал, призывал к ответу, бросал вызов возражениям; обещал колоссальные расходы и потребовал, чтобы его никогда не судили по результатам. Всеобщее молчание сделало его арбитром в его собственных условиях. Короче говоря, в настоящее время он — абсолютный хозяин, и если он сможет начеканить двадцать миллионов, то может ими распоряжаться. Он делает все, герцог Ньюкасл отдает все. Пока они могут договориться об этом разделе, они могут делать все, что пожелают.

Мы пребывали в большой тревоге в течение двадцати четырех часов, ожидая известий о судьбе Дрездена и «Короля ресурсов», как на днях мистер Бекфорд назвал прусского короля. Мы слышали, что пока он скакал во весь опор, чтобы снять осаду с Нейссе, фельдмаршал Даун продвинулся к Дрездену; что Шметтау послал узнать, намерен ли тот атаковать город, имея приказ сжечь предместья и оборонять его улица за улицей; что Даун, не удостоив ответом, привел пожар в исполнение; что король спешит обратно, а Дона продвигается ему на соединение. Мы ожидаем известий либо о разрушении города, либо о кровавой битве под его стенами — только что пришло сообщение, что Даун отступил, так что кампания, вероятно, завершена, и впереди еще год кровавой бойни. Нельзя было не тревожиться в такой критический момент — мы сопереживали Дрездену и жалели наследного принца, запертого в собственной столице, простого зрителя ее разрушения; мы дрожали за решающий момент жизни такого человека, как прусский король. Он отложен — хотя, возможно, он вряд ли снова обретет столь благоприятный момент. Он собрал все свои силы, за исключением нескольких тысяч, оставленных для сдерживания шведов. В следующем году эти силы снова придется раздробить против австрийцев, русских, шведов и, возможно, французов. Он должен быть чем-то большим, чем «Король ресурсов», если сможет вечно противостоять таким бурям!

Книпхаузен вчера позабавил меня некоторыми анекдотами о «коллегии целомудрия» императрицы — не российской императрицы. Прусский король спросил некоторых своих австрийских пленных, советовалась ли их госпожа со своей коллегией целомудрия насчет писем, которые она писала (а он перехватывал) мадам Помпадур.

Вы уже некоторое время назад слышали о смерти герцога Мальборо. Его состояние составляет сорок пять тысяч фунтов в год — девять из которых уходят на вдовью часть. При жизни обоих он платил лишь восемнадцать тысяч фунтов в год. Этот герцог и поместье значительно выигрывают от его смерти, поскольку нынешнему наследнику не хватает года до совершеннолетия, и он, безусловно, пошел бы навстречу отцу, согласившись на продажу и выплаты. Лорд Эджкамб тоже скончался, один из самых честных и стойких людей в мире.

Меня очень позабавили ваши истории о нашей принцессе и мадам де Воронцовой. Такое достоинство, как у мадам де Краон, требует немного абсолютной власти для своей поддержки! Прощайте, мой дорогой сэр.

(977) Лорд Честерфилд, написав 21-го числа своему сыну, говорит: «Король был болен; но его болезнь закончилась хорошим приступом подагры. Всеобщее мнение склонялось к тому, что он умрет, и по очень веской причине: ведь старейший лев в Тауэре, примерно того же возраста, что и король, умер около двух недель назад. Этому суеверию, уверяю вас, верили многие высокопоставленные особы. До чего же дик и капризен человеческий разум!» — Э.

(978) «Прусский король только что принудил Дауна снять осаду с Дрездена, несмотря на свое (короля) недавнее катастрофическое поражение от того же генерала при Хохкирхе, которое произошло 14 октября 1758 года». — Д.

(979) Прусский посланник.

(980) Чарльз Спенсер, второй герцог Мальборо. Он скончался 28 октября в Мюнстере, в Вестфалии. — Э.

(981) Ричард, первый лорд Эджкамб; близкий друг сэра Роберта Уолпола.

(982) Принцесса Краон.

467 Письмо 295 Преподобному Генри Зучу. Арлингтон-стрит, 9 декабря 1758 г.

Сэр, я попросил мистера Уистона передать Вам второе издание моего «Каталога», не столь полное, каким оно могло бы быть, если бы большая часть не была отпечатана до того, как я получил Ваши замечания, но все же более исправное, чем первый набросок, которым я Вас побеспокоил. В самом деле, вещь столь незначительного и праздного свойства не заслуживает того, чтобы тратить на нее гораздо больше усилий.

Я как раз приступаю к изданию Лукана, поскольку у моего друга мистера Бентли хранятся заметки и исправления его отца к первым семи книгам. Возможно, пристрастие к самому автору в сочетании с этим обстоятельством наличия заметок заставляет меня с любовью печатать в Строберри-Хилл труды человека, который один из всех классиков считался обладателем слишком отважного и честного духа для чтения дофином и французами. Я не думаю, что хороший или дурной вкус в поэзии — вещь настолько серьезная, чтобы я боялся признаться в том, что вместе с великим судьей Корнелем и, возможно, не судьей Хейнзиусом, я предпочитаю Лукана Вергилию. Честно говоря, я предпочитаю великий смысл поэзии с малым смыслом. В Лукане есть полустишия, которые проникают в душу и сердце; что же касается просто эпической поэмы, сказочного сплетения неинтересных битв, которые даже не учат сражаться, то я не знаю ничего более утомительного. Поэтические образы, версификация и язык «Энеиды» восхитительны; но возьмите сюжет сам по себе, и может ли быть что-то более глупое и нетрогающее? Там есть несколько богов без власти, героев без характера, направляемых небесами войн без справедливости, выдумок без правдоподобия и герой, который предает одну женщину ради королевства, которое он мог бы получить, чтобы навязать себя другой женщине и другому королевству, на которые у него не было притязаний, и все это ради того, чтобы показать свое послушание богам! Короче говоря, я всегда так сильно восхищался его размером и так мало — его смыслом, что думаю, мне больше нравился бы Вергилий, если бы я понимал его меньше.

Видели ли Вы, сэр, книгу, которая наделала много шума — «Об уме» Гельвеция? Автор — столь добрый и нравственный человек, что я скорблю о том, что он опубликовал систему столь расслабленной морали, какую только можно вообразить. Это большой кварто, и в целом весьма поверхностный. Его философия может быть новой во Франции, но здесь она в значительной степени исчерпана. Он пытается подражать Монтескье и нагромоздил общие места на общие места, которые подменяют или подавляют его рассуждения; все же у него часто есть остроумие, удачные аллюзии, и иногда он пишет прекрасно: достоинств достаточно, чтобы принести славу безвестному человеку; легковесности достаточно, чтобы обесценить великого. После того как его книга была разрешена, его заставили отречься от нее самым жалким образом. Тогда зачем печатать эту книгу? Если рвение к своей системе подтолкнуло его к ее распространению, разве он не подумал, что отречение повредит его делу больше, чем его аргументы могли бы его поддержать?

Нам обещают лорда Кларендона в феврале из Оксфорда, хотя я слышал, что мы получим суррогатное издание из Голландии гораздо раньше.

Вы видите, сэр, я такой же скептик, как Гельвеций, но более умеренного толка. Нет вреда в том, чтобы сказать человечеству, что в «Энеиде» не так много божественного, как они воображают; но (даже если бы я так думал) я не стал бы проповедовать, что добродетель и дружба — лишь пустые слова, сводимые к корыстному интересу; ибо есть множество людей, которые запомнят основы принципа, но забудут то, что должно быть на них привито. Прощайте!

468 Письмо 296 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, Рождество 1758 г.

Прощайте, мой дорогой сэр — то есть прощайте нашей переписке, ибо я не умираю и не ссорюсь с Вами; но поскольку мы, великобританцы, ссоримся со всей Европой, я думаю, что очень скоро не смогу передать Вам письмо иначе, как через Африку, а боюсь, что почтовые службы там не очень хорошо отлажены. Короче говоря, мы на грани войны и с голландцами. Их купцы настолько разъярены тем, что мы не только не позволяем им обогащаться, ведя всю французскую торговлю и поставляя все виды военных припасов во французские поселения, но и тем, что они в придачу теряют свои собственные корабли, что они готовы отправить принцессу-королевну в мир иной даже раньше срока; если ее смерть наступит скоро, а она считается в большой опасности, кому-либо другому будет трудно сохранить мир. Испания и Дания в немногим лучшем настроении — что ж, если только у нас не столько жизней, сколько у кошки или прусского короля! Однако наш дух не падает; мы собираем тринадцать миллионов, мы смотрим на Францию как на полностью разоренную, у которой осталось не более пяти хлебов и нескольких рыбок; мы намерены отобрать у них всю Америку следующим летом, и тогда, если Испания и Голландия не будут напуганы, у нас будет досуг разобраться с ними. Действительно, мы скорее спешим сделать все это, потому что люди могут устать платить тринадцать миллионов; к тому же для мистера Питта может стать приличным навестить свою подагру, которую в этом году он был вынужден отправить в Бат без себя. Я смеюсь, но серьезно, мы в критической ситуации; и столь же верно, что если бы мистер Питт не проявил духа и активности, которые он проявил, мы бы уже давно миновали критическую ситуацию. Такая война, как наша, проводимая моим лордом Хардвиком с тупой медлительностью канцлерского процесса, давно бы довела нас до того, до чего процессы в Канцлерском суде доводят большинство людей! В настоящее время наше единодушие поразительно — Вы скорее услышите «нет» от старой девы, чем от Палаты общин — но я не обещаю Вам, что это спокойствие продлится. Известно немало министерств, опрокинутых в последние годы собственными распрями, а не какой-либо помощью со стороны Парламента.

Сэр Джордж Ли, бывший наследник министерства, скончался. Это было почти внезапно, но он умер с большим спокойствием. Лорд Арран ушел с такой же философией. От великого дома Ормондов теперь осталась только его сестра, леди Эмили Батлер, молодая наследница девяноста девяти лет.

С большим удовольствием сообщаю Вам, что мистер Конвей отправляется в Слёйс для заключения картеля с французами. Сама комиссия почетна, но еще более приятна тем, что она восстанавливает его — я должен сказать, его заслуги восстанавливают его. Весь мир теперь признает их — и некомпетентность его собратьев-генералов делает тщетными попытки притеснять его дольше.

Я счастлив, что Вы довольны памятником, и тщеславен тем, что Вам нравится «Каталог» — если бы это не выглядело слишком тщеславно, я бы сказал Вам, что он был абсолютно задуман и закончен в течение пяти месяцев. Действительно, ошибки в первом издании и недостатки показывают, что это так; я только что отпечатал другое, более исправное.

О семье Претендента не слышно ни слова: если только наши протестантские братья голландцы не вмешаются в их дела, они будут полностью забыты; у нас слишком многочисленное собственное потомство, чтобы нуждаться в принцах из Италии. Старый Кавалер, по Вашим словам, вероятно, опередит своего соперника, который при должном уходе может продержаться еще несколько лет, хотя я думаю, вряд ли снова появится вне своего дома.

Я хочу спросить Вас, возможно ли достать королевское издание «Древностей Геркуланума»? И я, право, не хочу, чтобы Вы доставали его для меня, если я не должен за него платить. Принц Сан-Северино сказал здесь иностранным послам, что их будет двенадцать сотен томов — и они верят. Я полагаю, дело в том, что напечатано всего двенадцать сотен экземпляров. Мог бы кардинал Альбани достать его для меня? Я бы послал ему свои издания из Строберри-Хилл и бирмингемские издания — вещи, здесь весьма модные.

Накануне моего отъезда из города мы услышали о падении кардинала де Берни, но не о его причине — если у нас будет война с голландцами, сколько кардиналов падет во Франции и в Англии, прежде чем Вы услышите об этих или я о первых! Я всегда писал Вам с величайшей свободой, потому что мне важнее, чтобы Вы были осведомлены о положении дел в Вашей собственной стране, чем то, что думают обо мне государственные секретари или их клерки — но нужно быть более осмотрительным, если алжирский дей будет вскрывать мои письма. Прощайте!

(983) Принцесса-вдова Оранская, старшая дочь Георга II.

(984) Лорд Честерфилд в письме от 15-го числа говорит: «Сметы расходов на 1759 год составлены. Я видел их; и как Вы думаете, на какую сумму они составляют? Не менее двенадцати миллионов трехсот тысяч фунтов: сумма совершенно невероятная, и она уже полностью подписана, и предложено даже больше! Единодушие в Палате общин при голосовании за такую сумму и такие силы, как на море, так и на суше, не менее удивительно. Это дело рук мистера Питта, и оно чудесно в наших глазах». — Э.

(985) Фредерик, принц Уэльский, намеревался, если переживет короля, сделать сэра Джорджа Ли канцлером казначейства.

(986) Это был Чарльз Батлер, второй и последний выживший сын Томаса, графа Оссори, старшего сына первого герцога Ормонда. В 1693 году он был пожалован титулами барона Клоглигренана, виконта Таллоу и графа Аррана в Ирландии; и в то же время барона Батлера из Уэстона в пэрстве Англии. С его смертью без наследников титулы угасли. — Д.

(987) «Каталог королевских и знатных авторов».

(988) Издания, напечатанные шрифтами Баскервиля. — Д.

(989) Кардинал де Берни был легкомысленным и неспособным министром, которого одинаково возвысило и свергло влияние любовницы французского короля, мадам де Помпадур. — Д.

(990) «Опала кардинала Берни», — говорит лорд Честерфилд, — «столь же внезапна и до сих пор столь же мало понятна, как и его возвышение. Я видел его стихи, напечатанные в Париже, не другом, смею сказать; и, судя по ним, я покорнейше полагаю, что его превосходительство — щенок. Я ничего не скажу о той превосходной голове, которая сделала его и разделала в один и тот же месяц, кроме: О король, живи вечно!» — Э.

470 Письмо 297 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 26 декабря 1758 г.

Так мало необычного в том, чтобы видеть, как Вы делаете что-то дружелюбное и любезное, что на это не обращаешь и половины внимания. Неужели Вы не можете позволить мистеру Конвею отправиться в Слёйс, не заметив этого? Как бы Вы пострадали, если бы его продолжали притеснять? Какое Вам дело до того, рад я или огорчен? Неужели Вы не можете наслаждаться жизнью, счастлив я или нет? Я полагаю, если бы со мной случилось несчастье, Вы бы немедленно озаботились этим! Как утомительно, что Вы искренни и добродушны! Будьте хоть немного больше похожи на остальной мир.

Я был в Строберри три дня и не знаю ни йоты. Последнее, что я слышал перед отъездом, это то, что полковник Йорк собирается жениться на одной или обеих мисс Крастейн, племянницах богатого бакалейщика, который умер три года назад. У них по двести шестьдесят тысяч фунтов у каждой. Маркиза или бакалейщица — ничто не кажется неуместным для пищеварения этой семьи. Если бы остальная часть сундука была наполнена деньгами, я верю, они бы действительно женились на Карафаттатуадате — как звали тот комок уродства в «Персидских сказках», который был послан даме в ларце? А что касается женитьбы на обеих девушках, это стоило бы моему лорду Хардвику лишь нового закона о браке: я полагаю, для его совести все едино, запрещает ли он брак или лицензирует двоеженство. Бедный сэр Чарльз Уильямс снова впал в болезнь и строго ограничен.

Поскольку Вы приезжаете так поздно, я надеюсь, Вы останетесь с нами подольше. Прощайте!

(991) Полковник Йорк, впоследствии лорд Дувр, женился в 1783 году на вдовствующей баронессе де Бетзалер, вдове первого дворянина провинции Голландия. — Э.

471 Письмо 298 Преподобному Генри Зучу. Строберри-Хилл, 12 января 1759 г.

Сэр, я, безусловно, буду обязан Вам за рассказ об этой работе лорда Лонсдейла: помимо моего собственного любопытства ко всему, что относится к труду, в который я так глубоко вовлечен, я считаю долгом перед публикой совершенствовать, насколько можно, все, что ей даешь; и все же я не думаю о другом издании; две тысячи были напечатаны, и хотя девятьсот разошлись сразу, было бы самонадеянностью с моей стороны ожидать, что остальные будут проданы в скором времени. Я лишь намерен время от времени добавлять в свой личный экземпляр все, что смогу собрать и исправить; и, возможно, оставлю после себя материалы для будущего издания, в которое должно быть включено то, что я до сих пор упускал. И все же очень тщеславно с моей стороны ожидать, что кого-то будет заботить такая безделица после того, как новизна пройдет; я должен быть доволен тем благоприятным приемом, который я встретил; он настолько превзошел мои первые ожидания, что, за исключением двух журналов, ни слова осуждения не было сказано обо мне в печати. Вы легко можете поверить, сэр, что, избежав суда, я не огорчен тем, что в меня бросают грязью дети в сточной канаве. Что касается истории лорда Саффолка, я хотел бы, чтобы мне посчастливилось упомянуть ее Вам вовремя, она не должна была появиться: все же мне ее рассказал мистер Маллет, который, казалось, не имел никаких возражений против того, чтобы я даже упомянул его имя как того самого человека, с которым это случилось. Я должен полагать, что лорд Саффолк разыграл ту глупую сцену в подражание лорду Рочестеру.

Я счастлив, сэр, что имею Ваше одобрение как моего мнения о Лукане, так и моего издания его; но уверяю Вас, от меня не будет ни слова. Я осознаю, что требуется большое внимание, чтобы хорошо писать даже на своем собственном языке: как можно претендовать на очищение иностранного языка? На какие-либо заслуги в мертвом? Я бы не стал в одиночку браться за корректуру; но мне так повезло, что я живу в строжайшей дружбе с единственным сыном доктора Бентли, который ко всем украшениям учености обладает приятным складом ума, характером и легким остроумием. Возможно, Вы слышали, что его рисунки и архитектура восхитительны — возможно, нет: он скромен — он беден — он, следовательно, мало известен, еще менее оценен.

Я совершенно ничего не знаю о докторе Бертоне и его «Монастиконе», и после того, как Вы сказали мне, что он имеет мало достоинств, я должен объяснить Вам, что у меня есть коллекция книг такого рода, прежде чем признаться, что я желаю владеть им; в то же время я должен отдать должное самому себе и заявить, что не знаю столь презренного класса писателей, как топографы, не из-за самого предмета изучения, а из-за их жалкого исполнения. Часто, очень часто у меня возникало желание показать, как следует писать топографию, указывая на любопытные детали мест, с описаниями главных домов, картин, портретов и диковинок, которые они содержат.

Я почти никогда еще не находил ничего, что хотелось бы знать, в одной из этих книг; все, что они содержат, за исключением восхвалений Стюартов и монахов, — это списки институций и индукций, а также изыскания о том, как писались названия мест до того, как появилось какое-либо правописание. Если «Монастикон Эборацензе» можно достать только в Йорке, я знаю мистера Цезаря Уорда и могу попросить его прислать его мне.

Я добавлю лишь одно короткое слово: с каждым письмом, которое я получаю от Вас, сэр, мое мнение о Вас улучшается, и я очень желаю, чтобы столь здравый смысл и знания не были потрачены только на меня. Я льщу себя надеждой, что Вы заняты или займетесь каким-то трудом или делом, которое сделает Вас более известным. Тем временем я надеюсь, что какой-нибудь случай позволит нам познакомиться лично, ибо я, сэр, уже искренне Ваш, Гораций Уолпол.

P. S. Вы любите, когда Вас беспокоят, и поэтому я не буду извиняться за то, что беспокою Вас. Прошлым летом я купил у вдовы Вертью сорок томов его рукописных исправлений, относящихся к английским живописцам, скульпторам, граверам и архитекторам. Он действительно начал их биографии: к несчастью, он не зашел далеко и не умел писать грамматически. Я предлагаю привести в порядок и завершить эту работу (я имею в виду после «Бумаг Конвея»). Тем временем, сэр, могу ли я попросить Вас просто отмечать памятные записки о страницах, где Вам случится встретить что-либо, относящееся к этим темам, особенно к нашим более древним зданиям, картинам и художникам. Я не стал бы беспокоить Вас большими ссылками, если бы даже это не было слишком обременительно.

(992) Мистер Уолпол не вставил никакого упоминания о лорде Лонсдейле в свои последующие издания, хотя это упущение было исправлено мистером Парком. Произведение, на которое, вероятно, намекал мистер Зуч, знание о котором он мог почерпнуть из знатной семьи Лоутеров, было «Трактатом об экономии», адресованным сыну сэром Джоном Лоутером, возведенным в бароны Лонсдейл в 1696 году. Этот трактат никогда не публиковался. — С.

(993) История, на которую здесь намекают, рассказана в «Знатных авторах» об Эдварде Говарде, восьмом графе Саффолке. Но мистер Зуч, вероятно, уведомил мистера Уолпола, что похожая история была рассказана о лорде Рочестере. Граф представлен как человек, который послал за «джентльменом, хорошо известным в литературном мире» (Маллетом), на которого он обрушил прослушивание некоторых своих стихов; но дойдя до описания прекрасной женщины, он внезапно остановился и сказал: «Сэр, я не похож на большинство поэтов; я не рисую с идеальных любовниц; у меня всегда предмет перед глазами»; и, позвонив в колокольчик, он сказал лакею: «Позови Прекрасные Глазки». Появилась женщина легкого поведения — «Прекрасные Глазки», — сказал граф, — «посмотри пристально на этого джентльмена». Она посмотрела и удалилась. Две или три другие из сераля были вызваны по очереди и продемонстрировали свои соответствующие прелести, за которые они были отмечены карандашом его светлости. — С.

(994) Доктор Джон Бертон был врачом и антикваром из Йоркшира, который умер в 1771 году. Его главный труд, на который здесь намекают, озаглавлен «Монастикон Эборацензе». Эта работа никогда не была завершена, вышел только первый том в фолио. Некоторые обвинения в нелояльности доктора в 1745 году, как говорят, уменьшили его средства и материалы для продолжения работы. — С.

(995) Первые два тома вышли из печати в Строберри-Хилл в 1762 году. — С.

473 Письмо 299 Достопочтенному Г. С. Конвею. Арлингтон-стрит, 19 января 1759 г.

Я надеюсь, что договор в Слёйсе продвигается быстро. Учитывая, что Ваш собственный двор столь же нов для Вас, как господин де Барей и его, Вы не можете быть очень хорошо развлечены: радости голландского рыбацкого городка и инциденты картеля не составят очень приятной истории. Тем временем Вы не теряете много: хотя Парламент заседает, никакой политики в город не поступало: можно описать Палату общин как цены на акции; Дебаты — ничего не сделано. Голоса — ниже номинала. Патриоты — нет цены. Ораторское искусство — книги закрыты. Любовь и война в таком же застое; ни герцогиня Гамильтон, ни экспедиции еще не отправились. Принц Эдвард просил отправиться в Квебек, и ему было отказано. Если бы я был уверен, что они откажут мне, я бы тоже попросил отправиться туда. Я бы не отказался от такого количества лавра, которое мог бы воткнуть в свое окно на Рождество.

На следующей неделе у нас будет серенада в Оперном театре на день рождения прусского короля: она должна начинаться словами: «Viva Georgio, e Federico viva!» Признаюсь, меня позабавит видеть моего лорда Темпла, шепчущегося об этом союзе на той же скамье, на которой я так часто видел его шепчущимся против всей Германии. Новая опера нравится повсеместно, и я надеюсь, что она еще будет держать голову высоко. Поскольку Ваннески достаточно хитер, чтобы заставить нас петь «Ростбиф старой Германии», я убежден, что она возродится: политика — единственная теплица для поддержания такого нежного растения, как итальянская музыка, в Англии.

Вы так беспечны в отношении своего наряда, что я не могу не дать Вам небольшое предостережение перед Вашим возвращением. Помните, все, кто приезжает из-за границы, считаются приехавшими из Франции, и все, что они носят при своем первом появлении, немедленно становится модой. Теперь, если, как весьма вероятно, Вы по рассеянности поменяетесь шляпами с капитаном голландского судна, Оффли будет начеку, заключит, что Вы взяли образец у господина де Барея, и через неделю мы все будем экипированы как голландские шкиперы. Вы видите, я говорю очень бескорыстно; ибо, поскольку я сам никогда не ношу шляпу, мне безразлично, какую шляпу я не ношу. Прощайте! Я надеюсь, что ничто в этом письме, если оно будет вскрыто, не повлияет на конференции и не ускорит наш разрыв с Голландией. Чтобы этого не случилось, я посылаю его в офис лорда Холдернесса; заключая, подобно леди Бетти Уолдегрейв, что правительство никогда не подозревает того, что посылает под своими собственными обложками.

(996) Мистер Конвей был послан в Слёйс для заключения картеля об обмене пленными с французами. Господин де Барей был лицом, назначенным французским двором для того же дела.

473 Письмо 300 Достопочтенному Г. С. Конвею. Арлингтон-стрит, 28 января 1759 г.

Вы и господин де Барей можете придавать себе какой угодно вид, заключая картели с поспешностью: вы не обмениваетесь пленными с такой готовностью, с какой Джек Кэмпбелл и герцогиня Гамильтон обменялись сердцами. Я так мало наблюдал за переговорами или подозревал какие-либо, что когда Ваш брат сказал мне об этом вчера утром, я не поверил ни на йоту — прошу прощения у мистера Питта, ни на иоту. Это самая красивая пара в мире со времен Вашей, и всем она нравится, кроме герцога Бриджуотера и лорда Ковентри. Какая необычайная судьба уготована этим двум женщинам! Кто мог поверить, что Ганнинг объединит два великих дома Кэмпбеллов и Гамильтонов? Что касается меня, я ожидаю увидеть мою леди Ковентри королевой Пруссии. Я бы не рискнул жениться на любой из них в ближайшие тридцать лет из страха быть преждевременно вытесненным из мира, чтобы освободить место для остальных их приключений. В первый раз, когда Джек повезет герцогиню в Хайлендс, я убежден, что кто-то из его подданных, обладающих вторым зрением, увидит его в саване, с вереницей королей позади него, такой же длинной, как те в «Макбете».

У нас был небольшой спор в пятницу по поводу прусского и гессенского договоров. Старый Вайнер выступил против первого из жалости к той бедной женщине, как он ее назвал, императрице-королеве. Лорд Стрэндж возражал против дара в шестьдесят тысяч фунтов ландграфу, если не будут вставлены слова, выражающие получение им этой суммы в полном объеме всех требований. Если бы Хьюм Кэмпбелл придирался к этому любимому договору, мистер Питт вряд ли мог бы обойтись с ним с большей надменностью; и, что гораздо более удивительно, Хьюм Кэмпбелл вряд ли мог бы принять это с большей покорностью. Этот долгий день закончился в половине пятого.

Поскольку Вы и господин де Барей в столь дружеских отношениях, Вы позаботитесь о том, чтобы смягчить для него наше новое завоевание. Кеппел взял остров Горе. Вы, великие министры, знаете достаточно о его важности: мне нет нужды детализировать ее. До того как пришли Ваши письма, мы услышали о смерти принцессы-королевны: Вы найдете нас в трауре. Леди Нортумберленд и великие дамы отложили свои собрания: развлечения начинаются завтра вместе с трауром.

Вы видите, Лондон не может предоставить письмо, наполовину столь длинное, как маленький городок Слёйс; по крайней мере, у меня нет искусства составить его. По правде говоря, я думаю, что не написал бы этого, если бы леди Эйлсбери не приказала мне; но ее не заботит, сколько хлопот это доставляет мне, при условии, что это развлечет Вас на мгновение. Доброй ночи!

P. S. Я забыл сказать Вам, что король даровал помилование моему лорду Маришалю по просьбе господина де Книпхаузена. Я верю, что сам Претендент мог бы добиться отмены своего опального статуса, если бы обратился к прусскому королю.

(997) Впоследствии герцог Аргайл.

(998) «Никогда не было столь тихой или столь молчаливой сессии Парламента, как нынешняя: мистер Питт объявляет только то, что он хотел бы, чтобы они сделали, и они делают это, nemine contradicente, за исключением мистера Вайнера». Лорд Честерфилд. — Э.

(999) Принцесса Оранская скончалась 12 января. — Э.

(1000) Из письма сэра Эндрю Митчелла от 8 января в переписке Чатема видно, что помилование лорда Маришаля было даровано по настоятельной просьбе прусского короля, который сказал, что «счел бы это личным одолжением, оказанным ему самому». Граф Маришаль был лишен прав состояния за свое участие в восстании 1715 года. — Э.

475 Письмо 301 Джону Чуту, эсквайру. Арлингтон-стрит, 1 февраля 1759 г.

Что ж! Мой дорогой сэр, я теперь убежден, что и паника мистера Кита, и моя были необоснованны; но, прошу Вас, в другой раз не позволяйте ему бояться быть напуганным из страха напугать меня: напротив, если Вы окунете свою подагру в лимонад, я надеюсь, мне об этом скажут. Если у Вас ее не было в желудке, это не Ваша вина: пейте бренди и будьте благодарны. Я хотел бы попросить Вас приехать в город, но я должен скорее просить Вас не иметь дома, куда приезжать. Миссис Г. Гренвилл страстно влюблена в Ваш, и умоляла меня спросить Вас, какова будет самая низкая цена, со всеми подробностями, которые, как я ее заверил, Вы изложили очень плохо для себя. Мне не совсем нравится это поручение; если Вы расстанетесь со своим домом в городе, Вы никогда не приедете сюда; по крайней мере, набейте свои погреба спиртным и порохом так же полно, как Гай Фокс — Вы утонете, если не взорвете себя. Я не верю, что Вайн находится в пределах радуги: серьезно, там слишком сыро для Вас. Полковник Кэмпбелл женится на герцогине Гамильтон немедленно. Дом Аргайлов доволен и думает, что глава Гамильтонов очистил кровь Ганнингов; но я бы побоялся, что его светлость скорее склонен испортить кровь, чем исправить ее.

Никогда не было такого столпотворения, как в доме вчера вечером на прусской кантате; король был охрипшим и не мог пойти петь свои собственные хвалы. Танцоры казались пересаженными из «Сэдлерс Уэллс»; там были молочницы, едущие на дельфинах; Британия и Пруссия сбросили французского короля со сцены, и был пети-метр со своим платком, полным дыр; но этот вульгаризм, к счастью, был освистан.

Я глубже, чем когда-либо, погружен в готические древности: я купил стул монаха из Гластонбери, полный обрывков псалмов; и несколько печатей самой преподобной неразборчивости. Я провожу все свои утра в тринадцатом веке, а вечера — с веком, который наступает. Прощайте!

(1001) Печатается впервые.

475 Письмо 302 Джону Чуту, эсквайру. Арлингтон-стрит, 2 февраля 1759 г.

Мой дорогой сэр, я рад снова видеть Ваше письмо и теперь могу очень сердечно посмеяться над своим собственным испугом, который Вы принимаете слишком любезно. Я не был совсем уверен, что Вам понравятся мои действия, но в тот момент я не мог поступить иначе, и, возможно, моя естественная искренность имела больше достоинств, чем моя дружба; и все же стоит того, чтобы спасти друга, если я думаю, что могу — у меня их не так много! Вы сами в некотором роде потеряны для меня! Я не должен, не могу роптать на то, что Вы обладаете состоянием, которое избавляет Вас от неприятных связей с миром, который обязательно плохо обойдется с теми, кто имеет от него какую-либо зависимость; но, несомненно, часть удовлетворения, которое Вы приобрели, взята из моей чаши; я не буду, однако, морализировать, хотя я в очень подходящем для этого настроении, только что вернувшись из возмутительной толпы в Нортумберленд-хаусе, где было пятьсот человек, которые были бы одинаково довольны или недовольны любыми другими пятьюстами. Это удовольствие! Вы приглашаете так много людей в свой дом, что вынуждены держать констеблей у своей двери, чтобы поддерживать мир; точно так же, как королевская семья, когда они охотились, была сопровождаема хирургами. Я допускаю, что честь и опасность ходят рука об руку, но развлечение и сломанная шея — странно плохо сочетаются. «Мальябекки» мистера Спенса опубликована сегодня из Строберри; я полагаю, Вы видели ее и получите; но она не стоит того, чтобы посылать ее Вам специально. Однако она вполне хороша для большинства читателей. По крайней мере, есть подобающее достоинство в том, что я так говорю, будучи так сильно обруганным во всех журналах в последнее время за мой «Каталог». Предметы спора лежат в очень узком кругу: они думают, что я не понимаю английского, а я уверен, что они не понимают; все же они не будут убеждены, ибо я, безусловно, не стану тратить усилия, чтобы поставить их на место. Кто они, я не знаю; самые высокие, я полагаю, — доктор Смоллетт или какой-нибудь капеллан моего дяди.

Прощайте! Я был очень глуп, так встревожив Вас; но мудрейшие из нас, от Соломона до кузины старой Карр, — бедные души! Может, Вы ничего не знаете о кузине Карр. Ну так вот, кузина Карр была — не знаю кто; но Карр была очень больна, и у нее была кузина, как я могу быть, чтобы посидеть с ней. Карр не спала много ночей — наконец она задремала — ее кузина толкнула ее: «Кузина, кузина!» — «Ну!» — сказала Карр, — «что тебе нужно?» — «Только, кузина, если ты умрешь, где тебя похоронят?» Это сходство унижает меня в десять раз больше, чем могли бы тысячи рецензий: нет ничего особенного в том, чтобы быть обруганным кузиной Карр, но ужасно быть похожим на кузину Карр. Доброй ночи!

(1002) Там же.

(1003) «Параллель Мальябекки и Хилла» мистера Спенса. — Э.

476 Письмо 303 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 9 февраля 1759 г.

Голландцы не объявили войну и не прервали нашу переписку, и все же она кажется прекратившейся, как если бы мы объявили войну друг другу. Я не слышал от Вас целую вечность — как это случилось? Я не захватывал никаких Ваших кораблей — Вы не ведете никакой контрабандной торговли — о! возможно, Вы уехали инкогнито в Турин, решили иметь своего собственного прусского короля! Я ожидаю услышать, что король Сардинии в сопровождении сэра Горация Манна, британского посланника, внезапно появился перед Пармой во главе ста тысяч человек, которые были тайно высажены в Ливорно. Я прошу, как Арлекин, когда у него был дом на продажу, чтобы Вы прислали мне кирпич в качестве образца первого города, который Вы возьмете — пресс Строберри будет готовить поздравительную оду.

Принцесса-королевна скончалась некоторое время назад: и все же голландцы и мы продолжаем пребывать в дружбе и вместе надели траур. Тем временем наши воинственные яйца некоторое время были под курицей, и одно вылупилось и произвело Горе. Экспедиция, призванная в Квебек, отправляется в следующий вторник под командованием Вулфа и Джорджа Тауншенда, который снова навязал себя на службу, и, насколько это возможно для упрямства, очень подходит для героя. Вулф, который не был другом мистера Конвея в прошлом году и к которому я, следовательно, не питаю привязанности, обладает большими заслугами, духом и готовностью, и блестяще проявил себя при Луисбурге. Я не такая Юнона, чтобы не простить его после одиннадцати других подвигов. Принц Эдвард просил отправиться с ними, но ему было отказано. Это умно с его стороны — желать отличиться; мне, не питающему пристрастия к королевской крови, нравятся его добродушие и хорошие манеры.

За исключением ужасных португальских историй, которые между иезуитами и казнями заставляют кровь стыть в жилах, у нас нет новостей. Парламент принял успокоительное. Из частных историй: герцогиня Гамильтон собирается выйти замуж за полковника Кэмпбелла, брата леди Эйлсбери. Это пара, которая не опозорила бы Аркадию. Ее красота наделала достаточно шума, и в глазах некоторых людей даже улучшилась — у него самое приятное лицо, фигура и манеры, и если бы они могли перенести в Шотландию немного нашей знойной английской погоды, они могли бы восстановить древнюю пасторальную жизнь, когда прекрасные короли и королевы правили одновременно своими подданными и своими овцами. К тому же, точно как допотопные любовники, они примиряют враждующие кланы, великие дома Гамильтонов и Кэмпбеллов — и все это совершено Ганнингом! Я говорил о нашей знойной погоде, и это не воздух. В то время как Италия, я полагаю, погребена в снегу, мы тушим пожары и задыхаемся. Короче говоря, у нас была удивительная зима — сверх землетрясенной зимы — мы скоро будем удивляться морозу, как индейцы. Кустарники, цветы и деревья в самом цвету; я не уверен, что в некоторых графствах не скошен хлеб.

Я жажду услышать от Вас; думаю, я никогда не был так долго без письма. Надеюсь, это не по какой-то плохой причине. Прощайте!

(1004) Говоря о Вулфе в своих «Мемуарах», Уолпол говорит: «Амбиции, трудолюбие, страсть к службе были заметны в нем. Он, казалось, дышал только ради славы и не терял ни минуты, чтобы подготовить себя к достижению этой цели. Самоуверенность была необходима для его цели, и она у него была. Он был создан для исполнения замыслов такого хозяина, как Питт». — Э.

(1005) Странный и таинственный заговор против жизни короля Португалии, который был предпринят, когда он однажды ночью ехал по улицам Лиссабона в своей карете. Многие иезуиты были казнены за это, а также несколько знатных семей герцогов д'Авейру и маркизов Тавора. — Д. [См. выше, стр. 456, письмо 289.]

478 Letter 304
To Mr. Gray.
Arlington Street, Feb. 15, 1759

Приложенное письмо, которое я только что получил от мистера Бентли, объясняет многое из того, что я должен был сказать Вам — все же у меня есть еще пара вопросов.

Кто и что за человек мистер Шарп из Бенета? Я получил от него самое любезное и благородное письмо с тем самым письмом Эдуарда VI, которое Вы были так добры прислать мне. Я ответил на его, но хотел бы узнать о нем немного больше. Пожалуйста, поблагодарите также декана Линкольна от меня: я очень обязан ему за его предложение, но предпочел бы обратиться к его Линкольнству, чем к его Кембриджству. В библиотеке первого есть несколько оригинальных писем Типтофта, как Вы найдете в моем «Каталоге». Когда доктор Грин будет там, я буду рад, если он позволит мне снять с них копии.

Я буду благодарен, если Вы заглянете в какую-нибудь провинциальную историю Ирландии в поисках Одо (Хью) О'Нила, короля Ольстера. Когда он жил? У меня есть самая любопытная его печать, и я знаю о нем не больше, чем об Уакрау, короле Паувау.

Я хотел спросить Вас, верите ли Вы или кто-либо, кому Вы верите, в письмо королевы Шотландии королеве Елизавете. Если оно подлинное, я не удивляюсь, что она отрубила ей голову — но я думаю, что это должна быть какая-то подделка, которая не была использована.

Теперь о моем бедствии. Вы, должно быть, видели объявление, возможно, саму книгу, ту гнусную книгу, которая была опубликована, чтобы защитить меня от «Критического обозрения». Я был по-детски несчастен из-за этого и составил протест или аффидевит о том, что ничего об этом не знаю; но мои друзья не позволили мне опубликовать его. Я послал к печатнику, который не захотел раскрыть автора — и я не мог догадаться. Мне говорят, что никто не может подозревать меня в причастности к этому, но там напускная близость, которая, я думаю, обманет многих — и все же я должен быть самым высокомерным дураком на свете, если бы мог знать и позволить кому-то говорить обо мне в таком стиле. Ради Бога, сделайте все, что можете для меня, и опубликуйте мое отвращение. Сегодня мне сказали, что это тот щенок доктор Хилл, который решил вести войну с журналами через мои бока. Я мог бы простить ему любую брань, но я никогда не смогу простить эту дружбу. Прощайте!

(1006) Он был главой колледжа Бенет в Кембридже.

(1007) См. «Государственные бумаги» Мердена, стр. 558, где приведено это любопытное письмо.

(1008) Оно называлось «Замечания на отчет о “Каталоге королевских и знатных авторов Англии и т. д.” в статье V “Критического обозрения”, № XXV, декабрь 1758 г., где рассматриваются и разоблачаются неоправданные вольности, допущенные в отношении этого труда и его достопочтенного автора».

479 Письмо 305
Достопочтенной леди Херви.
20 февраля 1759 г.

На днях я случайно наткнулся на эту книжицу, и она доставила мне такое удовольствие, что я не могу не одолжить ее Вашему сиятельству, зная, что она позабавит вас по тем же самым причинам. В ней содержится множество тех важных истин, которые история слишком горда, чтобы поведать, и слишком скучна, чтобы их не заметить.

Здесь душа Гриньона оживляет холст:
Здесь прекрасная Фонтань обретает неувядающие чары:
Здесь кисть Миньяра склоняется перед женским остроумием;
Людовик вознаграждает, но утверждает Лафайет:
Философствующий герцог, он же и живописец,
Черпал мысли из ее мыслей — из ее идей.

479 Письмо 306
Сэру Дэвиду Далримплу.(1009)
Строберри-Хилл, 25 февраля 1759 г.

Мне кажется, сэр, я достаточно разглядел любезное благодушие вашего ума, чтобы быть уверенным: вам будет приятно услышать похвалы в адрес вашего друга. В самом деле, существует лишь одно мнение об истории мистера Робертсона.(1010) Не припомню другого труда, который удостоился бы столь всеобщего одобрения. Если не считать римлян и греков, которые ныне обладают исключительной привилегией быть лучшими писателями во всех жанрах, он — историк, который нравится мне больше всех; и хотя то, что он был столь снисходителен сказать обо мне, должно было бы заставить меня замолчать, признаюсь, я был безмерен в своих похвалах. Я поступился собственной скромностью, лишь бы воздать ему должное. Некоторое время назад я отправил ему свое мнение и надеюсь, что он его получил. Могу добавить с самой строгой правдивостью, что здесь его почитают одним из величайших людей, которых породил этот остров. Я сказал «остров», но вы знаете, сэр, что я склонен сказать «Шотландия». Я открыл еще одного весьма приятного писателя среди ваших соотечественников, причем в той профессии, где я не ожидал найти автора: это мистер Рэмзи,(1011) живописец, чьи произведения, будучи анонимными, остались незамеченными. Он обладает немалым подлинным остроумием и весьма верным образом рассуждения. В своем деле он имеет большие заслуги. Он и мистер Рейнольдс — наши любимые художники, и двое из лучших, что у нас когда-либо были. В самом деле, число хороших художников было весьма мало, учитывая, сколько их всего. Несколько лет назад в Лондоне насчитывалось две тысячи портретистов; я не преувеличиваю, а преуменьшаю, хотя полагаю, что эта цифра была завышена. Мистер Рейнольдс и мистер Рэмзи вряд ли могут быть соперниками; их манеры столь различны. Первый смел и обладает своего рода бурным колоритом, но при этом исполнен достоинства и грации; второй — сама деликатность. Мистеру Рейнольдсу редко удаются женщины; мистер Рэмзи создан, чтобы писать их.

Боюсь, сэр, я забыл поблагодарить вас за ваш подарок — историю заговора Гоури; но я никогда не забуду всех обязательств, которые имею перед вами. Не сомневаюсь, что в Шотландии одобряют то, что здесь нравится почти так же сильно, как история мистера Робертсона; я имею в виду брак полковника Кэмпбелла и герцогини Гамильтон. Если ее состояние и необычно, то таковы же и ее достоинства. Тот необычайный шум, который произвела ее красота, ничуть не повредил скромности ее поведения. Прощайте!

(1009) Собрано впервые.

(1010) «История Шотландии во времена правления Марии и Якова VI» доктора Робертсона была опубликована в начале этого месяца. — Ред.

(1011) Аллан Рэмзи, выдающийся портретист и старший сын поэта; после смерти которого в 1757 году, оставившего его в несколько затруднительном финансовом положении, он выплатил его долги. Он был превосходным знатоком классики, понимал французский и итальянский языки и обладал всей утонченностью и широтой взглядов высокообразованного человека. В памфлете Буке «Современное состояние изящных искусств в Англии», опубликованном в 1755 году, он описан как «способный живописец, который, не признавая иного наставника, кроме природы, привез из Италии рациональный вкус к сходству». Умер в 1784 году. — Ред.

480 Письмо 307
Сэру Горацию Манну.
Строберри-Хилл, 1 марта 1759 г.

Я знаю, что вы достаточно преданы министерству или достаточно патриотичны (два слова, которые нынче модно ставить рядом так же, как прежде было модно их разделять), чтобы радоваться даже крошечному кусочку завоевания, и потому спешу послать вам кусочек Мартиники, который вы можете положить под голову и мечтать о том, что захватили весь остров. Поскольку сны часто сбываются наоборот, не удивляйтесь, если вы проснетесь и обнаружите, что нас отбросили; но в данный момент мы все грезим о победе. Был захвачен фрегат, направлявшийся во Францию с известием, что наши войска высадились на острове 16 января без сопротивления. В то же время был отпущен 70-пушечный корабль, что считается признаком того, что они не намерены сопротивляться. Безусловно, это не вина мистера Питта, если мы не имеем большого успеха; а если имеем, то это, безусловно, его заслуга. Французы говорят о вторжении к нам; надеюсь, они не подойдут так близко ни к победе, ни к поражению, чтобы высадиться на нашей Мартинике! Но у вас намечается собственная война. Прошу, присылайте мне все ваши чрезвычайные бюллетени. Боюсь, как бы героизм короля Сардинии не заржавел. Было время, когда он был единственным королем в Европе, который сражался в жилете; но теперь король Пруссии почти сделал это частью их коронационной присяги. Кстати, прошу помнить, что павильон императора — это не «pavillon» императора; хотя вы правы в том, что у него может быть павильон, но я не понимаю, откуда у него берется «pavillon». Какие тосканские цвета у него есть, если не считать вымпела на колокольне в Ливорно? Вы были так погружены в политику, когда писали свое последнее письмо, что оно было почти зашифровано, а поскольку у меня нет ключа к дурному почерку, я не смог прочесть ни слова, что крайне уязвляет мое тщеславие — я разобрал достаточно, чтобы узнать, что новый губернатор(1012) Милана — мой большой поклонник, но не смог угадать ни слога его имени, и очень неприятно в диалоге между своей гордостью и самим собой быть вынужденным говорить о «губернаторе Как-его-там», у которого такой хороший вкус. Думаю, у вас никогда не будет более важного повода для отправки курьера, чем сообщить мне имя губернатора. Тем временем не давайте ему больше изданий Строберри-Хилл; некоторые из них я печатаю в малом количестве, их все сразу расхватывают, и тогда у вас не будет полного собрания, как я желаю, несмотря на всю мою пристрастность к губернатору Милана. Возможно, после заключения мира я пришлю ему богато переплетенный комплект! Я буду немного серьезнее в том, что собираюсь сказать: вы окажете мне услугу, если на досуге соберете для меня все или любые небольшие исторические трактаты, относящиеся к дому Медичи. У меня есть отдаленные мысли написать их историю, и после заключения мира я, вероятно, осуществлю то, что, как вы знаете, давно лелею в своих желаниях — еще одну поездку во Флоренцию. У Стоша, кажется, были большие коллекции, относящиеся к ним; не продали бы они отдельную часть его библиотеки? Мог бы я получить доступ к каким-либо государственным письмам и бумагам там? Подумайте об этом; уверяю вас, я думаю. Благодарю вас за хлопоты, которые вы взяли на себя с неаполитанскими книгами, и за медали, которые должны прибыть.

Полковник Кэмпбелл и герцогиня Гамильтон поженились. Моя сестра,(1013) которая была в Опере в прошлый вторник, а оттуда отправилась на большой бал к герцогу Бриджуотеру, где оставалась до трех часов утра, менее чем через четыре часа после этого родила пятого мальчика: у нее также было две девочки, и я полагаю, она полностью предоставила этому ребенку самому выбирать, кем быть. Прощайте, мой дорогой сэр.

(1012) Граф Фирмиан, который понимал по-английски и любил английских авторов. Сэр Гораций Манн подарил ему «Королевских и знатных авторов».

(1013) Леди Мэри Черчилль, единственная дочь сэра Роберта Уолпола от второго брака.

481 Письмо 308
Джону Чуту, эсквайру.(1014)
Арлингтон-стрит, 13 марта 1759 г.

Я в затруднении, как с вами поступить: я ненавижу быть назойливым, это выглядит ужасно; а оставить вас в покое, пока вы не умрете в Вайне от сырости, идет против моей совести. Разве не идет против вашей держать всю свою семью там, пока они не покроются плесенью? Вместо того чтобы присылать вам врача, я пришлю вам дюжину жаровен; я убежден, что вам нужно просушиться и проветриться, а не лечиться. Ради Бога, не оставайтесь там больше ни дня:—

«Мать Кирена, мать, что в глубинах
Этого омута обитаешь —»

отправьте его прочь! — Нимфы и еврейские врачи! Не знаю, к кому еще мне взывать против вашего упрямства.

Никаких новостей из Гваделупы до сих пор! Похоже, начинается преследование генерала Хобсона — я не удивлен! Где бы ни был коммодор Мур, можно ожидать предательства и крови. Доброй ночи!

(1014) Напечатано впервые.

482 Письмо 309
Преподобному Генри Зучу.
Арлингтон-стрит, 15 марта 1759 г.

Сэр,
Вы совершенно справедливо полагаете, сэр, что я не намерен заниматься описанием религиозных обителей; я бы вообще не стал о них думать, если бы не мог узнать имена архитекторов, а не основателей. Именно историю нашей архитектуры я должен искать, особенно прекрасной готической. Я отнюдь не продумал план своей задуманной работы. Материалы у меня в большом количестве готовы в рукописях Вертью; но он мало что собрал относительно наших архитекторов, за исключением Иниго Джонса. Поскольку наши живописцы были весьма посредственны, я должен, чтобы сделать работу интересной, сделать ее исторической; я бы смешал ее с анекдотами о покровителях искусств, а также с описанием нарядов и обычаев по старым картинам, нечто в духе «Древностей Франции» Монфокона. Я думаю, что из этого может получиться весьма занимательный труд, но не знаю, уделю ли я когда-нибудь ему необходимое время. В настоящее время даже мой печатный станок простаивает; мой печатник, который был глупым ирландцем, возомнившим себя гением, и который злился, когда я считал его в высшей степени первым и ничуть не вторым, покинул меня, и я еще не нашел другого.

В каком издании Бомонта и Флетчера, сэр, находятся упомянутые вами стихи, подписанные «Грандисон»?(1015) В моем их нет. В своем «Каталоге» я упоминаю «Эвсебию» графини Монтгомери; буду рад узнать, что такое ее «Урания». Боюсь, вы найдете мало удовлетворения в библиотеке знатных трудов. У меня есть несколько, некоторые дубликаты, которые будут к вашим услугам, если вы продолжите свою коллекцию; но в целом это лишь курьезы.

Мистер Юм опубликовал свою «Историю дома Тюдоров». Я продвинулся в ней недалеко, но она кажется неточной и небрежной, как, безусловно, и была весьма поспешной работой. Прощайте, сэр.

(1015) Здесь произошла какая-то ошибка. Среди огромного количества стихов Бомонту и Флетчеру не найдено ни одного с такой подписью. Есть один экземпляр, подписанный Гардинером. — Ред.

482 Письмо 310
Сэру Дэвиду Далримплу.(1016)
Строберри-Хилл, 25 марта 1759 г.

Я не стал бы беспокоить вас, сэр, так скоро снова письмом, но некоторые вопросы и некоторые пассажи в вашем письме делают это необходимым. Я ничего не знаю о «Жизни Густава» и не слышал о ней, пока она не была прорекламирована. Мистер Харт(1017) был любимым учеником мистера Поупа, чью неясность он имитировал больше, чем его блеск. Об «Истории возрождения наук» я не слышал ни слова. Мистер Грей несколько лет назад начал поэму на эту тему, но бросил ее, посчитав, что она слишком сильно пересекается с некоторыми частями «Дунсиады». Она составила бы значительную часть «Истории наук», которую я недавно предложил мистеру Робертсону. С тех пор как я написал ему, у меня возникла другая тема, которая составила бы столь же приятный труд, как для автора, так и для читателя, как любой, о котором я мог бы подумать; и она была бы весьма податливой, поскольку ее можно расширять или сокращать по желанию автора. Это история дома Медичи.(1018) Там есть почти неизвестная республика, фракции, изгнания, убийства, торговля, завоевания, герои, кардиналы — все нового толка и весьма отличное от того, что встречается в любой другой стране. Там есть сцена маленьких вежливых итальянских дворов, где галантность и литература были необычайно смешаны, особенно в Урбино, что без всякого насилия могло бы составить эпизод. Папы в более широком плане входят в него само собой. Какой лакомый кусочек — Лев X! Возрождение словесности!(1019) Поток греков, которые привезли ее! Если расширить еще дальше, там есть Екатерина и Мария, королевы Франции. Короче говоря, я не знаю ничего, чего можно было бы пожелать в предмете, что не вошло бы в этот — и к тому же это законченный предмет, семья вымерла: даже государство таково, как отдельное владение.

Я не мог не улыбнуться, сэр, когда меня обвинили в неискренности за мои похвалы Шотландии. Они были высказаны в манере, слишком серьезной, чтобы допустить иронию, и (поскольку нельзя предположить, что пристрастия полностью исчезли) с таким риском неодобрения в этой части света, что не могли не исходить из моего сердца. Мои друзья давно знают мое мнение по этому вопросу, и оно слишком основано на фактах, чтобы я мог от него отказаться, если бы был склонен. Что касается журналов и обозрений, я могу с равной и великой правдивостью сказать, что меня гораздо больше задела грубая защита меня, чем вся эта брань.

Маллет все откладывает свою «Жизнь герцога Мальборо»;(1020) не знаю почему: иногда он говорит, что подождет до мира; иногда — что переводит ее или распорядился перевести на французский, чтобы не упустить эту выгоду.

(1016) Собрано впервые.

(1017) Уолтер Харт был наставником мистера Стэнхоупа, внебрачного сына лорда Честерфилда, и благодаря влиянию его светлости стал каноником Виндзора. Доктор Джонсон описывает его как «ученого и человека с самыми приятными талантами, каких он когда-либо знал». «Бедняга! — добавляет он, — он покинул Лондон в день публикации своей книги, чтобы быть подальше от великих похвал, которые должен был получить; и ему было стыдно возвращаться, когда он узнал, как плохо преуспела его книга. Ему не повезло, что она вышла в один день с “Историей Шотландии” Робертсона». См. Босуэлл, том VIII, стр. 53. Лорд Честерфилд пишет своему сыну 30 марта: «Труд Харта в целом будет весьма любопытной и ценной историей. Вы найдете его посвященным одному из ваших знакомых, который был вынужден урезать пышные похвалы, расточаемые ему, и все же оставил их достаточно, по совести, чтобы удовлетворить разумного человека». — Ред.

(1018) Позже она была написана в пяти томах in quarto на основе подлинных документов, предоставленных самим Великим герцогом. Она была опубликована во Флоренции в 1781 году под названием «История Великого герцогства Тосканского под управлением дома Медичи, Ригуччо Галуцци». — Ред.

(1019) «Жизнь Лоренцо де Медичи» мистера Роско появилась в 1796 году, а его «Жизнь и понтификат Льва X» — в 1805 году. — Ред.

(1020) См. том I, стр. 393, письмо 151.

484 Письмо 311
Сэру Горацию Манну.
Арлингтон-стрит, 11 апреля 1759 г.

Я ждал и ждал в надежде послать вам остальное о Мартинике или Гваделупе; ничего другого, как вы и догадывались, не произошло, иначе я бы вам сообщил. Но сейчас я больше не могу ждать, ибо я, будучи немного порасторопнее эскадры, сам совершил завоевание, и менее чем за месяц с момента появления первой мысли. Спешу сообщить вам, чтобы вы не пошли консультироваться с картой Мидлсекса, чтобы увидеть, нет ли у меня спора о границах с соседним принцем Айлворта или не собираюсь ли я снарядить секретную экспедицию на Хаунслоу-Хит — короче говоря, я выдал замуж, то есть выдаю, свою племянницу Марию,(1021) вторую дочь моего брата, за лорда Уолгрейва.(1022) Что скажете? Месяц назад мне сказали, что он к ней неравнодушен — правда? Я свел их вместе, и он уже сделал предложение. По характеру и репутации он — лучшая партия в Англии, а по красоте, я думаю, она — лучшая невеста. У нее нет ни единого изъяна в лице и фигуре, и все детали очаровательны. Теплый цвет лица, стремящийся к смуглости, прекрасные глаза, каштановые волосы, прекрасные зубы, бесконечное остроумие и живость. Две вещи странны в этом браке: он, кажется, был обречен на Марию Уолпол — если бы его отец был жив, он женился бы на моей сестре;(1023) и это вторая из дочерей моего брата, которая вышла замуж в дом Стюартов. Мистер Кеппел(1024) происходит от Карла, лорд Уолгрейв — от Якова II. Мой брат, к счастью, был покладист и предоставил все управление мне. Моя семья не теряет никакого ранга или преимущества, когда позволяет мне распоряжаться ими — кавалер ордена Подвязки для моей племянницы; 150 000 фунтов для моего лорда Орфорда, если бы он взял ее;(1025) это не пустяковые установления.

Было бы жалко после этого говорить вам, что принц Фердинанд изрубил в куски два или три эскадрона австрийцев. Я представляю себе, что если бы я был главнокомандующим, я бы внезапно появился посреди Вены и заставил императрицу отдать эрцгерцогиню с полудюжиной провинций какому-нибудь принцу-младенцу или еще кому, и заключил бы мир, прежде чем подоспели бы фургоны с хлебом. Трудности — это ничто; все зависит от сферы, в которой человек находится.

Вы должны извинить мои высоты, я чувствую себя очень дерзким прямо сейчас, но, поскольку я это осознаю, я надеюсь, что не буду более дерзким, чем подобает.

Голландская туча немного рассеялась; тайный совет выдавил из себя несколько лучей солнца, вернув один из их кораблей и постановив, что мы, захватчики, должны доказать утверждение о контрабандных товарах, вместо того чтобы товары доказывали это сами: как будто кому-то приказали верить, что если мавра окрестить Томасом, он станет белым. Эти различия не совсем подходят для понимания бойкого английского капера: однако ропот пока невелик. Не знаю, что может случиться, если министр прикажет черни сердиться на министерство, и не знаю, кто заговорит первым — мистер Питт или чернь. Он слег с подагрой, и остальным членам администрации стоит больших усилий удержать его от того, чтобы он не сорвался. Мне жаль, что после того, как вы запаслись такими тюками Гроция и Пуфендорфа, вы вынуждены исправлять текст голландским комментарием. Вы получите памфлет, который желаете, и знаменитый ответ лорда Мэнсфилда на прусский манифест (не знаю, есть ли он на французском), но теперь вы должны читать «Hardwickius usum Batavorum».(1026)

Мы думаем, что потеряли форт Сент-Дэвид, но имеем некоторые скудные надежды на победоносный кодицилл, поскольку наш флот там, кажется, имел превосходство. Король Испании, безусловно, не умер, и итальянская война, по-видимому, сошла на нет. Это лето, я думаю, должно закончить всю войну, ибо у кого будут люди, у кого будут деньги, чтобы обеспечить еще одну кампанию? Прощайте!

P. S. Мистер Конвей получил первый драгунский полк после смерти Хоули.

(1021) Мария, вторая дочь сэра Эдварда Уолпола, впоследствии вышедшая замуж за Уильяма Генри, герцога Глостерского, брата короля Георга III.

(1022) Джеймс, второй граф Уолгрейв, кавалер ордена Подвязки и губернатор Георга, принца Уэльского, впоследствии Георга III.

(1023) Леди Мария Черчилль, дочь сэра Роберта Уолпола.

(1024) Фредерик Кеппел, четвертый сын Уильяма Энн, графа Албемарла, от леди Энн Леннокс, дочери первого герцога Ричмонда.

(1025) Мисс Николс, впоследствии маркиза Карнарвон.

(1026) Филип Йорк, граф Хардвик.

485 Письмо 312
Джорджу Монтегю, эсквайру.
Арлингтон-стрит, 26 апреля 1759 г.

Ваш брат, ваши Уитенхоллы и древние барон и баронесса Дакр Южные обедают со мной в Строберри-Хилл в следующее воскресенье. Различными были переговоры об этом: вашей сестре, вы знаете, часто мешает рецепт или молитва; а я, с другой стороны, который никогда не встаю по утрам, имею на руках два бала на этой неделе, чтобы оставаться в постели на следующий день до обеда. Что ж, очаровательно быть таким молодым! Глупости города гораздо приятнее, чем мудрость моих собратьев-авторов, так что, думаю, в будущем я никогда не буду писать дальше визитной карточки и печатать дальше билетов на бенефис миссис Клайв. Наш великий матч приближается; я обедаю у лорда Уолгрейва в ближайшее время и полагаю, что тогда услышу дату. Я полностью примирил леди Тауншенд с этим матчем (не считая того, что она нас всех ругает), попросив ее выбрать мне свадебный наряд; но я должен заплатить дополнительную цену за то, чтобы быть смешным, на что я и соглашаюсь; она выбрала мне белый фон с зелеными цветами. Я заметил, что, как бы молода ни была моя душа, мой расцвет уже прошел; но как только я высказался против юношеских цветов, я обнаружил, что решено, что у меня не будет ничего другого: так тому и быть. На днях у меня была неловкая ситуация с герцогиней Бедфорд: мы допоздна играли в лу у леди Джоан Скот; я спустился по лестнице с их светлостями герцогинями Бедфорд и Графтон: для меня не было стула: я сказал: «Я пройдусь, пока не встречу один». «О! — сказала герцогиня Графтон, — герцогиня Бедфорд вас подвезет»: мы там были очаровательно неловки и обменивались любезностями: однако она была вынуждена настоять, а я — принять; через минуту она увидела наемный стул — «О! вот стул, — но прошу прощения, это выглядит так, будто я хочу от вас избавиться, но я правда не хочу; просто боюсь, что герцогу захочется ужинать». Вы можете представить, как я боялся заставить его ждать. Бал в Бедфорд-хаусе в понедельник был очень многолюдным и великолепным. Там были два принца, глубокая игра в азартные игры и голландские депутаты, которые являются притчей во языцех из-за своей тупости: они привезли с собой молодого голландца, который является самым богатым человеком Амстердама. Я поражен, что мистер Йорк не женился на нем! Но восхитительной частью ночи было появление герцога Ньюкасла, который снова поворачивает кругом, так как пора предавать мистера Питта. Герцогиня(1027) была в самом конце галереи, и хотя некоторые из придворных Пелхэма тоже были там, они проявили так мало сердечности к этому возобновлению связи, что Ньюкасла никто не сопровождал, кроме сэра Эдварда Монтегю, который все подталкивал его по галерее. Оттуда он пошел в комнату для азартных игр и извивался, и шаркал, и шепелявил, и подмигивал, и высматривал, пока не оказался за спиной герцога Камберлендского, герцога Бедфордского и Ригби; первый из которых не удостоил его вниманием; но он должен прийти к этому. Вы бы умерли, увидев жалкую и расстроенную фигуру Ньюкасла — никто к нему не подходил: он пытался льстить людям, которые были слишком заняты, чтобы обращать на него внимание; короче говоря, он был совершенно сбит с толку; его предательство обычно было так завуалировано глупостью, что он никогда не терял самообладания; но ясно, что он стареет. Чтобы завершить его замешательство и тревогу, Джордж Селвин, Брэнд и я подошли и встали рядом с ним и вполголоса, чтобы он мог слышать, сказали: «Боже, как он сдал! как старо он выглядит!» затем я сказал: «В этой комнате очень холодно: я полагаю, в ней никогда не бывает огня». Вскоре после этого я сказал: «Что ж, я не останусь здесь; эту комнату сегодня мыли». Короче говоря, я полагаю, мы заставили его принять двойную дозу порошка Гаскойна, когда он вернулся домой. На следующую ночь Брэнд и я сообщили об этом интервью лорду Темплу, который был в агонии; и вчера его карету видели в сорока разных частях города. Я принимаю как должное, что Фокс не будет сопротивляться этим предложениям, и тогда у нас снова будут казначейство, секретариат Ирландии и все полки Калкрафта на плаву.

1 мая.

Я не закончил это письмо на прошлой неделе, так как картина не могла отправиться до следующего четверга. Ваши родственники привезли лорда Мандевиля с собой в Строберри; он был очень вежлив и добродушен, и я верю, что я тоже. Мои брачующиеся обедали здесь вчера. Свадьба назначена на 15-е число. Город, который видел, как Мария отправилась в карете графа, решил, что это было вчера. Он уведомил Монарха о своем браке в прошлую субботу, и это было принято любезно. Миссис Торнхилл умерла, и я с нетерпением жду известий о судьбе мисс Милдмей. Принцы Фердинанд и Генри устраивали стычки, были биты и били, но безрезультатно.

Бал у мистера Конолли(1028) отнюдь не был восхитительным. Дом маленький, было жарко, и состоял он из молодых ирландцев. Я уже собирался уходить, когда они пошли ужинать, но меня вернули ужинать с принцем Эдвардом и герцогиней Ричмонд, которая является его нынешней страстью. Он наболтал ей столько любви, что хватило бы на десять балов. Разговор зашел о «Страже» — к величайшему несчастью, принц спросил ее, нравится ли ей мистер Клэкит — «Нет, право, сэр», — сказала герцогиня. Лорд Тависток(1029) разразился громким смехом, и я боюсь, что никто из компании не сохранил невозмутимость. Прощайте! Это письмо достаточно сплетническое для любой миссис Клэкит, но я знаю, что вы любите эти детали.

(1027) Гертруда, герцогиня Бедфорд, дочь графа Гауэра.

(1028) Томас Конолли, эсквайр, сын леди Энн Конолли, сестры Томаса, графа Страффорда, унаследовавший большую часть имущества своего брата. Мистер Конолли был женат на леди Луизе Ленокс, сестре герцога Ричмонда и леди Холланд. Они умерли бездетными. — Ред.

(1029) Фрэнсис, маркиз Тависток, единственный сын Джона, герцога Бедфордского. Он умер раньше своего отца, в 1767 году, в результате падения с лошади во время охоты. — Ред.

487 Письмо 313
Сэру Горацию Манну.
Строберри-Хилл, 10 мая 1759 г.

Лавры, которые мы начали сажать в Гваделупе, не приживаются — мы захватили половину острова и отчаиваемся насчет другой половины, которую отправились брать. Генерал Хобсон умер, и многие из наших людей — кажется, не все климаты одинаково хороши для завоеваний — Александр и Цезарь выглядели бы жалко после желтой лихорадки! Герой, который перепрыгнул бы через вал, возможно, содрогнулся бы при мысли о том, что с него снимут скальп. Слава хочет, чтобы ее брали по-своему, и не может примириться с неуместным варварством Америки. Короче говоря, если мы не откажемся от экспедиций, наша история будет журналом неудач. Какая удача должна быть у генерала, чтобы избежать дизентерии или того, чтобы его застрелили за границей — или дома! Какой роковой была эта война! От Пондишери до Канады, от России до Сенегала, мир был большим списком смертности? Король Пруссии, похоже, еще не начал свою кампанию — в прошлом году он был медлителен; хорошо, если он закончит эту так же громогласно, как прошлую. Наша зимняя политика исчерпана до дна. Король уехал в Кенсингтон, а Парламент уезжает из города. Министры, которые не согласны, я полагаю, позволят войне решить и их распри. Мистер Питт возьмет Канаду и кабинет министров вместе или потерпит неудачу в обоих. Здесь есть голландские депутаты, которые, вероятно, пробудут здесь некоторое время: их переговоры не носят эпиграмматического характера, и мы не спешим решать вопросы, от которых не можем легко отказаться, но и не можем поддерживать без неудобств. Но глупо описывать то, что описывает само себя тем, что не завершается.

Я получил ваше письмо от 7-го числа прошлого месяца и боюсь, что вы совершенно правы насчет истории дома Медичи — все же жаль, что она не написана!(1030) Вы, я знаю, не нуждаетесь в шпорах, чтобы побудить вас помнить обо мне и любом поручении, которым я вас обременяю; и поэтому вы не должны воспринимать это в таком свете, а как следствие того, что я только что увидел неаполитанскую книгу о Геркулануме, что я упоминаю об этом вам снова. Хотя она далека от того, чтобы быть прекрасно гравированной, в ней есть фрагменты, которые заставляют меня сильно желать ее иметь, и если бы вы могли достать ее для меня, признаюсь, я был бы доволен. Прощайте, мой дорогой сэр.

(1030) См. выше, стр. 483, письмо 310.

488 Письмо 314
Преподобному Генри Зучу.
Строберри-Хилл, 14 мая 1759 г.

Сэр,
Вы обвиняете меня с такой деликатностью и с такой кажущейся справедливостью, что я должен сказать вам правду, чего бы мне это ни стоило. На самом деле, признаюсь, я молчал, не зная, что сказать вам или как не сказать что-то о вашем желании, чтобы я занялся делом о судоходстве по Колдеру в Парламенте. По правде говоря, я почти никогда не занимаюсь частными делами по просьбе. Если я занимаюсь, я не могу не сформировать мнение, а когда оно сформировано, я не хочу не руководствоваться им, и в то же время очень неприятно голосовать против человека, которому пошел служить. Я ничего не знаю о достоинствах обсуждаемого судоходства, и мне было бы очень больно выступать против, как это могло бы случиться, стороны, которую поддерживает тот, к кому я проникся таким уважением, как к вам, сэр. Я не сказал вам о своих сомнениях, потому что вы могли бы счесть их притворными, и потому что, по правде говоря, я предпочитаю скрывать их. Я видел слишком много парада совести, чтобы ожидать, что демонстрация ее с моей стороны будет встречена с необычайной снисходительностью. Я не могу не иметь сомнений; я могу не выставлять их напоказ; и теперь, сэр, когда я сделал вас своим исповедником, я верю, что вы сохраните мой секрет ради меня и дадите мне отпущение грехов за то, что я совершил против вас.

Я, безусловно, намерен систематизировать материалы, которые собрал Вертью(1031) относительно английских искусств; но сомневаясь в достоинствах предмета, как и вы, сэр, и не собираясь доставлять себе много хлопот по этому поводу, я думаю в настоящее время, что все еще буду называть работу его именем. Однако на досуге я буду очень благодарен вам за любые подсказки. О более благородной или любой другой игре я не думаю; я сыт по горло ролью автора; я сыт по горло ее последствиями; я устал видеть свое имя в газетах; я устал читать глупые критические замечания обо мне и столь же глупые защиты меня; и я верю, что мои друзья будут так добры, что оставят последнюю брань в мой адрес без ответа. Она называется «Замечания» на мой «Каталог», поносит Революцию больше, чем мою книгу, и, одним словом, написана неприсягающим проповедником, который был собачьим лекарем. Обо мне он знает так мало, что думает наказать меня, оскорбляя короля Вильгельма! Если бы этот принц был автором, возможно, я был бы немного нелюбезен и к нему тоже. Я не настолько простак, чтобы думать, что кто-то выигрывает корону ради народа. Действительно, я достаточно виг, чтобы быть рад, что меня оскорбляют; то есть, что любой может писать, что ему угодно; и хотя якобиты — единственные люди, которые возмутительно злоупотребляют той свободой печати, которую все их труды стремятся разрушить, я бы не хотел, чтобы нация потеряла такое благо из-за их дерзостей. То, что их дух и проекты возрождаются, несомненно. Все истории Англии, Юма, как вы замечаете, и Смоллетта, более откровенно, рассчитаны на то, чтобы обелить дом Стюартов. Все журналы избраны для того, чтобы подавлять писателей другой стороны, и, как стало известно в последние несколько дней, Франция готовит армию комментаторов,(1032) чтобы проиллюстрировать труды этих профессоров. Но перейдем к тому, что должно быть особой частью этого письма. Я очень ценен, сэр, доверием, которое вы оказываете мне, и, безусловно, не сделаю ничего, чтобы его потерять; в то же время я должен воспользоваться свободой, которую вы мне предоставляете, чтобы высказать некоторые возражения против вашего плана. Как ваш друг, я должен возразить против предмета. Героически жертвовать собственными интересами ради блага, но я хотел бы быть уверенным, что сделаю хоть какое-то, прежде чем приносить себя в жертву. Вы наживете врагов; вы уверены, что наживете прозелитов? Я готов поверить, что у вас сейчас нет амбиций — но не могут ли они появиться позже? Исправимы ли или отходчивы епископы? Мало кто способен простить, когда им указывают на их ошибки наедине; кто может вынести, когда им указывают на них публично? — Затем вы предлагаете писать на латыни: то есть вы предлагаете, чтобы вас читали только те, кого вы намерены порицать и чьим интересом будет найти ошибки в вашей работе. Если бы я предложил напасть на духовенство, я бы по крайней мере призвал мирян выслушать мои аргументы, и боюсь, миряне не очень-то слушают латынь. Короче говоря, сэр, я очень хочу увидеть что-то из вашего творчества, и, следовательно, я хочу видеть его в форме, в которой оно доставило бы мне наибольшее удовольствие.

Вы скажете, что сокрытие вашего имени — это ответ на все, что я сказал. Плохой автор может быть скрыт, но какую пользу он приносит? Я убежден, что вы писали бы хорошо — спросите свое сердце, сэр, хотели бы вы тогда скрываться. Простите мою откровенность; я не стар, но я прожил достаточно долго, чтобы быть уверенным, что даю вам хороший совет. Недавно опубликована объемная история Густава Адольфа, печально написанная, но очень занимательная по содержанию.

(1031) Мистер Уолпол в своем посвящении к «Анекдотам о живописи» говорит, что он скорее редактор, чем автор; но, несмотря на то, что он, безусловно, многое почерпнул у Вертью, его собственный вклад в этот интересный труд дает ему право на благодарность каждого любителя изящных искусств и британских древностей. — Ред.

(1032) Французы в это время пытались разыграть фарс с вторжением. Во всех портах Нормандии и Бретани строились плоскодонные лодки, рассчитанные на перевозку армии в сто тысяч человек. — Ред.

489 Письмо 315
Джорджу Монтегю, эсквайру.
Арлингтон-стрит, 16 мая 1759 г.

Я упаковал длинное письмо к вам в футляр с графом Манчестером, которое, полагаю, не прибыло в Грейтуорт до того, как вы его покинули. Не посылайте за ним, ибо в нем есть частные истории, которые не должны путешествовать почтой и которые будут для вас столь же новыми через месяц.

Что ж! Мария вышла замуж вчера. Разве мы не справляемся хорошо! Изначальная дата ни разу не была перенесена: юристы и модистки были готовы канонически. Это была такая же разумная свадьба, как и любая другая. Не было ни формы, ни непристойности, которые обычно встречаются в таких случаях. Они поженились у моего брата в Пэлл-Мэлл, как раз перед обедом, мистер Кеппел; компания: мой брат, его сын, миссис Кеппел и Шарлотта, леди Элизабет Кеппел, леди Бетти Уолгрейв и я. Мы обедали там; граф и новая графиня сели в свою почтовую карету в восемь часов и поехали в Нейвсток одни, где они остаются до вечера субботы: в воскресенье она должна быть представлена и привести в бешенство мою леди Ковентри, которая на днях говорила леди Энн Конолли, как она боялась приезда леди Луизы; «Но, — сказала она, — теперь, когда я ее увидела, я спокойна».

Мария была в бело-серебряном платье, со шляпкой, сильно надвинутой на лицо; то, что можно было увидеть, было красивее, чем когда-либо; холодный девичий румянец придавал ей самую сладкую деликатность в мире. Я чуть было не разрушил торжественность церемонии, рассмеявшись, когда мистер Кеппел читал слова: «Благослови раба Твоего и рабу Твою»; меня поразило, как смешно это было бы, если бы мисс Дракс была рабыней, как она когда-то должна была быть.

Я когда-нибудь рассказывал вам, что случилось на свадьбе моего лорда Хартфорда? Вы помните, что стиль моего отца не был чистотой самой по себе. Поскольку невеста была так молода и так чрезвычайно застенчива, а мой лорд Хартфорд сам немного ханжа, были приняты большие меры, чтобы удержать сэра Роберта в рамках. Он зевал и вел себя прилично. Когда десерт убрали, епископ, который их венчал, сказал: «Сэр Роберт, за чье здоровье мы выпьем?» Это было как раз после победы Вернона при Порто-Белло. «Не знаю, — ответил мой отец, — что ж, выпейте за адмирала в проливе Бокка-Чика».

У нас были своего рода дебаты в Палате общин по поводу законопроекта об установлении увеличения жалованья судей: Чарльз Тауншенд говорит, что книга Судей была спасена книгой Чисел.

Лорд Уэймут(1033) должен жениться во вторник, или, как он сам сказал, быть «отставленным». Джордж Селвин сказал ему, что удивляется, что его не отставили раньше, ибо он все еще сидит всю ночь, выпивая и играя.

Что ж! Вы готовы к вторжению? ибо, кажется, вторжения из Франции снова входят в моду. Ожидается по крайней мере высадка в Ирландии. Была большая ссора между мистером Питтом и лордом Энсоном из-за небрежности последнего. Полагаю, они примирятся, согласившись повесить какого-нибудь адмирала, который прибудет слишком поздно, чтобы спасти Ирландию, после того как спасти ее станет невозможно.

Доктор Юнг опубликовал новую книгу,(1034) специально, как он сам говорит, чтобы иметь возможность рассказать историю, которую он знает уже сорок лет. Мистер Аддисон послал за молодым лордом Уориком, когда умирал, чтобы показать ему, с каким миром может умереть христианин — к несчастью, он умер от бренди — ничто не заставляет христианина умереть в мире так, как быть сентиментальным! Но не говорите об этом в Гефе, где вы находитесь. Прощайте!

P. S. Я забыл рассказать вам две хорошие истории о маленьком принце Фредерике. Он описывал леди Шарлотте Эдвин евнухов Оперы; но, не найдя легко подходящих слов, он сказал: «Я не могу вам сказать, но я покажу вам, как они их делают», и начал расстегивать пуговицы. На днях, когда он был с принцем Уэльским, мимо проходила Китти Фишер, и ребенок назвал ее; принц, чтобы испытать его, спросил, кто это? «Ну, мисс». «Мисс, — сказал принц Уэльский, — разве все девушки не мисс?» «О! но особого рода мисс — мисс, которая продает апельсины». «Есть ли какой-то вред в продаже апельсинов?» «О! но они не такие апельсины, какие покупаете вы; я полагаю, это те, которые покупает мой брат Эдвард».

(1033) Впоследствии получил титул маркиза Бата. Он женился на леди Элизабет Кавендиш Бентинк, дочери Уильяма, третьего герцога Портлендского. — Ред.

(1034) «Предположения об оригинальной композиции; в письме к автору “Сэра Чарльза Грандисона”». Статья об этом труде в «Критическом обозрении» была написана Оливером Голдсмитом. См. недавнее издание его «Разных сочинений», том IV, стр. 462. — Ред.

491 Письмо 316
Сэру Горацию Манну.
Строберри-Хилл, 1 июня 1759 г.

Я не объявлял вам официально о вторжении из Франции, которым были полны все наши газеты, и не сообщаю вам каждый раз, когда часы бьют. Вторжение пугает только один раз. Я стал бояться только тех вторжений, которые совершаем мы. И все же я полагаю, есть люди, которые действительно боятся этого — я имею в виду новое ополчение, которое получило приказ выступить. Война в целом кажется затухающей: принц Генрих Прусский — единственный, кто поддерживает ее с каким-то духом. Парламент уезжает в деревню завтра.

Один из ваших недавних друзей, лорд Нортгемптон(1035), собирается жениться на леди Анне Сомерсет, сестре герцога Бофорта. Она довольно хороша собой. В нем, кажется, слишком много холодности и достоинства, свойственных Комптонам.

Видели ли вы комету в Италии? Здесь она наделала больше шума, чем того заслуживала, потому что сэр Исаак Ньютон предсказал ее появление, а она едва не заставила его ошибиться. Впрочем, у меня есть подозрение, что это не та самая, а какая-то маленькая, которую подсунули, пока искали настоящую — словом, полагаю, кометы, подобно ананасам и золотым фазанам, скоро станут настолько обыденными, что их будут продавать на рынке в Ковент-Гардене.

Я рад, что вы одобряете брак моей очаровательной племянницы — теперь она леди Уолдегрейв во всех отношениях.

Я завидую вам, способному писать мне целые письма — мне же с каждым днем это дается все труднее. Мы так далеко и так долго оторваны от мелких повседневных событий, которые обычно наполняют переписку, что, хотя сердце и стремится к этому, рука движется медленно. Европа — скучный, величественный предмет для того, кто мало заботится о ней и еще меньше о ней думает. Даже король Пруссии, если не считать почтовых дней, не занимает и четверти дюйма в моей памяти. Ему приходится убивать по сто тысяч человек раз в две недели, чтобы напомнить мне о своем существовании. Герои, которые так много совершают в книгах и кажутся такими деятельными для потомков, для современников долгое время остаются в тени — и как бы смирило великого принца, ожидающего, что к нему будет приковано внимание целой эпохи, услышать, как праздный человек в своем кресле восклицает: «Ну что же, почему король Пруссии ничего не предпринимает?». Если кто-то хочет добиться долгой славы, ему следует постараться стать героем деревни; я знал деревенского повесу, о чьем дебоше говорили целые годы после того, как битва при Бленхейме уже была забыта. Слава, подобно эссенции, чем дальше распространяется, тем быстрее испаряется. Миллионы людей в Лондоне проглатывают событие и требуют нового на завтра. Три или четыре семьи в деревушке вертят его и крутят, изучают, обсуждают, ошибаются, повторяют свою ошибку, помнят о ней и передают ее своим детям. Прощайте!

(1035) Чарльз Комптон, седьмой граф Нортгемптон, женился на леди Анне Сомерсет, дочери Чарльза, четвертого герцога Бофорта; от этого брака у него был единственный ребенок, леди Элизабет Комптон, вышедшая замуж за лорда Джорджа Генри Кавендиша, ныне графа Берлингтона. Лорд Нортгемптон скончался в 1763 году. — Д.

492 Письмо 317 Джорджу Монтегю, эсквайру. 2 июня 1759 г.

Строберри-Хилл превратился в настоящий Пафос; это земля красавиц. В среду там обедали герцогини Гамильтон и Ричмонд, а также леди Эйлсбери; две последние остались на ночь. Не было зрелища прекраснее, чем видеть их троих, сидящих в раковине; через тысячу лет, когда я начну стареть, если это вообще возможно, я буду рассказывать об этом событии и говорить молодым людям, насколько женщины моего времени были красивее, чем будут они: я скажу: «Женщины теперь изменились; я помню, как леди Эйлсбери выглядела красивее своей дочери, прелестной герцогини Ричмонд, когда они сидели в раковине на моей террасе вместе с герцогиней Гамильтон, одной из знаменитых сестер Ганнинг». Вчера там обедала другая, более знаменитая Ганнинг(1036). Она подружилась с моей очаровательной племянницей, чтобы скрыть свою ревность к красоте новой графини: там были они обе, их супруги, лорд Бакингем и Шарлотта. Вы подумаете, что я выбирал мужчин для своих приемов не так удачно, как женщин. Я не включаю лорда Уолдегрейва в этот неудачный выбор.

Игра в лу достигла своего зенита; партии длятся до часу или двух ночи. На прошлой неделе мы играли у леди Хартфорд, в последний вечер ее пребывания в постели после родов, до глубокой ночи воскресенья, уже после того, как она и ее супруг удалились. Теперь игра переместилась к миссис Фицрой, чьего ребенка в городе прозвали «Пэм-эла». Я предложил вместо получения приглашений на ассамблеи с утра узнавать у доктора Хантера, акушера, где сегодня вечером будет игра в лу. Я узнал, что бедный Чарльз Монтегю скончался(1037): правда ли, как пишут в газетах, что его сын войдет в Парламент? Вторжение не так модно, как лу, и требование короля о помощи ополчения не добавляет ему достоинства. Великий Пэм Парламента, внесший это предложение, пустился в удивительные определения различных видов страха: от страха, проистекающего из малодушия, до страха, проистекающего из великодушия. Это напомнило мне ту мудрую Пифию, леди Лондондерри, которая, когда ее сестра, леди Донегал, умирала, изрекла, что если это лихорадка от лихорадки, то она выживет, но если это лихорадка от смерти, то она умрет.

Мистер Мейсон опубликовал еще одну драму под названием «Каратак»; там есть довольно поэтичные заклинания и оды, настолько греческие, что в них почти нет смысла. Но все произведение вымученное, неинтересное и ничуть не напоминает нравы британцев, как, впрочем, и японцев. Оно предваряется заунывной элегией; ибо Мейсон, подражая Грею, «будет плакать и реветь всю ночь»(1038) без малейшего повода.

Прощайте! Буду рад узнать, что время вашего визита в Строберри-Хилл определено.

(1036) Леди Ковентри.

(1037) Единственный сын достопочтенного Джеймса Монтегю, сына Генри, графа Манчестера. — Э.

(1038) Выражение мистера Монтегю.

493 Письмо 318 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 8 июня 1759 г.

Это письмо касается исключительно вашего поручения, и я надеюсь, что оно дойдет до вас с удивительной быстротой. Я не терял ни минуты, пытаясь выполнить то, что вы просили, но исполнить все требования невозможно. Часы безупречной работы от Элликота или Грея со всеми дополнениями никак нельзя приобрести за сумму, близкую к семидесяти пяти фунтам. Хотя в указаниях меня прямо и не ограничивают семьюдесятью пятью, я достаточно хорошо знаю итальянцев, чтобы быть уверенным: назвав семьдесят пять, они не потерпят приписки еще в пятьдесят пять. Элликот (а Грей даже дороже) запросил бы за часы и цепочку сто тридцать четыре гинеи; печатки обойдутся еще в шестнадцать. Двести шестьдесят восемь цехинов — это больше, чем я осмелюсь потратить. Но скажу вам, что я сделал: Дирд, один из лучших ювелиров и галантерейщиков здесь, взялся изготовить часы и цепочку, эмалированные по выбранному мной образцу новейшего типа, за сто гиней, плюс две печатки еще за шестнадцать; он обязался, что если это не одобрят, то оставит их себе, но на это мне нужен немедленный ответ. Он поставит на них свое имя как гарантию качества работы, и тогда, за исключением часов Элликота или Грея, у вашего друга будут такие хорошие часы, как он только может пожелать. Я исхожу из того, что самое позднее к 15 июля я получу ответ, и тогда, надеюсь, будет время переправить их вам; полагаю, морем, ибо если не найдется удачного гонца, отправляющегося «a point nommé», вы можете себе представить, что путешественник не доставит их вовремя. Мой дорогой сэр, вы знаете, как я счастлив сделать все, что вы просите; я буду гордиться вашим доверием в этом деле, но ваш друг ожидает того, что в совокупности почти невозможно исполнить — но то, что можно сделать, будет сделано.

Нет ни слова новостей — если бы они были, я бы не ограничился только поручением. Некоторые из наших капитанов в Ост-Индии вели себя очень плохо; если будет вторжение, в чем я сомневаюсь, я рад, что их здесь нет. Прощайте!

494 Письмо 319 Графу Страффорду. Строберри-Хилл, 12 июня 1759 г.

Мой дорогой лорд, после такой любезной записки, которую вы оставили мне перед отъездом из города, вы не удивитесь, что я решил поблагодарить вас, как только узнал, что вы обосновались в Йоркшире. По крайней мере, я не неблагодарен, если не заслуживаю вашей доброты никаким иным титулом. Я хотел подождать, пока смогу вас развлечь, но у меня нет даже битвы, достаточно значительной, чтобы упомянуть о ней в письме. Война, охватывающая пространство от Московии до Эльзаса и от Мадраса до Калифорнии, не дает материала даже на статью, равную по длине сообщению о том, как мистер Джонсон скакал на трех лошадях одновременно. Кампания короля Пруссии все еще «в папильотках»; принц Фердинанд лежит без дела, как и остальные пенсионеры в Ирландии; Гваделупа приняла снотворное, а наши герои в Америке, кажется, сажают отростки лавров, которые не принесут плодов в ближайшие три года. Вся война, которая сейчас в моде, сводится к двум нелепым вещам: вторжению и ополчению. Принц Эдуард собирается в море, чтобы разузнать о вторжении из Франции, а старые пузатые деревенские полковники готовятся выступить в поход и напиться, когда оно случится. Не знаю, поскольку это событие в администрации мистера Питта, не собираются ли якобитские корпорации, обращенные его красноречием, которого они никогда не слышали, даровать свободу первому же французскому корпусу, который высадится на берег.

Прощайте, мой лорд и моя леди! Надеюсь, вы полны красоты и зелени. Мы же утопаем, пытаясь обрести свою.

495 Письмо 320 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 22 июня 1759 г.

Что ж! Нам всерьез говорят, что нас собираются захватить; мистер Питт уверен в этом так же, как в своих собственных вторжениях. Поскольку французы во всем, что делают, любят придать себе вид величия: «Мистер Питт послал десять тысяч, а они посылают пятьдесят тысяч». Вы будете расспрашивать о наших силах — я не могу сообщить подробностей; я в городе только сегодня, но слышу о грандиозных приготовлениях. В одном я уверен: они упустили момент, когда восемь тысяч человек могли бы захватить Англию и перенести ее в сады Версаля. В прошлую войну, когда мы не могли собрать и четырех тысяч человек и были разобщены, ни одна плоскодонная лодка не подняла на нас ногу! В движении много духа; лорд Орфорд отправился со своим Норфолкским ополчением в Портсмут; все набирают полки или самих себя — лорд Шефтсбери(1039), один из новых полковников ополчения, должен стать бригадным генералом. Я не поведу свое Твикнемское ополчение по некоторым личным причинам: мой фермер болен лихорадкой, мой печатник сбежал, мой мальчик-слуга вечно пьян, а мой садовник — шотландец, и я полагаю, что он выдал бы сведения врагу. Франция уведомила голландцев, что намерена застать нас врасплох, и это злит нас еще больше. Тем временем у нас есть Гваделупа, чтобы с ней играть. Я не стал посылать вам подробностей, ибо в этот раз «Gazette» решила сама рассказать свою историю от начала до конца; никогда не видел ее такой болтливой. Очень утешительно, что если мы потеряем наш остров, то у нас по крайней мере останется вся Америка, чтобы там обосноваться. Квебек должен быть завоеван к 15 июля, а еще две экспедиции, не знаю куда, должны увенчаться всяческим успехом, не знаю когда; так что, видите, наши дела в целом идут весьма успешно. Ваш друг, полковник Клэверинг, — настоящий герой Гваделупы; он вернулся домой, покрытый «большим количеством лавров, чем голова кабана»: действительно, он справился превосходно. Еще один ваш старый друг только что скончался, леди Мюррей(1040); она умерла от слишком усердного ухода за своей сестрой, леди Биннинг, которая была больна. Они были любящей семьей и теперь убиты горем. У нее была тысяча достоинств, но никто не был так удивлен, как я, когда мне впервые сказали, что она была той самой нимфой, которую Артур Грей хотел обесчестить. Она позаботилась защититься от любой подобной опасности большим количеством морщин, чем когда-либо покрывало человеческое лицо. Прощайте! Если хотите быть в моде, вам следует собрать полк флорентийского ополчения.

(1039) Энтони Эшли Купер, четвертый граф Шефтсбери. Он скончался в 1771 году. — Д.

(1040) Дочь Джорджа Бейли, эсквайра. См. послание Артура Грея, ее лакея, к ней в стихах леди Мэри Уортли Монтегю. [Леди Мюррей из Стэнхоупа. Она была женщиной достоинств и способностей, с превосходным поведением. Она была близким другом леди Херви, которая в своих письмах отзывается о ней так: «Я потеряла первого друга, который у меня был — самого доброго, лучшего и самого ценного, с кем я жила у ее деда, лорда Марчмонта». — Э.]

496 Письмо 321 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 23 июня 1759 г.

Поскольку вы просили меня назначить день примерно через шесть недель после даты вашего последнего письма, мне будет крайне удобно увидеть вас здесь 1 августа. Я не собираюсь устраивать вам греблю за значок, но это очень удобно впишется между моими приемами. Вы ничего не пишете о старом доме, который должны были осмотреть недалеко от Бленхейма: у меня есть подозрение, что Грейтуорт снова входит в игру. Я передал ваши слова мистеру Чуту, мистеру Мюнцу и самому себе; ваша табакерка заказана, ваши портреты не закончены, гравюра леди Уолдегрейв еще не начата.

Новостей нет, если только вы не хотите поддаться панике по поводу вторжения. Я был в городе вчера и видел тысячу людей в Кенсингтоне с лицами такими длинными, будто это последнее воцарение этой семьи, которое им суждено увидеть. Французы идут с пятьюдесятью тысячами человек, а мы встретим их пятьюдесятью адресами. Умоляю, если знаете как, напугайте своих соседей и одновременно придайте им мужества.

Леди Ковентри и мою племянницу Уолдегрейв закидали толпой в Парке. Мне жаль, что народ Англии всю свою свободу тратит на оскорбление красивых женщин.

Вас позабавит то, что случилось с мистером Мейнеллом недавно. Он был приглашен на обед к чопорной пожилой даме, но так задержался на охоте, что не успел переодеться и пришел в чем был, с сорока извинениями. Матрона, очень жеманная и желавшая сказать что-то очень любезное, воскликнула: «О, сэр, уверяю вас, я вижу джентльмена в паре кожаных бриджей так же хорошо, как если бы он был в шелке или атласе».

Уверен, что не могу рассказать вам ничего лучше, так что спокойной ночи! Всегда ваш.

P.S. Надеюсь, у вас такая же великолепная погода, как у нас; даже для мистера Бентли достаточно жарко. Я живу на воде.

497 Письмо 322 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 8 июля 1759 г.

Это будет самое нерешительное из всех писем: я пишу не для того, чтобы сказать вам, что французы не высадились в Диле, как полагали вчера. Офицер прибыл курьером посреди ночи, он видел, как они высаживались. Короля подняли; лорд Лигонье затянул свои доспехи. Ни о чем другом на улицах не говорили; однако паники не было(1041). К полудню стало известно, что вторжение — это всего лишь несколько голландских баркасов. Днем ранее это был триумф. Родни, как стало известно, был перед Гавром; двумя бомбардирскими судами он поджег город в разных местах и подвел еще четыре для атаки, несмотря на очень сильный огонь с фортов, который, однако, вероятно, заставит его отступить, не сжигая плоскодонные лодки, которые, как полагают, вне его досягаемости. Курьер от него прибыл в среду утром. Сейчас полдень воскресенья, и я не знаю, поступили ли дальнейшие сведения. Мне жаль, что война ведется таким образом, не только из-за пострадавших, но мне не нравится прецедент на случай, если французы все же высадятся. Думаю, они вряд ли рискнут; ибо, помимо сухопутных сил, у нас есть мощная цепь флота и фрегатов вдоль побережья. К ним питают большую вражду, и немногие могут рассчитывать на возвращение.

Наша часть войны в Германии, кажется, подходит к концу: принц Фердинанд отступает и пользуется всеми преимуществами той части великого полководческого искусства, что называется отступлением. Из Америки мы ожидаем величайших вещей; наши силы там на суше и на море огромны. Надеюсь, нам не придется выкупать Англию обратно, возвращая Ост-Индию! Я с радостью отдам им все сто тысяч акров, которые могут достаться на мою долю на Огайо, за мои двадцать акров здесь. По правде говоря, мне не нравится, что они подвергаются опасности из-за границ Вирджинии!

Я с нетерпением жду ваших последних распоряжений по поводу часов; в худшем случае я смогу передать их вам через какого-нибудь французского офицера.

Погода знойная; эта страна никогда не выглядела красивее. Надеюсь, у наших врагов не хватит духу испортить ее! Это было бы большим разочарованием для меня, собирающегося сделать значительные пристройки к моему замку: галерею, круглую башню и кабинет, который должен иметь весь вид католической часовни — без освящения. Прощайте! Скоро сообщу вам больше, или, надеюсь, ничего больше.

(1041) «Все», — пишет Грей в письме доктору Уортону от 21-го числа, — «продолжают сохранять такое спокойствие по поводу вторжения, будто француз, как только ступит на наш берег, умрет, как жаба в Ирландии. Тем не менее, палатки и снаряжение короля приказано держать готовыми по первому предупреждению». Сочинения, том III, стр. 218. — Э.

498 Письмо 323 Сэру Дэвиду Далримплу(1042). Строберри-Хилл, 11 июля 1759 г.

Вы раскаетесь, сэр, боюсь, в том, что завели такого корреспондента. Автора, которому польстили и которого поощрили, нелегко отделаться; но если интересы моей книги не побуждают меня беспокоить вас, пока вы так добры, что пишете мне самые занимательные письма в мире, то для меня вполне естественно расставлять сети, чтобы завлечь их еще больше. Однако, сэр, извините меня в этот раз, и в будущем я буду скромнее в злоупотреблении вашей добротой. Но прежде чем я перейду к своим новым нуждам, будет прилично, сэр, ответить на некоторые пункты вашего письма.

Я недавно прочитал книгу мистера Гудолла(1043). В частях его защиты, безусловно, есть изобретательность, но я полагаю, что редко кто считает защиту изобретательной, не имея в виду, что она неудовлетворительна. Его работа оставила меня полностью убежденным в том, что он пытался опровергнуть; и показала мне, что произведение, которое вы упоминаете, не единственное, которое он написал против умеренности.

Я недавно получил «Оправдание законности короля Роберта» лорда Кромерти(1044) и его «Synopsis Apocalyptica» и очень благодарен вам, сэр, за упоминание любых его произведений. Но если вы ожидаете, что его работы должны уменьшить мое уважение к писателям Шотландии, то, пожалуйста, вспомните, что письмо, которое рисует произведения лорда Кромерти в столь смешном свете, является более чем противовесом в пользу писателей вашей страны: и из всех живущих людей, сэр, вы последний, кто разрушит мою пристрастность к Шотландии.

Есть еще один момент, сэр, в котором, при всем вашем умении, вы убедите меня не больше. Могу ли я думать, что нам не хватает историков, пока живы мистер Юм и мистер Робертсон? Это истина, а не комплимент, что я никогда не слышал возражений против «Истории» мистера Юма, не пытаясь убедить тех, кто находил в ней недостатки, в ее огромных достоинствах и красоте; а что касается того, что я видел в работе мистера Робертсона, то это один из чистейших стилей и величайшей беспристрастности, что я когда-либо читал. Мне невозможно рекомендовать ему тему, потому что я не могу судить о том, какие материалы он может получить. Его нынешнее произведение, несомненно, сделает его настолько известным и уважаемым, что он получит кредит доверия для получения многих новых сведений для будущей истории; но, конечно, те, что касаются его собственной страны, всегда будут наиболее доступны для него. Это во многом мой образ мыслей по отношению к самому себе. Хотя «Жизнь Кристины» — приятная и весьма необычная тема, но, будучи совершенно незнакомым со Швецией и ее языком, как я мог бы льстить себе, говоря что-то новое о ней? И когда в будущем появятся оригинальные письма и подлинные документы, не могут ли они опровергнуть половину того, что следовало бы изложить на основании уже опубликованного? Ибо хотя мемуары, написанные ближе всего ко времени событий, скорее всего, самые правдивые, те, что опубликованы ближе всего к ним, обычно самые лживые.

Но, право, сэр, я сейчас приношу вам лишь вежливые извинения; настоящая причина в том, что у меня нет никакого намерения продолжать писать. Я не мог бы ожидать, что снова добьюсь успеха с такой удачей — право, я считаю это именно удачей — как я это сделал; меня бы теперь, после небольшого успеха, больше огорчило быть презираемым, чем это огорчило бы меня раньше; и если бы я мог нравиться так сильно, как мне хотелось бы, я думаю, следует опасаться быть плодовитым автором. Моя собственная лень также велит мне остановиться. Если бы я продолжил, я бы, безусловно, приложил больше усилий, чем в моем «Каталоге»; хлопот было бы не только больше, чем я готов принять, но это, вероятно, разрушило бы то, что я считаю единственным достоинством моей последней работы — легкость. Если бы я мог побудить вас пойти по стопам, которые, как я вижу, вы не осуждаете и для которых, очевидно, вы так хорошо квалифицированы благодаря своим знаниям, изяществу, легкости и юмору вашего выражения и манеры, я оказал бы реальную услугу там, где ожидал в лучшем случае развлечь.

(1042) Собрано впервые.

(1043) Уолтер Гудолл, библиотекарь библиотеки адвокатов в Эдинбурге. Он был горячо предан Марии, королеве Шотландии, и в 1754 году опубликовал «Исследование писем, якобы написанных Марией графу Ботвеллу», в котором пытался доказать, что они являются подделками. — Э.

(1044) Роберт, третий король Шотландии, от обвинения в незаконнорожденности. — Э.

499 Письмо 324 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 19 июля 1759 г.

Что ж, я начинаю ждать вас; вы не должны забывать 1 августа. Если мы будем выглядеть так же хорошо, как сейчас, вы признаете, что Строберри все еще в цвету. Вместе с английской зеленью у нас было итальянское лето, и

Все ароматы, что дарят сабейские источники, наш индийский жасмин и персидская роза.

Я вынужден говорить о Строберри, чтобы не утомлять вас тем, чем все утомляют меня: французами и ополчением. Они, я имею в виду только последних, а не первых, проходили прямо мимо нас вчера, и хотя это был мой собственный клан, у меня не возникло любопытства пойти и посмотреть на них. Толпы в Гайд-парке, когда король делал им смотр, были невообразимы. Мой лорд Орфорд, их полковник, как я слышу, выглядел великолепно воинственно и благородно, и я верю в это(1045); его фигура и манеры имеют в себе благородную дикость; полки тоже очень хороши: алые мундиры с черными лацканами, палевые жилеты и золотые пуговицы. Как рыцарям графств, которые никогда не стреляли ни в кого, кроме вальдшнепов, нравится эта война, я не знаю; но города, через которые они проходят, обожают их; везде их угощают и чествуют. Принц Уэльский последовал за ними в Кингстон и раздал пятьдесят гиней рядовым.

Я жду от вас анекдотов о коронации в Оксфорде; я слышал, что вся свита лорда Уэстморленда была украшена лентами цвета «истинного синего» (символ якобитов); и что из-за того, что сэр Уильям Калверт, который был членом колледжа и по случаю оказался лорд-мэром, присутствовал при интронизации герцога Ньюкасла, они притащили в Оксфорд нынешнего лорда-мэра, который всего лишь торговец соленостями.

У меня есть посмертные работы Батлера(1046). Поэзия самая грубая и неточная, но с бесконечным остроумием; особенно одна вещь о плагиаторах равна любой из тридцати в «Гудибрасе». Вы читали лорда Кларендона? Я очарован им; он очень неточен, но, думаю, более занимателен, чем его «История». Это заставляет меня совершенно выйти из настроения читать другие мемуары. Прощайте!

(1045) Мистер Питт в письме этого дня леди Эстер говорит: «Ничто не могло выглядеть лучше, чем два Норфолкских батальона. Лорд Орфорд, с осанкой самого Марса и, действительно, самая благородная фигура под ружьем, которую я когда-либо видел, был темой каждого языка». Переписка Чатема, том II, стр. 4. — Э.

(1046) «Подлинные остатки в прозе и стихах Сэмюэля Батлера; с примечаниями Р. Тайера». Очень приятный обзор этой работы, сделанный Оливером Голдсмитом, можно найти в четвертом томе расширенного издания «Разных работ» мистера Мюррея. — Э.

500 Письмо 325 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 26 июля 1759 г.

Я умираю на жаркой улице, с глазами, полными пыли, и столом, полным писем, на которые нужно ответить — но я должен написать вам строчку. Мне жаль, что ваше «первое августа» нарушено; скажу почему. Я еду в Рэгли двенадцатого. Там будет большая партия в лу для герцогини Графтон, а оттуда они переезжают на скачки в Уорик. Я так давно обещал это, что не могу отложить; кроме того, у меня назначены встречи у Джорджа Селвина и т.д. после этого. Если вы не можете приехать до всего этого, чтобы я мог вдоволь насладиться вашей компанией, я бы хотел, чтобы вы отложили это до первого сентября, когда я буду свободен на десять или двенадцать дней и мог бы поехать с вами из Строберри в Вайн; но я хотел бы знать точно, ибо, так как я никогда не совершаю визитов, пока Строберри в цвету, я немного перегружен ими в конце сезона.

Я приехал сегодня утром в этом потоке жары от лорда Уолдегрейва из Навестока. Это скучное место, хотя ему не хватает вида назад. Сад маленький, состоящий из двух французских аллей старых лип, которые приятны, двух рощ, которые не очень, и зеленого канала; есть еще загон. Дом был построен его отцом и плохо отделан, но в обстановке есть сеньориальный дух: французские зеркала в количестве, красивые комоды, столы, ширмы и т.д., неплохие картины в богатых рамах и много знати «a la St. Germain» — Яков II, Карл II, герцог Бервик, герцогиня Бакингем, вдовствующая королева в платье, в котором она посещала мадам Ментенон, ее дочь принцесса Луиза, леди Джерард, которая умерла в Яффе, возвращаясь из паломничества в Иерусалим, и, прежде всего, Ла Гоффри, и совсем не уродливая, хотя она не показывает свои бедра. Все это сдобрено покойным королем, нынешним королем и королевой Каролиной. Я позабочусь окропить немного святой воды из нашего колодца.

Мне очень жаль, что вы были так больны; берегите себя. В моде злые ангины; бедные леди Эссекс и миссис Чарльз Йорк умерли от них в одно мгновение.

Напишите мне хоть строчку и назначьте день; ибо вместо того, чтобы удерживать меня дома одним днем, назначив его, вы удержите меня там пять или шесть дней, не назначив его. Прощайте!

501 Письмо 326 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 1 августа 1759 г.

Я получил ваши два письма о часах, первое пришло с удивительной быстротой. Надеюсь, когда часы будут закончены, я смогу переправить их вам с такой же скоростью.

Здесь ни о чем не говорят, как вы можете себе представить, кроме вторжения — но я не становлюсь более доверчивым. Их нелепые списки из пятидесяти тысяч человек не способствуют тому, чтобы напугать меня — нет, даже несмотря на то, что они указывают количество аптекарей и капелланов, которые должны сопровождать их. Пятьдесят тысяч человек не могут легко совершить марш-бросок через море. Сэр Эдвард Хоук позаботится о них до зимы, а к тому времени у нас будут большие силы на суше. Само ополчение значительно: дух, или, по крайней мере, мода на него, захватывает каждый день. Мы становимся такими древними британцами, что я не знаю, не должен ли я установить несколько пушек на зубцах моего замка, чтобы меня не сочли недостаточно героическим в эти времена Западных Саксов. Лорд Палтни поступил достойно, и, что более удивительно, так же поступил его отец. Первый предложил собрать полк и быть только подполковником, при условии, что командование будет отдано полковнику Кроуфорду, старому солдату, долгое время остававшемуся без повышения — лорд Бат берет расходы на себя, что составит пять тысяч фунтов. Все деревенские сквайры в мундирах — делается пьедестал для маленького лорда Маунтфорда, чтобы его можно было поставить во главе Кембриджширского ополчения. Короче говоря, у нас два вида армий, и я надеюсь, что ни одна не понадобится — каковы будут последствия этого ополчения в будущем, я не знаю. Безразличными, думаю, они быть не могут. Большая сила по старому плану, отвергнутому со времен современных улучшений, должна внести некоторую путаницу. Если они не станут смешными, какими их склонны делать настоящие офицеры, корона или недовольные извлекут значительные последствия, я думаю, из учреждения, популярного тем, что оно конституционно, и имеющего большой вес из-за собственности, которую оно будет содержать.

Если французы продолжат свою живость в Германии, они пришлют нам больше защитников; наши восемь тысяч человек там кажутся малополезными. Обе стороны, кажется, во всех частях устали от войны; по крайней мере, стали настолько осторожными, что битва будет такой же редкостью в кампании, как и посреди мира. Что касается русских, они просто заставляют улыбнуться; они каждое лето кружат над севером Германии, к сентябрю оказываются изрубленными в куски, исчезают, у них случается опала генерала, а зимой выходит меморандум о твердости Царицы в своих обязательствах и о великих делах, которые она совершит весной. Шведы следуют за ними, как Санчо Панса, и радуются, что не связаны законами рыцарства, чтобы тоже быть побитыми.

У нас есть зло, которое угрожает нам ближе, чем французы. Жара вызвала заразную ангину в Лондоне. Мистер Йорк, генеральный солиситор, потерял жену, дочь и слугу. Юная леди Эссекс(1047) умерла от нее за два дня. Двое слуг умерли в Ньюкасл-хаусе, и герцог покинул его; любого другого пожалели бы, но его ужасы наверняка станут шуткой(1048). Моя племянница, леди Уолдегрейв, внесла свой вклад в исправление этого бедствия и беременна.

Ваш лорд Нортгемптон вел себя не намного более галантно со своей новой возлюбленной, чем со своей прекрасной дамой во Флоренции. Когда все было согласовано, он отказался жениться, если у нее не будет восемнадцати тысяч фунтов. Восемь не хватало. Выглядело так, будто он больше привязан к своей старой любви, чем к новой; но ее дядя, Норборн Беркли(1049), благородно восполнил недостачу.

Я сказал мистеру Фоксу о вине, которое прибывает, и он сказал мне то, что я совершенно забыл: что он перестал пить флорентийское и не хочет больше. Он возьмет эту партию, но вам не нужно больше беспокоиться. Прощайте! Мой дорогой сэр, не позволяйте маршалу Ботте пугать вас: когда французы не смеют выйти ни из одного порта, который у них есть, было бы необычно, если бы они рискнули прийти в самое наше сердце.

(1047) Фрэнсис, старшая дочь сэра Чарльза Хэнбери Уильямса. См. выше, стр. 216, письмо 108. — Э.

(1048) «Я слышал, что герцог Ньюкасл сильно сдал с тех пор, как умерла его сестра Каслкорнер; не то чтобы он заботился о ней или видел ее чаще раза в год: но она была последней из оставшихся в живых из выводка; и теперь он регулярно ходит в церковь, чего никогда не делал раньше». Грей, Сочинения, том III, стр. 218. — Э.

(1049) Брат герцогини Бофорт, матери леди Анны Сомерсет, на которой лорд Нортгемптон все же женился. (Норборн Беркли впоследствии утвердил свои права на древний баронский титул Ботетур. — Д.)

502 Письмо 327 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 8 августа 1759 г.

Если кто-то восхищается быстротой, они должны обратиться к вам и ко мне, которые заказывают часы, ведут переговоры о них через курьеров и заканчивают их с такими же малыми хлопотами, как если бы у нас не было ничего делать, кроме как, подобно деловым людям из арабских сказок, потереть темный фонарь, появляется джинн, заказываешь безделушку стоимостью в две или три Индии и находишь ее на своем столе на следующее утро за завтраком. Часы были действительно закончены и доставлены вашему брату вчера. Я полагаюсь на нашу удачу в поиске быстрой доставки. Я посылал в погреб «Белой лошади» здесь, на Пикадилли, откуда отправляются все дилижансы, но там не было ни одного джинна в сапогах и со шпорами, отправляющегося во Флоренцию на солнечном луче. Если вы не очарованы часами, никогда больше не имейте дела с нами, дьяволами. Если бы хоть что-то в четверть такое красивое было найдено в Геркулануме, следовало бы восхищаться римскими эмальерами больше, чем их Сципионами и Цезарями. Устройство второй печатки я украл; оно старое, но необычное: Купидон, стоящий на двух соединенных руках над морем; si la foy manque, l'amour perira — надеюсь, ради чести этого устройства, оно прибудет до того, как пройдет половина медового месяца! — Но, увы! Я забываю о главном: мистер Дирд, у которого в сорок раз больше добродетели, чем если бы его взяли от плуга, чтобы сделать полковником ополчения, вместо ста шестнадцати фунтов, к которым я его пригвоздил, чтобы избежать гиней, положительно возьмет только сто десять фунтов. Я делал все, что мог, чтобы развратить его шестью фунтами сверху, но он непорочен — и когда наше потомство станет отвратительно плохим, как все потомство всегда бывает, пока не станет чьими-то предками, я надеюсь, что честность мистера Дирда будет приведена им в пример как образец добродетелей, украшавших простой и варварский век Георга II. О! Я могу сказать вам, что век Георга II, вероятно, будет прославлен за большую примитивность, чем бескорыстие мистера Дирда — здесь пришла такая победа, что — она не может дойти. Мистер Йорк прислал известие, что капитан Лигонье едет от принца Фердинанда, чтобы сказать нам, что его Светлейшее Высочество побил господина Контада до такой степени, что каждый дом в Лондоне иллюминирован, каждая улица имеет два костра, каждый костер имеет двести петард, а бедная очаровательная луна вон там, которая никогда не выглядела так хорошо в своей жизни, совсем не принимается во внимание, а кажется, только смотрит из окна чердака на неистовые дела по всему городу(1050). Мы не знаем ни одной подробности, но мы заключаем, что принц Фердинанд получил все свои указания от моего лорда Грэнби, который является героем толпы. Мы немного боимся, если бы мы могли чего-то бояться сегодня вечером, что поражение русских генералом Вейделем было ошибкой, принятой за эту победу принца Фердинанда. Молю Небеса! чтобы ни одна из этих слав не прокисла от долгого пребывания в море! Вы сказали в своем последнем письме, какая резня должна быть совершена к концу августа! Увы! мой дорогой сэр, так она и совершена к его началу; и мы, жалкие существа, вынуждены радоваться этому, потому что большая часть падает на наших врагов.

Пятнадцать сотен человек украдкой вышли из Дюнкерка и, как говорят, отплыли на север — некоторые думают, в Эмден — слишком скудная подачка, конечно, там, где они считали себя такими превосходящими, если только они не намеревались помешать нам получить наши собственные войска оттуда — так же ничтожно, если это их вторжение — но если в Шотландию, то не совсем шутка. Однако принц Фердинанд, кажется, нашел занятие для остальных их войск, и господин де Ботта не будет говорить с вами в таком высоком стиле.

Д'Обре, дерзкий испанский министр, сказал на днях при дворе бедному Альту, гессенцу: «Месье, я поздравляю вас; Мюнстер взят». Мистер Питт, который подслушал это жестокое обращение, крикнул: «А я, месье Альт, поздравляю вас; русские разбиты».

Я здесь, в городе, почти каждый день; миссис Ленев, которая долго жила с моим отцом и со мной, при смерти; ей семьдесят три года, и двадцать четыре из них она провела в постоянном плохом здоровье; так что я могу только пожелать ей освобождения. Ее долгая дружба с нашей семьей делает это внимание долгом; иначе я бы, конечно, не был в городе этим самым великолепным из всех лет! Я хотел бы знать, в скольких письмах об этом чудесном лете уже говорилось.

Прошло больше двух лет, кажется, с тех пор, как вы прислали домой какие-либо из моих писем — не могли бы вы при удобном случае?

Прощайте! Существует большое нетерпение, как вы можете поверить, узнать о благополучии наших молодых лордов и героев — там герцог Ричмонд, лорд Грэнби, лорд Джордж Сэквилл, лорд Даун, Фицрой, генерал Уолдегрейв и другие высокопоставленные лица.

(1050) «У меня есть радость сообщить вам», — пишет мистер Питт 6-го числа леди Эстер, — «что наша счастливая победа ne fait que croitre et embellir: по письмам, пришедшим сегодня, наследный принц со своими войсками перешел Везер и атаковал частью из них корпус из шести тысяч французов, разбил его, взял много пленных, некоторые трофеи и пушки: багаж, кареты, мулы, письма и переписка господина де Контада попали в наши руки. Слова в письмах гласят: 'qu'on se lasse de prendre des prisoniers'». Переписка Чатема, том II, стр. 8. — Э.

504 Письмо 328 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 9 августа 1759 г.

Если ваш полковник Джонсон не человек безвестный, то он в порядке, ибо мы не потеряли ни одного офицера, заслуживающего внимания — теперь вы сделаете вывод, что мы разбиты, и будете плакать и реветь всю ночь о Ганновере. Господи! где вы живете? Если бы у вас были уши, как у меня, у которой их не осталось от шума, вы бы услышали тот гвалт, который стоял с утра до ночи вчера по поводу известия о победе(1051), одержанной принцем Фердинандом над французами. Он не оставил в живых столько, сколько их есть у любого парикмахера в Лондоне. Это все, что мы знаем, подробности придут на досуге и со всей серьезностью, подобающей их важности. Если бы сердце короля не было полностью английским, я полагаю, его бы поздравили титулом Германика по названию страны, где произошло это великое событие; ибо мы совсем не знаем точного места, и битва еще не была окрещена — все, что известно наверняка, это то, что бедный герцог(1052) не является ни отцом, ни крестным отцом.

Меня вызвали в город вчера, так как миссис Ленев была при смерти: но у нее произошла удивительная перемена, и она может еще протянуть. Я нашел город в смятении, а ночью он был прекрасен неописуемо. Поскольку погода была такой жаркой, каждое окно было открыто, и все перила освещены; каждая улица имела один или два костра, луна была во всей своей славе, самые середины улиц были заполнены офицерами и светскими людьми, обсуждавшими новости. Каждая петарда в городе напилась и буянила на улицах до утра. Говорят, два наших полка сильно пострадали, из которых больше всего — полк Нейпира. Прощайте! Если вы будете слишком англичанином из-за этого, есть отряд из тысячи пятисот человек, украдкой вышедший из Дюнкерка, который через несколько недель может привести вас в чувство снова, при условии, что они будут должным образом посажены и политы в Шотландии.

(1051) В битве при Миндене.

(1052) Герцог Камберленд.

505 Letter 329
To The Earl Of Strafford.
Strawberry Hill, Thursday, 3 o'clock, August 9, 1759.

Мой дорогой лорд, лорд Грэнби полностью разбил французов! — Иностранные газеты, полагаю, припишут эту победу принцу Фердинанду: но толпа Лондона, которую я только что покинул и которая должна знать лучше, уверяет меня, что это все дело рук их собственного маркиза. Мистер Йорк(1053) был первым, кто прислал эту новость, «чтобы возложить ее со всей смиренностью к стопам Его Величества»(1054), около одиннадцати часов вчера утром. В пять часов утра прибыл капитан Лигонье, который был отправлен в такой спешке, что у него не было времени упаковать какие-либо подробности в свой чемодан: их мы ожидаем с нашей собственной армией, которая, как мы заключаем, сейчас в Париже и завтра вечером будет в Амьене. Все, что мы знаем, это то, что ни один англичанин не убит, ни один француз не остался в живых. Если вам случится встретить окровавленную телегу, полную голов, вы будете уверены, что это часть добычи, которая досталась на долю Дауна и которую собираются повесить в большом зале в Коуике(1055).

У нас масса других хороших новостей; но поскольку ни одно слово из них не является правдой, я подумал, что вы будете довольны и этой победой. Его Величество в прекрасном расположении духа и через две недели во вторник совершит триумфальный въезд в Ганновер. Завидую вам из-за иллюминации и празднеств, которые по этому случаю будут устроены в Уорксопе.

Четыре дня назад мы одержали великую победу над русскими; но в суматохе этого триумфа она каким-то образом затерялась, и никто не может сказать, где ее найти — впрочем, ее еще не считают окончательно потерянной.

Прощайте, мой дорогой лорд! Поскольку я был столь обстоятелен в описании этой битвы, я не стану утомлять вас чем-либо еще. Мои комплименты даме из зверинца. Я вижу, как ваши новые службы с каждым днем растут весьма внушительным образом.

(1053) Впоследствии лорд Дувр, затем министр в Гааге.

(1054) Слова из его депеши.

(1055) Поместье лорда Дауна в Йоркшире.

(1056) В доме лорда Страффорда в Туикенеме.

506 Письмо 330 Достопочтенному Г. С. Конвею.(1057) Арлингтон-стрит, 14 августа 1759 г.

Я здесь в самом неприятном положении на свете, дежурю у смертного одра бедной миссис Ленев, свидетель всех ужасов мучительных страданий и ясного сознания, и мне не с кем перемолвиться словом — но я не стану утомлять вас описанием того, что меня совершенно измотало.

Вероятно, к этому времени вы уже видели герцога Ричмонда или Фицроя — но на случай, если нет, я расскажу вам все, что удалось узнать, и это удивительная история. Адмирал Бинг не был более непопулярен, чем лорд Джордж Сэквилл. Я бы постеснялся пересказывать его историю, если бы Бетти(1058) и официанты в клубе Артура не говорили об этом публично и не совали всем в руки приказы принца Фердинанда.

Вы, полагаю, слышали о яростной вражде, которая царила всю кампанию между ним и лордом Грэнби — в которой некоторые другие горячие особы тоже проявили излишнюю горячность. В пылу битвы принц, обнаружив, что тридцать шесть эскадронов французов движутся на нашу армию, послал Лигонье приказать нашим тридцати двум эскадронам под командованием лорда Джорджа наступать. Во время этого маневра французы, казалось, заколебались; и принц Фердинанд, желая, как предполагают, предоставить британской кавалерии честь завершить день, послал Фицроя приказать лорду Джорджу выдвинуть только британскую кавалерию. Лигонье едва успел передать свое сообщение, как прибыл Фицрой со своим. Лорд Джордж сказал: «Этого не может быть — неужели он хочет, чтобы я нарушил строй? Здесь какая-то ошибка». Фицрой ответил, что он не обсуждал приказы, но таковы были приказы. «Хорошо! — сказал лорд Джордж, — но мне нужен проводник». Фицрой сказал, что будет его проводником. Лорд Джордж: «Где принц?» Фицрой: «Я оставил его во главе левого крыла, не знаю, где он сейчас». Лорд Джордж сказал, что пойдет искать его и потребует объяснений. Смит тогда попросил Фицроя повторить ему приказы; после чего Смит пошел и прошептал их лорду Джорджу, который говорит, что тогда приказал Смиту вести кавалерию: Смит вернулся и говорит, что готов ответить любому на любой вопрос. Лорд Джордж говорит, что поведение принца Фердинанда по отношению к нему было позорным, попросил разрешения сложить командование и вернуться, что и было удовлетворено. Поведение принца Фердинанда подытожено в прилагаемой необычайной бумаге; вы усомнитесь в ней, как и я, но она, безусловно, подлинная. Я усомнился, потому что в военном деле, как мне казалось, прямое неповиновение приказам карается немедленным арестом, и потому что последний абзац показался мне очень глупым. Попытка специально польстить лорду Грэнби тем, что он якобы сделал, кажется, немного умаляет похвалу тем, кто действительно что-то сделал; но, короче говоря, принц Фердинанд или лорд Джордж — кто-то из них возмутительно неправ, и у последнего гораздо меньше шансов оказаться правым.

Подробности, которые я вам сообщаю, я собрал из самых точных источников. Я не делаю никаких комментариев о лорде Джордже, это выглядело бы как мелкая грязная лесть вам; и лучший комплимент, который я могу вам сделать, — это думать, как и я, что вы будете последним человеком, который насладится этой местью.

Вам будет жаль беднягу Маккинзи и леди Бетти, которые потеряли своего единственного ребенка в Турине. Прощайте!

(1057) Печатается впервые.

(1058) Знаменитая фруктовая лавка на Сент-Джеймс-стрит.

(1059) Мистер Питт в письме от 15-го числа лорду Бьюту пишет: «Король дал разрешение лорду Джорджу Сэквиллу вернуться в Англию; его светлость в письме к лорду Холдернессу попросил отозвать его с должности. Этот способ возвращения, как вы, милорд, заметите, является весьма значительным смягчением его несчастья. Все вокруг настроены против него. Как я уже делал, так и буду продолжать оказывать ему, как глубоко несчастному человеку, все услуги человечности, которые позволяет наш первый священный долг — общественное благо». Переписка Чатема, том I, стр. 417. — Ред.

507 Письмо 331 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 29 августа 1759 г.

Право, не знаю, радоваться или горевать! Каждое доброе сердце — это костер в честь успеха принца Фердинанда и погребальный костер в честь поражения прусского короля.(1060) Мистер Йорк, который каждую неделю «смиренно повергается к стопам короля» с каким-нибудь ложным известием, почти разорил нас на иллюминациях в честь побед, обернувшихся поражениями — мы пели Te Deum за прусского короля, когда он был фактически низведен до положения короля Кюстрина, ибо он потерял не только столицу своего соседа, но и свою собственную. Мистер Бентли давно говорил, что следующей зимой мы увидим его в Сомерсет-хаусе; и я действительно начинаю опасаться, что он не доживет до того, чтобы самому написать историю этой войны — я буду доволен, если его заставят сделать это хотя бы по подписке. О, этот Даун! Как он сидит молча на своем барабане и толкает короля все дальше и дальше с лица земли! Самое раздражающее во всем этом (ибо я очень быстро утешаюсь, когда герой падает с вершины шпиля Славы и ломает себе шею) — это то, что этот безвкусный наглец Брюль(1061) совершит триумфальный въезд в руины Дрездена и отстроит все свои дворцы на те крохи денег, что остались в стране!

Чернь, чтобы утешиться в этих неудачах и разочаровании от неполной победы, которая могла бы быть еще полнее, теперь скрежещет зубами и точит когти, чтобы разорвать лорда Джорджа(1062) в клочья, как только он ступит на берег. Если он и найдет более могущественных друзей, чем бедный адмирал Бинг, будьте уверены, у него в десять тысяч раз больше личных врагов; я хотел сказать настоящих, но у мистера Бинга они были достаточно настоящими, без всяких причин для личной неприязни. Я не говорю о самом событии, ибо полагаю, что вся Европа знает ровно столько же, сколько мы здесь. Я приостанавливаю свое мнение, пока лорд Джордж не выскажется сам — но мне жаль его отца, который был так несчастлив в своих сыновьях, который так любил этого и у которого были такие блестящие перспективы на его счет. Падение лорда Джорджа колоссально; никто не стоял выше, никто не обладал большими амбициями или большим умом.

Вы, полагаю, прощаетесь со своим новым королем Испании(1064) — какая кровавая война предотвращена этой смертью, случившись в разгар другой, которая не может быть более кровавой! Я ненавижу переписку сейчас; она живет, как вампир, на трупах! Прощайте! Мне не о чем писать.

P. S. Я забыл спросить вас, не шокировало ли вас письмо Бель-Иля к Контаду? Французам следовало бы вести себя с большим достоинством, прежде чем отдавать такие кровожадные приказы — если бы они это делали, я думаю, они не отдавали бы таких приказов. И разве вы не посмеялись над чудовищной глупостью заключения Бель-Иля? Оно настолько глупо, что, я думаю, он мог бы честно от него отречься. Оно напоминает мне нелепый отрывок из «Баязета» Расина: «...и если суждено мне умереть, умрем, дорогой Осмин, как визирь; а ты — как любимец человека, подобного мне».

(1060) Победа принца Фердинанда — это знаменитая битва при Миндене, выигранная у французов 1 августа; поражение прусского короля — это битва при Кунерсдорфе, проигранная русским 12 августа. — Ред.

(1061) Граф Брюль, фаворит и премьер-министр Августа III, короля Польши и курфюрста Саксонии.

(1063) Лорд Джордж Сэквилл, опозоренный в битве при Миндене.

(1064) Карл III, король Неаполя, который только что стал королем Испании после смерти своего старшего брата. — Ред.

508 Письмо 332 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 13 сентября 1759 г.

С вашим неатлетическим телосложением, думаю, вам придется нести больший груз славы, чем вы можете выдержать. Вы будете так же «epuisé», как принцесса Краон, со всеми этими триумфами над Ниагарой, Тикондерогой, Краун-Пойнтом и прочей кучей длинных названий. Вы разоритесь на валторнах, чтобы превзойти маршала Ботту, который, безусловно, нашел приятный способ возвещать о победах. Кроме того, все Вест-Индии, которые мы взяли в панике, адмирал Боскауэн разрушил Тулонскую эскадру и сделал вас вице-королем Средиземноморья. Я действительно верю, что французы теперь придут сюда, ибо больше им негде быть в безопасности. Если прусский король будет полностью разорен в Германии, мы можем позволить себе дать ему апанаж, как младшему сыну Англии, в несколько сотен тысяч миль на Огайо. Поистине, всемирная монархия никогда не была так посрамлена, как монархия Франции! Какой жалкий вид они имеют! Кажется, у них нет ни министров, ни генералов, ни солдат! Если что-то и могло быть более нелепым, чем их поведение на поле боя, так это в кабинете министров! Их вторжение, по-видимому, было задумано не против нас, а против их собственного народа, который, как они опасаются, взбунтуется, и чтобы успокоить его, они рассылают курьеров с отчетами об успехах своего оружия в Англии. Они даже установили почтовые отделения, куда людям велено отправлять письма для своих друзей в Англии. Поэтому, если вы услышите, что французы обосновались в Эксетере или Норидже, не пугайтесь и не разубеждайте бедных женщин, которые пишут своим мужьям за английскими безделушками.

Мы потеряли еще одну принцессу, леди Элизабет.(1065) Она умерла от воспаления кишечника за два дня. Ее фигура была настолько неудачной, что ей было бы трудно быть счастливой, но ее способности и прилежание были необычайными. Я видел, как она играла в «Катоне» в восемь лет (когда она не могла стоять самостоятельно, а была вынуждена опираться на кулису), лучше, чем кто-либо из ее братьев и сестер. Она была настолько болезненной, что в этом возрасте ее не учили читать, но она выучила роль Лючии, слушая, как другие учат свои роли. Она подошла к отцу и матери и попросила позволить ей играть. Они отговаривали ее как могли — она попросила разрешения повторить свою роль, и когда сделала это, в ней было столько смысла, что отказать ей было невозможно.

Я получил ваше письмо от 25 августа. Подписываюсь под всеми вашими тревогами за прусского короля. С маленьким Бранденбургом он не мог истощить все силы Богемии, Венгрии, Австрии, Московии, Сибири, Татарии, Швеции и т. д. и т. д. — но, чтобы не слишком политизировать, я полагаю, что мир в конечном итоге будет предметом борьбы где-то между севером Германии и тылом Канады, между графом Дауном и сэром Уильямом Джонсоном.(1066)

Вы угадали насчет короля Испании; он умер, и королева-вдова может еще раз получить возможность втянуть в распри ту малую часть Европы, которая еще не втянута.

Спасибо вам, мой дорогой сэр, за Геркуланум и Казерту, которые вы мне присылаете. Надеюсь, часы прибудут в целости, чтобы показать вам, что я не бесчувственен ко всем вашим знакам внимания ко мне, но стараюсь на большом расстоянии подражать вам в исполнении поручений.

Я бы придержал это письмо на почту, чтобы иметь лишь одну заботу — отправить вам и Квебек; но когда взято так много мест, не стоит ждать еще одного.

Лорд Джордж Сэквилл, герой всех разговоров, если можно быть таковым, не будучи героем, прибыл. Он немедленно подал прошение о военном суде, но ему сказали, что это невозможно сейчас, так как необходимые офицеры находятся в Германии. Это было в письменном виде от лорда Холдернесса — но лорд Лигонье в словах был более резок: «Если он хочет военного суда, пусть ищет его в Германии». Все, что у него могли отнять, — это его полк, более двух тысяч фунтов в год: командование в Германии по десять фунтов в день, от трех до четырех тысяч фунтов: генерал-лейтенант артиллерии, одна тысяча пятьсот фунтов: форт, триста фунтов. У него остается патентная должность в Ирландии, приносящая одну тысячу двести фунтов, и около двух тысяч фунтов в год своих и жены. С его способностями и амбициями это не может закончиться здесь; он называет себя разоренным, но когда соберется Парламент, он, вероятно, попытается отомстить.

Они приписывают, не знаю, на каком основании, своего рода разумный план французам: что Де ла Клю должен был прорываться к Ирландии, Тюро — к Шотландии, а Брестский флот — к Англии, но прежде чем строить такие грандиозные планы, им следовало бы позаботиться о подходящих людях для их исполнения.

Я не могу не удивляться великим объектам наших писем. Мы никогда не беседуем на темы менее значительные, чем королевство. Мы своего рода граждане мира, а битвы и революции — обычные происшествия нашего соседства. Но так оно и должно быть в переписке на расстоянии: короли и императрицы, которых мы никогда не видели, — единственные люди, с которыми мы можем быть знакомы сообща. У нас не может быть больше близости, чем у Daily Advertiser, если бы он писал во Florentine Gazette. Прощайте! Мои комплименты любому монарху, который живет в пределах пятисот миль от вас.

(1065) Вторая дочь Фредерика, принца Уэльского.

(1066) Американский генерал.

510 Письмо 333 Графу Страффорду. Арлингтон-стрит, 13 сентября 1759 г.

Мой дорогой лорд, вы очень добры, говоря, что примете мои письма, даже если у меня не будет особых новостей; но сейчас было бы проявлением большого высокомерия по отношению к героям и завоевателям, если бы я воспользовался вашим снисхождением и ничего о них не сказал. Мы взяли больше мест и кораблей за неделю, чем хватило бы таким педантичным нациям, как Греция и Рим, на все будущие времена. Если бы мы только назвали сэра Уильяма Джонсона «Gulielmus Johnsonus Niagaricus», а Амхерста — «Galfridus Amhersta Ticonderogicus», нас бы цитировали тысячу лет спустя как образцы доблести, добродетели и бескорыстия; ибо потомство всегда приписывает всякого рода скромность и самоотречение тем, кто больше всех старается увековечить свою собственную славу. Затем адмирал Боскауэн в весьма римском стиле распорядился побережьем Португалии и использовал его, чтобы устроить костер из французского флота. Когда мистеру Питту сказали об этом нарушении нейтральной территории, он ответил: «Это очень верно, но они сожжены». Короче говоря, нам нужно лишь немного больше наглости и худшее дело, чтобы стать весьма классической нацией.

Моя леди Тауншенд, у которой недостаточно образования, чтобы подражать спартанской матери, потеряла своего младшего сына.(1067) Я видел ее сегодня утром — ее аффектация с другой стороны: она изображает горе, но не столько по сыну, которого потеряла, сколько по другому, которого может потерять.

Лорд Джордж приехал, просил военного суда, ему отказали; и он лишен всего. Уолдегрейв получил его полк — за то, что он сделал; а лорд Грэнби — артиллерию — за то, что он сделал бы.

Лорд Нортгемптон женится(1068) сегодня вечером в полном составе семьи Комптон. Я действительно счастлив, что мистер Кэмпбелл(1069) — генерал; но понравится ли его отцу быть вдовствующим генералом Кэмпбеллом?

Вы очень добры, мой лорд (но это не ново), интересуясь Строберри-Хилл. Я только что закончил Гольбейн-камеру, которая, льщу себя надеждой, вам понравится; и я начал строить новую типографию, чтобы старая могла освободить место для галереи и круглой башни. Это благородное лето еще не закончилось — кажется, оно решило продлиться. Я никогда не пишу, не упоминая об этом, и был бы рад узнать, в скольких письмах упоминалось это лето.

Я недавно был в Уилтоне и был поражен грудами мусора. Дом грандиозен, а место великолепно; но я бы сгреб три четверти мрамора и картин в реку. Прощайте, мой лорд и леди!

(1067) Достопочтенный Роджер Тауншенд, третий сын виконта Тауншенда, убит при Тикондероге 25 июля. — Ред.

(1068) На леди Анне Сомерсет.

(1069) Впоследствии герцог Аргайл.

511 Письмо 334 Достопочтенному Г. С. Конвею.(1070) Арлингтон-стрит, 13 сентября 1759 г.

Я намеревался отправить вам краткую хронику лорда Джорджа Сэквилла, но ваш брат говорит, что писал вам сегодня утром. Если вы хотите знать мелкие подробности, которые ни он, ни я не хотели бы излагать в письме, я расскажу их вам, если вы заглянете на минутку в Строберри в воскресенье или понедельник, по пути в ваш лагерь. Я прошу об этом смело, хотя и не был у вас; но это было невозможно; Джордж Монтегю и его брат вернулись в Строберри со мной из Вайна, и я жду мистера Черчилля и леди Мэри, которые прислали мне весточку, что приедут ко мне, как только я вернусь, и я думаю, вы застанете их у меня.

Леди Мэри Коук снимает все перья, которые носила ради Ниагары и т. д., и погружается в религиозную меланхолию к завтрашнему вечеру, когда она идет на похороны принцессы Элизабет. Я провел все это утро восхитительно у леди Тауншенд. Бедный Роджер, о котором она не беспокоится, дал ей понять, что ее герой Джордж тоже может быть смертен; она почти не говорила, разве что чтобы дополнить что-то язвительное, сказанное Чарльзом, который был восхитителен. Он произнес для меня все речи, которые мистер Питт наверняка произнесет следующей зимой, в каждой из которых, как говорит Чарльз, и я верю, он будет говорить об этой великой кампании: «памятной для всего потомства со всеми ее несовершенствами — кампании, которая, хотя и была затруднена, стеснена, искалечена — но я больше ничего не скажу».

Кампания в Ирландии, я слышал, будет очень жаркой; примас снова станет объектом нападок; Понсонби — командующий против него. Ситуация лорда Джорджа не поможет примасу. Прощайте!

(1070) Печатается впервые.

512 Письмо 335 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, суббота, 11 октября 1759 г.

Я не желаю такого подтверждения вашей болезни, как видеть вас, и вы не можете удивляться, что я хочу убедить себя, что то, о чем я очень сожалел бы, никогда не случается. Подагра бедного Фреда Монтегю кажется более серьезной: я обеспокоен тем, что в нем уже столько от судьи.

Вы очень добры, что думаете обо мне насчет диванов; но вы знаете, что Гольбейн-камера укомплектована, а старые вещи не пропадают зря у вас самих. Разве вы не предпочли бы свой диван бегущему лакею лорда Нортгемптона? Двести лет спустя можно было бы позабавиться чтением о столь фантастическом наряде, но они ужасны в свое время. Мистер Бентли и я едем завтра в Чафонт на два или три дня. Мистер Чут уже в Вайне, но, полагаю, будет в городе на этой неделе.

Не знаю, происходит ли это от угрозы вторжения или от последней кометы, но мы все умираем от жары. Все погасили свои камины, и, если это продлится, я полагаю, на следующей неделе перейдут на летнюю одежду. Утром слишком жарко для прогулок: вчера вечером я слышал о клубнике. Я приписываю жаркой погоде то, что моя голова была достаточно повернута, чтобы спорить с газетными бардами. Вы видели французскую эпиграмму на мадам Помпадур и пятьдесят гнусных переводов ее. Вот мой —

О да! Здесь продаются плоскодонные лодки, И солдаты напрокат — скорее голодные, чем смелые: Здесь министры, заслуживающие виселицы, И командиры, чьей наградой должна быть веревка. О Франция! Свою судьбу ты можешь возложить на порог Питта; Ты была спасена Девой, а погублена * * *

Люди снова верят во вторжение; и я не удивлен, учитывая, какое у нас великое ополчение с таким мальчишкой, как вы упоминаете. Признаюсь, прежде чем начать бояться, у меня есть небольшое любопытство увидеть ополчение в деле. Думаю, по крайней мере, посмеешься, прежде чем заплачешь. Прощайте! Какое время вы назначили для поездки на юг?

P. S. Ваши картины вы можете получить, когда захотите; думаю, вам лучше остаться и забрать их с собой, чем рисковать, что их поцарапают в фургоне. Мистер Мюнц в последнее время не был в городе — то есть Ханна в последнее время не выставляла на него счет — так что он ничего не знает о вашей табакерке. Вот что значит полагаться на мою живость, когда она уже прошла свой расцвет. Господи! Я просто антиквар, просто кропотливый смертный. Мистер Бентли говорит, что если бы все антиквары были как я, то антикваров как таковых не существовало бы, ибо я записываю все так обстоятельно, что не оставляю им ничего для открытий.

513 Письмо 336 Достопочтенному Г. С. Конвею.(1071) Строберри-Хилл, 14 октября 1759 г.

Если бы Строберри-Хилл был не так беден событиями, как Чатем, я бы написал вам снова; более того, если бы он не производил те же самые события. Ваши собственные легкие кавалеристы здесь, и они совершают единственные проявления живости в этом месте — двое или трое из них каждый день в клетке за какую-нибудь шалость. Действительно, кажется, их слишком рано забрали из школы, и, как сказал Ригби о некоторых других из этих новых войск, как только их учения заканчиваются, они все идут разорять птичьи гнезда. Если французы нагрузят свои плоскодонные лодки розгами вместо мушкетов, боюсь, все наши юные герои разбегутся. Вторжение, кажется, снова вошло в моду: я хочу, чтобы оно пришло, чтобы больше о нем не слышать — более того, я хочу этого по двум или трем причинам. Если они не придут, нас все равно будут утомлять ополченцы, которые никогда не вернутся к плугу, пока не увидят врага: если мир наступит до того, как ополчение разбежится, нас будут грабить каждый день конституционной силой. Я хочу, чтобы французы тоже пришли, чтобы вы могли освободиться; но это будет не скоро для меня, так как я собираюсь в Парк-плейс. Я приехал из Чафонта сегодня, и я не могу позволить зиме наступить, не нанеся визит леди Эйлсбери. До сих пор мои препятствия могли выглядеть как оправдания, хотя они были чем угодно, только не ими. Леди Литтелтон уезжает в среду: я собираюсь последовать за ней в понедельник; но я не буду объявлять о себе, чтобы не разочароваться и быть немного более желанным из-за сюрприза; хотя я был бы очень неблагодарен, если бы притворялся, что думаю, будто мне это нужно.

Не могу сказать, что читал второе письмо о лорде Джордже: но я сделал то, что удовлетворит книготорговцев больше; я купил девять или десять памфлетов: моя библиотека будет в курсе дел о нем, но у меня отвращение к бумажным войнам, и я должен быть немного более заинтересован, чем сейчас, чтобы уделять им внимание: моя голова должна быть заполнена более священным мусором.

Спикер был здесь на днях и рассказал мне о близости между его сыном, вами и ополчением. Он говорит, что юристы изучают, может ли лорд Джордж предстать перед судом или нет. Мне жаль, что лорд Стормонт женат(1072); он проведет свою жизнь под северным полюсом и будет перескакивать в Шотландию через Гренландию, не заезжая в Лондон.

Я обедал на днях в Сайоне с Холдернессами; леди Мэри Коук была там, и в этот великий дефицит кандидатов она позволяет Хаслангу умирать ради нее. Они разговаривали в эркере, когда внезапная тревога, что обед на столе, вызвала у него большую радость и аппетит. Вы не можете себе представить, как она была оскорблена. Прощайте!

(1071) Печатается впервые.

(1072) Лорд Стормонт недавно женился на Генриетте Фредерике, дочери графа Бунау из Саксонии. — Ред.

514 Письмо 337 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 16 октября 1759 г.

Я люблю готовить вас к любому событию, которое может произойти, ибо посол, который есть не что иное, как актер, должен быть величайшим из актеров — философом; и с позволения мудрецов (то есть лицемеров), философию я считаю немногим большим, чем присутствие духа, а подготовка, несомненно, является огромным подспорьем для присутствия духа. Короче говоря, вы не должны удивляться, что мы потерпели неудачу в Квебеке, как мы, безусловно, потерпим. Вы можете сказать, если хотите, в стиле современной политики, что ваш двор никогда не предполагал, что его можно взять; попытка была сделана только для того, чтобы отвлечь русских от прусского короля и оставить его свободным для нападения на Дауна. Два дня назад пришли письма от Вулфа, отчаявшегося, насколько герои могут отчаиваться. Город хорошо снабжен провизией, Амхерст не прибыл, и пятнадцать тысяч человек, расположившихся лагерем, защищают его. Мы потеряли много людей от врага, и некоторых от наших друзей — то есть мы теперь называем наши девять тысяч только семью тысячами. Как эта маленькая армия выберется от гораздо большей, да еще в это время года в той стране, я не угадаю — да нет, угадаю.

Возможно, вы тоже пытаетесь утешиться философией перед лицом вторжения, которое снова вошло в моду, причем при нескольких незначительных обстоятельствах в его пользу, таких как наш флот, рассеянный и оттесненный от их берегов сильным штормом. До этого они действительно готовились к высадке, но столь неуклюже, что целый полк взбунтовался, и, говорят, расформирован. Теперь мы ждем их в Ирландии, если только эта разбросанность нашего флота не соблазнит их направиться сюда. Если они не придут через день-два, я поставлю на них крест.

Вы увидите в наших газетах, что мы занимаем видное положение в Ост-Индии. Короче говоря, мистер Питт и этот маленький остров кажутся весьма значимыми даже на карте мира. Он — своего рода новый Фабий,

——Qui verbis restituit rem.

Вы уже получили часы? Я вижу, что ваш бедный неаполитанский принц(1073) наконец отстранен — я бы почтил честность доктора Серрао, если бы не считал, что гуманнее было бы потворствовать безумию бедного мальчика, чем рисковать тем, что его отравят, делая это сомнительным.

Моя очаровательная племянница беременна — видите, я сделал лорду Уолдегрейву не бесполезный подарок. Прощайте, мой дорогой сэр.

(1073) Второй сын короля, дон Филипп, отстранен из-за состояния неизлечимого слабоумия. — Прим. ред.

514 Письмо 338 Генри Сеймуру Конвею. Строберри-Хилл, 18 октября 1759 г.

Я планировал свой визит в Парк-плейс, чтобы показать леди Эйлсбери, что когда я приезжаю туда, то делаю это не только ради вас, и все же я не буду сетовать на свою поездку, если застану вас там; но, серьезно, я не могу не попросить вас подумать, стоит ли вам ехать туда именно сейчас. Моя первая мысль о вас всегда была о том, что вам подобает делать; и хотя вы — человек, который больше всех в мире думает об этом сам, вы знаете, что у меня есть двадцать сомнений, над которыми даже вы иногда смеетесь. Я выскажу их вам, а вы уж судите, как умеете. Сэр Эдвард Хоук и его флот рассеяны, по крайней мере, оттеснены к Плимуту: французы, если верить тому, что они расформировали полк за мятеж против погрузки, в тот момент уже были на кораблях. Самые здравомыслящие люди, которых я знаю, всегда считали, что они отложат свое вторжение, если вообще его замышляли, до тех пор, пока наши большие корабли не смогут держаться в море или не будут съедены цингой. Их порты теперь свободны; их положение отчаянное: новое известие о взятии нами Квебека оставляет их в самом плачевном состоянии; они будут еще менее способны собрать деньги, мы же свои на следующий год получили; и это событие облегчило бы задачу, если бы мы их не имели: они должны попытаться заключить мир, им нечего предложить на рынке, кроме Менорки. Короче говоря, если они не смогут нанести какой-то отчаянный удар по этому острову или Ирландии, они погибли: потеря двадцати тысяч человек ради того, чтобы причинить нам хоть какой-то вред, была бы дешевой ценой. Я бы даже подумал, что мадам Помпадур грозит опасность быть разорванной на куски, если они не предпримут хоть какой-то попытки. Мадам Ментенон, будучи куда менее непопулярной, упоминает в одном из своих писем, что не хотела доверять свою племянницу мадемуазель Омаль в дороге из страха перед подобным происшествием. Вы, возможно, улыбнетесь всем этим рассуждениям и педантизму; но суть в следующем: если отчаяние погонит французов куда-нибудь, а ветер прибьет их к вашему побережью, что, как я полагаю, не является их целью, и вы окажетесь не на месте, вы знаете, что сказали бы ваши враги; и, как ни странно, даже у вас, как оказалось, есть враги. Мой дорогой сэр, подумайте об этом! Вулф, я убежден, пал жертвой своего опрометчивого обвинения в ваш адрес. Если я хоть что-то понимаю в этом мире, его письмо, пришедшее в воскресенье, гласило: «Квебек неприступен; пытаться взять его — значит губить жизни храбрых людей. Я нахожусь в положении Конвея при Рошфоре; но, обвинив его, я должен сделать то, что теперь вижу — он был прав, считая это неверным, и все же то, что он бы сделал; и поскольку я командующий, чего он не был, у меня есть печальная возможность сделать то, что ему не дали сделать».(1074) Бедняга! Его жизнь стала ценой его несправедливости; и поскольку его смерть принесла такую пользу его стране, я оплакиваю его, как, я уверен, делаете и вы, обладающий в двадцать раз большим мужеством и добротой, чем я. Короче говоря, я, который сам никогда не делал ничего правильного или благоразумного (боюсь, не из-за отсутствия знаний о том, что таковым является), довольствуюсь тем, что вы совершенны, и тем, что предлагаю вам все, что может помочь вам оставаться таковым; — и (что не совсем к делу) если такое перо, как мое, способно на это, мир в будущем узнает, что вы были таковым. Короче говоря, я низложил лорда Фолкленда и прошу вас позаботиться о том, чтобы я мог говорить правду, когда воздвигну вас на его место; ибо помните, я люблю истину даже больше, чем люблю вас. Я всегда признаю свои собственные ошибки и не стану оправдывать ваши. Но, отбросив смех, если вы считаете, что в моих словах нет веса, я с радостью встречусь с вами в Парк-плейс, куда отправлюсь в понедельник и останусь там, сколько смогу, если не услышу от вас обратного. Если вы сочтете, что я намекнул вам на что-то важное, не было бы красиво, если бы, получив разрешение, вы написали лорду Лигонье, что, хотя вы пробыли дома всего одну неделю за все лето, но, поскольку может возникнуть необходимость в вашем присутствии в лагере, вы отклоняете данное вам разрешение? — Посмотрите, что значит иметь мудрого родственника, который проповедует вам тысячу прекрасных вещей, которые сам же последним в мире стал бы практиковать. Прощайте!

(1074) Письмо генерала Вулфа, написанное за четыре дня до его смерти, которое можно найти в «Переписке Чатема», не содержит ни одного предложения, которое можно было бы истолковать в том смысле, который здесь придан. «Крайняя жара в августе, — пишет он, — и немалая усталость привели меня к лихорадке; но чтобы дело не стояло, я попросил генералов обдумать между собой, что лучше всего предпринять. Их мнение было единогласным: (поскольку начинают дуть восточные ветры, и корабли могут проходить мимо города ночью с провизией, артиллерией и т. д.) нам следует попытаться, переправив значительный корпус в верхнее течение реки, выманить их из их неприступного положения и принудить к бою. Я согласился с предложением; и мы сейчас здесь, с примерно тремя тысячами шестистами человек, ожидая возможности атаковать их, когда и где их можно будет лучше всего достать. Погода была крайне неблагоприятной день или два, так что мы бездействовали. Я настолько поправился, что могу заниматься делами; но мое здоровье полностью подорвано, без утешения от того, что я оказал какую-либо значительную услугу государству, или без какой-либо перспективы на это». Уолпол, однако, в своем ярком описании взятия Квебека в своих «Мемуарах» воздает должное характеру Вулфа. «Его падение, — говорит он, — было поистине благородным. Он получил ранение в голову, но прикрыл его от солдат платком. Вторая пуля попала ему в живот: это он тоже скрыл. Третья, попав в грудь, заставила его пасть от боли, и его унесли за ряды. И все же, по мере того как жизнь угасала, вся его тревога была сосредоточена на исходе дня. Он просил нести его ближе к месту боя; но так как зрение его затуманилось от приближения смерти, он умолял сообщить, что видят те, кто поддерживал его; ему ответили, что враг отступает; он с жадностью повторил вопрос; услышал, что враг полностью разбит; воскликнул: «Я удовлетворен!» — и скончался». — Прим. ред.

516 Письмо 339 Сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 19 октября 1759 г.

Мне не было нужды так спешить с подготовкой вашего посольского лица; если бы я подождал еще хоть день, я мог бы оставить его мышцы в покое. Уведомление о вероятной неудаче под Квебеком пришло лишь для того, чтобы усилить удовольствие от победы. Теперь вы можете принимать какой угодно вид, вы хозяин Ост- и Вест-Индии. Посол — единственный человек в мире, которому идет задиристость: прошу прощения, но вы шпионы, если не хвастуны. Все прецеденты на вашей стороне: персы, греки, римляне всегда оскорбляли своих соседей, когда завоевывали Квебек. Подумайте, какими дерзкими были бы французы в таком случае, и помните, что именно австрийцам вы должны быть дерзки. Видите, я пишу так, будто мое имя Белль-Иль, а ваше — Контад.

Это было весьма необычное дело: генералы с обеих сторон убиты, а вторые в командовании ранены; короче говоря, очень близко к тому, какими должны быть битвы, в которых страдать должны только главные действующие лица. Если у их армии не хватит боеприпасов и духа снова напасть на нашу до подхода Амхерста, вся Северная Америка — наша!

Поэтическая справедливость не могла быть исполнена с большей строгостью, чем она была исполнена в отношении клятвопреступлений, вероломства и узурпаций французов. Надеюсь, мистер Питт не оставит им на следующем мирном договоре возможности снова совершить столько национальных преступлений. Как они или мы можем заключить мир, я не вижу; можем ли мы вернуть все назад или они могут все отдать? Нет, они должны прийти сюда; им не остается ничего другого, кроме как завоевать нас.

Не думайте, что я не сообщаю вам подробностей из-за того, что забыл их; я здесь и не знаю ни одной, кроме тех, что вы увидите в «Газетт», из которой следует, что победа была достигнута благодаря невыполнимости, как думали французы, и отчаянной решимости с нашей стороны. Какая сцена! Армия ночью карабкается по обрыву, цепляясь за пни деревьев, чтобы штурмовать город и атаковать армию, сильно укрепленную и вдвое превосходящую по численности!

Прощайте! Думаю, я не напишу вам больше в ближайший год; ибо, как Александр, мы не имеем больше миров для завоевания.

P. S. Говорят, месье Тюро отплыл со своей крошечной эскадрой — но могут ли повелители Америки бояться полудюжины каноэ? Мистер Чьют сидит рядом со мной и говорит, что никто не обязан мистеру Питту больше, чем вы: он поднял вас из весьма комфортного положения, чтобы вы держали голову выше Капитолия.

517 Письмо 340 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 21 октября 1759 г.

Ваши картины будут отправлены, как только кто-нибудь из нас поедет в Лондон, но я думаю, это будет не раньше, чем соберется Парламент. Можем ли мы легко оставить остатки такого года, как этот? Он все еще весь золотой. Я не обедал и не ложился спать у камина до позавчерашнего дня. Вместо славного и достопамятного 1759 года, как называют его газеты, я называю его этим вечно теплым и победоносным годом. У нас было не больше завоеваний, чем хорошей погоды: можно подумать, мы разграбили Ост- и Вест-Индию, забрав оттуда все солнце. Наши колокола протерлись до дыр от звона в честь побед. Полагаю, потребуется десять голосований в Палате общин, прежде чем народ поверит, что это сделал герцог Ньюкасл, а не мистер Питт. Одно очень утомительно — весь мир делают рыцарями или генералами. Прощайте, я не знаю новостей, кроме завоевания Америки. Прощайте! Ваш навсегда.

P. S. Вы услышите от меня снова, если мы возьмем Мексику или Китай до Рождества.

P. S. Я уже запечатал письмо, но вскрываю его снова, так как забыл сказать вам, что у мистера Коуслейда есть картины лорда и леди Каттс, и он готов их продать.

518 Письмо 341 Графу Страффорду. Строберри-Хилл, 30 октября 1759 г.

Мой дорогой лорд, было бы весьма необычно, если бы я не был рад видеть того, чья дружба делает мне столько чести, как ваша светлость, и кто всегда выражает мне столько доброты. У меня есть дополнительная причина благодарить вас сейчас, когда вы создаете здание по проекту комитета Строберри. Боюсь, это будет выглядеть очень эгоистично, если я нанесу ему визит в следующем году; и все же это отвечает столь многим эгоистичным целям, что я, безусловно, сделаю это.

Мое невежество относительно всех обстоятельств, связанных с Квебеком, поразительно; я довольствовался лучами славы, которые доходили сюда, не отправляясь в Лондон, чтобы греться в них. Я даже не видел мать завоевателя(1075), хотя слышу, что она покрыла себя большим количеством лавровых листьев, чем было навалено на детей в лесу.

Серьезно, это очень велико; и поскольку я слишком незначителен, чтобы завидовать мистеру Питту, я отдаю ему всю честь, которую он заслуживает.

Я провел всю прошлую неделю в Парк-плейс, где одному из самых храбрых людей в мире, которому не позволено участвовать в наших завоеваниях, было позволено быть счастливейшим, находясь с одной из самых достойных женщин — ибо доброта Кэмпбеллов не изнашивается, как и красота Кэмпбеллов — все их хорошие качества — это суровое полотно.(1076) Вы видите, герцогиня(1077) впитала столько их долговечности, что она достаточно добродушна, чтобы обедать в таверне в семьдесят шесть лет.

Сэр Уильям Стенхоуп написал миссис Эллис(1078), что он доволен собой, так как много видел мистера Ньюджента и леди Беркли этим летом и был так очарован счастьем их семейной жизни, что не смог удержаться от того, чтобы жениться снова. Его дочь ответила, что всегда была того мнения, что люди должны быть довольны собой, и что она рада, что он доволен; но что касается того, чтобы брать пример с леди Беркли, она надеялась, что это не принесет ничего, кроме того, что у леди Стенхоуп будет трое детей в первый же год. Видите, мой лорд, миссис Эллис приберегала свои слова(1079), пока они наконец не заискрились!

Я жажду получить ваше одобрение моей Гольбейн-комнаты; у нее есть приятная строгость, которая, как мне кажется, очень хорошо соответствует тому тону, который она должна иметь. Моя новая типография закончена, чтобы снести старую и заложить следующим летом фундамент моей круглой башни. Затем последуют галерея и кабинет-часовня. Я слышал, ваша светлость тоже начали отделку своего великолепного фасада. Что ж, когда все ваши великолепия и миниатюрности будут закончены, тогда мы — не сядем и не выпьем, как сказал Пирр, — нет, я верю, что мы никогда не закончим наши планы так грязно: тогда — боюсь, мы начнем другие. В самом деле, я не знаю, что может сделать графиня: если она подражает своей матери, она пойдет в таверну в восемьдесят лет, и тогда она и Пирр могут выпить вместе — надеюсь, она доживет до того, чтобы хотя бы попробовать, нравится ли ей это. Прощайте, оба!

(1075) Леди Тауншенд. После смерти генерала Вулфа полковник Тауншенд принял капитуляцию.

(1076) Леди Эйлсбери и леди Страффорд так долго сохраняли свою красоту, что мистер Уолпол называл их «неизнашиваемыми красавицами».

(1077) Герцогиня Аргайл, вдова Джона Кэмпбелла, герцога Аргайла, и мать леди Страффорд.

(1078) Его дочь.

(1079) Она была очень молчалива.

519 Письмо 342 Достопочтенной леди Херви. Суббота, 3 ноября 1759 г.

Альманах «Бедный Робин». Густые туманы и немного сырости. Не выходите из города. Подагра и ревматизм бродят повсюду. Теплая одежда, хороший огонь и комната, полная картин, зеркал и алого дамаста — лучшее лекарство.

Короче говоря, боясь, что ваша светлость подумает о Строберри в субботу, я не могу не сказать вам, что завтракаю в Питершеме в этот день с мистером Фоксом и леди Кэролайн, лордом и леди Уолдегрейв. Как вам понравился фарс? Джордж Селвин говорит, что хочет посмотреть «Высший свет внизу»(1080), так как устал от низкого света наверху.

(1080) Этот популярный фарс был написан преподобным Джеймсом Таунли, старшим учителем школы Мерчант Тейлорз. Доктор Джонсон сказал о нем: «Вот фарс, который действительно очень забавен, когда смотришь его в исполнении, и все же можно прочитать его и не понять, что вообще что-то читал»; а об актерах Голдсмит говорит нам, что «мистер Палмер и мистер Кинг были в точности теми, кого желали изобразить; а миссис Клайв (но к чему мне говорить о ней, поскольку без преувеличения она обладает большим истинным юмором, чем любой актер или актриса на английской или любой другой сцене, которых я видел), она, я говорю, воздала роли всю справедливость, на которую та была способна». В Англии он имел большой успех; но в Эдинбурге джентльмены в ливреях устраивали яростные беспорядки в театре всякий раз, когда его ставили. — Прим. ред.

519 Письмо 343 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 8 ноября 1759 г.

Ваши картины отправятся в субботу; я уведомляю вас, чтобы вы могли навести о них справки. Я не собирался быть здесь эти три дня, но лорд Бат взял на себя труд прислать человека с лошадью, чтобы пригласить меня на обед вчера, и я не знал, как отказаться; к тому же, как сказал мне мистер Бентли, «вы же знаете, он был старым другом вашего отца».

Город пуст, но начинает наряжаться к субботе. Леди Ковентри показала Джорджу Селвину свои наряды; они синие, с серебряными пятнами размером с шиллинг и серебряной отделкой, и стоят — мой лорд будет знать сколько. Она спросила Джорджа, нравятся ли они ему; он ответил: «Ну, вы будете сдачей с гинеи».

Я не нахожу ничего, о чем говорили бы, кроме французского банкротства;(1081) сэр Роберт Браун, я слышал — и рад слышать — сильно пострадает. В газетной статье о банкротах они серьезно написали: «Луи ле Пети, из города Парижа, нарушитель мира, торговец и лавочник»; было бы еще лучше, если бы они сказали: «Луи Бурбон из мелкой Франции». Мы не знаем, что стало с их месье Тюро(1082), которого мы все еще немного побаивались. Я думаю, он поступит как сэр Томас Хэнмер: предпримет слабое усилие, попросит прощения у шотландцев за их разочарование и удалится. Вот несколько милых стишков, только что прибывших.

Pourquoi le baton a Soubise, Puisque Chevert est le vainqueur? C'est de la cour une meprise, Ou bien le but de la faveur.

Je ne vois rien la qui m'etonne, Repond aussitot un railleur; C'est a l'aveugle qu'on le donne, Et non pas au COnducteur.

Леди Медоуз оставила девять тысяч фунтов в порядке реверсии после смерти мужа дочери лорда Сэндвича. Кстати о девичьей фамилии леди Медоуз(1083), фамилии, которую, я полагаю, вы иногда слышали: я был позабавлен на днях историей об одной леди с такой фамилией(1084) и лорде, чьи инициалы не дальше от ее, чем он сам, как иногда предполагают, находится от нее. Ее форейтор, мальчик шестнадцати лет, сказал: «Я не такой ребенок, чтобы не догадаться: всякий раз, когда лорд Литтлтон приходит к моей леди, она приказывает швейцару никого больше не впускать, а потом они просят перо и чернила и говорят, что собираются писать историю». Разве эта тонкость не так похожа на него? Знаете ли вы, что я убежден: теперь, когда он в разводе, он забудет, что женат, и сделает предложение в официальной форме какой-нибудь женщине.

Когда вы приедете? Если не скоро, вы найдете новый город. Я сегодня уставился на Пикадилли, как деревенский сквайр; там двадцать новых каменных домов; поначалу я решил, что все конюхи, которые там жили, получили наследство и построили дворцы. Один молодой джентльмен, который получал наследство, но был настолько неблагоразумен, что сошел с пути, чтобы ограбить товарища, осужден и подлежит ссылке; короче говоря, один из официантов в «Артурс». Джордж Селвин говорит: «Какое ужасное представление он создаст о нас у людей в Ньюгейте!»

Я был еще больше удивлен на днях, чем при виде Пикадилли, получив письмо с севера Ирландии от священника с бурными похвалами моему «Каталогу знатных авторов» — и это тогда, когда я думал, что о нем совсем забыли. Это напомнило мне королеву, которая утонула у Чаринг-Кросс и всплыла у Куинхит.

Мистер Чьют получил поручение разузнать о ваших Каттсах, но он думает, что эта леди — не ваша бабушка. Вы очень неблагородны, скрывая от меня рассказы о ваших предках: кого из родственников я пощадил? Если ваши деды были мошенниками, исправит ли это то, что вы закупориваете их дурную кровь? Вы только время от времени пьете ее чашку в одиночестве, а потом спускаетесь к своему пастору и хвастаетесь ею, как будто это чистый старый мед? Я сидел вчера вечером с Mater Gracchorum — о, это mater Jagorum; если ее потомки попробуют хоть каплю ее черной крови, они наверняка будут корчить такие же гримасы, как слуга в «Доне Джоне», когда призрак разливает труп. Доброй ночи! Я как раз возвращаюсь в Строберри, чтобы сберечь свои последние два дня и избежать всей помпы дня рождения. О, я забыл, появляется некая мисс Уинн, которая должна быть красивее леди Ковентри; но я знал одну, которой грозили таким каждое лето в течение семи лет, и к зиме они всегда оказывались тухлыми!

(1081) Государственный кредит во Франции в это время получил очень сильный удар, так как двор приостановил выплату нескольких государственных векселей и фондов на огромную сумму. — Прим. ред.

(1082) Капитан капера, командовавший французской эскадрой у Дюнкерка, предназначенной для нападения на Шотландию. — Прим. ред.

(1083) Монтегю.

(1084) Элизабет, дочь Мэттью Робинсона, эсквайра, из семьи Рокби, вдова Эдварда Монтегю, внука первого графа Сэндвича, и основательница «Клуба синих чулок». Она написала «Три диалога мертвых», напечатанные вместе с диалогами лорда Литтлтона; а в 1769 году опубликовала свое «Эссе о гении и сочинениях Шекспира». Она умерла в 1800 году. — Прим. ред.

521 Письмо 344 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 16 ноября 1759 г.

Теперь, когда Парламент собрался, вы будете ждать новых новостей; вы будете разочарованы: в Парламенте сейчас не ведется никаких битв — Палата общин — это просто военное ведомство, и она заседает только для решения военных дел. Поскольку я один из немногих людей в Англии, кто не состоит ни в армии, ни в ополчении, я никогда туда не хожу. Судя по тронной речи короля и другому выступлению мистера Питта, похоже, что мы намерены завершить завоевание мира в следующей кампании. Король не пошел в Палату; его последний глаз так плох, что он едва мог прочитать свой ответ на адрес, хотя буквы были такими же длинными и черными, как у Неда Финча. Он жалуется, что лицо каждого кажется покрытым крепом. Человек, которого ждали гораздо больше и которого гораздо больше не хватало, тоже не был в Палате — лорд Джордж Сэквилл. Он приехал в город накануне открытия, но не появился — похоже, он на все махнул рукой. Вы слышали, что М. де Контад приветствовал принца Фердинанда при его инсталляции двадцатью одним пушечным залпом? Французы могли различить внешнюю сторону церемонии, и принц послал маршалу весть, что если он заметит какую-либо суету в тот день, то пусть не ждет нападения — это будет всего лишь глава Ордена Подвязки.

Весьма необычное событие произошло на следующий день после заседания: лорд Темпл ушел в отставку с поста хранителя личной печати. Сам он объясняет это тем, что король продолжал так плохо с ним обращаться, что это стало известно всему миру; что в надежде снять этот упрек он просил Орден Подвязки.(1085) Получив отказ, он решил уйти в отставку, в то же время умоляя мистера Питта не обижаться ни на что за него и настаивая перед своими двумя братьями, чтобы они сохранили свои места и действовали так же горячо, как и прежде, с администрацией. Что на аудиенции в двадцать пять минут он надеялся, что устранил предубеждения Его Величества, и теперь уедет из города таким же удовлетворенным, как любой человек в Англии. Город говорит, что было условлено, чтобы он не уходил, пока мистер Питт не выступит со своей речью в первый день, заявив, что ничто не заставит его разорвать союз с остальными министрами, нет, даже ради самого близкого друга, который у него есть. Все это очень мило; но дело, тем не менее, очень дерзкое. Если лорд Темпл надеялся втянуть мистера Питта в свою ссору, это было очень подло в такой кризис, как этот — и если бы он мог, я склонен верить, что он бы это сделал — если он не мог, это было очень глупо. На Подвязку никто не может иметь более слабых претензий; его семья едва ли старше его графского титула, который является одним из самых молодых. Его фигура смехотворно неловка; и если бы рыцарство было в моде, он доказал, что не питает страсти к турнирам и состязаниям. Здесь заканчивается история короля Георга Второго и графа Темпла Первого.

Нам все еще советуют верить во вторжение, хотя оно кажется таким же медленным, как пришествие тысячелетнего царства. М. Тюро и его пигмейский флот пробрались в Гетеборг, где, как полагают, они загрузятся полудюжиной фунтов шведов. Мы продолжаем милитаризироваться и набирать легкие войска, и когда мы вооружим каждого подмастерья в Англии, я полагаю, мы перенесем наши страхи в Германию. Тем временем король завален адресами по поводу наших побед — ему хватит их, чтобы оклеить свой дворец. Он сказал лондонскому Сити, что всем обязан единодушию, но я думаю, ему следовало сказать «не-единодушию», ибо было бы постыдно приписывать наш блеск чему-либо, кроме мистера Питта. Новый король Испании, кажется, думает, что наш флот лучше всех судит о неспособности его старшего сына и о пригодности его неаполитанского положения, ибо он выразил высочайшее доверие Уоллу и самые твердые заверения в нейтралитете. Мне немного жаль, что Рикур не во Флоренции; было бы приятно нарядиться в стенные короны и американские перья у него на глазах. Прощайте!

(1085) Из следующего отрывка письма самого лорда Темпла мистеру Питту от 13 октября в «Переписке Чатема» видно, что не его светлость просил Подвязку, а мистер Питт: — «Вы были так добры, что просили у Его Величества Подвязку для меня, как награду для себя, и единственную, которую вы желаете за все великие и выдающиеся услуги, которые вы оказали королю, нации и электорату; на которую просьбу вы, по-видимому, до сих пор получили отказ. В то же время, когда я благодарю вас и горжусь тем, что получил любое свидетельство вашего доброго расположения, позвольте мне добавить, что я не настолько низкодушен, чтобы снизойти до получения в своем собственном лице награды за услуги другого человека, как бы дорог вы мне ни были по всем статьям. Пусть король продолжает наслаждаться в покое удовольствием и честью этого отказа; ибо если бы он случайно оказался расположен, по иным причинам, нежели причины благодарности к вам, которые не имеют для него веса, дать мне этот знак отличия, я не приму его на таких условиях». Т. 1, стр. 438. — Прим. ред.