Генри Джеймс. 1912.

ПИСЬМА ГЕНРИ ДЖЕЙМСА

ИЗБРАННЫЕ И ПОДГОТОВЛЕННЫЕ К ПЕЧАТИ ПЕРСИ ЛАББОКОМ ТОМ II НЬЮ-ЙОРК CHARLES SCRIBNER'S SONS 1920

АВТОРСКОЕ ПРАВО, 1920, CHARLES SCRIBNER'S SONS

CONTENTS
VI.Rye (continued): 1904-1909
PAGE
Preface1
Letters:
    To W. D. Howells8
    To Edward Lee Childe10
    To W. E. Norris12
    To Mrs. Julian Sturgis14
    To J. B. Pinker15
    To Henry James, junior16
    To Mrs. W. K. Clifford18
    To Edmund Gosse19
    To W. E. Norris22
    To Edmund Gosse24
    To Mrs. W. K. Clifford29
    To Edward Warren31
    To Mrs. William James32
    To William James34
    To Miss Margaret James36
    To H. G. Wells37
    To William James42
    To W. E. Norris45
    To Paul Harvey47
    To William James50
    To William James52
    To Miss Margaret James53
    To Mrs. Dew-Smith55
    To Mrs. Wharton56
    To W. E. Norris58
    To Thomas Sergeant Perry61
    To Gaillard T. Lapsley62
    To Bruce Porter65
    To Miss Grace Norton67
    To William James, junior71
    To Howard Sturgis72
    To Howard Sturgis74
    To Madame Wagnière76
    To Mrs. Wharton78
    To Miss Gwenllian Palgrave81
    To William James82
    To W. E. Norris84
    To W. E. Norris87
    To Dr. and Mrs. J. William White88
    To Mrs. Wharton90
    To Gaillard T. Lapsley92
    To Mrs. Wharton94
    To Henry James, junior96
    To W. D. Howells98
    To Mrs. Wharton104
    To J. B. Pinker105
    To Miss Ellen Emmet107
    To George Abbot James110
    To Hugh Walpole112
    To George Abbot James113
    To W. E. Norris114
    To Mrs. Henry White117
    To W. D. Howells118
    To Edward Lee Childe120
    To Hugh Walpole122
    To Mrs. Wharton123
    To Arthur Christopher Benson125
    To Charles Sayle127
    To Mrs. W. K. Clifford129
    To Miss Grace Norton131
    To William James134
    To H. G. Wells137
    To Miss Henrietta Reubell139
    To William James140
    To Mrs. Wharton142
    To Madame Wagnière144
    To Thomas Sergeant Perry146
    To Owen Wister148
 
VII. Rye and Chelsea: 1910-1914
Preface151
Letters:
    To T. Bailey Saunders155    To Mrs. Wharton156
    To Miss Jessie Allen158
    To Mrs. Bigelow159
    To W. E. Norris160
    To Mrs. Wharton161
    To Mrs. Wharton163
    To Bruce Porter164
    To Miss Grace Norton165
    To Thomas Sergeant Perry167
    To Mrs. Wharton168
    To Mrs. Charles Hunter170
    To Mrs. W. K. Clifford171
    To W. E. Norris173
    To Mrs. Wharton175
    To Miss Rhoda Broughton178
    To H. G. Wells180
    To C. E. Wheeler183
    To Dr. J. William White184
    To T. Bailey Saunders186
    To Sir T. H. Warren188
    To Miss Ellen Emmet (Mrs. Blanchard Rand)      189
    To Howard Sturgis192
    To Mrs. William James194
    To Mrs. John L. Gardner195
    To Mrs. Wharton197
    To Mrs. Wilfred Sheridan199
    To Miss Alice Runnells201
    To Mrs. Frederic Harrison202
    To Miss Theodora Bosanquet204
    To Mrs. William James205
    To Mrs. Wharton208
    To W. E. Norris211
    To Miss M. Betham Edwards213
    To Wilfred Sheridan215
    To Walter V. R. Berry217
    To W. D. Howells221
    To Mrs. Wharton227
    To H. G. Wells229
    To Lady Bell231
    To Mrs. W. K. Clifford234
    To Hugh Walpole236
    To Miss Rhoda Broughton238
    To Henry James, junior239
    To R. W. Chapman241
    To Hugh Walpole244
    To Edmund Gosse246
    To Edmund Gosse248
    To Edmund Gosse250
    To Edmund Gosse252
    To Edmund Gosse255
    To Edmund Gosse257
    To H. G. Wells261
    To Mrs. Humphry Ward264
    To Mrs. Humphry Ward265
    To Gaillard T. Lapsley267
    To John Bailey269
    To Dr. J. William White272
    To Edmund Gosse274
    To Mrs. Bigelow278
    To Robert C. Witt280
    To Mrs. Wharton281
    To A. F. de Navarro286
    To Henry James, junior288
    To Miss Grace Norton293
    To Mrs. Henry White296
    To Mrs. William James299
    To Bruce Porter302
    To Lady Ritchie304
    To Mrs. William James305
    To Percy Lubbock310
    To Two Hundred and Seventy Friends311
    To Mrs. G. W. Prothero313
    To William James, junior314
    To Miss Rhoda Broughton317
    To Mrs. Alfred Sutro319
    To Hugh Walpole322
    To Mrs. Archibald Grove324
    To William Roughead327
    To Mrs. William James329
    To Howard Sturgis330
    To Mrs. G. W. Prothero332
    To H. G. Wells333
    To Logan Pearsall Smith337
    To C. Hagberg Wright339
    To Robert Bridges341
    To André Raffalovich343
    To Henry James, junior345
    To Edmund Gosse348
    To Bruce L. Richmond350
    To Hugh Walpole352
    To Compton Mackenzie354
    To William Roughead356
    To Mrs. Wharton357
    To Dr. J. William White358
    To Henry Adams360
    To Mrs. William James361
    To Arthur Christopher Benson364
    To Mrs. Humphry Ward366
    To Thomas Sergeant Perry367
    To Mrs. Wharton369
    To William Roughead371
    To William Roughead373
    To Mrs. Alfred Sutro375
    To Sir Claude Phillips376
 
VIII. The War 1914-1916
Preface379
Letters:
    To Howard Sturgis382
    To Henry James, junior385
    To Mrs. Alfred Sutro387
    To Miss Rhoda Broughton389
    To Mrs. Wharton391
    To Mrs. W. K. Clifford392
    To William James, junior394
    To Mrs. W. K. Clifford397
    To Mrs. Wharton399
    To Mrs. R. W. Gilder401
    To Mrs. Wharton403
    To Mrs. Wharton405
    To Mrs. T. S. Perry406
    To Miss Rhoda Broughton408
    To Edmund Gosse409
    To Miss Grace Norton412
    To Mrs. Wharton414
    To Thomas Sergeant Perry416
    To Henry James, junior419
    To Hugh Walpole423
    To Mrs. Wharton425
    To Mrs. T. S. Perry427
    To Edmund Gosse430
    To Miss Grace Norton431
    To Mrs. Dacre Vincent434
    To the Hon. Evan Charteris436
    To Compton Mackenzie437
    To Miss Elizabeth Norton441
    To Hugh Walpole444
    To Mrs. Henry Cabot Lodge447
    To Mrs. William James449
    To Mrs. Wharton452
    To the Hon. Evan Charteris453
    To Mrs. Wharton456
    To Thomas Sergeant Perry459
    To Edward Marsh462
    To Edward Marsh464
    To Mrs. Wharton465
    To Edward Marsh468
    To G. W. Prothero469
    To Wilfred Sheridan470
    To Edward Marsh472
    To Edward Marsh474
    To Compton Mackenzie475
    To Henry James, junior477
    To Edmund Gosse480
    To J. B. Pinker482
    To Frederic Harrison483
    To H. G. Wells485
    To H. G. Wells487
    To Henry James, junior490
    To Edmund Gosse492
    To John S. Sargent493
    To Wilfred Sheridan494
    To Edmund Gosse496
    To Mrs. Wilfred Sheridan499
    To Hugh Walpole501
Index503

ILLUSTRATIONS
Henry James, from a Photograph by

E. O. Hoppé Frontispiece
Page of "the American" (original

Version) as Revised by Henry

James, 1906 to face page 70.

VI Рай (продолжение) (1904–1909)

Столь обсуждаемая поездка в Америку наконец состоялась в 1904 году, и за десять очень насыщенных месяцев Генри Джеймс получил то обновление американских впечатлений, которого он жаждал, пока не стало слишком поздно. За эти месяцы он увидел свою страну гораздо лучше, чем когда-либо в прежние времена. Он отправился туда с твердым намерением написать книгу впечатлений, и это должны были быть, главным образом, впечатления «вернувшегося изгнанника», оживляющего в памяти полузабытые образы своей юности. Однако его воспоминания ограничивались практически только Нью-Йорком, Ньюпортом и Бостоном; в остальную часть страны он прибыл по большей части как совершенно чужой человек, и его путешествие с целью новых открытий оказалось не менее интересным, чем посещение старых, памятных мест. «Американская сцена» дает отчет об этом приключении скорее, чем письма, которые он мог писать в разгар такой суеты. На месте ежедневный поток ощущений, преследовавший его, куда бы он ни повернулся, был слишком настойчив для вдумчивого описания; он быстро понял, что книгу придется отложить до более спокойных часов дома; и его письма — это письма человека, почти подавленного тем объемом впечатлений, который обрушился на его способность к восприятию. Но книга, которую он в итоге написал, показывает, насколько эта способность соответствовала всему происходящему — он ничего не упустил и не растратил, встречая и осмысливая каждое мгновение. Десять месяцев в Америке влили в его воображение, как он и предполагал, огромную массу странного материала — причем знакомая его часть спустя столько лет оказалась, пожалуй, самой странной из всех; и его воображение работало над ним в непрерывном порыве интереса. Ему было уже за шестьдесят, но для подобных приключений восприятия и проницательности его сил хватало больше, чем когда-либо.

Он отплыл из Англии в конце августа 1904 года и провел большую часть осени с Уильямом Джеймсом и его семьей, сначала в Чокоруа, их загородном доме в горах Нью-Гэмпшира, а затем в Кембридже. Правило, которое он установил заранее — не наносить других визитов, — было немедленно нарушено; он оказался в центре слишком большого количества дружеских связей и возможностей для их расширения. По-прежнему используя Кембридж как свою базу, он значительно расширил свои познания о Новой Англии, которые никогда не простирались далеко вглубь сельской местности. На Рождество он был в Нью-Йорке — месте, которое, как он по-прежнему чувствовал, было для него гораздо большим домом, чем когда-либо стал Бостон, и все же из всего его американского прошлого это была самая неузнаваемая реликвия среди поразительных перемен двадцати лет. Он направился на юг, через Филадельфию и Вашингтон, в надежде застать раннюю вирджинскую весну; но это был год необычайно поздних снегов, и его впечатления о южной местности, большая часть которой была ему совершенно незнакома, оказались, к сожалению, испорчены. Он нашел подобающую субтропическую мягкость во Флориде, но ряд обязательств заставил его вернуться после недолгого пребывания. Было естественно, что его пригласили отметить возвращение в Америку публичными лекциями; но то, что он согласился, и даже с удовольствием, было более удивительно, особенно для него самого. Он начал с выступления на тему «Урок Бальзака» — тщательно проработанного критического этюда, очень привлекательного по форме и тону, — в колледже Брин-Мор в Пенсильвании, и его сразу же попросили повторить его в других местах. Он делал это в течение зимы в различных городах, обеспечив себе тем самым средства и повод для гораздо больших путешествий и наблюдений, чем он ожидал. Через Чикаго, Сент-Луис и Индианаполис он добрался до Калифорнии в апреле 1905 года. «Урок Бальзака» был прочитан несколько раз, а для второго визита в Брин-Мор он написал еще одну работу, «Вопрос о нашей речи» — занимательный и убедительный призыв к бережному отношению к разговорному английскому языку. Обе лекции были впоследствии опубликованы в Америке, но не появлялись в Англии.

Красота и уют Калифорнии стали для него неожиданным откровением, и ясно, что его опыт знакомства с Западом, хотя он длился всего несколько недель, был столь же плодотворным, как и все, что было до этого. К несчастью, он не написал продолжение «Американской сцены», которое должно было довести повествование от Флориды до тихоокеанского побережья; так что эту часть его путешествия можно проследить лишь по нескольким поспешным письмам того времени. Вскоре он вернулся на Восток, снова в Нью-Йорк и Кембридж, чувствуя, что чаша его ощущений почти полна. Стремление выплеснуть их в прозу, пока они не утратили свежесть, росло с каждым днем; годовое отсутствие на работе почти утомило его. Но он нанес несколько последних визитов перед отплытием домой, и именно этим американским летом он приобрел вкус, который приносил ему огромное удовольствие в течение всей оставшейся жизни. Использование автомобиля для широких и неспешных поездок по летним пейзажам стало с тех пор интересом и наслаждением, в чем ему с радостью помогали многие друзья — в то время в Новой Англии, а позже дома, во Франции и Италии. Это обновило для него романтику путешествий, открывая новые аспекты в местах старых странствий, и он наслаждался возможностью погрузиться в глубокий фон сельской жизни, что стало для него доступным лишь с освобождением от железной дороги.

Он вернулся в Лэмб-хаус в августе 1905 года и немедленно приступил к работе над своей американской книгой. Она росла такими темпами, что вскоре он обнаружил, что заполнил большой том, едва исчерпав материал; но к тому времени весь опыт казался далеким и тусклым, и он почувствовал, что продолжать его невозможно. Более того, разрушения в Сан-Франциско в результате великого землетрясения и пожара 1906 года еще дальше отодвинули его калифорнийские воспоминания. Таким образом, он оставил «Американскую сцену» фрагментом и переключился на другое занятие, которое очень плотно занимало его следующие два года. Это была подготовка пересмотренного и собранного издания его произведений, или, по крайней мере, той части его художественной прозы, для которой он мог найти место в ограниченном количестве томов. Чтение собственных книг было для него совершенно новым развлечением; они всегда жестко убирались с глаз долой с того момента, как были закончены; и теперь он вернулся к своим ранним романам с совершенно отстраненным критическим любопытством. Он брал каждый из них в руки и погружался в огромный труд — не столько по изменению содержания, — где он был недоволен содержанием, он отбрасывал его вовсе, — сколько по приведению поверхности, каждого слога его дикции, к уровню своего требовательного вкуса. В то же время в предисловиях к различным томам он написал то, что в итоге стало полным изложением его теории искусства художественной прозы, переплетенным с воспоминаниями о былом труде, которые он находил повсюду на этих полузабытых страницах. Все это потребовало больших затрат времени и сил, помимо откладывания новой работы; и нет сомнений, что он был глубоко разочарован прохладным приемом, который встретило издание, несмотря на то, что он был приучен к подобным разочарованиям.

Пока он работал над этим, он почти не покидал Лэмб-хаус, за исключением редких перерывов на несколько недель в Лондоне; и только весной 1907 года он позволил себе настоящий отпуск. Затем он отправился за границу на три месяца, начав с визита к мистеру и миссис Уортон в Париже и автомобильной поездки с ними по большей части западной и южной Франции. При всем его французском опыте, Париж предместья Сен-Жермен и Франция отдаленных проселочных дорог были для него почти новыми, и весь эпизод стал материалом самого высокого качества для его воображения. От «Американца» до «Послов» он написал десятки страниц о Париже, но ни одна из них не была более романтичной, чем пара абзацев из «Бархатной перчатки», в которых он запечатлел впечатление того времени — вид набережных и Сены в сине-серебряную апрельскую ночь. Из Парижа он отправился в свой последний, как оказалось, визит в любимую Италию. Это был десятый визит с момента его поселения в Англии в 1876 году. Как и всякий, возможно, кто когда-либо знал Рим в юности, он нашел Рим в старости оскверненным и опошленным, но и здесь дружелюбная «огненная колесница» помогла ему совершить новый ряд открытий в Субьяко, Монте-Кассино и на Капуанской равнине. Он провел несколько дней в доме друга на склоне горы под Валломброзой и еще несколько, самых лучших, в Венеции, в вечно славном Палаццо Барбаро. Это был конец Италии, но следующей весной, в 1908 году, он снова ненадолго оказался в Париже, приехав туда на автомобиле из Амьена с хозяйкой дома, у которой гостил годом ранее.

Тем временем его возвращение к постоянной работе над художественной прозой, которой он по-прежнему страстно желал, было вновь отложено из-за возрождения его старых театральных амбиций, стимулированных, несомненно, относительной неудачей трудоемкого издания его работ. Он не предпринимал никаких активных шагов сам, но к нему поступили определенные предложения из мира театра, и, движимый смешанными мотивами, он откликнулся настолько, что пересмотрел и переработал пару своих ранних пьес и написал новую. Одноактная «Покрывая конец» (которая появилась в «Двух магах» под видом рассказа) стала «Высокой ставкой» в трех актах; она была поставлена мистером и миссис Форбс-Робертсон в Эдинбурге в марте 1908 года и повторена ими в Лондоне в следующем феврале на нескольких дневных спектаклях в театре «Его Величества». «Другой дом», пьеса двенадцатилетней давности, которая также увидела свет только как повествование, была снова взята в работу с целью постановки другой труппой, а «Протест» был написан для третьей. Два последних плана в итоге не были осуществлены, главным образом из-за тяжелого периода болезни, который обрушился на Генри Джеймса в начале 1910 года и заставил его отложить всю работу на много месяцев. Но это новое вторжение театра в его жизнь было, к счастью, гораздо менее волнующим событием, чем его ранний опыт подобного рода; его ожидания теперь были меньше, а самообладание — более прочно обоснованным. Несчастье заключалось в том, что снова значительный промежуток времени был потерян для романа — и, в частности, для романа об американской жизни, который, как он задумывал, должен был стать одним из результатов его года репатриации. Блаженные часы диктовки в садовом домике в Рае были прерваны, пока он работал над пьесами; он обнаружил, что может добиться лаконичности формы пьесы, только записывая собственной рукой, отказываясь от искушения расширять и развивать, которое приходило, когда он творил вслух. Но его самым заветным желанием было снова вернуться к роману, и он расчищал путь к нему в конце 1909 года, когда все его планы были перевернуты долгой и мучительной болезнью. Он так и не добрался до американского романа до четырех лет спустя и не дожил до того, чтобы закончить его.

Уильяму Дину Хоуэллсу.

Надиктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 8 января 1904 г.

Мой дорогой Хоуэллс,

Я бесконечно обязан вам за два хороших письма, второе из которых пришло сегодня, следуя по пятам за первым и приветствуя меня весьма благожелательно, когда я встаю с кушетки одинокой боли. Что означает лишь то, что я лежал в постели с отвратительной и неудобной подагрой и только что выбрался, чтобы с помощью этого полезного механизма разобраться с ужасными задолженностями по рождественской и новогодней переписке. Еще не в состоянии писать, я без извинений навязываю вам эту необычную любезность разборчивости.

Сердце мое поистине согревается, когда я слышу от вас столь обнадеживающие и поддерживающие слова — на самом деле, это заставляет меня отбросить все робкие сомнения в энергии моего намерения. Я теперь как никогда знаю, как сильно я хочу «поехать» — а также в значительной степени почему. Несомненно, будет благословением пообщаться с вами лицом к лицу, поскольку это такое утешение и радость — делать это даже через дикое зимнее море. Будьте добры, передайте Харви от меня, что я с большим удовольствием поговорю с ним здесь о вопросе чего-то сериального в «Североамериканском обозрении» и не буду поднимать вопрос об «американском» романе иначе, пока не увижу его. По правде говоря, до меня доходит, что после моего невероятно долгого отсутствия я не совсем в состоянии заранее отвечать за количество и качество, точную форму и цвет моей «реакции» в присутствии местных явлений. Я лишь чувствую себя достаточно уверенным в том, что реакция какого-то рода будет. Что кажется мне необходимым — или, скорее, что я осознаю как огромное личное желание, — так это некая энергия прямого действия, которая позволит мне пересечь страну и увидеть Калифорнию, а также взглянуть на Юг. Я жажду материала, что бы я ни решил с ним сделать; и, честно говоря, я думаю, не будет ни дюйма или унции его, которые не оказались бы на мельницу моего интеллектуального и «художественного» аппарата. Вы говорите о возможных «ненавистях» и любовях — то есть отвращениях и нежностях — при ужасном столкновении; но мне кажется, что я в эти холодные годы едва ли руководствуюсь этими конкретными категориями и откликами; короче говоря, что каким-то образом такие тонкие примитивные страсти теряются для меня в акте созерцания, или, во всяком случае, в акте воспроизведения. Однако вы гораздо более страстны, чем я, и я буду ждать ваших слов и постараюсь научиться у вас немногому — быть шокированным и очарованным в нужных местах. Что меня в основном пугает, так это мысль о том, чтобы провести много месяцев без тихого уголка для выполнения моей ежедневной нормы; настолько, что это совершенно немыслимо, и что у меня хватит мужества продвигаться вперед, только лелея мечту о каком-то небесном кабинете, в какой-то щели или трещине континента, в котором мои утра останутся моими, мой маленький ручеек прозы будет течь, и мой отвлеченный разум тем самым сохранит свое место. Если бы только какое-нибудь одаренное существо захотело обменяться со мной на шесть или восемь месяцев и «поменяться» своим обычным убежищем там на дорогой маленький Лэмб-хаус здесь, действительно восхитительную резиденцию, трюк был бы легко проделан. Однако я вижу, что должен ждать всех трюков. Это все, или почти все, на сегодня — все, кроме того, чтобы заверить вас в удовольствии, которое вы доставляете мне своими замечаниями о «Послах» и смежных темах. «Интернациональное» — это очень вероятно, и, по сути, совершенно неизбежно то, на что я хронически подписан, так что, действительно, я даже чувствую, что жаль, ввиду вашей столь благожелательной беседы с Харви, что длинная вещь, которую я как раз заканчиваю, не будет доступна для ниши «Североамериканского обозрения»; ниши, которую я больше всего люблю для сериализации из всех возможных ниш. Но «Золотая чаша» не является, увы, такой пригодной... К счастью, однако, я все еще цепляюсь за веру, что в море есть такая же хорошая рыба — то есть мое море!... Вы упоминаете мне о семейном событии — в жизни Пиллы, — которое интересует меня не меньше от того, что я принял его как должное. Но я благословляю вас всех. Ваш всегда,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Эдварду Ли Чайлду.

Имя этого друга, американца, давно обосновавшегося во Франции, уже встречалось (т. I, стр. 50) в связи с ранним пребыванием Г. Дж. в Париже. Мистер Чайлд (умерший в 1911 году) известен как биограф своего дяди, генерала Роберта Э. Ли, командующего силами Конфедерации в Гражданской войне в Америке.

Лэмб-хаус, Рай. 19 января 1904 г.

Мой дорогой старый друг,

...Вы пишете не в лучшем расположении духа — о нашем общем окружении или моменте; но высокое расположение духа не является спутником зрелой мудрости, и ваше, несомненно, так же хорошо, как мое. Как и вы, я провожу долгие периоды в деревне, которую в целом (на этом мягком и довольно живописном южном побережье) я нахожу в своем позднем послеполуденном времени жизни хорошим и спасительным другом. И у меня нет вашего утешения в виде компании — я живу в одиночестве, за исключением случайного приглашенного посетителя, который обычно, однако, такого пола, что не может существенно облегчить мое безбрачие! У меня есть маленький — очень хороший насест в Лондоне, куда я иногда отправляюсь — через неделю или две, например, на два или три месяца. Но я всегда возвращаюсь сюда с воодушевлением — от слишком большого количества людей, вещей, слов и движений — к мирному владению (по мере того, как я становлюсь старше) моими все более и более драгоценными домашними часами. У меня есть домашнее хозяйство из хороших книг, и чтение имеет тенденцию занимать для меня место опыта — или, скорее, становиться (pour qui sait lire — для того, кто умеет читать) самим опытом, сконцентрированным. Вы скажете, что это скучная картина, но я культивирую скуку в мире, ставшем слишком шумным. Кроме того, в качестве противоядия я обязался отправиться когда-нибудь в этом году в Америку — моя первая экспедиция туда за 21 год. Если я поеду (а это неизбежно), я останусь на шесть или восемь месяцев — и, вероятно, буду сильно и по-разному впечатлен и заинтересован. Но я уже предвкушаю чувства, с которыми буду экспатриировать себя здесь.

Вы спрашиваете, что публикуется и «думается» здесь, — на что я отвечаю, что Англия никогда не была страной идей и что сейчас она стала такой еще меньше, чем когда-либо. «Жизнь Гладстона» Морли в трех больших томах внушительна, но богата и сделана очень хорошо; тип откровенной, исчерпывающей, интимной биографии, какой часто хорошо создавался здесь, но гораздо меньше во Франции: отчасти, возможно, потому, что там нельзя так много рассказать о жизнях — частных жизнях — великих людей. Конечно, книга в значительной степени является историей английской политики за последние 50 лет — но очень человечной и яркой. Что касается разговоров, я слышу очень мало — ничего в этой сельской местности; но если я наношу визит на три дня, как я делаю это изредка, я осознаю, что сторонники свободной торговли и сторонники Чемберлена пожирают друг друга. Вопрос щетинится для меня отталкивающим; но мои предрассудки и самые дорогие традиции — все на стороне системы, которая «сделала Англию великой», — и все, с чем я наиболее симпатизирую в стране, по-видимому, все еще на ее стороне, особенно лучший — самый лучший — сорт молодых людей. Чемберлен нисколько не захватил их... Но сейчас полночь, и мой огонь, пока я пишу, погас. Я возвращаю снова, от всего сердца, ваше приветствие; я посылаю дружеский привет миссис Ли Чайлд и дорогому старому Пертюи, хорошо помнимому мною, и очень нежно, и я, мой дорогой Чайлд, ваш очень верный старый друг,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

У. Э. Норрису.

Лэмб-хаус, Рай. 27 января 1904 г.

Мой дорогой Норрис,

У меня, как обычно, есть очаровательное письмо от вас, слишком долго остававшееся без ответа; и мое чувство этого тем острее, что, несмотря на вашу эксцентричную демонстрацию ваших — то есть наших — различий, или чего-то еще (или, по крайней мере, ваш зловещий намек на них), все это сводится, в конце концов, к тому, что у нас бесконечно много общего. Ибо я тоже принимаю меры, чтобы быть «кремированным», и мой разум составляет компанию вашему в любом задумчивом парении, которому ваш может предаваться над изящными операциями в Уокинге. Если вы только согласитесь отложить их, со своей стороны, до самого последнего действительно удобного срока, я бы вполне согласился засвидетельствовать наш союз дружбы, воспользовавшись тем же случаем (это могло бы выйти дешевле на двоих!) и пройдя процесс вместе с вами. Я обнаруживаю, что действительно желаю, с того момента, как вопрос становится действительно практическим, отбросить его как можно дальше в будущее. За исключением частых моментов, когда я желаю умереть очень скоро, почти немедленно, я цепляюсь за жизнь и предлагаю заставить ее длиться. Я краснею за легкомыслие, но есть еще так много вещей, которые я хочу сделать! Я даю вам более или менее иллюстрацию этого, я чувствую, когда говорю вам, что завтра отправляюсь в город на восемь или десять недель и что, я полагаю, я принял меры (или навлек их принятие другими), чтобы встретить Роду Броутон вечером (едва прибыв) за обедом. Но на самом деле я сделаю более короткое пребывание в конце зимы, чем обычно, ибо я действительно обязался совершить то, что для меня является великим приключением позже в этом году; я взял билет в США ближе к концу августа, и с этим долгим отсутствием впереди мне придется сидеть тихо в промежутке. Так что я вернусь в начале апреля, чтобы начать «упаковываться», по крайней мере морально; и моральная подготовка будет (как и материальная) тем большей, поскольку мне определенно видно, что я должен, если возможно, сдать этот дом на шесть или девять месяцев...

Но какую размашистую каракулю я вам написал! И уже давно за полночь. Доброе утро! Все остальное, что я хотел сказать (хотя там не так много), вытеснено.

Ваш всегда и навеки, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Джулиан Стерджис.

Джулиан Стерджис, романист и поэт, друг Г. Дж. по многим связям, умер в день написания этого письма.

Реформ-клуб, Пэлл-Мэлл, С.У. 13 апреля 1904 г.

Дорожайшая миссис Джулиан,

Я спрашиваю себя, как я могу написать вам и все же как я не могу, ибо мое сердце полно нежнейших и самых сострадательных мыслей о вас, и я не могу не сказать об этом тщетно. И я чувствую, что думаю так же нежно о нем, и о раздирании его сознания от мысли о том, что он оставляет вас и своих мальчиков, что он отдает вас и перестает быть для вас тем, кем он так преданно был. И это заставляет меня жалеть его больше, чем могут сказать слова — с несчастьем того, что человек не смог внести свой вклад, чтобы помочь или спасти его. Но вот он в своей жертве — прекрасная, благородная, незапятнанная память, без тени на нем, или тени тени, единой грубости или низости или уродства — мировой пыли на природе тысяч людей. Все, что было высокого и очаровательного в нем, выходит наружу, когда держишься за него, и когда я думаю о своей дружбе стольких лет с ним, я вижу все это как справедливость и счастье. А потом я думаю о ваших восхитительных годах и не нахожу слов для вашей утраты. Я лишь желаю оставаться рядом с вами и оставаться более чем когда-либо вашим,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Дж. Б. Пинкеру.

Мистер Пинкер теперь выступал, как он продолжал делать до конца, в качестве литературного агента Г. Дж. Это письмо относится к «Золотой чаше».

Лэмб-хаус, Рай. 20 мая 1904 г.

Дорогой мистер Пинкер,

Я действительно предоставлю вам всю свою рукопись в самый первый возможный день, который уже недалеко; но я все еще должен абсолютно закончить, и закончить правильно... Я работал над книгой с неослабевающей интенсивностью каждое благословенное утро с тех пор, как начал ее, около тринадцати месяцев назад, и в настоящее время я нахожусь всего в двенадцати или пятнадцати тысячах слов от «Конец». Но я могу работать только по-своему — к слову сказать, чертовски хорошему! — и создаю лучшую книгу, как мне кажется, которую я когда-либо делал. Я действительно сделал ее быстро, для того, что она есть, и для того способа, которым я это делаю — способа, к которому я, кажется, приговорен; который заключается в том, чтобы перегружать свой предмет разработками и дополнениями, которые должны, в значительной части, в конечном итоге быть сильно сжаты, но первоначальной операции над которыми вещь впоследствии обязана тем, что является наиболее долговечным в ее качестве. Я написал, в совершенстве, 200 000 слов «Золотой чаши» — с редчайшим совершенством! — и вы можете представить, сколько из этого, что заняло время, пришлось убрать. Это, безусловно, не экономный способ работы в краткосрочной перспективе, но для меня он таковой в долгосрочной; и в любом случае можно действовать только в своей собственной манере. Моя манера, однако, в настоящее время заключается в том, чтобы делать каждый день — теперь это вопрос очень умеренного количества дней — прямой шаг ближе к моей последней странице, сравнительно близко. Вы получите ее, повторяю, с самым минимальным дальнейшим промедлением, на которое я способен. Я, кстати, не знаю, когда Methuen желает, чтобы том появился — я имею в виду после отсрочек, которые у нас были. Лучшее время для меня, особенно в Америке, будет около следующего октября, и я обещаю вам вещь в отчетливое время для этого. Но вы скажете, что я «перегружаю» и этот предмет тоже! Верьте мне, ваш всегда,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Генри Джеймсу-младшему.

Лэмб-хаус, Рай. 26 июля 1904 г.

Дорожайший Г.

Ваше письмо из Чокоруа, полученное день или два назад, имеет для меня редкий шарм и ценность, и, по сути, вызывает у меня слезы благодарности и признательности! Я не могу сказать вам, как я благодарю вас за то, что вы предложили мне свою мужественную грудь, чтобы я мог броситься на нее в случае моего приземления в нью-йоркском доке, четыре или пять недель спустя, в жалком и трусливом ужасе — что я предвижу как уверенность; так что я принимаю без стыда или сомнения прекрасное и благословенное предложение помощи и утешения, которое вы мне делаете. У меня на сердце известить вас, что вы, по всей вероятности, горько пожалеете о своей щедрости, и что я обязательно стану для вас мертвым грузом первой воды, самым ужасным бременем, неприятностью, паразитом, чумой и пластырем, которые вы когда-либо знали. Но сказав это, я готовлюсь даже сейчас вцепиться в вас, как в смерть, доверяя вам во всем и призывая вас с момента на момент как мое провидение и спасителя. Я продолжаю предполагать, что отправлюсь из Саутгемптона на «Кайзере Вильгельме II» линии «Норддойчер Ллойд» 24 августа — упомянутый корабль, я полагаю, является «пятидневным» судном, которое обычно прибывает где-то в понедельник. Конечно, это будет неприятностью для вас, мое прибытие в Нью-Йорк — если я прибуду; но это устроилось извращенно и роково некоторое время назад, и теперь должно быть принято как нечто сущностное. Поскольку вы спрашиваете меня, каково мое желание, я не колеблюсь ни минуты, говоря о нем как о вероятном неистовом стремлении отправиться в Чокоруа, или, по крайней мере, в Бостон и его окрестности, самым первым возможным поездом, и это может быть в упомянутый понедельник. У меня не будет много сердца для того, чтобы вставлять другие вещи, ни терпения для этого, чтобы говорить о нем, пока я зависаю вдали от вашего горного дома; однако, в то же время, если лодка прибудет поздно, и было бы возможно успеть на коннектикутский поезд, я верю, что мог бы склонить свой дух поехать на пару дней к Эмметам, при условии, что вы можете поехать со мной. Так, и только так, я мог бы думать о том, чтобы сделать это. Очень любезно, поэтому, дайте им знать об этом, телеграммой или иначе, заранее, и определите для меня сами, какой ход вы считаете лучшим. Грейс Нортон пишет мне с Киркленд-стрит, что она ждет меня там, а миссис Дж. Гарднер пишет мне из Бруклайна, что она абсолютно рассчитывает на меня; вследствие всего этого я умоляю вас держаться за меня крепко и провести меня как можно больше как экспресс-посылку, заплатив 50 центов и взяв на меня латунный жетон. Я напишу вам снова в следующем месяце, а пока я в восторге от перспективы того, что вы сможете провести сентябрь в горном доме. Я все время рассчитывал на это как на само собой разумеющееся, но теперь я вижу, что было глупо делать это — и все же радуюсь еще больше, что это в вашей власти... Но спокойной ночи, дорогой Г. — со многими ласками повсюду, всегда ваш любящий

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис У. К. Клиффорд.

Чокоруа, Нью-Гэмпшир, США. 16 сентября 1904 г.

Моя дорогая, дорогая Люси К.!

Это слишком ужасно — я получаю вашу записку и вашу телеграмму от 23 августа, в далекой Новой Англии, под другим небом и в таком другом мире. Я не знаю, каким дьявольством я пропустил их в конце, кроме того, что Реформ-клуб был закрыт на уборку, а использование Юнион-клуба (другой клуб) было чревато другими ошибками и задержками. Но утро среды в Ватерлоо было ужасным из-за толпы и путаницы (пассажиры на корабль так тысячами), и я не могу не жалеть, что вас не было в этой давке (в основном богатых немецко-американских евреев!) Но это древняя история, и худшее из этого, теперь, здесь, это то, что, истощенный написанием писем (мой американский почтовый мешок раздулся до ужаса, все больше и больше, и интервьюеры только сдерживались, пока я не доберусь до Бостона и Нью-Йорка), я могу только сделать вам сегодня вечером этот бессвязный сигнал, ожидая до какого-то менее обремененного часа, чтобы быть более приличным и более ярким. Я приехал прямо сюда (где я был всего две недели), и эти горы, леса, озера Нью-Гэмпшира такой красоты, которую я (с моих 18-20 лет) не осмеливался помнить как столь великую. И такая золотая сентябрьская погода — хотя уже превращающаяся в то, что вложенный лист (сорванный, просто протянув руку из окна) является очень плохим образцом. Это чистая пасторальная и аркадская, дико неформальная и «без рюшей» жизнь — но милая мне после долгих лет — и со многими такими хорошими старыми домашними, фермерскими вещами Новой Англии, чтобы поесть! Тем не менее, женщина-интервьюер пробилась сюда вчера весь путь из Нью-Йорка, 400 миль, а мы в десяти милях от станции, на простой шанс меня, и я сжалился и последовал вашему совету, и сдался ей более или менее, при условии, что мне не придется читать ее материал — и я не буду! Так что вы видите, я хорошо внутри — и завтра я еду в другие места (одно за другим) и буду глубже. Это огромная, странная, чудесная страна — слишком невыразимая пока, и от которой это лишь пятнышко на подоле одежды! Простите эту бедность утомленного пера вашему доброму старому

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Эдмунду Госсу.

Маунт, Ленокс, Массачусетс. 27 октября 1904 г.

Мой дорогой Госс,

Недели были долгими и переполненными с тех пор, как я получил, не очень много дней после моего прибытия, ваше острое письмо из глубин столь другого мира (от этого здесь); но именно потому, что они были столь оживленными, населенными и пронизанными, они пронеслись, как громко пыхтящие автомобили, исчезая из моего поля зрения, прежде чем я мог отступить из пыли и шума достаточно долго, чтобы набросать вам такой ответ, какой я мог бы бросить вслед за ними, чтобы его доставили вам. И в течение моих первых трех или четырех здесь мой почтовый мешок был невероятно — ужасающе — тяжелым: я почти повернул назад и снова сел на корабль при виде его. И тогда я хотел прежде всего, прежде чем писать вам, составить себе представление о том, как, и где, и даже что я был. Я повернулся теперь много раз, хотя все еще, в течение двух месяцев, только в этом углу угла угла, то есть вокруг Новой Англии; и почтовый мешок, к счастью, сжался немного (хотя с обязательствами, я боюсь, расширения), и этот изысканный день бабьего лета спит на этих действительно восхитительных маленьких горах, озерах и лесах Массачусетса, таким образом, что убаюкивает мое постоянное чувство поспешности. Я так мало двигался от своего собственного очага в течение долгих лет (был за границей, до сих пор, только один раз, в течение десяти лет до этого), что само количество движения остается чем-то вроде ужаса и паралича для меня — хотя я начинаю храбриться и любить это, как чувство приключения, праздника и романтики, и прежде всего великого, столь видимого и наблюдаемого мира, который простирается перед одним все больше и больше, проникает и делает тон моих дней и противовес моей тоски по дому. Я, в глубине своей головы и в глубине своего сердца, трансцендентно тоскую по дому, и с поддерживающей личной отсылкой, все время (в каждый момент, поистине,) к факту, что у меня есть крепкая якорная стоянка, определенная маленькая нора вниз, в древнем мире — секретное сознание, которое я звеню в кармане, как если бы это было состояние в горсти серебра. Но, при этом, у меня самое очаровательное и интересное время, и [я] вижу, чувствую, как приятно, в зрелости возраста, пересмотреть давно заброшенную и давно не виденную землю своего рождения — особенно когда эта земля воздействует на одного как такой живой и дышащий и чувствующий и движущийся великий монстр, как этот. Это все очень интересно и совершенно неожиданно и почти сверхъестественно восхитительно и симпатично — отчасти, или в значительной степени от моего интенсивного впечатления (вся эта славная золотая осень, с погодой как звенящий хрусталь и цветами как расплавленные драгоценности) сладости самой страны, этой сельской обширности Новой Англии, которая есть все, что я видел. Я был только в деревне — бесстыдно посещая и почти только старых друзей и разбросанных родственников — но нашел ее гораздо более красивой и любезной, чем я когда-либо мечтал, или чем я осмеливался помнить. Я видел слишком мало, на самом деле, в старину, чтобы иметь что-то, о чем стоит говорить, чтобы помнить — так что, видя так много очаровательных вещей впервые, я совсем трепещу от романтики пожилого и запоздалого открытия. О Бостоне у меня даже не было полного дня — о Нью-Йорке только три часа, и я не видел ничего, слава богу, «литературного» мира. Я провел несколько дней в Кембридже, Массачусетс, с моим братом, и был сильно поражен тем, как за последние 25 лет Гарвард стал таким большим и собрал вокруг себя такой рой выдающихся специалистов и такую большую организацию обучения. Это впечатление усиливается в этом году толпой иностранных экспертов разного рода (в основном философских и т. д.), которые были на конгрессе в Сент-Луисе и которые, по-видимому, появляются подавляюще под крышей моего брата — но которые исчезнут, я надеюсь, когда я поеду провести месяц ноября с ним — когда я увижу что-то из хорошего Бостона. Пятно на моем видении и тень на моем пути — это то, что я заключил контракт написать книгу Заметок — без которого контракта я просто не мог бы приехать; и что условия жизни, времени, пространства, движения и т. д. (действительно увидеть, получить свой материал) таковы, что угрожают совершенно сорвать для меня любую перспективу одновременной работы — что является скалой, о которую я могу разбиться совсем — поэтому моя тревога велика, и мой проект сильно расстроен; ибо я еще едва окунулся в великий Бассейн вообще. Только большая мера Времени может помочь мне — сделать что-то столь приличное, как я хочу: поэтому молитесь за меня постоянно; и тем более, что если я смогу только прийти к средству применения (ибо я вижу, уже, отсюда, мой Тон), я сделаю, поистине, прекрасную книгу. Я заинтересован, до моих глаз — по крайней мере, я думаю, что я есть! Но вы будете бояться, при такой скорости, что я уже пробую книгу на вас. Я, возможно, должен вернуться в Англию только как насыщенная губка и выжать себя там. Я надеюсь тем временем, что ваши собственные насыщения, и миссис Нелли, процветают, и что Пиренейское, в частности, продолжало быть богатым и обильным. Если вы имеете легкую часть вашего года сейчас, я надеюсь, вы находите в ней самый величественный, или скорее самый невеликолепный досуг... Я рекомендую вас всех к счастью и я, мой дорогой Госс, ваш всегда,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

У. Э. Норрису.

Бостон. [15 декабря 1904 г.]

Мой дорогой Норрис,

Нет ничего, к чему я нахожу свою ситуацию в этой великой стране менее благоприятной, чем к этому порядку общения; однако я очень желаю, 1-е, поблагодарить вас за ваше прекрасное письмо от 12 сентября (из Малверна) и 2-е, не упустить возможности иметь какое-то приличное слово приветствия на вашем столе к рождественскому утру. Условия времени и пространства, на этом расстоянии, таковы, что делают точные расчеты трудными, и я, вероятно, буду лишен счастья упасть на вас точно по правильной почте. Но я посылаю вам свое ласковое благословение и я стремлюсь, самое большее, скрываться скромно в Куче. Вы были в изгнании (очень элегантном изгнании, я скорее сужу), когда вы в последний раз писали, но вы теперь, я полагаю, будете дышать снова мягким Торки (мягким, не светлым) — процесс, имеющий, по моему воображению, некую аналогию и созвучие с тем, чтобы потягивать мягкий Токай. Это ни Токай, ни Торки — этот слегка трудный процесс, или приключение, мое, хотя очень почти столь же дорогое, в целом, как оба эти роскоши вместе взятые. Я как раз сейчас развлекаю себя тем, что довожу расходы до точки разорения, вернувшись в Бостон, после побега (временного, в Нью-Йорк), чтобы завершить ужасный эпизод с Дантистом — который превращается в бездну пытки и скуки. Мне обещаны (и я, вероятно, буду наслаждаться) потрясающие результаты от этого — но опыт, все дело, был столь фундаментальным и сложным, что мучение и ужас только сопровождают его, пока он продолжается — украшенный самое большее возможностью восхититься чудесами американской экспертности. Это поистине откровение и мой мучитель великий художник, но он сделает жестоко глубокую темную дыру в моем времени (очень драгоценном для меня здесь) и в моем кармане — последнее такого характера, что я боюсь, никакая заплатка всех моих карманов в будущем никогда не остановит утечку. Но тем временем это все заставило меня чувствовать себя вполне одомашненным, сознательно ассимилированным к системе; я теряю драгоценное чувство, что все странно (которое я начал, обнимая близко), и только когда я знаю, что я совсем скуляще тоскую по дому en dessous, по Л.Х. и Пэлл-Мэлл, я помню, что я лишь существо поверхности. Поверхность, однако, имеет свои точки; Нью-Йорк ужасен, фантастически безличен и тщательно ужасен; но Бостон имеет качество и удобство, и теперь, когда видишь американскую жизнь в более длинном куске, извлекаешь выгоду из многих ее изобретательностей. Зима, пока что, сияющая и колокольная (в своей морозной ясности); распространение тепла, в помещении, является сигнальным комфортом, необычайно комфортным в путешествии, днем — я не иду на ночи; и чудо — идеальная организация универсального телефона (с интервью и контактами, которые начинаются через 2 минуты и решают все вещи в них); чудо, я называю его, для человека, который ненавидит написание заметок, как я — но изысканное проклятие, когда это не изысканное благословение. Я ожидаю быть свободным вернуться в Н.Й., грозный, через несколько дней — где я неизбежно должен буду остаться еще месяц; после чего я надеюсь на более сладкие вещи — Вашингтон, который забавен, и Юг, и в конечном итоге Калифорнию — с, вероятно, Мексикой. Но многие вещи неопределенны — только я, вероятно, останусь до конца июня. Я полагаю, я очень заинтересован — ибо время проходит необычайно быстро. Также страна не похожа ни на какую другую — к ощущению одного о ней; те из Европы, от Штата к Штату, кажутся мне менее отличными друг от друга, чем они все отличны от этой — или скорее эта от них. Но простите утомленную и неясную каракулю. Я действительно закончил и деморализован своим бесконечным хирургическим (ибо это сводится к тому) испытанием. Тем не менее я желаю вам сердечно всего мира и достатка и я ваш, мой дорогой Норрис, очень постоянно,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Эдмунду Госсу.

Отель «Брейкерс», Палм-Бич, Флорида. 16 февраля 1905 г.

Мой дорогой Госс,

Я кажусь себе (под невыгодой этого необычайного процесса «видения» моей родной страны) постоянно пишущим письма; и все же я краснею от сознания того, что еще не добрался до вас снова — с момента прибытия вашего столь гениального новогоднего приветствия. Я был в последнее время в постоянном, или по крайней мере в очень частом, движении, в этом большом всеобъемлющем масштабе, и правильные часы recueillement и медитации, частного общения, короче говоря, очень трудно ухватить. И когда один ухватывает их, как вы знаете, один почти раздавлен чувством накопленного и застойного материала. Так что я не буду пытаться подняться вверх по потоку времени, кроме как самым схематичным образом в мире. Это было из Ленокса, Массачусетс, я думаю, в далекой доисторической осени, что я в последний раз писал вам. Я вернулся оттуда в Бостон, или скорее, главным образом, к доброй крыше моего брата в Кембридже, рядом — где, увы, мои пять или шесть недель были изборождены и разорены ужасным опытом американской трансцендентной Стоматологии — глубокой темной бездной, ловушкой мучения и расходов, в которую я погрузился неосторожно (хотя, я теперь начинаю видеть, к моей большой выгоде в коротком человеческом будущем), из которой я еще не коснулся fin fond. (Я упоминаю это как объяснение сокровищ разрушенного времени — я не мог делать ничего другого вообще в состоянии, в которое я был поставлен, пока долгое испытание продолжалось: и это оставило меня запоздалым во всем — «работе», переписке, впечатлениях, прогрессе через землю.) Но я был (временно) освобожден наконец, и бежал в Нью-Йорк, где я провел три или четыре потрясенные зимние недели (дек. и начало янв.); потрясенные, главным образом, я имею в виду, свирепым дискомфортом, который этот сезон беспрецедентных снегов и льда накладывает на этот совершенно невыразимый город — из которого я бежал в свою очередь в Филадельфию и Вашингтон. (Я возвращаюсь в Н.Й. на три или четыре недели развитой весны — я еще не (в некотором роде) видел ее или трусливо «сделал» ее.) Вещи и места к югу были более управляемыми — кроме того, что я недавно провел неделю всего, кроме полярной строгости, в высоко расположенном Билтморе, в Северной Каролине, необычайном колоссальном французском замке Джорджа Вандербильта в упомянутых горах С.К. — дом в 2500 футах в воздухе, и вещь высокого стиля Ротшильдов, но размером, чтобы содержать два или три Ментмора и Уоддесдона... Филадельфия и Вашингтон дали бы мне дикий диапазон анекдотов для вас, если бы мы были лицом к лицу — дадут его мне тогда; но я могу только взглянуть и пройти — взглянуть на необычайного и довольно лично-очаровательного Президента — который был добр ко мне, как был дорогой Дж. Хэй даже больше, и чудесный, цветущий, стремящийся маленький Жюссеран, все приятное приветствие и гостеприимство. Но мне понравилась бедная дорогая странная плоская комфортная Филадельфия почти смехотворно (для того, что она есть — необычайно cossu и материально цивилизованная,) и видел там много вашего друга — как я думаю она есть — Агнес Репплер, которую я полюбил за ее храбрость и (почти) блестящесть. (Вы будете рады услышать, что она необычайно лучше, до сих пор, эти два года, от болезни, которой ее будущее казалось столь скомпрометированным.) Однако, я прослеживаю свой прогресс в масштабе, и часы тают — и мое письмо не должно расти из-под моего контроля. Я работал здесь, с тоской, и на слишком короткое пребывание — но десять дней всего; но Флорида, на этом самом южном кончике, или почти, обманывает и радует меня — давая мне мое первое и последнее (очевидно) чувство тропиков, или à peu près, субтропиков, и открывая мне мягкость в природе, о которой я не имел представления. Это удивительный зимний курорт — состоятельные люди в их десятках, их сотнях, тысяч, со всей земли; собственность одного просвещенного деспота, создателя двух отелей-монстров, необычайный agrément которых (я имею в виду конечно высокий уровень просто удобства отеля-монстра) отмечает для меня [как] скорость, с которой, способ, которым, вещи делаются здесь, меняется и меняется. Когда я помню отели двадцатипятилетней давности даже! Это даст мне блестящие главы об отельной цивилизации. Увы, однако, с постоянным движением и постоянными людьми и очень немногими конкретными объектами природы или искусства, чтобы использовать для ассимиляции, мои блестящие главы не пишутся сами — так мало они могут быть заметками текущего живописного — как чьи-то европейские заметки. Они могут быть только заметками о социальном порядке, огромного масштаба, и я вижу с неким отчаянием, что я буду способен сделать здесь мало что больше, чем получить свое насыщение, пропитать свою интеллектуальную губку — резервируя выжимание для последующего, ах, столь жаждущего мира Лэмб-хауса. Это все интересно, но это не захватывающе — хотя я собираю все, что более действительно любопытно и ярко на Западе — к которому и Калифорнии, и к Мексике, если я могу, я вскоре направляюсь. Куба лежит здесь всего в двенадцати часах парохода — и я убит горем, не имея времени на нюханье этого яркого цветка.

Сент-Огастин, 18 февраля.

Мне пришлось прерваться позавчера, и тем временем, добравшись до этих северных широт, я завершил свою печальную жертву в пользу более интенсивной экзотики. Я останавливаюсь на два-три дня в «старейшем городе Америки» — двух-трех дней вполне достаточно, чтобы посидеть в изумлении перед тем, как успешно он пережил свой век. Скудость признаков этого самого века, пожалуй, вызывает почти такую же жалость, какую вызывали бы сами признаки, если бы они существовали. Здесь есть довольно большой, меланхоличный и «тронутый» (патиной) старый испанский форт (XVI века), но его окружают ужасные маленькие модернистские постройки. С другой стороны, этот огромный современный отель («Понсе де Леон») выполнен в стиле Альгамбры, а главная церковь («пресвитерианская») — в стиле мечети Кордовы. Так что есть свои компенсации — и крошечный фасад старой испанской церкви («самая ранняя церковь, построенная в Америке» — конец XVI века), который привлекает своей желтой древностью. Но я должен закругляться — просто вставлю памятку [A] (о публичном мероприятии с моей отчаянной стороны), которую у меня нет времени объяснять. Это относится к прошлому подвигу, но прыжок совершен, он возобновляется; я повторяю этот ужасный акт в Чикаго, Индианаполисе, Сент-Луисе, Сан-Франциско и позже в Нью-Йорке — уже проделал это в Филадельфии (всегда для «частных», «литературных» или дамских клубов — в Филадельфии перед огромной толпой, с мисс Репплье в качестве блестящего ведущего. В Брин-Море перед 700 человек — в качестве маленького кружка). В конце концов, я проснулся конферансье и обнаружил, к своему изумлению, что могу это делать. Гонорар, конечно, большой — иначе и быть не могло! Индианаполис предлагает 100 фунтов за 50 минут! Короче говоря, это окупает дорожные расходы, а сопутствующие обстоятельства и явления полны иллюстраций. Я не могу делать это часто, но за 30 фунтов за раз я бы легко смог. Только это была бы смерть. Если бы я мог вернуться сюда, чтобы остаться, думаю, я действительно смог бы жить в (относительном) достатке: на месте можно заработать гораздо больше денег — или, по крайней мере, я мог бы. Но я предпочел бы жить нищим в Лэмб-хаусе — и именно туда я вернусь. Пусть мой биограф, однако, вспомнит, какую солидную жертву я принес. Я только что перечитал ваше письмо в канун Нового года, и оно вызвало у меня такую тоску по дому, что сама взятка в значительной степени кажется мне платой за возвращение — взятка моей тончайшей чувствительности. Я опубликовал роман «Золотая чаша» здесь (в двух томах) заранее (15 недель назад) до английского издания — а последнее будет (я даже не знаю, вышло ли оно уже в Лондоне) в такой сравнительно убогой и мелко напечатанной лондонской форме, что у меня нет духа распорядиться адресовать несколько подарочных экземпляров. Я как-нибудь передам вам красивую нью-йоркскую страницу — не читайте ее до тех пор. Вещь здесь «прошла» гораздо менее плохо, чем все, что я когда-либо создавал.

Но спокойной ночи, поистине — со всей любовью ко всем, и к миссис Нелли в особенности.

Всегда ваш, Генри Джеймс.

[A] Входной билет на лекцию Г. Дж. («Урок Бальзака»), колледж Брин-Мор, 19 января 1905 г.

Миссис У. К. Клиффорд.

Отель «Понсе де Леон», Сент-Огастин, Флорида. 21 февраля 1905 г.

Дорожайший старый друг!

Я покидаю это субтропическое флоридское местечко с минуты на минуту, но ужас от того, что так долго не посылал вам ни слова, стыд, горе и раскаяние от этого настолько сильны во мне, что я просто хватаю проходящий момент за волосы и пристально смотрю на него, пока он не остановится достаточно долго, чтобы позволить мне — как бы — обнять вас. И все же я чувствую, всегда чувствовал, что вы поймете, и что слова тратятся впустую на объяснение очевидного. Письма, все эти недели и недели, изо дня в день и из часа в час, порхали вокруг меня густой толпой, подобно венецианским голубям на площади Сан-Марко вокруг того, у кого, по-видимому, есть зерно, чтобы рассыпать. Так все это странное время ушло на то, что я рассыпал зерно — рассыпал и болтал, и был обсыпан и обболтан, и перемещался с места на место, и отдавался людям (единственное, что здесь можно делать, — поскольку вещи, помимо людей, равны нулю); останавливаясь у них, буквально, с места на место и с недели на неделю (хотя, слава Богу, в основном у старых друзей — чтобы избежать новых обязательств): делая это как единственное решение проблемы «видеть» страну. Я вижу, очень хорошо — но усталость от столь длительного и непрерывного процесса порой превосходит все ожидания. Это было бы напряжением, усталостью (если так продолжать) где угодно; и это необычайно утомительно, временами, здесь. Огромность пространства и расстояния, числа и количества — это стихия, в которой живешь: само по себе большое осложнение — иметь дело со страной, в которой пятьдесят главных городов — каждый сам себе закон, и вам тоже: Англия, бедная старая милая, имеющая (если говорить о чем-то) только один. С другой стороны, это определенно интересно — бизнес и страна в целом; нет никаких изысканных моментов (кроме нескольких, комичность которых доходит до этого); но нет ни одного, из которого нельзя было бы что-то извлечь... А тем временем я немного читаю лекции, чтобы платить музыкантам, по мере продвижения — за высокие гонорары (конечно) и пока только три или четыре раза. Но они с радостью дают мне 50 фунтов за 50 минут (фунт в минуту — как Патти!) — и всегда за одну и ту же лекцию (пока что): «Урок Бальзака». Я делаю это прекрасно — чувствую, будто открыл свое призвание — во всяком случае, изумляю самого себя. Это хорошо — ибо без этого я не вижу, как мог бы продержаться.

...Эта зима была отвратительной чередой огромных снежных буранов, ослепляющих полярных ветров, и даже эти самые южные места не были такими мягкими, как обычно. И все же самый южный кончик Флориды, откуда я приехал три дня назад, имеет воздух, словно расплавленный жидкий бархат, а пальма и апельсин, ананас, алый гибискус, огромная магнолия и сапфировое море делают его видением весьма значительного очарования. Я хотел перебраться на Кубу — всего одна ночь от этого побережья; но это, по ряду причин, было невозможно — причины времени и денег. Я попытаюсь попасть в Мексику — а тем временем молитесь за меня усердно. Мой визит приносит — принес — моей маленькой репутации здесь, помилуй бог, большую пользу. «Золотая чаша» вышла четвертым изданием — беспрецедентно! Вы видите, что я совсем не «отвечаю» на ваши последние новости и прочее — даже на записку с беспокойством о Т. Таковы эти жестокости, эти свирепости разлуки. Но я впитываю все, что вы мне рассказываете, и я дорожу вами всеми всегда и остаюсь вашим и детей ваших, постоянно,

Генри Джеймс.

Эдварду Уоррену.

Университетский клуб, Чикаго. 19 марта 1905 г.

Дорожайший Эдвард,

Это лишь мимолетное, бездыханное благословение, брошенное вам, так сказать, между поездами, в исполненной благодарности радости от вашего храброго двойного письма (написанного больной рукой, герой вы мой!), которое только что настигло меня здесь. Я не притворяюсь, что пишу — я не могу; это невозможно посреди движения, одержимости и осложнений всей этой подавляющей избыточности пространства, расстояния и времени (потраченного), и, прежде всего, людей (потребляющих). Я отправляюсь через несколько часов прямо в Калифорнию — сажусь в поезд в этот понедельник, в 7:30 вечера, и прибываю в Лос-Анджелес и Пасадену в 2:30 в четверг днем. В поезде, я полагаю, есть парикмахерские, ванные комнаты, стенографистки и машинистки; так что, если я смогу добавить постскриптум без слишком сильной тряски, я это сделаю. Но вы скажете: «Здесь тряски достаточно», ибо, увы, я уже (после 17 дней «великого Среднего Запада») довольно истощен и устал, устал от движения и болтовни, и, о, от такой невообразимой тоски уродства (во многих, во многих отношениях!) и от постоянных усилий пытаться «отдать должное» тому, что не нравится. Если бы можно было просто проклясть это и покончить с этим! Так много здесь пропитано благими намерениями. А потом «доброта» — княжеское (как бы) гостеприимство этих клубов; помимо чувства силы, огромной и возрастающей силы (огромной механической, промышленной, социальной, финансовой) повсюду! Этот Чикаго огромен, бесконечен (по потенциальному размеру и форме, и даже по фактическому); черный, дымный, выглядящий старым, очень похожий на какой-то сверхъестественно распиаренный Манчестер или Глазго, лежащий у колоссального озера (Мичиган) из твердого бледно-зеленого нефрита и выпускающий железнодорожные антенны сводящей с ума сложности и гигантской длины. И все же этот клуб (который тоже выглядит старым и трезвым!) — обитель мира, благословение для меня в этой надвигающейся огромности; я живу здесь, и они предоставляют комнату (всегда, везде) с отличной ванной комнатой и туалетом, принадлежащими ей (всеобщая радость этой страны, в частных домах или где бы то ни было; особенность, которая действительно почти утешение для многих вещей). Я был на юге, на дальнем конце Флориды и т. д. — но предпочитаю дальний конец Сассекса! В самом сердце золотых апельсиновых рощ я тосковал по тени старой шелковицы в Лэмб-хаусе. Так что видите, я верен, и я отплываю в Ливерпуль 4 июля. Я проеду по всему тихоокеанскому побережью до Ванкувера и вернусь в Нью-Йорк (должен быть там 26 апреля) Канадско-Тихоокеанской железной дорогой (говорят, в первой половине она возвышенна). Но я пишу дольше положенного времени. Ваши письма — это поистине благословенное дыхание храброй старой Британии. Но о, как хочется поговорить в обшитой панелями гостиной в Вестминстере или прогуляться по далеко сияющим пескам Камбера! Вся любовь Маргарет и малышам. Я снова написал Джонатану — у него будет для вас больше новостей обо мне. Ваш, дорогой Эдвард, почти в ностальгической ярости, и во всяком случае в постоянной привязанности,

Генри Джеймс.

Миссис Уильям Джеймс.

Отель «Дель Коронадо», Коронадо-Бич, Калифорния. Среда, вечер, 5 апреля 1905 г.

Дорожайшая Элис,

Я должен написать вам снова, прежде чем покину это место (что я сделаю завтра в полдень); хотя бы для того, чтобы немного унять беспокойство от того, что я обрек себя, слишком неловко, так долго не получать от вас известий. У меня все это время — то есть эти несколько дней — не было писем, которые, как я полагаю, вы переслали в Монтерей, чтобы их отправили мне сюда. Я воздерживался от этого главным образом потому, что, остановившись здесь на восемь или девять дней, чтобы написать в крайней спешке статью, и желая закончить ее любой ценой, я чувствовал, что развалюсь как автор, если на меня навалится масса задолженностей по почте — и особенно если что-то из этого будет тревожным. Однако я искренне надеюсь, что ничего тревожного не было — и я сделал все возможное, чтобы дать вам знать (в случае необходимости телеграфировать и т. д.), где я был. Также состояние без писем добавилось к восхитительно упрощенному социальному состоянию, чтобы заставить меня вкусить очаровательную сладость и комфорт этого места. Калифорния, на этих условиях, когда все сказано (по крайней мере, Южная К. — которую, однако, настоящая К., я полагаю, сильно отвергает), полностью сбила меня с толку — такую восхитительную разницу с остальными США я в ней нахожу. (Я говорю, конечно, только о природе и климате, фруктах и цветах; ибо больше абсолютно ничего нет, и чувство сияющей социальной и человеческой пустоты абсолютно). Дни здесь были в основном небесной красоты, а цветы, дикие цветы именно сейчас, в частности, которые буквально бушуют сиянием по всей земле, достойны какой-то более чистой планеты, чем эта. Я живу апельсинами и оливками, свежими с дерева, и лежу без сна по ночам, чтобы слушать, специально, томный ропот Тихого океана, над которым нависают мои окна. Я хотел бы, чтобы бедный героический Гарри мог быть здесь — мысль о чьих лишениях, пока я валяюсь недостойный, делает меня (передайте ему со всей моей любовью) жалко больным и отравляет большую часть моей выгоды. Я возвращаюсь в Лос-Анджелес завтра, чтобы (как я писал вам в прошлый раз) снова произнести мою (теперь ненавистную) лекцию перед женским культурным клубом из 900 членов (которых я заставляю платить мне втридорога), и в субботу днем, 8-го, я буду в Монтерее (отель «Дель Монте»). Но мое пребывание там теперь обречено на самую горькую краткость, и мой запас времени на всю остальную часть этой работы так быстро сокращается, что я вижу себя brûlant mes étapes, увы, без исключения, и сокращаю свой знаменитый визит в Сиэтл до пары дней. У меня сердце разрывается от того, что я так ограничил себя здесь — но это было неизбежно, и никто не дал мне ни малейшего намека на то, что я найду Калифорнию такой симпатичной. Странно и неудобно, как мало впечатлений о чем-либо кто-либо когда-либо берет на себя труд дать заранее. Я хотел бы остаться здесь на весь апрель и май. Но я пишу больше, чем позволяет время — моя статья еще не закончена. Я не задаю вам никаких вопросов — вы мне все расскажете. Я живу надеждой, что новости от Уильяма будут хорошими. По крайней мере, в Монтерее, пусть будут какие-то... Но спокойной ночи — с большой и распределенной нежностью. Ваша, дорожайшая Элис, всегда и вовеки,

Генри Джеймс.

Уильяму Джеймсу.

Диктовано.

Ирвинг-стрит, 95, Кембридж, Массачусетс. 2 июля 1905 г.

Дорожайший У.,

Я выстукиваю это для вас по соображениям удобства, которые будут даже большими для вас самих, я думаю, чем для меня... Ваше доброе прощальное письмо достигло меня в Леноксе, откуда я вернулся только вчера вечером — чтобы узнать, однако, от А. все обстоятельства вашего отъезда и вашего состояния, известные на сегодняшний день. Мрачный серый Чикаго теперь будет вашей ежедневной средой, но, надеюсь, он проявит для вас каждый такой цветок любезности, на который способен. Пусть вы не пожалеете ни в чем, что зашли так далеко, чтобы удовлетворить его странные аппетиты. Элис говорит мне, что вы собираетесь почти прямо оттуда (хотя с небольшим интервалом здесь, как я с сочувствием понимаю) в Адирондаки: где я надеюсь для вас на такую большую ванну безличной Природы, насколько это возможно, с ванной, настолько мало запятнанной, то есть, мыльной пеной личного: другими словами, весь «пансион», который вам нужен, но без постояльцев. Мне кажется, я сильно не люблю, если не сказать глубоко не доверяю, адирондакским постояльцам... Я очень наслаждался всей сельской местностью Ленокса, видя ее так, как я это делал с помощью большого сильного вместительного нового автомобиля Уортонов, который вполне убедил меня в смысле всего того, что эта вещь может сделать для человека и что человек может от нее получить. Мощный способ, которым он имеет дело со страной, достаточно большой для того, чтобы не rudoyer, но захватить в большие свободные уловы, огромную сеть впечатлений сразу — это прекрасно дошло до меня, убедив меня, что если бы я был богат, я бы не колебался заняться этим. Великий преобразователь жизни и будущего! Вся эта страна очаровала меня; мы провели ночь в Эшфилде и поехали обратно на следующий день, после утра там, легким кругом в 80 миль между обедом и поздним ужином; круг, легко и комфортно продленный ради хороших дорог... Но я не должен болтать. У меня еще бесчисленное количество последних дел. Но предзнаменования все благоприятны — absit любые дурные последствия этой глупости! Я живу, по настоянию Элис, в основном на огромном арбузе, выкопанном ложками, но легком для переноски. Но прощайте теперь. Ваши последние намеки на «Речь» очень к месту, и я попытаюсь даже так поздно вставить их. Пусть всякий комфорт сопутствует вам!

Всегда ваш, Генри Джеймс.

Мисс Маргарет Джеймс.

Проект книги о Лондоне так и не был доведен до конца, хотя определенные страницы автобиографического фрагмента «Средние годы», написанного в 1914–1915 годах, несомненно, показывают, какое направление он бы принял.

Лэмб-хаус, Рай. 3 ноября 1905 г.

Дорожайшая Пег,

...Пиша вашему отцу (что, однако, я не смогу сделать с этой же почтой), я расскажу ему немного лучше, что со мной происходило и почему я был таким необщительным. Эта необщительность, по правде говоря, — это все, что происходило, — поскольку это была обратная сторона медали, так сказать, больших задолженностей и срочных заявок (на работу), которые ждали меня здесь после того, как я расстался с вами. Я работал так или иначе с большим усердием, выдавливая из себя мою Американскую книгу со всей желаемой неторопливостью, и все же в своего рода задыхающемся страхе, что все это растает и исчезнет от меня, прежде чем я это выработаю. Оно действительно тает и исчезает, здесь, самым странным образом — и все же я, думаю, пока был с вами, так успешно культивировал впечатление и насыщение, что даже мой голый остаток не будет совсем пустой вещью. Я действительно обнаруживаю на самом деле, что у меня больше впечатлений, чем я знаю, что с ними делать; так что, очевидно, при том темпе, в котором я иду, я выдам два отдельных тома вместо одного. Я уже создал почти содержание одного — который я отправлял «Харперу» и N.A.R. согласно контракту; хотя публикация, по-видимому, не начинается в этих периодических изданиях до следующего месяца. А затем (пожалуйста, упомяните вашему папе) все время, пока я не занимался Американской книгой, я пересматривал с чрезвычайной тщательностью три или четыре моих ранних произведения для Edition Définitive (урегулирование некоторых деталей которого, кажется, немного затягивается между моим «агентом» и моими нью-йоркскими издателями; не, однако, таким образом, чтобы указывать, я думаю, на реальную заминку). Пожалуйста, однако, не говорите ничего вообще, никто из вас никому, о существовании какого-либо такого плана. Об этих вещах следует говорить только тогда, когда они в полном расцвете. Это для вашего папы — я имею в виду информацию, а также предупреждение, в частности; на котором, вы видите, я бесстыдно отыгрываю, в конце концов, большую часть своего письма. Упомяните ему также, что еще другие отрезки моего времени, эти последние тихие недели, ушли, должны были уйти, на подготовку к работе, о которой я, кажется, упоминал ему, пока был с вами, — мое обещание, уже пару лет как данное, сделать романтико-психологически-живописный «социальный» Лондон (общей формы, длины, тона и «типа» «Ave Roma Immortalis» Мэриона Кроуфорда) для Макмилланов; и я чувствовал себя таким нервным в последнее время из-за того, как Америка вытеснила меня из этого, что мне пришлось, для успокоения моих нервов, начать, с благочестием и молитвой, некоторое из весьма значительного чтения, которое задача потребует от меня. Все это, чтобы показать вам, что я не был намеренно необщительным. Но спокойной ночи, дорогая Пег; я собираюсь сделать еще одно для Алека. С обильными объятиями,

Генри Джеймс.

Герберту Уэллсу.

Лэмб-хаус, Рай. 19 ноября 1905 г.

Мой дорогой Уэллс,

Если я отниму время и место, рассказывая вам, почему я не написал раньше, чтобы поблагодарить вас за вашу великолепную щедрость, мне придется, по правде говоря, украсть это у моего письма, самого моего письма; гораздо более важного дела. И все же я должен сказать, в трех словах, что мой ход был неизбежным и естественным. Я нашел вашу первую щедрость здесь, вернувшись после более чем 11 месяцев в Америке, ближе к концу июля — вернувшись к горе задолженностей, созданных почти годом отсутствия и (поверхностно, тем самым) годом бездействия. Я признал, даже издалека (я уже сделал это), что «Утопия» — это книга, которую я хотел бы прочитать только в правильных условиях прихода к ней, прихода с роскошной свободой ума, восторженной сдачей внимания, адекватными почестями для нее всякого рода. Итак, не проглатывая ее, как утреннюю газету и всякие, многие другие вульгарно назойливые вещи, и зная, более того, что я уже показал вам, что, хотя я был медленным, я был в безопасности, и даже уверен, я «пришел к ней» лишь короткое время назад и отдался ей абсолютно. И именно когда я был на дне хрустального колодца, внезапно появился Киппс, просовывая свою честную и неподражаемую голову через край и взывая ко мне, с его нотой чудесной правды, что у него есть дело ко мне наверху. Я не торопился, однако, там внизу (хотя «внизу» — это самая неподобающая фигура для ваших возвышенных и головокружительных высот) и достиг полного насыщения; после чего, снова поднимаясь и разбираясь в вещах снова, мало-помалу, в тусклом воздухе действительного, я нашел Киппса, на его месте, ожидающим меня — и из его столь разных, но все же столь абсолютно принудительных объятий я только что вышел. Было действительно очень хорошо, что он был там, ибо я обнаружил (и это даже немного странно), что я мог читать только вас — после вас — и совсем не вижу, кого еще я мог бы прочитать. Но теперь, когда это так, я также не вижу, мой дорогой Уэллс, как я могу «написать» вам об этих вещах — они заставляют меня так чертовски хотеть поговорить с вами, увидеть вас вдоволь. Позвольте мне сказать вам, однако, просто, что они оставили меня простертым в восхищении, и что вы для меня, более чем когда-либо, самый интересный «литературный человек» вашего поколения — на самом деле, единственный интересный. Эти вещи делают вам, по моему ощущению, высочайшую честь, и я теряюсь в изумлении от разнообразия вашего гения. Как и во всем, что вы делаете (и особенно в этих трех последних Социальных воображениях), именно качество вашего интеллекта прежде всего (в «Утопии») одерживает меня и низводит меня — до такой степени, что даже колоссальные размеры вашей Наглости (простите термин, который я ни в коей мере не применяю недоброжелательно) не могут разрушить чары. Действительно, ваша Наглость — это положительно самый знак и печать вашего гения, ценная сегодня, как вы обладаете ею, сверх любого другого инструмента или средства, так что когда я говорю, что она не разрушает очарование, я, вероятно, имею в виду, что она в значительной степени составляет его, или составляет силу: которая есть сила иронии, которой никто другой среди нас не начинает обладать — так что мы голодаем, в наших огромностях и глупостях, по священному сатирику (сатирику с иронией — как бедный дорогой старый Теккерей был сатириком без нее), и вы приходите, восхитительно, чтобы спасти нас. Слишком много вещей, чтобы сказать — что именно поэтому я не могу писать. Наглая, наглая, наглая — это любой предложенный молодым человеком в Сэндгейте План жизни Человека — но, будучи далеким от мысли, что это дисквалификация вашей книги, я думаю, что это положительно то, что делает исполнение героическим. Я придерживаюсь, вместе с вами, того, что только благодаря тому, что каждый из нас вносит Утопии (чем наглее, тем лучше), что-то получится, и я думаю, что нет ничего в книге более правдивого и счастливого, чем ваше высказывание об этой борьбе редкого тоскующего индивида к этому предложению как одному из определенных вспомогательных средств будущего. Тем временем вы подаете великолепный пример — заботы, чувства, видения, прежде всего, и страдания от, и вместе с, шокирующе больной действительностью вещей. Ваш эпилог-тег курсивом поражает меня как высочайшей, неотразимой и трогательной красоты. Браво, браво, мой дорогой Уэллс!

А теперь, переходя к Киппсу, что я могу сказать о Киппсе, кроме того, что я готов, что я вынужден, совершенно бредить о нем? Он не столько шедевр, сколько просто рожденный драгоценный камень — вы, не знаю как, совершили прыжок прямо в таинственные глубины наблюдения и знания, не знаю какие и где, и вышли снова с этой округлой жемчужиной ныряльщика. Но, конечно, вы сами знаете, как неотвратимо сделана эта вещь — она такой яркости истинной правды. Я действительно думаю, что вы сделали, в это время дня, две конкретные вещи впервые среди нас. (1) Вы написали первый тесно и интимно, первый разумно и последовательно ироничный или сатирический роман. Во всем остальном всегда было сентиментальное или конвенциональное вмешательство, вмешательство, которым полон Теккерей. (2) Вы впервые обработали английский «нижний средний» класс и т. д. без живописного, гротескного, фантастического и романтического вмешательства, которым Диккенс, например, так вводит в заблуждение, которым даже Джордж Элиот так отклоняется. Вы обработали его вульгарность в столь научном и историческом духе и увидели все это в его собственном сильном свете. А потом книга повсюду имеет такую необычайную жизнь; каждый в ней, без исключения, и каждая часть и доля ее, так ярки и остры и сыры. Киппс сам по себе — бриллиант первой воды, от начала до конца, изысканный и сияющий; Кут — совершенство, Читтерлоу — великолепен (весь первый вечер с Читтерлоу, возможно, самая блестящая вещь в книге — если только эта слава не зарезервирована для того, как сделано все дело магазина, включая восхитительный образ босса). Все это, в конце концов, от корки до корки, делает вам величайшую честь, и если бы у нас была какая-либо иная, кроме поверхностной критики (очень глупой, к тому же), она получила бы огромное признание.

Я повторяю, что эти вещи заставили меня сильно захотеть увидеть вас. Мыслимо ли для вас, что вы могли бы приехать в это неприветливое время года, на ночь — когда-нибудь до Рождества? Могли бы вы, хотели бы вы? Я бы безмерно радовался этому. Я здесь до 31 января — когда я уезжаю в Лондон на три месяца. Я уезжаю, вероятно, на четыре или пять дней на Рождество — и я уезжаю на следующую субботу-вторник. Но помимо этих дат я бы ждал вас с восторгом.

И позвольте мне сказать лишь одно слово смягчения моей (только кажущейся) подлости по поводу «Золотой чаши». Я был в Америке, когда эта работа появилась, и она была опубликована там в 2 томах и в очень очаровательной и читабельной форме, каждый том лишь умеренно толстый и с читабельной, красивой, крупношрифтовой страницей. Но ко мне пришел экземпляр лондонского издания, толстый, мерзкий, мелкошрифтовой, ужасающий, запретительный, который так разбил мне сердце, что я поклялся, что не буду, из чистого стыда, распространять его, и я не имел, с этим чувством, экземпляра в доме и не посылал его ни одному другу. Я хотел бы, чтобы у меня был американский экземпляр в вашем распоряжении — но я был снова и снова лишен всякой собственности в отношении него. Вы очень желанны к британскому кирпичу, если вы, в этот поздний день, захотите его.

Я приветствую миссис Уэллс и Третью сторону очень сердечно и остаюсь вашим, мой дорогой Уэллс, более чем когда-либо,

Генри Джеймс.

Уильяму Джеймсу.

Лэмб-хаус, Рай. 23 ноября 1905 г.

Дорожайший Уильям,

Я писал не так много дней назад Алеку, и не очень, очень много до этого Пегги — но я не могу, сегодня вечером, отвратительно дальше откладывать признание вашего столь щедрого письма от 22 октября (того, в котором вы вложили мне милое письмо Алека), хотя я был в доме весь день без выхода, и очень непрерывно писал, и сейчас 11 вечера, и я довольно измотан... Однако я напишу Элис для информации — тем более что я глубоко обязан этой дорогой вечной Героине письмом. Я не «удовлетворен ею», пожалуйста, скажите ей с моей нежной любовью, и засвидетельствовал бы это иначе, чем моим долгим холодным молчанием, если бы только я не был, из-за стресса сочинительства, ограничивая себя очень ограниченным вкладом в почту. Худшие из этих плохих манер теперь позади, и, пожалуйста, скажите Элис, что мое самое следующее письмо будет ей. Только она не должна брать перо в руки для меня, даже мечтать об этом, прежде чем услышит от меня. Я нахожу глубокое и богатое и вынашивающее утешение в мысли о том, как великолепно вы все «получаетесь» все это время — особенно Гарри и Билл, и особенно Пег, и прежде всего Алек — в дополнение к Элис и вам. Я переворачиваю вас (в своем духовном кармане), коллективно и индивидуально, и заставляю вас звенеть и греметь и звонить; получая от вас чувство большого, хотя и слишком (для моего использования) связанного состояния. Я имею большую радость (передайте ему с моей любовью) от новостей о столь превосходной работе Билла, и жажду иметь какой-то взгляд на нее. Скажите ему, во всяком случае, как я жду его, на его каникулы, здесь — на этом месте — и я хотел бы, чтобы я осознавал более богато нынешние условия Гарри. Я жду его здесь не меньше.

Я имею в виду (в ответ на то, что вы пишете мне о вашем прочтении «Золотой чаши») попытаться создать какую-то жуткую форму вещи, в художественной литературе, которая удовлетворит вас, как Брата — но позвольте мне сказать, дорогой Уильям, что я буду очень унижен, если вам это понравится, и тем самым свалите это, в вашей привязанности, с вещами, текущего века, о которых я слышал, как вы выражали восхищение, и которые я бы скорее спустился в обесчещенную могилу, чем написал. Все же я напишу вам вашу книгу, по той системе «дважды два — четыре», на которой производится весь ужасный хлам, который нас окружает, и затем спущусь в свою обесчещенную могилу — взяв в руки искусство грифеля вместо, дольше, искусства кисти (см. мою лекцию о Бальзаке). Но это, серьезно, слишком поздно ночью, и я слишком устал, чтобы выразить себя по этому вопросу — кроме того, чтобы сказать, что мне всегда жаль, когда я слышу о вашем чтении чего-либо моего, и всегда надеюсь, что вы не будете — вы кажетесь мне настолько конституционно неспособным «наслаждаться» этим, и настолько обреченным смотреть на это с точки зрения, отдаленно чуждой моей при написании этого, и условиям, из которых, как моих, это неизбежно возникло — так что все намерения, которые были его главной причиной существования (со мной), кажется, никогда не достигали вас вообще — и вы, кажется, даже предполагаете, что жизнь, элементы, формирующие его предмет, отклоняются от счастья, не имея невозможной аналогии с жизнью Кембриджа. Я нигде вокруг себя не вижу сделанными или мечтаемыми вещи, которые только для меня составляют интерес делания романа — и все же именно в жертве ими на их собственной почве состоит вещь, которую вы предлагаете мне, очевидно. Это показывает, как далеко друг от друга и к каким разным целям мы должны были выработать (очень естественно и правильно!) наши соответствующие интеллектуальные жизни. И все же я могу читать вас с восторгом — проведя три недели назад три или четыре дня с Мэнтоном Марблом в Брайтоне и найдя в его руках очень много ваших недавних статей и дискуссий, которые, имея запас утра в моей комнате, через завтрак и обед там (по привычке дома), я нашел время прочитать несколько из — с эффектом просьбы к вам, искренне, адресовать мне некоторые из тех, которые я так часто, на Ирвинг-стрит, видел, как вы адресовали другим, которые не были вашим братом. У меня не было времени читать их там. Философски, короче говоря, я «с» вами, почти полностью, и вы должны принять это во внимание и перетащить меня совсем. — Есть две книги, кстати (одна художественная), о которых я разрешаю вам бредить столько, сколько хотите, ибо я сам это делал — «Утопия» Г. Дж. Уэллса и его «Киппс». «Утопия» кажется мне еще более замечательной для других вещей, чем для его характерной наглости, и «Киппс» вполне великолепен. Прочитайте их оба, если вы не — конечно, прочитайте «Киппса». — Есть также другой предмет, о котором я слишком полон, чтобы не упомянуть хорошую вещь, которую я сделал для себя — то есть, для Лэмб-хауса и моего сада — переместив теплицу от высокой старой стены возле дома (в задний сад, установив ее лучше — против уличной стены) и тем самым бросив освобожденное пространство в передний сад к его огромному видимому расширению и украшению...

Но о, нежно, спокойной ночи! Всегда ваш Генри.

У. Э. Норрису.

Лэмб-хаус, Рай. 23 декабря 1905 г.

Мой дорогой Норрис,

Это мое желание, чтобы это, которое я отправлю здесь завтра, было крошечным предметом в гекатомбе дружбы, украшающей ваш стол для завтрака в рождественское утро и смешивающей дым (некоторых) старых и немощных жертв с более тонкими и свежими парами стола. Но старые и немощные предполагают, а почтальон располагает, и я могу только надеяться, что я не буду ни обескураживающе преждевременным, ни неэффективно последующим. Если мой мысленный взор теряет вас в милом (хотя и возвышенном) Андербэнке, я все еще вижу вас в мягком свете Девоншира и чувствую ваше окно в Торки, впускающее ваш воздух Торки — который, на этом расстоянии, в этом печально юго-восточном углу, предполагает все виды завидного бальзама и блаженства. Это была настоящая боль для меня, несколько недель назад, когда вы собирались в город, чтобы отложить в сторону, с таким нелюбезным и бескомпромиссным жестом, вопрос, и большое искушение, быть там немного в то же самое время. Но есть часы и сезоны — и я хорошо знаю их лицо — когда моя потребность заниматься своим делом здесь, и не заниматься ничем другим, становится абсолютной — Лондон имеет тенденцию скорее слишком много, более того, ставить частые и свежеприманенные ловушки, во все времена, для все еще слишком восприимчивой и простодушной старой деревенской мыши. Все мое сознание сосредоточено, обязательно, прямо сейчас, на одной маленькой проблеме, управлении сделать «Американскую книгу» (или скорее пару их), которую я предполагал себя, заранее, способным сделать на месте, но которую я должен был там, на самом деле, совершенно отречься — время, энергия, возможность писать, каждая возможность совершенно подводя меня — со следствием моего материала, моих «документов» здесь, совершенно подводя меня тоже и не оставаясь ничего для меня, кроме как бежать в гонке с иллюзией, иллюзией все еще видения этого, которая, как она отступает, так сказать, на тысячу длин впереди меня. Я буду продолжать это как tour de force, и произведу свою копию как-нибудь (я действительно практически сделал один том «Впечатлений» — их должно быть два, отдельных и по-разному озаглавленных); но я не в состоянии, тем временем, бездельничать по пути — сладкой обочине Пэлл-Мэлл — или поворачивать ни направо, ни налево. (Мой предмет — если я не схвачу его крепко — тает — Рай, Сассекс, так мало похож на него; и тогда где я? И все же вещь интересует меня делать, хотя в то же время пугает меня своей трудностью. Но я не имел в виду рассказывать вам эту длинную историю об этом.) Я надеюсь, что вы плещетесь в более прозрачных водах — и я обнаруживаю, что предполагаю, что есть во всех отношениях большое увеличение прозрачности в вашем случае фактом соседнего присутствия ваших (как я снова, и я верю не ошибочно предполагаю) симпатизирующих коллатералей. Я бы очень хотел, здесь, коллатераль или два сам — найти преимущество, через море, горстки тех из моих, которые симпатичны, заставляет меня скучать по ним, или возможности их, в этой стране моего принятия, которая более чем добра, но менее чем родственна... Я провожу месяц январь, далее, в этом месте — затем я ищу метрополию на 12 или 14 недель. Я ожидаю услышать от вас, что вы унесли какой-то кубок или другой (гребля для предпочтения) в ваших спортивных состязаниях в Банковский праздник — так что ради бога не разочаровывайте меня. Вы моя единственная связь со спортивным миром, и мне нравится иметь возможность говорить о вас. Поэтому, àpropos кубков, вся сила вашему локтю! Я не знаю ни одного теперь — ни кубка — кроме невдохновляющего какао — которое я несу все более дрожащей рукой. Но я все еще, мой дорогой Норрис, очень бодро и постоянно ваш,

Генри Джеймс.

Полу Харви.

Лэмб-хаус, Рай. 11 марта 1906 г.

Мой дорогой Пол,

...Мне восхитительно, пожалуйста, поверьте, не полностью терять связь с вами — призрачной и неэффективной, действительно, как эта связь кажется предназначенной чувствовать себя. Я обнаруживаю, что почти желаю, чтобы круговорот времени принес день вашей надписи со многими почестями в каком-то удобном «списке отставных», который мог бы держать вас немного меньше на тусклых границах Империи, и сделать вас тем самым более доступным и разговорчивым. Только я размышляю, что к тому времени, когда серое чистилище Южного Кенсингтона, или где бы то ни было, увенчает и назначит пенсию вашей яркой карьере, я, увы, буду унесен в сферу, по сравнению с которой Салоники и даже самая дальняя Индия — легкие и знакомые курорты, без короны вообще, наиболее вероятно — даже не «небесной», и никакой связи с вами, кроме как через стуки стола и телепатов (как действительно поразительное сообщение, которое я только что имел от — или через — «Медиума» в Америке (возле Бостона), сообщение, претендующее на то, чтобы исходить от моей Матери, которая умерла 25 лет назад и от которой оно якобы исходило во время сеанса, на котором присутствовала моя невестка, с двумя или тремя другими лицами. Суть в том, что сообщение — это намек на дело, известное (так лично оно для меня) никакому другому индивиду в мире, кроме меня — не возможно ни медиуму, ни моей невестке; и намек столь уместный и инициированный и нежный и полезный, и все же столь не подкрепленный никаким фактическим земным знанием ни с чьей стороны, что это совершенно изумляет, а также глубоко трогает меня. Если бы предмет сообщения был мыслимо в уме моей невестки, это был бы интересный, но не редкий случай телепатии; но, как я говорю, это не могло мыслимо быть, и она только передает это мне, после факта, даже не полностью понимая это. Итак, я повторяю, я изумлен! — и почти одинаково изумлен тем, что я скатился в это назойливое упоминание об этом вам! Но письмо, пересказывающее это, прибыло только сегодня утром, и я был довольно полон этого.) — Я слышал о вашем нынешнем местонахождении от Эдварда Чайлда ... и я даю вам свое честное слово, что моя великая мысль была, уже до того, как ваши собственные добрые слова пришли, засвидетельствовать вам, с моей собственной стороны, и пером в руке, мой неиссякаемый интерес к вам. Я вернулся из США после отсутствия почти в год (11 месяцев) к прошлому середине лета, после чего моя радость от возвращения в этот столь мало американский уголок приняла форму того, что я застрял здесь крепко (с большими задолженностями сидячей работы и т. д.) почти до другого дня ... Я нашел свою родную землю, после стольких лет, интересной, грозной, пугающей и утомительной, и гораздо более трудной для видения и дела с ней в любом расширенном и разнообразном пути, чем я предполагал. Я был способен сделать с ней гораздо меньше, чем я надеялся, в пути посещения — я нашел многие условия слишком сдерживающими; но я сделал, что мог, поехал на дальний Юг, Средний Запад, Калифорнию, все тихоокеанское побережье и т. д., и провел некоторое время в Восточных городах. Это необычайный мир, совершенно огромное «предложение», как они говорят там, дающее одному, я думаю, огромное впечатление материальной и политической силы; но почти жестоко безликое, в эффекте, и рассчитанное на то, чтобы заставить одного присесть, всегда после этого, как можно трусливее, в Лэмб-хаусе, Рай — если одному случается иметь бедный маленький Л.Х., Р., чтобы присесть в нем. Это я соответственно делаю очень усердно — с интервалами Лондона, вставленными довольно много в этот Сезон — я поднимаюсь снова, через несколько дней, чтобы остаться до мая. Так что я не делаю историю, мой дорогой Пол, как вы; я, по крайней мере, только делаю свою очень ограниченную и интимную собственную. Vous avez beau dire, вы, и миссис Пол, и мисс Пол, делаете ее в Европе — хотя вы не кажетесь осознавать это больше, чем М. Журден, что он говорил прозой. Имейте терпение, тем временем — у вас будет много Южного Кенсингтона позже (среди других отставных проконсулов и где мисс Пол «выйдет»;) и тем временем вы, с точки зрения Л.Х., семья захватывающего Романа. И должно быть интересно améliorer le sort des populations — и видеть настоящих живых Турбанированных Турков, ходящих вокруг вас, и прежде всего иметь, даже в море, дом, из которого вы смотрите на божественный Олимп. Вы живете с богами, если не как они — и вне всей этой невыразимой англосаксонской банальности — так экстра-банализированной вымиранием дорогого Артура Бальфура. Я принимаю большую радость в перспективе действительно получить вас, всех троих, следующим летом. Я рассчитываю, нежно, на ваше присутствие здесь, и я посылаю самое доброе приветствие и благословение вашим двум спутникам. Старшая, конечно, все еще очень молода, но как стара должна быть теперь младшая!

...Ваш, мой дорогой Пол, всегда и вовеки,

Генри Джеймс.

Уильяму Джеймсу.

Профессор и миссис Уильям Джеймс были в Калифорнии в это время великого землетрясения и пожара в Сан-Франциско. К счастью, они спаслись невредимыми, но в течение нескольких дней Г. Дж. был в глубокой тревоге, не зная их точного местонахождения.

Реформ-клуб, Пэлл-Мэлл, С.У. 4 мая 1906 г.

[2] Возлюбленные!

Я писал вам, лихорадочно, в прошлую субботу, но вот пришла благословенная телеграмма от Гарри, сообщающая, что вы уже на пути домой и добрались до Денвера, и передающая оттуда вдохновенные слова и мысли; и это — то, чего я так жаждал (известие о том, что вы в такой мере стряхнули с себя прах вашего бедствия), — наполняет меня такой радостью, что я набрасываю вам эти все еще взволнованные слова ликования, хотя, боюсь, я кажусь вам бессвязным и нелепым, пока не получу ваше письмо из Стэнфорда, которое, как объявил Гарри, он отправил 28-го. (Оно должно прийти через день или два.) Тем временем три дня назад в «Таймс» было отличное письмо из самого Стэнфорда (или Пало-Альто), позволившее мне впервые немного осмыслить и чуть менее мрачно представить факты вашего положения. Поначалу я верил, что эти факты таковы, будто вы остались без крова и постели, полураздетые и полуголодные, и что все это происходит вокруг вас. Но как я могу знать, в конце концов, даже сейчас? И я жду ваших вестей с тревогой, которая все еще не утихает. Я только что расстался с Биллом, который обедал со мной и завтра будет обедать у меня (а я вечером иду на «Обеденное собрание Академии»). С момента получения телеграммы Гарри, или кабелограммы с утешением — второй по счету, не считая сегодняшней, которая является третьей и лучшей, — я, как я уже сказал, пытался под давлением обстоятельств совершить трехдневную поездку на автомобиле с Уортонами, сильно расстроенную плохой погодой, из которой я нетерпеливо, преждевременно и радостно вернулся сегодня: так что я был разлучен с Б. на 48 часов. Но я рассказываю вам о нем, вместо того чтобы говорить с вами в воздухе о ваших собственных странных переживаниях. Он должен отправиться в Париж 6-го числа, задержавшись здесь, чтобы посетить закрытый просмотр в Академии, снова увидеться со мной и использовать воскресенье 6-е (dies non в Париже, как и здесь) для своего путешествия. Мне было очень приятно иметь его рядом, и он провел долгие часы в Национальной галерее, из которой он извлекает (как и из собрания Уоллеса) огромный стимул и пользу. Я чрезвычайно поражен его серьезностью духа и намерений — он кажется мне полностью поглощенным тем, что хочет сделать (и ужасно умен в этом); так что, в конечном счете, он кажется мне привносящим в свой замысел совершенно исключительное качество и своего рода интенсивность... Что за семья — с галантностью вас обоих в придачу! Что ж, вам, любимая Элис, так отчаянно нужны были «перемены», и я проповедовал вам, что вы должны как-то их достичь или погибнуть — и вот вы получили их сполна, и я надеюсь, что последствия будут ощутимы (то есть не совсем прокляты) для вас. Что я сейчас действительно больше всего чувствую, так это боль и горе от того, что меня нет там, чтобы внимать вашей совместной красноречивости. Я действительно думаю, что должен снова приехать к вам на месяц — просто чтобы послушать вас. Но я жду и остаюсь всегда, все более нежно, ваш

ГЕНРИ.

Уильяму Джеймсу.

Атенеум, Пэлл-Мэлл, Юго-Запад. 11 мая 1906 г.

Дорогой Уильям,

Сегодня наконец дошло до меня (час назад) ваше благословенное письмо ко мне от 19 апреля и не менее возвышенное письмо Элис (или его машинописная копия), адресованное на Ирвинг-стрит и пересланное дорогой Пег, которой вся благодарность... Я много писал Гарри с самого начала, а вашим дорогим самим — на прошлой неделе, и вы знаете, как широко открыт рот моего желания узнать от вас все, что угодно, что вы можете в него бросить. Очень яркие и трогательные эти столь удивительно ясные картины, набросанные — или, скорее, так спокойно доверенные бумаге — вами обоими в самый разгар катастрофы, и какой адский период вы, должно быть, пережили в целом. Какой благородный поступок — взять вашу мисс Мартин в пылающий и взрывающийся Сан-Франциско — и какой адский день тревоги это, должно быть, доставило возвышенной Элис. Дорогая возвышенная Элис, ваши подробности о кормлении голодных и сне на заднем дворе вызывают слезы на моих глазах. Надеюсь, весь последующий опыт не превратился в худшую тоску и усталость — вероятно, он оставался человечным и «ярким» благодаря всем сопутствующим элементам драмы. И все же как иначе я читаю все это, зная, что вы теперь вернулись в свой либеральный дом и к своему прекрасному выводку — где, я надеюсь, вы принимаете гостей и ведете хозяйство как можно меньше. Как, должно быть, мать заключила вас в объятия! Я все думал о ней днями, пожалуйста, передайте ей, почти больше, чем о вас! Ужасно хотеть обречь вас писать поверх всего остального — но я втайне надеюсь на большее, хотя, право, не нужно многого, чтобы заставить меня отплыть прямо домой — просто чтобы поговорить с вами неделю.

...Я возвращаюсь в Рай 16-го числа с восторгом — после слишком долгого клубка задержек здесь. Впрочем, это как раз подходящий момент для должного очарования сезона, спада (unberufen!) восточного ветра и т. д. — Но почему я говорю об этих пустяках, когда то, чем я, в конце концов, действительно полон, — это надежда, что они увенчали вас обоих лаврами и засыпали цветами в Кембридже. Также, жадно (за вас), с надеждой, что вы не уехали без каких-либо причитающихся вам денег за лекции...

Но прощайте пока — с самой нежной любовью.

Всегда ваш ГЕНРИ.

Мисс Маргарет Джеймс.

Лэмб-хаус, Рай. 8 ноября 1906 г.

Дорогая Пеггот,

У меня перед глазами всего час или два как ваше восхитительное, хотя и несколько взволнованное письмо от 29 октября, и я так тронут вашей верной памятью о вашем бедном любящем старом дяде и тем, что вы выкроили час, чтобы посвятить его ему, даже как головню из огня, что я набрасываю вам это радостное подтверждение перед сном. Я был чрезвычайно заинтересован всем вашим университетским приключением — фрагменты истории которого, насколько вы продвинулись, я узнал от вашей матери — и тем более заинтересован, что, по благословенной удаче, мне довелось знать ваши школьные тени, и поэтому я могу в воображении цепляться за вас и следовать за вами повсюду. Мне кажется, я понимаю, что вам очень физически комфортно, во всех отношениях, и у меня действительно есть очень очаровательный образ Брин-Мар, хотя я смею сказать, что эти месяцы украшают его меньше, чем мое июньское время. Я нежно тоскую по вашей тоске по дому — и боюсь, что не помогаю вам с ней, когда говорю, как хорошо я понимаю ее как, поначалу, вашу неизбежную долю. Променять царство разговоров и вкуса Ирвинг-стрит, привилегии и роскошь компании и гения вашего отца и вашей матери на обычные дела и слова, обычный воздух и влияние других американских домов — это печальное падение, которое может быть смягчено для вас только отвлечением на поиски того, какие прелести могли иметь эти другие дома, которых нет на Ирвинг-стрит. Вы можете не найти никаких, о которых стоило бы говорить, но тем временем вы побродите и, сделав это, оставите позади цветение вашей ностальгии. Она не останется острой, но ее всегда будет достаточно, чтобы вы могли вернуться домой. И вы создадите свою маленькую сферу отношений, которая будет излучать свой собственный интерес; и увидите много жизни и осознаете много типов, не говоря уже обо всем обогащении вашего ума и увеличении вашей силы. Ваш бедный старый дядя стонет от стыда, когда вспоминает скудное и жалкое образование и образовательные возможности, которые он имел [по сравнению с] его великолепной современной племянницей. Никто не проявлял никакого интереса к его развитию, кроме как пренебрегать им или пренебрежительно относиться там, где это могло бы помочь — и все, что он когда-либо должен был иметь, он подобрал полностью сам. Но это уже очень древняя история — и он очень рад, что подобрал Лэмб-хаус, где он сидит, пишет вам это дождливой ноябрьской ночью и общается, насколько это возможно, на месте с призраком маленькой племянницы, которая приезжала из Харроу, чтобы провести свои каникулы в такой скучной, терпеливой и в духе романов Вальтера Скотта манере с ним... Я очень радуюсь вашей милой спутнице — я имею в виду сладость ее как подруги и товарища для вас, и я посылаю, надеюсь, не самонадеянно, кусочек благословения вашего дяди. Также возвышенно слышать, что вы находите мисс Кэри Томас доброжелательной и вдохновляющей — она показалась мне очень способной, образованной и умной леди, и я хотел бы передать ей через вас, если у вас будет шанс, мое самое верное воспоминание и поблагодарить ее очень любезно за ее признательность моей племяннице. Но я надеюсь, что она не заставляет, или не будет заставлять вас работать до изнеможения! Спокойной ночи, дорогая девочка.

Ваш любящий старый дядя.

Миссис Дью-Смит.

Это относится к переработке «Родерика Хадсона», который должен был возглавить «Нью-Йоркскую» редакцию его романов, теперь официально объявленную.

Лэмб-хаус, Рай. 12 ноября 1906 г.

Дорогая миссис Дью-Смит,

Очень любезно с вашей стороны написать о яблоках и о бедном Р.Х.! Берджесс Ноукс должен через день или два подняться на холм с корзиной на руке и принести мне розовый урожай, который я нахожу буквально жизненно важным.

Что касается приведенной в порядок книги, я очень тронут вашим великодушным интересом к вопросу о приведении в порядок, и все же действительно считаю ваш взгляд на этот процесс беспорядочным и — вполне естественно — мой собственный взгляд хорошо вдохновленным! Но мы действительно оба правы, ибо пытаться ретушировать суть вещи было бы так же глупо, как и (в готовой и непроницаемой структуре) непрактично. То, к чему я стремился, — это просто пересмотр поверхности и выражения, так как вещь местами положительно совершенно скверно написана! Суть дела совершенно не изменена — за исключением того, что местами, я думаю, она стала немного лучше выделяться. Во всяком случае, дело уже совершено — и я продолжаю вопреки всему и мучительно желать, чтобы вы подождали — перечитать — эту более красивую и чистую форму. Однако я должен быть только благоговейно благодарен — как, собственно, и являюсь — за вашу способность вообще перечитывать, и приду и поблагодарю вас снова, как только вы вернетесь в лоно; насчет чего я прошу вас подать ранний сигнал вашему покорнейшему слуге,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Уортон.

Желанный визит в Ноан Жорж Санд состоялся в следующем году, когда Г.Дж. отправился туда на автомобиле с миссис Уортон. «Рю Барбе де Жуи» — это адрес в Париже г-на Поля Бурже.

Реформ-клуб, Пэлл-Мэлл, Юго-Запад. 17 ноября 1906 г.

Дорогая миссис Уортон,

Некоторое время назад я получил от вас очень красивое и интересное письмо — окунуть перо в чернила, чтобы поблагодарить за которое, я постоянно собирался, и теперь приходит дальнейшее волнение от вашей «причудливой» маленькой открытки с новостями о парижской зиме и романтической улице Варенн; на что перо сразу же погружается в жидкость. Это действительно очаровательные и вдохновляющие новости, и я аплодирую свободному размаху вашей «линии жизни» всем сердцем. Мы будем почти соседями, и я, безусловно, поспешу как можно скорее через узкое пространство Ла-Манша, Па-де-Кале и т. д.: где самым первым вопросом, которым я буду донимать вас, будет ваше приключение и впечатление от Ноана — насчет чего я горю и тоскую по нежным подробностям. Возможно, если у вас есть подходящее Средство Страсти — в чем я не сомневаюсь — вы отправитесь туда еще раз — в таком случае возьмите меня! И такого мягкого и удобного перехода я тем временем желаю вам — и такого запаса философии, отложенного заранее для использования в и около улицы Барбе де Жуи! Вы закончите свою новую прозу, я «предполагаю» — если это не самонадеянно — перед отъездом? И я делаю это ради права желания поздравить, в таком случае, и завидовать, и сочувствовать — будучи сейчас во всех видах затруднений, сам, из-за завершения многих вещей. Я жажду начала этой работы и томлюсь, чтобы взяться за нее. Думаю, у меня не было шанса сказать вам, как сильно я восхищался вашим единственным рассказом в августовском «Скрибнере» — прекрасно сделано, я думал, и полно прелестей и достигнутых ценностей и картин. Все же, с улицей Варенн и т. д., не увлекайтесь слишком сильно французской или «франко-американской» темой — реальное поле вашего расширения здесь — оно имеет гораздо больше слияния с нашим родным и первичным материалом; между которым и французскими элементами существует, я считаю, несоответствие, столь же полное, как между жизнью, ведущейся на деревьях, скажем, и жизнью, ведущейся в — морских глубинах, или, другими словами, между жизнью альпинистов и пловцов — или (грубо) обезьян и рыб. Идет ли «Игрушка» тем временем, карабкаясь или плавая? — Я проявляю большой интерес к ее судьбе. Но вы расскажете мне об этих вещах — в феврале! Именно тогда я переберусь. Я иду домой через час или два (чтобы оставаться как можно тише) после ночи — всего лишь — проведенной в городе. Постоянные вызовы и просьбы Лондона (некоторые из которых должны быть встречены) временами являются сводящим с ума беспокойством — или почти. Я задаюсь вопросом, не чувствуете ли вы себя сейчас, возможно, во многом, в Леноксе, в по-видимому восхитительной старой манере 1840 года — заканчивающаяся сильная метель, и окраска Вестингауза, как я полагаю, сильно размыта. Но как я хочу иметь все это — сплетни сельской местности — от вас! Некоторые из них дошли до меня как довольно ужасные... и это то, о чем некоторые из одиноких домов в глубоких долинах, через которые мы проезжали на автомобиле, заставляли меня думать!...

Я тем временем ваш очень постоянный, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

У. Э. Норрису

Льюис-Кресент, 16, Брайтон. 23 декабря 1906 г.

Мой дорогой Норрис,

Думаю, именно отсюда я писал вам в прошлое Рождество; чем я благоговейно надеюсь не дать вам повода сказать: «И ниоткуда с тех пор». Но я слишком осознаю, что это была в лучшем случае ужасная запись молчания и кажущейся мрачности, а также полностью чувствую, что после таких низких laideurs поведения объяснения, смягчения, протесты — это лишь шорох ветра, и их действительно лучше оставить невысказанными. Это только добавляет к темному бремени сознания, когда человек действительно пишет; человек вползает в дорогое оскорбленное присутствие со всеми своими несовершенствами на голове. Так что я не буду предаваться, во всяком случае, никаким конкретным оправданиям — а только тому общему факту, что способность к написанию писем во мне угасла из-за возрастающей старости, немощи, смущения (способность к правописанию, даже, видите, почти угасла) и общего деморализации и запустения. Двадцать укоризненных призраков встают передо мной — из которых ваше прекрасное печальное лицо — только самое ужасное. Все, что я могу сказать за себя (и вас), это то, что среди этих слабых возмещений, которые я пытаюсь сделать в виде «зимующих однолетников» — зимующих в смысле, боюсь, своего рода постыдной наглости — это «рождественское письмо» вам имеет абсолютный приоритет. Я действительно писал Роде Броутон пару дней назад, из города, но это было меланхоличное дело по случаю того, что я ходил на поминальную службу по бедному дорогому Гамильтону Эйде (где я не видел ее, хотя она, возможно, присутствовала, и о чем я думал, что она хотела бы получить небольшой отчет. Это была очень красивая и трогательная музыкальная служба. Но я не видел ее долгое время, увы! — среди этих лет все более редких — и законченных — случаев.) Конечно, я надеюсь, что это будет лежать на вашем столе рождественским утром — во всякого рода очаровательной компании, и не раньше и не позже. Но трудно рассчитать время коммуникаций в этот взбудораженный сезон, особенно из другой (не лондонской) провинции, и я полагаюсь на счастливый случай, хотя все еще немного взъерошен чувством поломки вещей («общественных услуг»), которые заставили меня вчера, спускаясь сюда из Виктории, быть запихнутым (как единственное место в поезде) в небольшое соединительное пространство между двумя пульмановскими вагонами, где я застрял, всю дорогу, в плотной куче из пяти или шести других мужчин и трех чемоданов и коробок: совсем тот вид обращения (включая нос наполовину в туалете), о котором английский путешественник пишет яростные письма в «Таймс». Я представляю вас, во всяком случае, свободным от любого унижения передвижения (а условия передвижения в наши дни почти все включают унижение) и все еще сидящим на вашем склоне Торки, как на мягком Олимпе, и с этой борьбой циркулирующих людей далеко внизу под вами. Но когда я размышляю, что я не знаю, наверняка, никаких ваших актуальностей, я размышляю с багровым лицом о месяцах, которые прошли. У меня перед глазами, когда я пишу, прекрасное письмо от вас, о дате которого ничто не заставило бы меня напомнить вам — но это не совсем ваша современная история... Помещая ваши собственные новости в самое тихое русло, однако, мои собственные идут вровень — ибо за исключением этого небольшого эпизода (пребывание с некоторыми старыми и интенсивно спокойными американскими друзьями, обосновавшимися здесь для окончания своих дней), и откладывая несколько дней за раз в Лондоне, которые я нахожу периодически неизбежными, и даже вполне нравящимися, я не двигался веками из своего собственного дома, пригодность которого к моей скромной схеме существования становится, к счастью, все более заметной. Я провел там прошлое лето — самое красивое в жизни, я думаю — без малейшего перерыва — и это стадное время — то, в которое я меньше всего люблю циркулировать. Маленькое место, увы, становится само по себе — как все места, кроме Торки, я полагаю — все более стадным: и было довольно много дней, когда даже мои собственные небольшие владения слишком сильно ощетинивались захватчиком. Но есть большая добродетель в том, чтобы сидеть тихо — вы пересиживаете многие вещи; даже зануды, сравнительно говоря, свободны; и у меня было благословенное своего рода садовое (под чем я далеко не имею в виду садоводство) лето. Каким оно должно было быть у вашего сапфирового моря! Я возвращаюсь, во всяком случае, через несколько дней, чтобы снова сидеть тихо, до начала февраля, когда есть причины для моего вероятного отъезда на пять или шесть недель в Париж; и даже возможно — или невозможно — в Рим; одна из главных из которых заключается в том, что перспектива наполняет меня чернотой ужаса, которую я нахожу действительно тревожной как признак морального паралича и абъекции; так что я должен попытаться лететь вопреки этому. Но я буду лететь в лучшем случае, боюсь, очень низко!...

Мне не нужно говорить вам, как сильно я надеюсь и молюсь, чтобы это застало вас, как говорят, в добром здравии. Сегодня здесь ледяной ветер — но я принимаю как должное, что если бы не воскресенье, вы бы делали что-то очень грандиозное и мускулистое вопреки ему. Приз (долгой активности и сладкого выживания) достается тем, чья твердость больше, чем другие твердости. И ваша больше, чем у морской волны и всего остального противостоящего естества — хотя я делаю это вменение только от имени ваших спортивных ресурсов. Я взываю к самому мягкому уголку самой мягкой части остальной вашей души, чтобы сделать до того, как пройдет слишком много времени, какой-то великодушный знак вашему очень постоянному,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Томасу Сержанту Перри.

Г-н Перри, чьи воспоминания о Г. Дж. и его братьях в Ньюпорте были прочитаны на ранней странице этих томов, в это время жил в Париже.

Брайтон. День подарков, 1906 г.

Мой дорогой Томас,

Я оставался молчаливым — по поводу вашего последнего хорошего письма — под большим давлением переписки de fin d'année; с чем вы со своей стороны также должны считаться. Конец еще не настал, но я хочу поприветствовать вас без более неприличной задержки и впечатлить вас чувством моих сердечных и сезонных настроений; таких, которые вы передадите, пожалуйста, без ограничений les vôtres вокруг рождественского очага. Я провожу столь двусмысленный период с некоторыми очень тихими старыми друзьями в этом месте, и я пишу это в присутствии сияющего серебристого мерцающего моря, одним из самых красивых возможных утр южного побережья. Это как старый Брайтон, о котором вы можете прочитать (мисс Ханиман) в ранних главах «Ньюкомов». Но вы, конечно, купаетесь, в Париже, в гораздо более роскошном великолепии. Но какой triste Nouvel An для бедной глупой, или заблуждающейся церкви (не) Франции! Еще немного, и «мы, протестанты» — вы и я — должны будем подписаться за нее. Ваш «Цензор» был очень желанным, а портрет мадам Барбу — последней душераздирающей экспертности. Но почему-то эти вещи — все перо, как будто вся жизнь ушла в него — и человек задается вопросом, что становится с остальным (сознания — кроме литературного). И все же литературное ломается с ними тоже по случаю — как в очевидной неспособности обнаружить, что ценность Шекспира — это ценность самой великолепной поэзии, как выражения, которая когда-либо была на земле, и что они рассчитывают за него, по-видимому, как по langue Сарду. Как забавно торжественна, или торжественно забавна, маленькая Академия Гонкур! — и все же, когда они примут решение, я хотел бы услышать, на ком и на чем, и вы должны сказать мне, и я достану книгу.

Билл, боюсь, тем временем, будет отсутствовать на ваших святочных гуляньях: если он уехал в Женеву (bise), как он намекнул мне, что может, и чему я не совсем завидую. Но à cet âge —!... Думаю, я действительно увижу вас dans le courant de février. Я сейчас иду домой работать над этой целью, ferme. Я снова посылаю тысячу дружеских приветов миссис Томас и мисс Томас и всегда ваш и их,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Гайярду Т. Лапсли.

Г-н Лапсли, ныне обосновавшийся в Англии, стал соседом (в Кембридже) г-на А. К. Бенсона и настоящего редактора — «Островитянина» и «Библиотекаря» следующего письма.

Льюис-Кресент, 16, Брайтон. 27 декабря 1906 г.

Мой дорогой, дорогой Гайярд,

Я тронут почти до муки вашим прекрасным и великодушным письмом и не теряю ни секунды, чтобы поблагодарить вас за него с последним излиянием. Это не пустая фигура речи, а торжественная, все-торжественная истина, что даже если бы я не слышал от вас в это счастливое время, я бы, в течение следующих двух или трех дней, написал вам, и я сформировал и зарегистрировал священную цель и обет, чтобы сказать вам, что действительно эти долгие промежутки видения и слышания вас мне совсем не подходят и что я стону над странной фатальностью этой последней столь настойчивой неудачи — в течение долгих месяцев, лет! — моей способности стать каким-либо образом обладателем вас. (Моя собственная вина, о да — тысячу раз; за что я склоняю лоб в пыль.) Мое интенсивное уважение к вашим столь благородным занятиям и вашей столь выдающейся «личности» имело много чего сказать по этому вопросу, более того; есть вульгарная несвоевременность подхода к высокопреданным и глубоко затворническим, в чем я всегда ненавидел казаться способным! Это как раз то, в чем я, однако, даже сейчас могу быть виновен, если задам вам грубый вопрос о том, нет ли, возможно, какого-то момента в этом январе, когда вы могли бы приехать ко мне на пару глубоко дружеских дней?... Я не совсем знаю, каковы ваши каникулы, ни какие героические погружения в схоластические бездны вы можете культивировать депрессивный идеал продолжать даже пока они длятся, но мне кажется, что вы никогда не сможете приехать ко мне свободно и легко (вот вам сладкое пророчество!) и что мой единственный курс поэтому — тянуть вас, с завязанными глазами, через, и вопреки, ваш клубок серебряных катушек. Я знаю, никто лучше, что ненавистно наносить визиты, и особенно зимние, из (далекого) и в (далекое) «другую» сторону города; но размышлять о таких неблаговидных истинах — это просто замышлять, чтобы вы ускользнули от меня совсем; и я размышляю далее, что вы, с вашими отличными железнодорожными сообщениями, прилично пригородны к Лондону, и что дорогой старый 4.28 из Чаринг-Кросс в Рай доставляет вас ровно за два не дискомфортных часа. Также мой бедный маленький дом теперь действительно теплый — даже горячий; я поставил очень эффективные трубы горячей воды только этой осенью. Обдумайте эти вещи, мой дорогой Гайярд — и тот дальнейший факт, что я интенсивно тоскую по вас! — боритесь с ними, овладейте ими, подчините их; затем выберите свою пару дней (два полных и ясных дня со мной, я имею в виду, исключая поездки) и дайте мне знать, что вы прибываете. Я ненавижу беспокоить вас об этом, и пойму все и вся; но приезжайте, если вы по-человечески можете.

Когда я думаю об очаровании возможности обсудить с вами у огня Лэмб-хауса различные интересные впечатления, аллюзии, американские ссылки и воспоминания и т. д., которыми ваше письмо так богато украшено, я как бы чувствую, что вы должны приехать, чтобы рассказать мне больше обо всем.... Итак, пока что, я приберегу эти острые ощущения; ибо я чувствую, что я должен и обязан, так или иначе, увидеть вас. Я ожидаю поехать за границу около 5 февраля на несколько недель — но это не помешает. Я радуюсь, слыша ваши новости, как бы схематично, об Островитянине из Или и Библиотекаре из Магдалины. Порекомендуйте меня как можно более любезно одинокому Островитянину — как радостно я бы в самый совершенный правильный момент был его Пятницей, или Субботой, или, еще лучше, Воскресеньем! — и скажите Перси Лаббоку, с моей любовью, что я остро скучал по нему на той неделе в Виндзоре (что он поймет и, возможно, даже поверит.) Что смутило меня в вашем письме, так это ваше упоминание о том, что вы, будучи в Америке, были определенно больны — процедура, которую я полностью не одобряю. Я желаю поговорить с вами об этом тоже, даже если я тем временем выплескиваю на вас, мой дорогой Гайярд, изобильное сочувствие вашего всегда и вечно,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС

Брюсу Портеру.

Г-н Брюс Портер написал из Сан-Франциско, описывая землетрясение предыдущей весны.

Лэмб-хаус, Рай. 19 февраля 1907 г.

Мой дорогой Брюс Портер,

Я получил от вас очень благородное и красивое письмо, которое доставило мне чрезвычайно большую радость, и за которое я не поблагодарил вас раньше только — ну, по причине многих прерываний и озабоченностей — главным образом тех, которые возникли из-за моего пребывания в Лондоне (ежечасно назойливого), когда оно пришло ко мне; в какие сезоны, и во время каких пребываний, я всегда откладываю как можно больше переписки, пока не вернусь к этому сравнительному миру. (Я вернулся сюда, всего три дня назад.) Как мне сказать вам, во всяком случае, сегодня, как ваше письмо трогает и даже, как бы, облегчает меня? Я чувствовал себя таким Отсталым Грубияном, когда писал свое, но теперь, в общении с вашими сокровищами снисходительности и великодушия, я чувствую только вашу восхитительную добродетель и высокую цену, которую я придаю вашей дружбе. Так что я благодарю вас, нежно, и уверяю вас, что вы пролили бальзам на большую часть моей тревоги, не говоря уже о моем стыде. Ваш отчет о тех невообразимых неделях вашего великого кризиса представляет собой захватывающий и вдохновляющий интерес — и все же все остается невообразимым для меня — относительно смысла всей вашей фактической ситуации; и мрачные газеты, обо всем этом, делают только то, что затемняют и отвлекают мое видение. Я надеюсь, что вы живете в меньшем пандемониуме, чем они, самые низкие бедствия нашего страждущего века, дают вам быть — но поистине мост понимания напряжен, шаток и непроходим между этим маленьким старосветским рыжеватым берегом и вашим головокружительным космическим побережьем. Позвольте мне поэтому цепляться за вас, дорогой Брюс Портер, лично, как за друга тех трех или четырех почти сказочных допотопных дней, и держать руки на вас крепко, пока, нежным настойчивым давлением, я не заставлю вас уступить той восхитительной возможности вашего, возможно, в какой-то ближайший день представления себя здесь. Вы говорите об этом как о обсуждаемой вещи — это сливки вашего письма. Позвольте мне просто сказать раз и навсегда, что вы получите самый нетерпеливый и интенсивный прием. Небеса поэтому ускорят день. Я еду на континент на несколько недель — восемь или десять, вероятно, самое большее — через две недели; но вернусь после этого, чтобы быть здесь самым непрерывным образом в течение месяцев и месяцев — все лето и осень. Вы ярко интересны также на тему Фанни Стивенсон и ее ситуации — и ваша картина дополнена немного тем, что я слышу о ней как о находящейся в довольно темном и недоступном городе «где-то на Ривьере»; общающейся с другом или двумя в Лондоне в неуловимой и пренебрежительной манере — скрывающей свой адрес, чтобы не быть настигнутой или встреченной (по-видимому.) Бедная леди, бедная варварская и чисто инстинктивная леди — ах, какую запутанную паутину мы плетем! Я, вероятно, не увижу ее, и все же, с тайной симпатией к ней, которую я имею, буду сожалеть полностью потерять ее. Она не приедет, я полагаю, в Англию. Но если я увижу вас здесь, я не буду ни о чем жалеть. Сделайте усилие, чтобы быть поддержанным для галантного паломничества — и пусть это считается немного, для этого, что я здесь, мой дорогой Брюс Портер, всегда так цепляюще и постоянно ваш,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Мисс Грейс Нортон.

Лэмб-хаус, Рай. 5 марта 1907 г.

Дорожайшая Грейс,

Ужасно, как на самом деле время, которое прошло с тех пор, как я в последний раз поддерживал какую-либо связь с вами (в тот знойный 3 июля, п.м., на Киркленд-стрит — я не назову год!), оно казалось мне необычайно коротким и на самом деле прошло как вспышка! Измеренное календарем, это невероятно — измеренное моим чувством того, как месяцы проносятся (все больше как телеграфные столбы у окна поезда), это был просто хороший «бег» с кануна моего отъезда из Америки до настоящего момента. Я вернулся прямо сюда — к большому монотонности и регулярности и спокойствию жизни (в целом), и не имел действительно (и не должен был бы, если бы не начал считать!) никакой сознательной тоски от того, что отдалился от вас. Однако, начав считать, это становится другим и довольно ужасным делом — или сделало бы его таковым, если бы вы и я когда-либо считали (в тоскливой манере «времен» написания), или когда-либо имели, или когда-либо будем. В то же время я тоскую услышать от вас, и это может увеличить мой шанс на это благо, если я скажу вам со всей срочностью, как сильно я это делаю. С этой стороны, хотя вы, благодаря своему привычному великодушию, не будете «возражать» против моего долгого молчания чрезмерно, я возражаю против него сам, с этим самым первым словом моего нарушения его. Потому что я снова разговариваю с вами сейчас, и это возвращает так много, слишком много вещей; и делать это кажется самой приятной и дорогой и естественной вещью в мире. Я покидаю это место завтра ради Парижа — то есть ночую в Дувре — но через полтора часа — и еду дальше на следующий день; что является первым разом, когда я пошевелился (кроме случайной недели в Лондоне) с тех пор, как я в последний раз шевелился из виду вас. Я долгое время был под обещанием поехать посмотреть Билла Уильяма, который работает не покладая рук, по всем признакам, в студии Жюльена — ...Если смогу, я рвану в Италию — во Флоренцию и Венецию — на короткий срок перед восстановлением — в это жилище — в последний раз, смею сказать, что я когда-либо буду бросать вызов отчетливо ослабленному заклинанию (как я в последний раз чувствовал его — семь лет назад) тех мест; так полностью добыча Варвара теперь, что если вы все еще когда-либо тоскуете по ним, примите легкий комфорт и поблагодарите свои звезды, что вы знали их в менее испорченное и обесчещенное время. Очень странно для меня, живущего здесь (в этом сравнительно старосветском уголке, который не имеет ничего, кроме своих собственных маленьких незапамятных пятен и вульгарностей — кроме всех своих великих достоинств), обнаружить себя погруженным в напряжение самой грубой и самой беспорядочной актуальности, как только, переправляясь на Континент, я направляю себя к святыням превосходной древности. Человек так вне потока здесь, что почти полностью забывает его — и тогда это несообразно самые священные паломничества, которые наиболее громко напоминают человеку — потому что (чтобы выразить это как можно изящнее) наиболее космополитично. «Предоставленный самому себе» я действительно думаю, что едва ли когда-нибудь сдвинулся бы отсюда снова — если только не поехать обратно в США, что, честно, я хотел бы почти так же, как я (в некоторых связях — «путешествие» прежде всего) боялся бы этого. Но страх не был бы тем же страхом американско-англиканской и немецкой Италии. Это покажется вам веселыми настроениями для кануна увеселительной поездки за границу, и я буду чувствовать себя лучше, когда начну; но даже так импульс к путешествию (который у меня почти не было возможности в моей жизни действительно удовлетворить) угас как от истощения (и личной древности!) и прежде всего, все больше и больше, единственный способ, которым я забочусь путешествовать, — это чтение. Оставаться дома и читать — все больше и больше мой идеал — и это тот, который вы прекрасно реализовали. Думаю, именно чувство всего того, что это так восхитительно сделало для вас, подтвердило меня, пока я был с вами, в моей высокой оценке этого. Великая, во всех отношениях, дорогая Грейс, и все-примерная, я думал, достоинство и связность и доброжелательность вашей жизни — долго после созерцания ее, как это заняло у меня (по утомительному календарю снова!) сделать вам это заявление. Я, во всяком случае, имею величайшее удовлетворение в мысли — видении у камина — вашего все еще и всегда благородно ведущего ее. Я не знаю, и как должен был бы? много о вас в деталях — но я думаю, у меня есть своего рода инстинкт того, как боковое касание вещей, которые я делаю в общем смысле, резонанс касаний и влияет на вас, и так как тем или иным образом, кажется, было много стресса и напряжения и боли жизни на окружности (и даже некоторые из них в центре, как бы) вашего круга, я не был без чувства (и реагирования на,) я смело говорю, некоторые из ваших вибраций. Я надеюсь, по крайней мере, самые острые из них произошли от причин, представляющих для вас — ну, что я скажу? — интерес!! Даже самые тревожные дела часто имеют его — но есть стороны их, которые мы могли бы обнаружить в разговоре у огня, но к которым я не призываю вас ясно изобразить мне. Кроме того, я могу представить их изысканно — так же, как где они терпят неудачу в этом очаровании, и поверьте мне, поэтому, я живу с вами, когда я пишу, совсем как если бы я сделал — как я привык — по вашему маячно-смотрящему свету лампы через ваше просторное и ясное оконное стекло, что вы сидели «внутри», как говорят здесь, и были поэтому планирующим немедленное вторжение. Я дал интенсивное ухо каждому дыханию указания о Чарльзе и его состоянии, и в частности к появлению, что, насколько я понимаю, он председательствовал и облагораживал, как он один остается сделать, столетие Лонгфелло — симптом, как это казалось мне, очень красивой жизненности....

Я был очень занят все эти последние месяцы в поднятии моих Продукций для (строго-просеянного) Коллективного и Окончательного Издания — о котором я даже говорил вам, я думаю, когда я видел вас в последний раз, так как оно было тогда более или менее определенно запланировано. Затем заминки и остановки последовали — все дело было осложнено разнообразием и конфликтом моих разбросанных издателей, пока наконец вещь не на правильной основе (в двух странах — ибо все это должно было быть достигнуто совершенно отдельными искусствами здесь и в Америке,) и «красивый» — я надеюсь действительно красивый и не слишком дешевый — на самом деле достаточно дорогой — массив будет результатом — обязанный многим близкой поправке (и даже «переписыванию») четырех самых ранних романов и к иллюстративной классификации, коллокации, сопоставлению и разделению через всю серию. Работа над более ранними романами вовлекло много труда — к лучшему эффекту для скверных вещей, я убежден; но реальная схватка — в написании Предисловий (к каждому тому или книге,) которые должны быть длинными — очень длинными! — и разговорчивыми — и компетентными возможно pousser à la vente. Издание должно быть из 23 томов и должно быть около 15 Предисловий (так как некоторые из книг в двух,) и двадцать три прекрасных фронтисписа — все из которых я этой зимой очень изобретательно призвал к бытию; так что они по крайней мере только ждут «процесс» репродукции. Предисловия, как я говорю, трудны для делания — но я нашел их веселого интереса; и хотя я не собираюсь позволить вам прочитать одну из фикций самих по себе, я буду ожидать, что вы прочитаете все сказанные Введения. Таким образом, моя дорогая Грейс, я — совсем не бесхитростно — болтаю вам; хитро, напротив, к бросанию некоторого заклинания болтовни на вас самих.... Тем временем эхо Ирвинг-стрит, которое пришло ко мне, было от шума голосов и изобилия незнакомцев и конфликта национальностей и спешки всего. Я не совсем различаю вас в гуще этого, но я полагаю, Шейди Хилл имел свою долю. Вы передадите мою нежную любовь туда, когда в следующий раз пойдете? Вы любезно сохраните немного в темноте на настоящее время мою любящую болтовню о моем бедном Издании? Прежде всего, дорожайшая Грейс, вы поверите мне, сквозь толстое и тонкое, ваш всегда преданный старый друг,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

PAGE OF "THE AMERICAN" (ORIGINAL VERSION) AS REVISED BY
HENRY JAMES, 1906

Уильяму Джеймсу-младшему.

Гранд-отель, По. 26 марта 1907 г.

Дорожайший Билл,

Это просто слово, чтобы сказать вам, что ваш бедный старый далеко-летающий Дядя в безопасности и звуке и сильно наслаждается [собой], до сих пор, после étapes состоящих из Буа, Пуатье и Бордо, с чудесными второстепенными остановками, déjeuners и другими впечатлениями между ними. Мы добрались сюда прошлой ночью — в самый бальзамический, теплейший, пыльнейший юг, и остаемся три дня или около того, для экскурсий, отправляясь вероятно после сегодняшнего обеда в Лурд и обратно. Эта большая, гладкая старая Франция чудесна (мудро увиденная, как мы видим ее,) и я знаю ее уже гораздо более бесконечно хорошо. Мотор — магическое чудо — дискретно и достойно используемый, как мы используем его — и мои хозяева полны любезности, симпатии, признательности и т. д. (так же как и чудесных других обслуживаемых и авангард-курьерских искусств путешествия,) так что мы — отличная комбинация и самая счастливая семья — включая нашего самого восхитительного американского шофера из Ли, Массачусетс, чья родная янки-здравость и интеллект (проектированные в эти беспрецедентные условия) делает меня таким же гордым за него, как он за свою машину Panhard. В четверг или пятницу (самое позднее) мы поворачиваем «ее» голову к Парижу — но конечно с другими остановками и впечатлениями — хотя ни одной, я думаю, более чем на одну ночь. Не мечтайте беспокоиться писать — я напишу снова, когда мы приблизимся. Я надеюсь, эти цветущие дни (если они у вас есть) не поворачивают ваш желудок слишком сильно против густого вкуса бульона Жюльена. Я уже тоскую увидеть вас снова.

Всегда ваш любящий ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Говарду Стерджису.

План приближения к Италии через Южную Германию и Австрию не был выполнен. Он вскоре поехал прямо из Парижа в Рим.

Рю де Варенн, 58, Париж. 13 апреля 1907 г.

Дорожайший Говард,

Я нахожу ваш прекрасный трагический вопль по возвращении из чудесного, чудесного автомобильного тура трех недель и одного дня с этими восхитительными друзьями нашими, которые так подают человеку все роскоши сезона и все спелые плоды времени, которые может удержать перегруженная тарелка человека. Мы вернулись из — из везде, буквально — прошлой ночью; и в присутствии стола, стонущего под задолженностями и календарями и другой канцелярией, я могу только, как бы, заключить вас в свои объятия. Вы говорите о грустных и страшных вещах ... и я не знаю, что сказать вам (по крайней мере в этой бедной чернильной, царапающей манере.) Что я хотел бы быть способным сказать, так это то, что я приеду в Рим и увижу вас даже сейчас; но это увы не в моей власти без моего изменения всех видов других насущных договоренностей и комбинаций, уже сделанных. Я действительно надеюсь поехать в Рим на короткое — очень короткое — пребывание позже; но не раньше середины или 20-го мая; время — вообще более пустое, более тихое время — я значительно предпочитаю там любому другому. Это чрезвычайно важно для меня быть (оставаться) в Париже до 1 мая — я не был здесь годами и вероятно никогда не буду снова здесь (или «приеду за границу» еще раз, как вы) на остаток моей естественной жизни. Ergo я беру то, что есть от этого для меня — я не могу позволить себе, как бы, не. И я сделал свои планы (если они удержатся) для приближения к Италии через Южную Германию, Вену, Триест, Венецию и т. д. — все из которых приведет меня в Рим к 20 мая примерно, когда, я боюсь, вы почти — или определенно — очиститесь совсем. Из Рима и Флоренции ... я вернусь прямо домой — где по крайней мере, тогда, я должен безошибочно увидеть вас. Или вы проедете через это место — домой — до 1 мая? Самая нежная из львиц просит меня сказать вам, какой нежнейший прием вы имели бы от них. Держите свое сердце, тем временем, и помните, ради Бога, что есть точка, за которой глупости и немощи наших друзей и наших proches не имеют права разорять и разрушать нашу собственную независимость души. Это количество — слишком драгоценный вклад в спасательную человеческую сумму добра, ясности, и мы ответственны за entretien ее. Так что сохраняйте свою, встряхните свою, вверх — хорошо вверх — мой дорогой друг, и к этой цели верьте в ваше восхитительное человеческое использование. Быть «раздавленным» — значит быть бесполезным; и я, со своей стороны, настаиваю, чтобы вы были полезны, и самой восхитительной, мне. Чувствуйте все, tant que vous voudrez — но затем парите выше и не оставляйте лохмотья вашей драгоценной персоны на каждом кусте, который случается ощетиниться всеми жадностями и эгоизмами. Мы будем судить это все здраво и пробовать это все мудро и говорить об этом всем (даже) захватывающе — и прибыльно — еще; и я завишу от вашего сохранения этой встречи со мной. Это все, дорогой Говард, сейчас. Я почти краснею, прорываясь через ваши одержимости до точки говорения, что мои три недели действительно видения этой большой несравненной Франции в колеснице огня нашего друга были почти временем моей жизни. Это старый способ путешествия-кареты, прославленный и поднятый в 100-ю степень. Вы очень любезно скажете Мод Стори за меня, с моей любовью, что я еду в Рим очень почти все чтобы увидеть ее. Я благословляю ваших спутников и ваш tout dévoué

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Говарду Стерджесу.

Из Рима Г. Дж. отправился в Чернитойо, на виллу мистера Эдварда Бойта близ Валломброзы.

Отель «де Рюсси», Рим. 29 мая 1907 г.

Дорогой Говард,

Я был отвратительно молчалив, несмотря на твое столь доброе, быстрое, благословенное письмо, — но воды Рима сомкнулись над моей головой, ибо у меня каждый день, большую его часть, находится нечто неотложное и обязательное, что нужно сделать, так сказать, «для себя», — и все, что приносят часы и «люди», приходится втискивать в слишком узкие рамки; отсюда ощущение нехватки дыхания, которое плохо сочетается с моей фигурой, моими годами и моими наклонностями. В придачу ко всему я «позирую для своего бюста» — Хендрику Андерсену (думаю, это будет лучше, чем некоторые другие его подобные работы), и это практически вырывает из дня два с половиной часа, без чего, по правде говоря (обещание выдержать до конца этого испытания), я бы уже вырвался из этой теперь уже весьма развитой жары, пыли и зноя. Мои дни «за границей» стремительно сокращаются — я уже давно должен быть дома; и мое стремление к влажному, серому, умеренному климату растет с каждым часом. Впрочем, я не собирался изливать этот жалобный поток, а скорее хотел взять тон изящный, здоровый и веселый по поводу твоего столь счастливо достигнутого (я надеюсь) освобождения от римского ига и твоего вероятного вдыхания в этот момент свежего воздуха вершин и тонизирующего влияния замечательных друзей. Нужно ли говорить, что я считаю контакт бедной милой оглохшей Роды во Флоренции одним из стимулирующих? — ведь, безусловно, нужно нечто большее, чем глухота, нужно полное и катастрофическое немота — и я не уверен, что даже это взяло бы верх над ее практической проницательностью, — чтобы заставить ее лишиться тонизирующего эффекта. Но мне очень жаль — я имею в виду ее, надеюсь, временную неприятность, — и если бы я только знал, где она (чего ты не упоминаешь) и когда уезжает или как долго пробудет, я бы связался с ней, если бы мог. Я лелею мысль выбраться во вторник самое позднее — если вернусь целым и невредимым после долгого автомобильного дня, который ожидает меня в субботу благодаря Филиппо Филиппи, как я полагаю. Вчера днем я ездил с миссис Мейсон на виллу Эбботов — это очень очаровательный сад для послеобеденного чая, и они сказали мне, что скоро вы примете их в Чернитойо. Экспансивный (не говоря уже о том, что дорогой) и безграничный ты! Все это время я не говорю тебе — не говорю Милдред Сеймур — и десятой доли того утешения, которое я черпаю среди постоянного напряжения от ощущения, что ее (а твой лук на время ослаблен и подвешен, чтобы горный бриз мог свободно играть с ним...). Я рассчитываю быть здесь до утра вторника, но вижу, что уже сказал об этом. Тогда, как и Эдвард Бойт (которому и его дочерям я посылаю tanti saluti, а также храброму и благодетельному мистеру Уильяму), получишь дальнейшие новости от своего, мой дорогой Говард, всегда с привязанностью,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Мадам Ваньер.

Имя этого корреспондента напоминает о встрече во Флоренции, описанной в раннем письме (том I, стр. 28). Мадам Ваньер (урожденная Хантингтон) теперь жила в Швейцарии.

Палаццо Барбаро, Венеция. 23 июня 1907 г.

Дорогая Лора Ваньер,

Я ждал с момента получения вашей доброй записки, чтобы выбрать подходящий момент и подходящий свет, чтобы бросить нужный взгляд, полный тоски и задержки, на маленький домик с «Giardinetto» на Гранд-канале, справа от Гуггенхайма, если стоять лицом к Гуггенхайму. Вчера днем я бродил вокруг него в гондоле с миссис Кертис, и мы оба сочли его очень очаровательным и желанным, только она (возможно, немного смутно) слышала, как о нем отзывались как о «сыром», что, признаюсь, мне кажется лишь самую малость. Впрочем, это может быть самой пустой клеветой. Он действительно выглядит дорогим, а также немного тесным, и в настоящее время явно занят, и на нем нет никаких внешних признаков того, что он сдается внаем. Что касается меня, то в этом раю больших домашних пространств (я имею в виду Венецию в целом) я чувствую, что даже подкуп Гранд-канала и giardinetto вместе взятых не примирил бы меня с чистилищем очень маленького, действительно (а не только относительно) маленького дома... Миссис Кертис красноречива в отношении жертв, которые нужно принести (ради высокой арендной платы здесь), если нужно иметь ради «шика» «Гранд-канал» любой ценой. Она заставляет меня заново почувствовать то, что я всегда чувствовал: что я, вероятно, сделал бы со своими доступными девятью пенсами, так это смирился бы с какими-нибудь большими мраморными залами в какой-нибудь сравнительно скромной или отдаленной местности, особенно della parte di fondamenta nuova и т. д.; то есть, если бы я получил там воздух, бриз, свет, pulizia и дюжину других удобств! В конце концов, место, которое вы жаждете, без сомнения, милое маленькое «фантазийное» местечко; но что касается вопроса о том, чтобы «приехать в Венецию», если можно, у меня есть только одно страстное чувство: тысячу раз Да! Это было бы для меня, я чувствую, при определенных обстоятельствах (если бы я был свободен, с сотней других фактов моей жизни, которые были бы иными) решением всех моих вопросов и утешением моих преклонных лет. Никогда еще все это место не казалось мне более милым, более дорогим, более божественным. Оно оставляет все остальное в стороне. Я хотел бы мечтать о том, чтобы приехать me mettre dans mes meubles (за исключением того, что мои meubles выглядели бы здесь так ужасно!) рядом с вами. Я осмеливаюсь проникнуться этим с тоскующим сочувствием. Счастливы вы, что можете даже обсуждать это...

Это место и этот большой прохладный верхний этаж Барбаро, где все пространство практически в моем распоряжении, а сквозняки и ветры сирокко играют надо мной, непристойно раздетым, более чем когда-либо восхитительны и уникальны... Дыхание лагуны все еще играет, но я смешиваю слишком много другой жидкости со своими чернилами, и у меня больше нет одежды, которую можно было бы снять... Я приветствую с привязанностью, да, с привязанностью, доброго Генри и изысканную золотоволосую девушку, и я, дорогая Лора Ваньер, ваш очень верный старый друг,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Уортон.

Виконт Робер д'Юмьер, поэт и эссеист, пал в бою во Франции 26 апреля 1915 года.

Лэмб-хаус, Рай. 11 августа 1907 г.

Мои дорогие Эдит и Эдвард,

Д'Юмьеры только что обедали со мной, и это так заново связало серебряную нить, которая была так натянута с первых дней прошлого марта до первых дней мая — не так ли? — что я чувствую, что это безумие, в дополнение к стыду, до сих пор не написать вам (как я ежедневно и ежечасно жаждал сделать) с момента моего возвращения из Италии около месяца назад. Вы бросили мне платок, Эдит, как раз в то время — буквально бросили к моим ногам: он встретил меня, точно, подпрыгивая — отскакивая — от моего стола в прихожей, когда я переступил порог после своего долгого отсутствия; этот факт делает этот запоздалый ответ, я хорошо осознаю, еще более неловким. А потом пришла очаровательная маленькая открытка с изображением бедного литературного поденщика из Лэмб-хауса, выдавливающего свою терпеливую прозу под вашим легким кнутом и кнутом дорогого Уолтера Б., — что должно было ускорить мое производство до такой степени, чтобы оно разбилось волнами у ваших ног: и все же только сегодня мой перегруженный дух — пробивающийся с момента моего возвращения сквозь накопления и задолженности всякого рода, возникшие из-за отсутствия, — берется за перо ради вашего особого блага — если это благо. Очаровательные д'Юмьеры, оба, как я говорю, путешествующие — тренирующиеся — в Англии, сквозь ужасный ветер и погоду, с bonne grace, остроумием и парижским духом, достойными лучшего дела, любезно обедали со мной пару дней назад по пути из города в Фолкстон, а затем обратно в Плассак (разве вам не нравится «Плассак», в нашей дорогой старой Гаскони?) — резиденцию г-на де Дампьера, к которому, à ce qu'il paraît, в тот день за обедом мы все были исключительно симпатичны! Что ж, это перебросило мост через бездны и месяцы, даже к тому самому месту, где большая благородно звенящая стеклянная дверь обычно открывалась для остановленного, поглощающего и извергающего автомобиля — ведь мы сидели в моем маленьком саду здесь и говорили о вас вдоволь и своего рода строили планы (дикие тщетные мечты, хотя я не позволил им увидеть это!) о том, чтобы мы все как-нибудь снова были вместе... Но о, я хотел бы подняться вверх по течению времени гораздо дальше, чем их визит сюда — если бы это не было (как это всегда бывает, когда я берусь за срочные письма) уже далеко за полночь. Только с моим окончательным возвращением сюда мой глубокий глоток разгульной жизни подошел к концу, и так как чаша была изначально поднесена к моим губам вашими руками, я как-то чувствовал себя в присутствии вашего интереса и сочувствия до самого последнего момента, и как будто вы абсолютно должны были быть avertie изо дня в день — я отдал должное этому делу, по крайней мере. Слишком много из этой истории к настоящему времени выпало; но есть кусочки, которые я хотел бы сохранить для вас... Но я должен прерваться — уже 1:15 ночи!

12 августа. Я писал вам в последний раз из Рима, кажется — разве нет? но именно после этого я услышал, что у вас в конце концов были ужасные задержки и осложнения, ужасные забастовочные неприятности из-за вашего отплытия. Я ничего не знал о них в то время... Я могу только надеяться, что ужасное воспоминание об этом было стерто и развеяно для вас ветром ваших американских километров. Я оставался в Риме — для себя — довольно долго после того, как писал вам в последний раз, и были очаровательные моменты, слабые отголоски старых рефренов — со счастливой тенденцией излишней, несообразной компании уезжать по мере наступления лета; все же я чувствую, что мне было бы все равно, если бы я никогда больше не увидел этого извращенного места, если бы не память о четырех или пяти очаровательных случаях — прелестных шансах — которыми я наслаждался благодаря щедрости Филиппи... Мой довод в том, что они везли меня в своем чудесном автомобиле (он сам вел его весь путь из Парижа через Мачерату, и еще с четырьмя или пятью подобранными пассажирами!) сначала на две или три очаровательные римские экскурсии — в Фьюмичино, например, где мы пересекли Тибр на средневековом плоту, а затем пили чай — из корзины для пикника Piccadilly — на прохладном морском песке, и на божественный день в Субьяко, невыразимый, где я никогда не был; а затем, во-вторых, вниз в Неаполь (где мы провели два дня) и обратно; направляясь через горы (на самом деле долины) и Монте-Кассино, и возвращаясь морем — т.е. через Гаэту, Террачину, Понтийские болота и Кастелли — совершенно невыразимый опыт. Это донесло до меня с интимностью и проникновением, беспрецедентными, насколько несравненно старая coquine Италия является самой красивой страной в мире — красоты (и интереса, и сложности красоты), настолько превосходящей любую другую, что о другой не стоит и говорить. День, когда мы спустились с Позилиппо ранним июньским утром (выбираясь из Неаполя и объезжая его с той стороны — дорога от Капуи, по которой мы ехали, archi-damnable) — это воспоминание о великолепии, стиле и героической элегантности, которое я никогда не забуду — и никогда не возобновлю! Нет — вы попадете туда, и Кук будет описывать это, благослови его, неоднократно — но я выпил и перевернул стакан вверх дном — или, скорее, я поставил его под каблук и разбил — и цыганскую жизнь вместе с ним! — навсегда. (Кстати о разбитых вещах, через два или три дня после того, как мы пересекли железнодорожный переезд в Кайанелло, недалеко от Казерты, семь неаполитанских «щеголей» были все убиты насмерть — и это не из-за прихода поезда, а просто из-за яростного безрассудного вождения и отклонения, slip, который бросил их о скалу и положил мгновенный конец. Итальянское вождение crapulous, а дороги по большей части недостаточно хороши.) Но я не должен распространяться. Я хотел бы быть моложе. Но если на то пошло, «State Line» вполне подошла бы мне сегодня вечером — ведь снова пробила полночь. Если бы это было не так, я бы рассказал вам больше. Да, я хотел бы завтра сидеть с вами — ловя принесенный ветром «жужжание» из-под тонкого носа Кука! Как Гросс, дорогая женщина, и как Миту и Нисетт — которых мне так не хватало в Монте-Кассино? Я провел четыре дня — выехав из Флоренции — в чудесном, действительно совершенно божественном «орлином гнезде» Неда Бойта в Чернитойо, напротив Валломброзы, мечта тосканской прелести и действительно восхитительный séjour... Я провел последние две божественные недели в Венеции — в Барбаро. Мне, честно говоря, все равно, если я никогда больше не увижу опошленный Рим или Флоренцию, но Венеция никогда не казалась мне более милой — хотя вапоретто бушуют. Они держат свои машины в Местре! И я преданно ваш, оба,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Мисс Гвенллиан Палгрейв.

Лэмб-хаус, Рай. 27 августа 1907 г.

Дорогая Гвенллиан Палгрейв,

Мне совершенно ужасно сообщать вам (и после небольшой задержки, вызванной избытком корреспонденции одновременно и давлением других занятий), что ваша нежная просьба от имени вашего друга по поводу «любимой цитаты» застает меня совершенно беспомощным и смущенным. Извращенная собирательница предлагает, боюсь, собрать невозможное! У меня нет любимой цитаты — абсолютно нет: так же, как у меня нет любимого дня в году, любимой буквы в алфавите или любимой волны в море! И собирательница, в общем, всегда находила меня темным, немым и гнусным, а я слишком стар, упрям и груб, чтобы измениться! Такова печальная история, которую я должен просить вас всех терпеливо выслушать. Я хотел бы, чтобы вы приехали или приехали бы ко мне из Кентербери — вместо того, чтобы трудиться на том бесплодном винограднике другой дружбы. Обязательно приезжайте в следующий раз, когда будете там; и поверьте мне, ваш — и вашей сестры — очень верный, пусть даже очень безцветный и безлистный доброжелатель с давних пор,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Уильяму Джеймсу.

Лэмб-хаус, Рай. 17 октября 1907 г.

Дорогой Уильям,

...Мне кажется, я довольно хорошо, интимно и радостно следил за твоим летом, благодаря сообщениям Билла до того времени, как он покинул меня, и прекрасным прямым и обильным новостям, упомянутым выше, от тебя самого и от Элис, и я делаю вывод, что могу считать, что у тебя все хорошо, когда вижу тебя таким мобильным и мобилизуемым (таким эмансипированным и раскованным, будучи таковым), а также таким плодовитым и все еще переполненным. Твой ежегодный выезд в долину Кин (которую я никогда даже не видел) и характер твоих упоминаний о ней — как это сегодняшнее — наполняют меня муками и томлением — я имею в виду горечь, почти зависть: в моей жизни так мало стороны долины Кин. Но месяц назад я ездил в Шотландию, на пять дней в огромное «охотничье» поместье Джона Кадваладера (из Нью-Йорка) в Форфаршире (сданное ему в аренду из настоящего княжества лорда Далхаузи), и там, при абсолютно изысканной погоде, сделал короткий, но глубокий глоток славы вересковой пустоши и гор, как этот воздух и десятимильные прогулки через вереск и по склону холма (на обед с охотниками) восхитительно дают это. Это был изысканный опыт. Но эти вещи позади, и я «обосновался» здесь, D.V., на хорошее спокойное время неотложной работы (в течение сезона здесь, который в целом я люблю больше всего, ибо он способствует концентрации — и il n'y a que ça — для меня!), которая будет держать меня на плаву, надеюсь, до конца февраля; когда я просто поеду в Лондон до середины мая. Больше никаких «заграниц» для меня в какое-либо исчислимое время, дай бог! Почему, черт возьми, я не написал тебе после прочтения твоего «Прагматизма» — как я удержался от этого — я не могу сейчас объяснить, кроме как самим фактом самого заклинания (интереса и увлечения), которое книга наложила на меня; я просто погрузился под ее воздействием в такие глубины подчинения и ассимиляции, что любая реакция, почти любая, даже реакция признания, имела бы почти привкус несогласия или бегства. Затем я потерял себя в изумлении от того, насколько всю свою жизнь я (как г-н Журден) бессознательно прагматизировал. Ты безмерно и универсально прав, и я поглощал еще ряд твоих продолжений этого вопроса в American (Journal of Psychology?), которыми твой поглощающий преданный Мантон Марбл... снабжал меня, и всегда по приглашению снабжает. Я чувствую, что чтение книги, во всяком случае, было действительно событием моего лета. В связи с чем (в отношении «книг») я бесконечно тронут тем, что ты говоришь о чтении частей моей «Американской сцены» (которую, надеюсь, Билл благополучно доставил тебе в копии английского издания) миссис Брайс — отдавая им дань уважения этим тестом их ценности. Действительно, дань твоего называния всего этого «köstlich stuff» и утверждения, что это останется, чтобы быть прочитанным и действительно оцененным, доставляет мне больше удовольствия, чем я могу выразить, и усиливает мое сожаление и боль от того, как судьбы были все против (все окончательно и определенно теперь) того, чтобы я смог осуществить свой план и сделать вторую часть, воплощающую больше и дополнительных впечатлений. Конечно, у меня был план — и второй том атаковал бы предмет (и мою общую массу впечатлений) под различными другими углами, выбросил бы различные другие картины, короче говоря, внес бы гораздо больше. Но этому не суждено было сбыться...

Но я пишу далеко в мертвую несчастную ночь, пока дождь стучит по крыше — а ветер в дымоходах. О, твой безветренный (безвратный) Кембридж! Choyez-le! Скажи Элис, что все это «и для нее тоже», но она также скоро услышит больше от твоего и ее всего и всегда,

ГЕНРИ.

У. Э. Норрису.

Лэмб-хаус, Рай. 23 декабря 1907 г.

Дорогой Норрис,

Я хочу, чтобы вы нашли это, согласно древнему и нерушимому обычаю, или, по крайней мере, намерению, на своем столе в рождественское утро; но убежден, что, когда бы я ни отправил его, оно дойдет до вас либо до, либо после, и не с истинным драматическим эффектом. В любом случае, однако, оно принесет вам заверение в моей привязанной верности — хотя мало что еще за последний год, или, боюсь, за более долгое время, могло способствовать вашему восприятию этого воспоминания. Годы и месяцы идут, и как-то делают наши встречи изобретательно более редкими, а наши интервалы и молчания более чудовищными. Это эффект, увы, того, что мы являемся своего рода антиподальными провинциалами — ибо даже если бы один из нас был капиталистом, проблема (случайных общих дней в Лондоне) была бы настолько упрощена. Я бываю в Лондоне меньше, в целом (чем в течение моих первых лет в этом месте); и так как вы, кажется, теперь никогда не бываете там, я хлопаю крыльями и вытягиваю шею в пустоте. Прошлой весной, признаюсь, я совершил акт всеобъемлющей нелояльности; я уехал за границу в конце зимы и оставался до первых дней июля (первую половину времени в Париже, грубо говоря — и в долгой и очень интересной, необычайно интересной автомобильной поездке по Франции; вторую — в Риме и Венеции, как бы прощаясь с ними навсегда). Это почти полностью вычеркнуло Лондон из моего года, и я думаю, что слышал от Госса, который, к счастью для него, скучает по вам гораздо меньше, чем я (я имею в виду, наслаждается вами гораздо больше — но нет, это тоже неверно!), что вы в мае или июне блистали в глазах Лондона. Я в этом году, однако, благодарю своих звезд, не повторю странного подвига «долгого отсутствия на континенте» — такие вещи совсем перестали быть в моих реальных mœurs — и поэтому я буду планировать кампанию в городе (на май и июнь), главной особенностью которой будет встретить вас где-нибудь и как-нибудь. До тех пор — то есть до более поздней даты, чем обычно — я рассчитываю спокойно оставаться здесь, где непрерывность занятий — как ни странно — заставляет дни и месяцы таять в моих руках, и где, несмотря на довольно пугающее вторжение посторонних и бездельников (растущая колония и надвигающаяся угроза), условия жизни объявляют себя решительно моим деревенским «соответствием», как я десять лет назад их определил. Я так основательно вжился в свой маленький дом и сад, что они стали своего рода домохозяйственной кожей, которую нельзя содрать без боли — и на самом деле уехать куда-то — это скорее ощущение того, что с тебя сдирают кожу. Тем не менее, я был рад прошлой весной, что меня, скорее, обманом заставили к насильственной смене манер и практик — насильственной отчасти потому, что мои десять недель в Париже были для меня на основе самой беспрецедентной: я нанес визит такой чудовищной продолжительности друзьям (я никогда не делал этого в своей жизни раньше), и в красивом старом доме в сердце Rive Gauche, среди старых частных отелей и скрытых садов (Rue de Varenne), вкусил социально и ассоциативно, так сказать, совершенно нового Парижа и получил полный живот свежих и питательных впечатлений. Тем не менее, я только что неумолимо отказался от повторения этого, и мне все более ясно, что у меня есть столько, сколько я могу осилить, чтобы вести свою собственную жизнь — я не могу больше никогда пытаться, дольше, чем на мимолетный час, вести чужую. (Я действительно, должен добавить, страдал от инфильтрации яда автомобиля — созерцательно и в поездках используемого: это, поистине, огромное расширение жизни, опыта и сознания. Но я благодарю своих звезд, что я слишком беден, чтобы иметь его.) Боюсь, у меня нет другого приключения, чтобы угостить вас. Я занят, тем не менее, в вечном приключении, самом захватывающем и во всех отношениях величайшем в моей жизни, которое состоит в том, что я более четырех лет вошел в состояние здоровья настолько в целом лучшее, чем я когда-либо знал, что все мое сознание трансформировано интенсивным облегчением от него, и я теряю много времени, щипая себя, чтобы увидеть, не «не я ли это», на самом деле. Этот факт, однако, гораздо интереснее мне самому, чем другим людям — отчасти потому, что никто, кроме меня, никогда не осознавал несчастной природы физического сознания, от которого я был искуплен. Это может дать мерцающее ощущение степени искупления, однако, что я должен, во-первых, быть готовым пойти против ревнивых богов столь вопиющим провозглашением этого, и во-вторых, найти ценность этого все еще перевешивающей грозное, нагроможденное и спрессованное бремя моих лет.

Но довольно моих иначе скудных анналов... Я должен успеть на почту. Я не прощупывал вас на предмет малейших новостей о вас самих — будучи излишним говорить вам, что я протягиваю свою кепку за ними, даже как шарманщик, который строит глазки за пенни джентльмену на балконе: особенно когда балкон нависает над вашей роскошной счастливой долиной и вашим бирюзовым морем. Я продолжаю получать огромное утешение от «Второго дома», как я прошу прощения за то, что называю его, который ваша сестра и ее муж должны создавать для вас, и почти так же самонадеянно доволен им, как если бы я его изобрел. Я сам буквально ем печеное яблоко и печенье в рождественский вечер совсем один: у меня никого нет в доме, я никогда не обедаю здесь ни под каким предлогом (есть люди, которые это делают!) и я был глух к сиреневому голосу Парижа и к другому стадному давлению. Но я желаю вам храброго пира и безупречного года и остаюсь вашим, мой дорогой Норрис, всегда верно и нежно,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

У. Э. Норрису.

Г. Дж. по неосторожности адресовал предыдущее письмо «Э. У. Норрису, эсквайру».

Лэмб-хаус, Рай. 26 декабря 1907 г.

Дорогой Норрис,

На меня нашло самым странным образом, жутко и смутно, когда я лежал, отмокая в своей горячей ванне час назад, что моя утомленная и невнимательная рука (я написал так много писем за так мало дней, и вы видите эффект на всех, несомненно, кроме вашего собственного безупречно владеющего пальцами «я») надписала мой рождественский конверт чудовищным сочетанием «Э. У.»! Эффект, вероятно, заключался в том, чтобы заставить вас подумать, что письмо — это циркуляр, и бросить его в огонь — или, если вы открыли его, убедить вас, что моя красивая картина моего «здоровья» верна — если верна вообще — в отношении моего пищеварения и других вульгарных частей, за счет моего мозга. Ясно, что вы должны считать меня в явном церебральном упадке. И все же я не в нем, я только — или был — в состоянии чисто и мгновенно ручного беспорядка. Но любопытная и интересная вещь: почему, внезапно, когда я лежал этим холодным утром, приятно дымясь, видение порядка «задом наперед» пришло прямо ко мне из паров, через три или четыре дня, когда я не знал, что думаю о вас?

Что ж, это только показывает, как много вы, мой дорогой Норрис, в мыслях вашего раскаивающегося,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

P.S. Надеюсь, теперь, я все-таки сделал это!

Доктору и миссис Дж. Уильям Уайт.

Г. Дж. пользовался гостеприимством этих друзей в Филадельфии во время своего последнего визита в Америку.

Продиктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 1 января 1908 г.

Дорогие Уильям и Летиция!

Было бы чудовищно с моей стороны сказать, что больше всего я ценил в последнем храбром письме Уильяма нежное «перетягивание» Летиции; и я спешу настоять, что когда я останавливаюсь на удовольствии, столь вызванном присутствием Летиции в нем (до степени ее нежного «перетягивания»), я чувствую, что она, по крайней мере, будет прекрасно знать, что я имею в виду! Объясни это Уильяму, моя дорогая Летиция: я оставляю все бремя тебе — так привыкла ты к бременам! Было восхитительно, я могу честно сказать, получить известие от вас не так давно — и будь то по контролируемому или неконтролируемому вдохновению; и я отмечаю небольшое пространство свободным этим утром — свободным в воздухе, довольно черном от корреспонденции «сезона» — просто чтобы сфокусировать вас нежно в нем и сделать, для дружественного звука моего «Ремингтона», проницаемую среду и прямой курс. Я заперт, как обычно, видите ли, в маленькой крепости, штурм которой никогда не лишал вас чести, по крайней мере — я имею в виду честь храброго осаждающего — как бы мало что еще она могла вам принести; и я машу этим маленьким белым флагом вам, с моего безопасного расстояния, над зубцами стен, как для веселого перемирия или дружеских новогодних переговоров. Думаю, я должен представляться вам во многом как «заваленный» эскимос, у которого только голова торчит через единственное отверстие его хижины, или, возможно, как индеец-диггер, прорывающийся через свой курган, через ту же перфорацию, даже как цыпленок через свою скорлупу: по причине крайней неподвижности, практикуемой мной, пока вы и Летиция бросаетесь от одного экстаза движения, одной формы упражнения, одного стиля оседланного или запряженного, или доенного, или подгоняемого, или, возможно, просто «откормленного» четвероногого, к другому. Ваше письмо — это последнее — благородная картина свободной четвероногой жизни — которая дает мне ощущение, все восхитительное, видеть вас обоих в одиночестве, прямо, проворно и изящно посреди пасущегося стада ваших подданных. Что ж, все это звучит восхитительно пасторально для того, чья «конюшня» состоит только из тележки, в которой садовник подвозит багаж тех моих посетителей (со станции), которые успешно продвигаются к стадии этого вопроса о транспорте; и мои флигели сарая, под которым мой одинокий приспешник (но достаточный для подъемного моста, который так легко играет вверх!) «ухаживает за сапогами» тех, кто столкнулся с неизбежной последующей фазой раннего утреннего отъезда! Все это означает, дорогие оба, что я действительно, кажется, читаю в вашей богатой записи самые счастливые свидетельства здоровья, а также богатства. Вы захватываете мое дыхание — как, если на то пошло, вы можете лишь слишком легко представить с вашим всегда естественным образом меня, разинувшего рот через щель моей двери! — единственная другая совсем равная потеря его происходит лишь от моей мягкой ежедневной революции вверх и вниз по нашей маленькой местной возвышенности здесь. Нет, вы не поверите — что это были мои единственные революции с тех пор, как я в последний раз рискнул, в щель, увидеть, как вы проноситесь мимо. Я рискну снова, когда вы прогрохочете обратно — и действительно, хотя это портит последовательность моей построенной метафоры, буду нежно следить за очаровательной вспышкой, которая будет предшествовать и готовить! Я не был даже так далеко, чтобы увидеть добрых Эбби в Фэрфорде — была способна даже не пощадить этого поощрения, когда она любезно написала мне о визите к концу осени. Я даже не совершил паломничество к другому святилищу на Тайт-стрит — и, имея так мало что сказать вам, действительно не должен продлевать эту запись моей вакансии. Я провожу зиму здесь — «укрепляясь» для того, что могут принести весна и лето. Но я получаю, как само дыхание Островов Специй, мягкий боковой ветер вашего общего изобилия, и это делает меня радостным и благодарным за вас, и держит меня так же, как всегда, вашим верным, бдительным, стойким, крепким другом,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Уортон.

Только что законченная работа была пересмотром «Высокой ставки», которая вскоре будет поставлена мистером и миссис Форбс Робертсон.

Лэмб-хаус, Рай. 2 января 1908 г.

Дорогая Эдит,

Г. Т. Лэпсли лег спать — он встречал Новый год со мной (щедро уделив этому пару дней) — и я вырываю этот час из метели рождественских, новогодних и посленовогодних посланий, чтобы сказать вам слишком запоздало, как я был тронут вашим очаровательным маленьким рождественским сувениром — изысканной и интересной вещью, для которой я нашел очень эффективное положение на маленькой старой дубовой стене моей собственной комнаты. Там она будет висеть как нежное напоминание о tout ce que je vous dois. (Я пытаюсь воспользоваться проклятой «перьевой» ручкой — но это тщетная борьба; она побеждает меня, и я возвращаюсь к этому знакомому и хорошо изношенному старому неулучшенному приспособлению.) Я провел здесь очень уединенное и casanier Рождество (чудесных тихих и морозных дней, и ночей огромных серебряных звезд), и вчера закончил работу последней срочности, для которой эта интенсивная концентрация была жизненно необходима. Я получил условия, здесь, дома, таким образом, в совершенстве — я выполнил свою работу, и теперь — или со временем — она может иметь, на моих скудных состояниях, далеко идущий эффект. Если она будет иметь, вы будете первой, кто щедро поздравит меня и поймет, почему под давлением этого я не мог действительно прервать свое начатое заклинание применения веселым отсутствием с моего поля действия. Если она, напротив, не будет иметь этого влияния, я подставляю свою грудь самой острой из ваших серебряных стрел; хотя прекрасное милосердие, с которым вы извлекли из своего критического колчана ничего более фатально оперённого, чем этот дорогой маленький обрамленный и застекленный, квадратный и позолоченный étrenne, служит для меня своего рода предзнаменованием того, что я пройду невредимым до конца... Я признаю, что ужасно, что мы не можем — nous autres — говорить больше лицом к лицу о других явлениях; но жизнь ужасна, трагична, извращена и бездонна — кроме того, patientons. Я не могу претендовать на то, чтобы говорить о явлениях, которые сейчас возобновляются вокруг вас; ибо там вечный штраф того, что я делил вашу чашу в прошлом году — что я должен попробовать ликер или остаться без — не может быть речи о том, чтобы я иначе обращался с чашей. Ах, я достаточно осознаю, уверяю вас, что остаюсь без, и всех богатых задолженностей, которые никогда — для меня — не будут восполнены —! Но я надеюсь для вас самих на совершенно хороший и полный опыт — о возможностях которого, как я их вижу, увы, слишком много можно сказать. Позвольте мне поэтому только удивляться и желать!... Но уже давно за полночь, и я ваш и Тедди всегда такой привязанный,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Гайярду Т. Лэпсли.

Реформ-клуб, Пэлл-Мэлл, С.У. 17 марта 1908 г.

Мой дорогой, дорогой Гайярд!

Я не могу выразить, с каким нежным сочувствием ваши довольно обескураживающие маленькие новости вдохновляют меня, и как мое сердце тянется к вам. Увы, увы, как же мы должны платить за вещи — и за наши добродетели, и величия, и красоты (даже как вы сейчас делаете, переутомленный герой и модель выдающейся доблести), а также за наши глупости и ошибки. Однако у вас есть в вашем послужном списке именно та ошибка слишком щедрой жертвы. К счастью, вас остановили до того, как вы совсем выбросили все свое. Должно быть чертовски тоскливо — все же если вы спросите меня, думаю ли я о вас более охотно и выносимо таким образом, или как ваш образ бледного перенапряжения преследовал меня после того, как вы покинули меня на Новый год, у меня не будет трудностей с ответом. На самом деле, дорогой Гайярд, и рискуя раздражить вас, мне нравится держать вас немного перед собой в пассивной, лежачей, роскошной и обслуживаемой позе, и мое воображение проигрывает все возможные изменения в формах вашей благородной сдачи. Лежите как можно площе, и живите, и думайте, и чувствуйте, и говорите (и молчите!) так праздно — и вы тем самым будете откладывать самое драгоценное сокровище. Это назначенный небесами антракт, и cela ne tient qu'à vous (я имею в виду волну вашей белой руки), чтобы позволить ему стать вещью красоты, как маска Комуса. Культивируйте горизонтально взмах этой руки — и вы смахнете, на время, все обязанности и суеверия, и мир Господень снизойдет на вас, и вы станете как один из самых многообещающих маленьких хороших мальчиков, которые когда-либо были. Après quoi весь процесс и опыт станут интересными, забавными, создающими ткань (создающими историю) для вас, и вы, после того как поправитесь, почувствуете, что это было время вашей жизни, которое вы больше всего жалели бы пропустить. Лет пять назад — или больше — очень интересный мой молодой друг, Пол Харви (тогда в Военном министерстве в качестве личного секретаря лорда Лэнсдауна), был взят точно так же, как вы, и остановлен точно так же, как вы, и направлен точно на ваше место, я думаю — или скорее нет, в псевдо-Нордрах в Мендипах. Я помню, как я сидел в такое же утро, как это, за этим самым столом и на этом самом месте и писал ему на этой самой бумаге в том самом смысле, в котором я не менее уверенно пишу вам — призывая его позволить себе полностью отпустить и культивировать день за днем, и изо дня в день, и вопросы-будь-прокляты, даже как изысканное прекрасное искусство. Что ж, это абсолютно, прямо и прекрасно сработало: он recula — до самого предела — pour mieux sauter, и с тех пор sauta'd так хорошо, что его карьера снова настигла его... Ваш случай будет практически полностью на всех четырех с этим. Я обливаю вас своим нежным красноречием — но что вы будете делать, когда вы так тронули меня, написав мне так очаровательно из вашей тихой — хотя всегда такой сияющей, я чувствую — маленькой комнаты в великом Храме Упрощения? Я вернусь к обвинению — если мне будет позволено — и, возможно, какой-то маленький знак от вас я получу через некоторое время снова. Я приехал из Л.Х. только вчера — и буду в городе после этого довольно много, D.V., в течение остальной части этого месяца и апреля и мая. На какой-то стадии вашего mouvement ascensionnel я увижу вас — ибо я надеюсь, что они не будут посылать вас совсем на Альпийские высоты. Примите от меня, дорогой, дорогой Г., что ваше лечение будет иметь социальную переливчатость, для вашего острого, ироничного и гениального наблюдения, самого заманчивого рода. Но вам не нужно «принимать» эту или любую другую мудрость, с которой ваш прекрасный интеллект теперь играет, из любого другого источника, кроме этого интеллекта; поэтому будьте обязаны мне почти только свежим заверением, что я более привязан, чем когда-либо, ваш,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Уортон.

Первое представление «Высокой ставки» состоялось в Эдинбурге через три дня после даты следующего письма.

Отель «Роксбург», Эдинбург. 23 марта 1908 г.

Дорогая Эдит!

Это просто дрожащая маленькая строчка, чтобы сказать вам, что ежедневные службы заступничества и умилостивления (адским богам, тем, что ревности и guignon), которые, я уверен, вы учредили для меня, будут продолжать глубоко цениться. Они уже принесли плоды в форме отчаянного (сравнительного) спокойствия — в моей измученной груди — после многих волнений — и даже сегодня (воскресенье) лихорадочной веселости во время путешествия из Манчестера в это место, достигнутого час назад специальным поездом для всей моей труппы и ее багажа — я путешествую с животными, как укротитель львов или заклинатель змей собственной персоной, и вполне наслаждаюсь караванным качеством, bariolé богемной или плутовской нотой этого дела. Здесь мы для последних отчаянных мук — но предзнаменования хорошие, маленькая пьеса милая, приятная, забавная, ортодоксальная, наемная и безопасная (absit omen!) — трусливо, подло расчетливая: также явно будет очень прилично сыграна действительно: маленькая Гертруда Эллиот, на которой все так бесконечно висит, проявляя прежде всего галантность, способность и vaillance, на которые я не осмеливался рассчитывать. Она крошка (лично, физически), где должна быть присутствием, и ограничена лицом, слишком маленьким по размеру, чтобы быть полем для игры выражения; но учитывая это, она иллюстрирует факт, что интеллект и инстинкт capables de tout — так что я все еще надеюсь. И каждый раз, когда они продираются сквозь маленькую «свинарню», она кажется мне более твердой и более внутренне без дыр и слабых мест — в себе, я имею в виду; и не иной, короче говоря, чем «совершенно» искусная. Я даже довольно ужасно хочу, чтобы вы и Тедди были здесь — даже до такой степени я дохожу! Но пришлите мне телеграмму — сюда — в четверг утром — и я буду почти так же ободрен. Я пришлю вам такую же простую и нелакированную после события, как случай позволит. Даже эдинбургская публика не является (я имею в виду, как мы идем здесь все по лондонскому) определяющей, конечно — впрочем, à la guerre comme à la guerre, и не прекращайте всесожжения. Больше, больше, очень скоро — и у вас тоже будут новости для вашего и Эдварда, прямо безрассудно, хотя и с сожалением,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Генри Джеймсу-младшему.

105 Пэлл-Мэлл, С.У. 3 апреля 1908 г.

Дорогой Гарри,

...Кошмар Издания (моих Сочинений!) — это настоящий mot de l'Enigme всех моих долгих пробелов и проступков за многие месяцы — мой ужас не быть достаточно впереди в выполнении своей части этого (все пересмотры, переписывания, ретуширования, составление предисловий и корректура) так парализовал меня — как панический страх — что я позволил другим приличиям пойти ко дну. Печатники и издатели наступают мне на пятки, и я чувствую их горячее дыхание позади себя — благодаря чему я продолжаю работать, чтобы меня не обогнали. К счастью, я продолжал работать так, что я почти выбрался из леса, и следующие очень немногие недели или около того полностью изгонят призрак. Случай был плохо осложнен, более того, в последний месяц — и даже раньше — тем, что я, из всех вещей в мире, позволил втянуть себя в театральное приключение — которое, к счастью, кажется, обернулось так хорошо, как я мог бы ожидать или желать. Форбс Робертсон и его жена поставили 26-го числа прошлого месяца в Эдинбурге — будучи на «гастролях», и провинциальная постановка для начала, как более экспериментальная, имеющая веские причины в свою пользу — трех-актную комедию мою («Высокая ставка») — которая является просто маленькой одноактной пьесой, представленной как «сказка» в конце тома «Двух магий»; одноактная пьеса, оказывающаяся действительно идеальной трех-актной, делящаяся (двумя короткими антрактами, без скрипок) идеально в нужных маленьких местах как кульминации — с искусной красотой единства времени и места, сохраненной и т. д.... Она имела большой и очаровательный успех перед большим залом в Эдинбурге — настоящая и безошибочная победа — но что было наиболее донесено этим, так это то, что она должна была быть разряжена прямо в лицо Лондона. Это будет ее настоящая и лучшая функция. На это я надеюсь в течение мая и июня. Она еще должна быть сделана в Ньюкасле, Ливерпуле и т. д. (была сделана на прошлой неделе три раза в Глазго. Конечно, на гастролях три раза в неделю — это максимум, что они могут дать пьесе в малом городе.) Но мой главный довод в том, что приготовления, репетиции, расточительства тревожного времени над ней (после полного переписывания ее и улучшения ее для начала) представляли собой жертву дней и недель им, которые ужасно поглотили мой скудный запас — тем самым делая мою интенсивную нервозность (о них) вдвойне нервной. Я уехал из дома 17-го числа прошлого месяца и репетировал усердно (каждый благословенный день) в Манчестере и в Эдинбурге до постановки — уже, за три недели до этого в Лондоне, отдав целый день тому же. Я вернулся в город неделю назад сегодня (видел второй вечер в Эдинбурге, который подтвердил впечатление первого) и возвращаюсь в Л.Х. завтра, после очень приличной huitaine de jours здесь, в течение которой у меня были спокойные утра и даже вечера работы. Я еду в Париж около 20-го, чтобы остаться на 10 дней, самое большее, с миссис Уортон, и буду обратно к 1 мая. Я жажду знать положительно, что твой папа и мама определенно прибывают на работу в Оксфорд тогда. Я должен был быть ужасно бесчеловечным к ним в отношении нежного или повторного выражения этого томления — но они более чем поймут почему, «druv», как я был, а также поймут, как перспектива иметь их со мной, и быть с ними, некоторое время, была все эти последние месяцы как непосредственная жемчужина моего стимула. Прочитай им это письмо и пусть оно передаст им, нежно, что я живу в надежде на их оперативное пришествие, и буду истекать кровью наполовину до смерти, если будет какая-либо заминка.

...Но я обнимаю вас всех душой и навсегда остаюсь вашим любящим старым дядей,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Уильяму Дину Хоуэллсу.

«Разглагольствования» — это, разумеется, предисловия, написанные для собрания сочинений. Количество томов в конечном счете было увеличено до двадцати четырех, но «Бостонцы» в него не вошли. «То самое», о чем упоминается ближе к концу этого письма как о причине, которая может потребовать еще одной поездки в Америку, по-видимому, является возможной постановкой там одной из его пьес; в то время как другая причина желания вернуться, несомненно, была связана с его замыслом написать роман, действие которого должно было происходить в Америке, — роман, который в итоге стал «Башней из слоновой кости».

Надиктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 17 августа 1908 г.

Мой дорогой Хоуэллс,

Ваше доброе и великодушное письмо, которое я только что получил, доставило мне огромную радость — вместе с вашим любезным разрешением ответить на него без промедления; в то время, когда груз осложнений (это сложное время года даже в моем маленьком зеленом саду) слишком часто и слишком сильно подавляет всякий живой порыв. Но что касается того, что угрызения совести побудили вас взяться за перо, я в самом деле протираю глаза, пытаясь понять, откуда они могли взяться, если только не по самому глубокому недоразумению. Вы были так далеки от того, чтобы подлить мне хоть каплю горечи в то приятное воскресенье, что я расстался с вами с ощущением, которое было абсолютно приторным — я был пресыщен сладостью, или, если можно так выразиться, сладким здравомыслием; и ни одна фибра моей души не ныла и не вздрагивала. Ваша деликатная боязнь обратного была почти экстравагантной и необузданной; настолько, что я даже не помню, чтобы мы вообще говорили о тех тяжеловесных «разглагольствованиях», или чтобы у вас было время или возможность ознакомиться хоть с одним из них с момента их «зарождения». Впрочем, ваше милое заблуждение пошло мне только на пользу, поскольку оно принесло мне ваше очаровательное письмо и столь лестные замечания, которые вы в нем делаете. Мое нынешнее отношение к «Разглагольствованиям» сводится почти исключительно и совершенно неизбежно к тому, что они утомляют меня; из-за их количества и объема — мне осталось написать всего пару штук. Эта притупленность чувств по отношению к ним на данный момент заслоняет все, кроме того факта, что они наконец закончены и, возможно, помогут продать еще два-три экземпляра издания! Они потребовали немалого труда ради этой цели — хотя в этом они ничем не отличались от всех прочих подобных начинаний (в целом); и сходство станет еще более явным, если эти два-три экземпляра не прибавят к моим увядшим лаврам еще пару цифр. В целом, они представляют собой своего рода призыв к критике, к разборчивости, к оценке, основанной не на детских критериях, — в противовес почти повсеместному англосаксонскому отсутствию этих качеств; что, как мне кажется, в нашем общем деле так часто разбивает сердце. Однако боюсь, что я слишком устал от самого процесса их написания и от общего напряжения, связанного с попытками избежать смертельной опасности повторов, чтобы сказать о них что-то дельное. Тем не менее, собранные вместе, они должны составить своего рода исчерпывающее руководство или vade-mecum для тех, кто стремится преуспеть в нашей нелегкой профессии. Впрочем, пройдет еще много времени, прежде чем я захочу собрать их вместе для этой цели и снабдить их окончательным предисловием. С предисловиями я покончил навсегда. Что касается самого издания, меня немного мучило то, что мне пришлось исключить так много вещей, которые помогли бы сделать его более ярким и полным. Я нисколько не жалею о вещах, довольно многочисленных, которые я опустил по глубокому убеждению и замыслу; но я немного жалею о тех, что были вытеснены из-за нехватки места и строгости 23 томов — и только 23, — которые были условием того, что я вообще смог договориться с издательством Scribners. Двадцать три тома кажутся довольно вызывающим набором, и все же я полагаю, что, возможно, потребуется пара дополнительных томов для некоторых слишком заметных пропусков; поскольку таковые в целом вредят претендующему на всеохватность представлению своих трудов. Только, упаси Боже, без предисловий! И у меня даже есть смутное представление о том, чтобы переиздать, с изрядной долей правок и сокращений, слишком многословных, но, как мне кажется, довольно содержательных и хороших «Бостонцев» почти двадцатипятилетней давности; это произведение, даже при моем весьма дисциплинированном терпении, так и не получило должной оценки. Но это, несомненно, потребует огромной искусной переработки, а у меня сейчас нет ни мужества, ни времени на что-то столь громоздкое, как правка и переправка. В то же время я чувствую, как серия страдает коммерчески из-за того, что она была так полностью исключена. Basta pure — basta!

Я очарован известием о вашей римской книге и очень прошу вас прислать ее мне, как только она выйдет в свет. Более того, я радуюсь, испытывая при этом сильную зависть, а также некоторую тоску и бессильное непонимание, тому, что вы сегодня решились на римское высказывание — я имею в виду в присутствии столь залитого дождями, опошленного (я имею в виду, в частности, огрубленного) и преображенного города (а также, увы, в большей или меньшей степени, пригородов) нашего времени. Я чувствовал, что мне, находясь там около пятнадцати месяцев назад, меньше всего хотелось писать снова. Сама мысль об этом (даже если бы какой-нибудь журнал хотел получить мой материал, не говоря уже о том, чтобы платить за него) показала бы мне, что я своего рода предатель своих прежних и иных реакций в присутствии всего того невыразимого старого Рима, который я когда-то нашел и обожал. Мне пришло бы в голову, что если те мои прежние эмоции что-то значили, то никакие другие на новой основе не могут значить многого; или если бы какие-либо на новой основе претендовали на смысл, то это было бы ценой всей предполагаемой связности и искренности моей первоначальной влюбленности. Несмотря, однако, на этот, несомненно, слишком педантичный взгляд — боюсь, это лишь означает, что я, к моему большому сожалению, совершенно лишен какой-либо удобной журналистской легкости, — я только начинаю переделывать... некоторые старые итальянские очерки, с правками и дополнениями, в форме, соответствующей тому тому «Английских часов», который был переработан три или четыре года назад по той же системе. В этой небольшой работе я снова встречу на своем пути свой не то чтобы скудный, но все же заметный старый римский материал — и мне придется как-то определиться с ним или с его общей темой. Во всяком случае, я снова приукрашу его в меру своих способностей — и, боюсь, ценой того, что вы подумаете, будто я помешан на правках. Это не так — я помешан на них лишь (чтобы в конечном итоге иметь их в) плоском бумажнике. Система немного сработала с «Английскими часами», которые продавались довольно бойко — для моих произведений; тогда как предыдущие, оригинальные, без правок, давно сошли почти на нет. Несмотря на это, я мог бы проливать горькие слезы нетерпения и тоски, желая вернуться, после столь долгой блокировки движения, к слишком ужасно отложенной и заброшенной «творческой» работе; накопленный запас идей и стремлений к которой даже сейчас забивает мне голову.

У нас здесь такое мягкое и прекрасное лето, что когда я получаю веяние из вашего «жерла печи», которое каждые несколько дней доносится до моего стола для завтрака через рог изобилия или импровизированную громогласную трубу «Таймс», я стону, обращаясь к своему брату Уильяму (который сейчас счастливо живет со мной): «Ах, зачем они, бедные увлеченные души? Зачем они?» — и он всегда знает, что я имею в виду: зачем вы втроем поспешили домой из одного из самых прекрасных сезонов великолепного прохладного лета, или великолепного летнего прохлада, что когда-либо был, только для того, чтобы упасть в объятия вашего киттерийского genius loci (духа пота!) — чьим ужасающим объятиям вы видели, как я четыре года назад, или в какое-то другое ужасное время, почти полностью поддался. В моем маленьком зеленом саду здесь стихии с тех пор, как вы уехали, смешивались совершенно очаровательно; и я был очень счастлив и горд показать своему брату, его жене и двоим его детям, которые были со мной более или менее коллективно и индивидуально, каким может быть приличный английский сезон...

Позвольте мне еще раз поблагодарить вас за упоминание о слегка подернутой гламуром, но в остальном более полно и последовательно запретной и запрещающей возможности лекций. Я говорю об этом в таких выражениях, потому что, во-первых, мне не следовало ждать до сих пор, а нужно было осознать это одиннадцать лет назад; и потому что, во-вторых, есть другие, и действительно более весомые вещи, определенные вещи, которые я хочу сделать, которым это грозно помешало бы и которые стоят того, чтобы я решительно за них взялся. У меня никогда не было такого чувства, что я почти лопаюсь, пусть даже поздно, от бурного и в последнее время слишком подавленного творческого (опять!) намерения. Я, конечно, могу лопнуть, прежде чем это намерение по-настоящему или полностью расцветет; но даже в этом случае я, вероятно, взорвусь с менее печальным эффектом, чем если бы это произошло под давлением фатального прокола на слишком лично и физически утомительной, и, прежде всего, слишком общительно-агрессивной (что делает ее наиболее утомительной) лекционной платформе. Есть одна вещь, которая может (если это произойдет в течение пары лет) снова привести меня в окрестности Киттери; и на месте, еще раз, кто знает, что может случиться. Тогда я с благодарностью воспользуюсь вашим советом со всей признательностью в мире. И я очень хочу вернуться по определенной, вполне практической и особой «художественной» причине; которая, однако, зависела бы от моей способности проводить время в идеальном сочетании свободы и покоя, а не в пугающе реальном сочетании вовлеченности и раздражающего воздействия и движения. Но мне, возможно, еще придется поговорить с вами об этом более категорично; и я не буду беспокоить вас этим до тех пор. Вы разрываете мне сердце своим сообщением о вашем коллективном стоматологическом паломничестве в Бостон в интересах страдающей миссис Хоуэллс. Я читаю об этом на вашей странице, почему-то, как я читаю о сибирских, армянских или македонских чудовищностях, сквозь милосердную притупляющую завесу расстояния и различия, в колонке «Таймс». Расстояние — полмира, а различие (для меня, от активных страданий дорогой леди) — в том, что, будучи в Америке, я сам перенес столь длительную и изощренную пытку в Кресле Мучений, что теперь я совсем по ту сторону Иордана, где даже призрак ноющего нерва исчез, а на его месте установилась ужасная, бесчеловечная, безболезненная пустота. Пустота или нет, однако, я надеюсь, что миссис Хоуэллс и вы все теперь хотя бы не испытываете боли, и остаюсь, мой дорогой Хоуэллс, всегда так преданно ваш,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

P.S. Ко всему этому я ловлю себя на том, что не рассказал вам, прилично и с благодарностью, о неизменно сочувственном внимании, с которым я прочитал «Фенхель и руту», которую вы так изящно бросили мне на колени в тот последний час, и с которой мне потом пришлось немного рассеянно забавляться, прежде чем найти подходящие мирные моменты и правильное ретроспективное настроение (это для того, чтобы подняться вверх по течению времени к самому Fontaine de Jouvence вашего предмета) здесь, внизу. Ибо то, что выходит из этого для меня больше всего остального, — это очаровательная свежесть этого произведения и общее чудо вашей способности к этому под предположительно более или менее тяжелым цветением богатой зрелости. В нем есть места, в которых вы абсолютно возвращаете свой первый прекрасный восторг. Вы сбиваете меня с толку и ослепляете; так что продолжайте возвращать — это сделает каждую вашу следующую вещь новым документом о бессмертной свежести! Я не могу подняться вверх — а могу только дрейфовать дальше с более густым и темным приливом: поэтому молитесь за меня, ибо кто знает, что может быть в конце?

Эдит Уортон.

Лэмб-хаус, Рай. 13 октября 1908 г.

Мой очень дорогой друг,

Час назад я отправил вам телеграмму с выражением моей искренней надежды на то, что вы сможете отплыть... 20-го числа — и если вам это удастся, это письмо не застанет вас до отъезда. Тем не менее, я не могу не написать вам — как бы кратко (я имею в виду на случай, если мое письмо окажется бесполезным) — после получения двух ваших последних писем, близких по дате, которые пришли с разницей всего в несколько дней — письмо от 5 октября только сегодня. Я глубоко опечален ситуацией, которую вы описываете и в отношении которой моя способность предложить или просветить меня сейчас совершенно жалко подводит. Я двигаюсь в темноте; я ломаю голову; я скрежещу зубами; я не претендую на то, чтобы понять или вообразить... Просто держитесь крепче сами и продолжайте совершать движения жизни. Это поддерживает нашу связь с жизнью — я имею в виду непосредственную и очевидную жизнь; за которой все это время более глубокая, темная и невидимая, в которой вещи действительно происходят с нами, учится при такой гигиене оставаться на своем месте. Пусть она выйдет из своего места, и она затопит сцену; к тому же ее места, Бог знает, для нее достаточно! Проживите все это, каждый дюйм — из этого выйдет что-то ценное — но живите это как можно тише; и — je maintiens mon dire — в ожидании!... На что я действительно надеюсь, так это на то, что вы будете в плавании, когда это письмо достигнет Маунта. Если нет, то вы будете очень скоро после этого, не так ли? — и вы приедете и навестите меня здесь, и мы поговорим à perte de vue, и в этом будет что-то для нас обоих... Верьте тем временем и всегда в изобильно нежную дружбу — понимание, участие, королевское (хотя я говорю это, а не должен) гостеприимство духа и души вашего, более чем когда-либо,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Дж. Б. Пинкеру.

К этому времени ежемесячный выпуск томов «Нью-Йоркского» издания был в полном разгаре — с обескураживающими результатами, которые можно вывести из следующего письма.

Лэмб-хаус, Рай. 23 октября 1908 г.

Мой дорогой Пинкер,

Огромное спасибо за ваше письмо, полученное сегодня утром. Я значительно пришел в себя после утра вторника, часа потрясения, но думаю, что мне стало бы немного легче, если бы я увидел вас, и был бы рад, если бы вы могли приехать в следующий понедельник, 26-го, скажем, на поезде в 4.25, пообедать и остаться на ночь. Если понедельник вам не удобен, я должен подождать, чтобы указать какой-нибудь другой близкий последующий день, пока не получу известие от человека, который должен приехать в одну из этих дат и от которого я хочу быть свободным. Боюсь, мой антиклимакс произошел из-за того, что с момента начала публикации Серии ни малейшего света или «наводки» относительно ее актуальности или возможностей получения прибыли до меня не доходило — вследствие чего, при отсутствии специального предупреждения, я пришел к выводу о некотором вероятном справедливом доходе — обольщенный к тому же мерой, известной только мне, сокровищ изобретательности и труда, которые я расточил на улучшения каждой страницы этой вещи, и относительно которых я чувствовал, что они не могут не «сказаться» каким-то образом. Я действительно предупреждал себя и сдерживал свои надежды — говорил себе, что любые текущие выплаты будут умеренными и фрагментарными — очень; но это не помешало мне строить планы на что-то, что в конце очень посещаемого, захваченного и гостеприимного лета могло бы составить такую разницу, которая перевесила бы — немного — мою столь обескураживающую неудачу получить что-либо от ——. Отсутствие ответа из обоих источников оставило меня довольно высоко и сухо — хотя и не так сильно, как когда я впервые прочитал письмо Скрибнера. Я восстановил перспективу и пропорцию вещей — я не совершил, слава Богу, никаких преждевременных глупостей (худшее — это то, что я составил свою декларацию о подоходном налоге по значительно более высокой, чем вообще оправданной, цифре! — вследствие чего мне придется в начале 1909 года платить — как я даже делал в прошлом году — с частей дохода, который я никогда не получал!) — и, прежде всего, ною в каждой кости, чтобы вернуться к чисто «творческой» работе, долгое прерывание которой меня совершенно измучило и отравило. (Это настоящая загвоздка!) Боюсь, что, кроме того, в своей глупости перед этими необъяснимыми — хотя и выглядящими так мрачно! — списками цифр Скрибнера, мне даже показалось, что я понял, что определенные $211 (фраза в его письме, по-видимому, также указывающая на эту интерпретацию) все же причитаются мне. Но так как вы ничего не говорите об этом, я вижу, что я, вероятно, снова обманут и что мистический свиток означал, что это все еще причитается им! Что, поистине, — это все, что нужно для моего печального исправления! Однако я теперь, так сказать, готов к худшему, и как только я смогу полностью очистить свой стол (ибо, подобно извивам огромного удушающего удава, такие объемы Корректур — Издания — которые нужно тщательно прочитать — все продолжают поступать), один этот факт сам по себе значительно облегчит меня. И у меня такие видения и задолженности вдохновения —! Но об этом мы поговорим — и, как я сказал, я буду очень рад, если вы сможете приехать в понедельник. Верьте мне, всегда ваш,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Эллен Эммет.

Интерес Г. Дж. к работе этой «кузины-художницы» (впоследствии миссис Бланшар Рэнд) уже проявился в письме к ее матери, миссис Джордж Хантер (том I, стр. 258).

Лэмб-хаус, Рай. 2 ноября 1908 г.

...Я находил моменты, любимая Бэй, чтобы поплакать, да, оросить свою подушку слезами из-за гнусного зла, которое я причинял тебе и тому щедрому и восхитительному письму, которое я так давно получил от тебя — и в отношении чьей благородной щедрости твое нынешнее письмо, полученное только сегодня вечером и уже побуждающее меня к этому лихорадочному ответу, является нагромождением на мою недостойную голову горящих углей. Во всяком случае, восхитительно, дорогая Бэй, снова быть в отношениях с тобой, и слышать твой милый голос, так сказать, и чувствовать запах твоей славной краски и скипидара — вдыхать, одним словом, и твою доброту, и твою славу; и я никогда больше не соглашусь быть лишенным роскоши тебя (достаточно долго, чтобы заметить это) на любых условиях вообще...

3 ноября. Мне пришлось прерваться прошлой ночью и лечь спать — и так как сейчас снова далеко за полночь, я почти наверняка не закончу, а только нацарапаю тебе еще несколько строк, а затем возьму тебя с собой в Лондон и продолжу там, так как я обязан сделать этот переезд, на несколько дней, к 9:30 утра. Среди вещей, которые я должен сделать, — пойти посмотреть на мой портрет работы Жака Бланша на частном просмотре осенней выставки в Новой галерее — он «сделал» меня в Париже в мае прошлого года (он сейчас вполне Бэй Эммет лондонского — в частности — портретного мира, и делает всех миллиардеров и тому подобных: вот где я вступаю — очень большой и толстый, и жуткий, и «умный», и ужасный, когда я видел себя в последний раз — так что я теперь совсем дрожу при этой перспективе, хотя он сделал довольно чудесную вещь Томаса Харди — который, однако, поддается. Я добавлю слово к этому после того, как побываю в Н.Г., и если я буду таким же неестественным, как боюсь, ты должна действительно решиться приехать и отомстить за меня.) ... Когда увидишь Уильяма, чтобы продолжить снова его портрет — в котором я бесконечно и тоскливо заинтересован — как и в каждом невидимом мазке твоей кисти, над которым я мучаюсь от сбитого с толку любопытства или изумления — когда ты действительно поедешь в Кембридж (раньше, я надеюсь, чем позже), он, Элис и Пегги смогут многое рассказать тебе об их довольно долгом лете здесь, недавно подошедшем к концу, и о бедном маленьком старом Лэмб-хаусе и его дородном, медленно циркулирующем и медленно пережевывающем хозяине. Было бесконечным интересом иметь их здесь в течение многих недель — они такие бесконечно интересные люди, а Элис такая героиня преданности и всего остального. У нас был чудесный сезон — настоящий золотой, неделями и неделями — и он все еще продолжается, мягкий, бездыханный и неизменный — самая редкая осень (и лето, с июня) известная за многие годы: доказательство того, на что способен этот многократно поносимый климат в плане доброжелательности и удобства. Дорогой маленький старый Лэмб-хаус и сад действительно стали очень приятными и развились благодаря тому, что в них много (и добродетельно) жили, и я очень хочу, чтобы ты приехала и добавила еще один штрих к его счастливому продолжению. Но я должен идти спать, дорогая Бэй — мне стыдно говорить тебе, какой сейчас час. Но я еще не покончил с тобой.

105 Пэлл-Мэлл. 6 ноября. Я был в городе пару дней, не имея ни минуты, чтобы вернуться к этому — ибо лондонская путаница начинается немедленно. Что, возможно, больше всего заинтересует тебя узнать, так это то, что я «посетил» вчера частный просмотр выставки Общества портретистов и увидел «большой» портрет бедного Г. Дж. работы Бланша. (Его два экспоната — это тот и один его собственный — последний очень льстивый, первый — нет.) «Забавная вещь в этом» заключается в том, что, хотя я сидел почти в анфас и оставил его на холсте в таком раздутом виде, когда покинул Париж в июне, теперь это великолепный Профиль, и с телом (и большей частью тела) в совершенно другой позе; чудесный tour de force (то, что ты должна сделать, если понимаешь свой реальный интерес!) — состоящий, конечно, из того, что он начал все заново на новом холсте после того, как я уехал, и проработал профиль в мое отсутствие с помощью нежной памяти («секретные заметки» о моем силуэте, как он также говорит, тайно сделанные им) и нескольких фотографий (также тайно сделанных под этим углом, пока я сидел там со всей своей красотой, как я полагал, включенной). Результат удивительно «хорош» (для меня) — учитывая! Я думаю, можно немного заметить, что это chic'd вещь, но гораздо меньше, чем ты могла бы предположить. Он обедает со мной сегодня вечером, и я попрошу его дать мне две или три фотографии (картины, а не меня) и пришлю их тебе, ради любопытства. Но я действительно думаю, что (для определенного стиля — представления Г.Дж. — который он имеет, определенного достоинства намерения и указания — того, кто и что, бедное создание, он есть!) его нужно увидеть в США. Он (Бланш) хочет поехать туда сам — так что вложи сначала все свои собственные триумфы. Однако это убило бы его — так что его триумфы были бы недолгими; и твои тогда начались бы снова. Тем временем он был почти так же приятен, очарователен и заманчив, чтобы позировать ему, как ты, дорогая Бэй, в своей собственной привлекательной персоне — что кто-то однажды заметил мне, объясняет половину «наплыва» на тебя!... Дорогой Гейллард Лэпсли (я очень надеюсь, что ты увидишь его по пути в Колорадо или куда-либо еще) давал мне случайные новости об Элеоноре и Элизабет — которым я радовался — казалось, слыша, как их детские звенят эхом их процветания. Поскольку у них теперь должно быть достаточно детей, чтобы они могли заботиться друг о друге (разве нет?), я надеюсь, что они думают о том, чтобы воспользоваться этим, чтобы приехать сюда снова — где их очень ждут.... Но, любимая Бэй, я должен отправить это сейчас. Я посылаю нежнейшую любовь Матери и Сестре; я умоляю тебя не дать твоему ожидающему лавру здесь увянуть несобранным, и остаюсь всегда твоим любящим,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Джорджу Эбботу Джеймсу.

Это относится к смерти миссис Г. А. Джеймс, сестры достопочтенного Г. Кэбота Лоджа, старшего сенатора от штата Массачусетс. Дружба Г. Дж. со своим корреспондентом, восходящая к ранним годам, увековечена в «Заметках о сыне и брате».

Лэмб-хаус, Рай. 26 ноября 1908 г.

Мой дорогой старый друг,

Миссис Лодж написала мне, и я ответил на ее письмо, но я очень хочу протянуть вам руку лично, взять вашу и подержать ее мгновение так нежно и преданно. Все эти месяцы я не знал об ударе, который обрушился на вас, или, я уверен, вы чувствуете, что я подал бы вам какой-то знак. Мои связи с Бостоном в эти дни редки и слабы — хотя то, что я слышу, в целом имеет более или менее трагическую ноту. Вы, должно быть, прошли через много тьмы и живете теперь в изменившемся мире. Я не видел ее, знаете ли, долгие годы, и, как я только что сказал миссис Лодж, всегда думал о ней или помнил ее такой, какой видел в юности — очаровательной, молодой и яркой, оживленной и полной стремлений, когда вся жизнь была впереди. Велики должны быть ваши перемены. Я беспокоюсь о вас и все же трачу свое беспокойство впустую, и почему-то думаю, что нам было суждено не так разминуться — в течение долгих лет — в видении и знании друг друга. Но жизнь делает странные и непредсказуемые вещи со всеми нами — жизнь, которую я сам все еще нахожу интересной. У меня есть надежда, что и вы — вопреки всему. Я жалею, что так неловко не смог, практически, увидеть вас, когда был в Америке; тогда я был бы лучше способен написать вам сейчас. Подайте мне какой-нибудь знак — чудеснее всего был бы знак того, что в большой свободе вы могли бы наконец снова приехать в эти края земли. Как бы я протянул вам свои руки! Но, возможно, вы привязаны, так сказать, к своему прошлому.... Я не знаю, видите ли, и могу только делать вам эти неуверенные, но все же полные привязанности движения. Лучшее, что я могу сказать вам о себе, это то, что у меня нет второго «я», с которым можно было бы расстаться — живя всегда обделенным! Но у меня были другие вещи, и пусть вы все еще находите, что у вас есть — несколько! Не упустите возможности почувствовать меня, во всяком случае, мой дорогой Джордж, всегда так нежно ваш,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Хью Уолполу.

Лэмб-хаус, Рай. 13 декабря 1908 г.

Мой дорогой молодой друг Хью Уолпол,

Несколько дней назад я получил от вас очень доброе и трогательное письмо, которое меня очень очаровало, но которое теперь, когда я хочу перечитать его снова, прежде чем запоздало поблагодарить вас за него, я обнаружил, что глупо и необъяснимо заложил — во всяком случае, сегодня вечером я не могу найти его. Но чрезвычайно приятное и интересное впечатление от него остается со мной; я радуюсь, что вы были побуждены написать его и что вы не сопротивлялись щедрому порыву — поскольку я всегда нахожу себя (когда редкое и благословенное откровение — раз в голубую луну — происходит) более счастливым от мысли, что я пользуюсь симпатией галантной и умной молодежи. Я отправлю это Артуру Бенсону с просьбой любезно передать его вам — поскольку я, таким образом, досадно не имею вашего адреса перед глазами. Я полагаю, что вы собираетесь броситься в глубокое море журналистики — более коварные течения которого (а они кажутся мне многочисленными) я надеюсь, вы сможете благополучно преодолеть. Дайте мне больше новостей об этом в какой-нибудь удобный час, и позвольте мне верить, что в какой-нибудь благоприятный момент я смогу иметь удовольствие видеть вас. Я никогда не вижу А.К.Б. в эти дни, к моей потере и печали — и если это продолжится, мне придется полагаться на вас в значительной степени, чтобы давать мне известия о нем. Однако мой призыв к нему (мой единственный ресурс) передать вам это, возможно, высечет приветственную искру — так что вы видите, что вы уже являетесь своего рода связующим звеном. Верьте мне, очень искренне ваш,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Джорджу Эбботу Джеймсу.

Лэмб-хаус, Рай. 21 декабря 1908 г.

Мой дорогой, дорогой Джордж —

Как бы я хотел хоть немного побыть с вами, или чтобы вы были здесь немного со мной! Я глубоко тронут вашим письмом, которое заставляет меня почувствовать все ваше опустошение. Очевидно, вы жили долгие годы в союзе столь близком и неразрывном, что то, что произошло, подобно насильственному и неестественному увечью, как будто часть самого вашего «я» была отрезана, оставив вас совершать движения жизни без нее — движения, для которых она стала для вас незаменимой. Ваш случай редок и удивителен — подавление других отношений, осложнений и контактов нашего общего состояния, по большей части — и такой, пример которого кажется невозможным в этом более вторгающемся и настаивающем мире, здесь — который создает всевозможные неизбежности жизни вокруг одного; возможно, для опор и костылей, когда великая вещь падает — возможно, скорее к тому, чтобы сделать любое одно и поглощающее отношение менее интенсивным — я не претендую на то, чтобы сказать! Но вы звучите для меня таким одиноким — и я хотел бы, чтобы я мог прочитать больше человеческой мебели, так сказать, в вашу пустоту. И я даже не могу говорить так, как будто я мог бы планировать встречу с вами — или мечтать об этом с какой-либо уверенностью. Ревущий, мчащийся мир кажется мне самому — с его жестоким и вульгарным шумом — все время все менее и менее заманчивым местом для передвижения — и я спрашиваю себя, как можно думать о том, чтобы вы обратились к нему в этот поздний час, и после долгой роскоши, так сказать, вашей столь объединенной и защищенной независимости. Все же, то, что те, кого мы так любим, сделали для нас, не совсем подводит нас своим присутствием — разве это не правда? и вы чувствуете это временами, я уверен, даже когда ваша боль наиболее остра. На самом деле, то, что они заставляют нас страдать, — это один из способов для нас быть с ними, держаться за них на манер. Но я говорю, мой дорогой Джордж, из чистой нежности — и поэтому я говорю тщетные слова — с только фактом моей нежности, маленькой вещью, чтобы тронуть вас. Я знал вас так давно — и ваш образ ярок и очарователен для меня во всем — во всем. Вещи остаются — хорошие вещи — для того времени: и мы держимся вместе даже через серый зимний океан, у которого, возможно, мы оба сегодня вечером. У меня было бы одинокое Рождество здесь, если бы молодой племянник только что не приехал ко мне от своего оксфордского наставника. У вас, кажется, нет даже этого. Но у вас есть полная привязанности мысль вашего, всегда,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

У. Э. Норрису.

Лэмб-хаус, Рай. 23 декабря 1908 г.

Мой дорогой Норрис,

Я бесконечно радовался, услышав от вас сегодня вечером, хотя клянусь своей честью, что это не имеет никакого отношения к этому закоренелому — разве нет? — и по сути благочестивому удовольствию, принадлежащему дате, сделать вам самому знак. У меня было печальное чувство, слишком долгое время, что я ужасен, однако (никогда не признав — в психологический момент — ваше прекрасное и интересное последнее письмо;) и для меня было так, как если бы я не получил ничего, кроме того, что заслуживаю, если бы вы отказались вообще от любого общения со мной. Ваше благородное великодушие, снимающее эту тень с моего духа, я выполняю эту дружескую функцию сейчас, с более легким сердцем и восстановленной уверенностью. Быть ужасным (в этих отношениях), тем не менее, кажется, объявляет себя моим окончательным роком и устоявшимся отношением: я становлюсь все ужаснее и ужаснее (как корреспондент), по мере того как я становлюсь старше и тучнее, не находя в то же время, что мой социальный воздух проясняется так полностью, как те пороки или обезображивания, казалось бы, должным образом гарантировали. Большинство моих друзей и родственников мертвы, и соответствующая пропорция других, кажется, умирает; несмотря на что, моя ежедневная перспектива, эти многие месяцы, щетинилась почти ошеломляюще Людьми, и Людьми более или менее на месте, или только что вне его, в автомобилях (и готовящимися быть более чем когда-либо на нем снова,) или, больше всего, тащащими меня в город для лихорадочных и дорогих рывков, во имя проклятых и более чем сомнительных обязанностей, интересов, прибылей и удовольствий — таким необъяснимым и неудержимым ордам, говорю я, я продолжаю вынужденно жертвовать в значительной степени. Мир, к моему большому неудобству — то есть лондонская его совокупность — настаивает на том, чтобы относиться ко мне как к пригородному — что дает мне таким образом осложнение без того, чтобы я имел какую-либо соответствующую легкость (если легкость есть) состояния; и ужасно огромное подстрекательство к такому роду вторжения или ожидания, с которым универсальное использование автомобилей (здесь) заставляет считаться. Но это бесполезный стон — вырванный у меня особенно разоренным летом и осенью, как оказалось — и в сезон существования и в общих условиях, в которых человек зафиксировал свою уверенность на драгоценных упрощениях. Дом и маленький сад и немного возможного гостеприимства, в маленьком предположительно живописном месте в 60 милях от Лондона — это, короче говоря, жесткие окончательные факты, которые (в наш все более ужасный век) совершенно отказываются быть упрощенными — и здесь я сижу посреди них и выдыхаю вам (вам почти только!) свою беспомощную жалобу. К счастью, на данный момент, я считаю худшее позади. У меня есть молодой — очень молодой — американский племянник, который приехал ко мне от своего оксфордского наставника, чтобы провести Рождество, и я, чтобы развлечь его, обязался поехать с ним завтра и остаться до субботы с некоторыми друзьями в шести милях отсюда; но после этого я цепляюсь за видение большого отрезка неразоренного времени здесь до апреля, или еще лучше мая, когда я могу поехать в город на месяц. Поглощающие занятия — единственные, о которых я действительно забочусь — ждут меня в бездонных задолженностях — но я избавлю вас от моего дальнейшего переполнения.

Это действительно удерживало меня все это время от того, чтобы сказать вам то, что у меня было бесконечно больше на уме — как мое чувство вашей жизни в Торки, со всей той яростной печалью, тем великим порывом угасания, вдохнутым в нее, держало вас передо мной как предмет многих нежных размышлений. Конечно, вы подобрали свою жизнь на манер; но мы никогда не подбираем все — слишком много ее лежит там сломанной и законченной. Но мне кажется, я вижу, как вы продолжаете, как вы так галантно способны делать, на манер того, для кого ничего больше не случилось, чем вы были естественно готовы в мире, который вы прилично воздерживаетесь характеризовать — и я поздравляю вас снова с вашим мастерством искусства жизни — разновидности Торки в частности. (Мы должны решить, какой вид мы освоим — но я не освоил этот вид!) Я, во всяком случае, видел Госса в городе около трех недель назад, и он говорил о том, что видел вас не так давно, и о превосходной фигуре, которую вы представляли ему. (Я не знал, что вы были там — но действительно определенная суматоха вокруг меня здесь — говоря как человек, любящий свои часы и свою компанию — должна была быть тогда, я думаю, в самой гуще.) ... Я надеюсь, что что-то приятное коснулось вас своим крылом — и даже что вы смогли протянуть быструю руку и схватить ее. Если так, держите крепко — нянчите ее в своей груди — на 1909 год — и верьте мне, мой дорогой Норрис, ваш всегда и всегда,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Генри Уайт.

Мистер Уайт был в это время американским послом в Париже.

Лэмб-хаус, Рай. 29 декабря 1908 г.

Дорожайшая Маргарет Уайт,

Я сижу здесь сегодня вечером, я совсем съеживаюсь у своего уютного маленького камина, закутанный в беззвучный снег — где громкое тиканье часов — единственный звук — и отдаюсь очарованному чувству, что в вашей сложной карьере, среди всех более непосредственных требований bonne année, вы были побуждены к этому восхитительному знаку памяти старого друга, который в целом, и всегда был, осужден терять так много больше вас (из-за расхождения путей!), чем он имел привилегию наслаждаться. Отрывки, отрывки, и счастливые и благодарные моменты — а затем великие пустые тоскующие интервалы только — и под всем великим убывающим, тающим и невозвратным жизни! Но это почти счастливый и благодарный момент — почти реальный, я имею в виду — хотя снова с щетинящимися границами, длинными милями земли и воды, делающими все возможное, чтобы сделать его тщетным и бесплодным. Вы живете на гребне волны, а я глубоко в ложбине — и ваши волны, кажется, все гребни, точно так же, как мои — только вогнутые образования! Я чувствую, во всяком случае, очень много в ложбине эти зимние месяцы — когда великие приключения, такие как Париж, выглядят далекими и грозными, и я вижу домашнюю причину сидеть крепко, куда бы я ни повернул глаза. Это читается так, как будто у меня тринадцать детей — или тридцать жен — вместо того, чтобы быть таким одиноким и покинутым; но что это значит, так это то, что у меня, в изобилии, скромные, запоздалые труды. У нас здесь недавно был великий и славный маятник собственной персоной, миссис Уортон, на своем обратном колебании, проводя несколько недель в Англии, почти впервые когда-либо и имея огромный успех — так что я думаю, она могла бы справедливо обосноваться здесь — если бы могла вынести это! Но она снова будет на улице Варенн, 58, с Нового года, и вы увидите ее, и она даст вам детали. Моя деталь в том, что, хотя она любезно просила меня приехать к ним снова туда в этом месяце или весной, мне пришлось молить о простом жалком ужасе — ужасе маятниковой жизни. Я — остановленные часы — и я бью (то есть я прыгаю) только когда очень сильно заведен. Теперь мне не нужно быть заведенным вообще, чтобы сказать вам, какая у меня тоска видеть вас всех снова здесь — и какой своего рода твердая вера, что я абсолютно буду. Тогда ваш гребень будет намного ближе к моей ложбине, и наоборот, и вы сможете смотреть вниз совершенно прямо на меня, и мы будем почти вместе снова — как мы действительно должны умудриться быть для этих интересных времен, которые придут. Я не хочу пропустить больше свежести возвращения Гарри из великой страны — с золотыми яблоками его впечатления все еще там на дереве. Я всегда только пробовал их, сорванные другими руками и — запеченные! Я хочу жевать их с вами — en famille. Поэтому я уверенно жду и вызываю вас. Я наслаждаюсь этими доказательствами силы вашей собственной и ваш всегда и всегда,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

У. Д. Хоуэллсу.

Дань Г. Дж. памяти своего старого друга, профессора Ч. Э. Нортона, включена в «Заметки о романистах».

Лэмб-хаус, Рай. Канун Нового года, 1908 г.

Мой дорогой Хоуэллс,

Я получил прекрасное рождественское письмо от вас и отвечаю на него на месте. Оно говорит мне очаровательные вещи о вас — такие как ваше величественное перемещение из одного прекрасного дома в другой, по-видимому, еще более прекрасный; такие как поток вашего вдохновения, никогда не бывший более разнообразным и более бурным — и все такое восхитительно вознагражденное вдохновение; такие как ваше посещение похорон дорогого Ч. Э. Н. — какая кембриджская дата это, даже для вас и меня — и также нахождение времени, чтобы увидеть и «оценить» моих дорогих родственников, двух поколений (разве они не необычайно хорошие и драгоценные родственники?); такие, наконец, как ваше признание, с такой тонкой благотворительностью, «послания» в бедной маленькой старой «Осаде Лондона», которая, со всей откровенностью, влияет на меня как довольно тусклая и рококо, хотя я недавно обнаружил, просматривая ее, что она держится довольно хорошо вместе, и я подправил ее, где мог. Я только что подошел к концу моей действительно очень коварной и изобретательной работы от имени всей той серии — хотя для меня было довольно ударом обнаружить, что я пришел (пока) к никакой награде вообще. Я только что имел удовольствие услышать от Скрибнеров, что хотя Издание начало появляться около 13 или 14 месяцев назад, нет ни пенни прибыли, причитающейся мне — от той прибыли, на которую я частично рассчитывал, чтобы оплатить свои новогодние счета! Это привело бы меня к банкротству — если бы оно не поправилось; ибо оно помешало мне делать любую другую работу вообще; которая, действительно, должна теперь начаться. Я, к счастью, начал работу над американским романом, но когда вы привлекаете мое ухо к жидкому потоку вашего собственного беспорядочного изобилия и легкости — потоку многих притоков — я кажусь себе блуждающим для контраста в пустынных песках. И я нахожу наше искусство, все это время, более трудным для практики, и хочу, при этом, делать его более и более трудным способом; будучи действительно, в основе, только трудностью, которая интересует меня. Что является самым проклятым способом быть устроенным. Я проводил бы очень — или довольно — нечеловеческое маленькое Рождество, если бы младший из моих племянников (младший Уильяма — 18 лет — не приехал ко мне от наставника в Оксфорде, с которым он немного горестно занимается. Но он дорогое молодое присутствие и достоин остальной части выводка, и я только что отправил его на маленький ежегодный абонементный бал в Рае в канун Нового года — в старом Монастыре — с частью «графства», несомненно, приходящей, чтобы поддержать традицию — под строжайшим предписанием относительно того, чтобы он не возвращался ко мне «помолвленным» с сорокалетней хакершей или военной вдовой — зрелые женщины здесь самые большие танцоры. — Вы рассказываете мне о своей «римской книге», но вы не говорите мне, что прислали ее мне, и я очень искренне желаю, чтобы вы сделали это — хотя не без соответствия действия слову. И все, что вы выпускаете где-либо или как-либо, что смотрит в мою сторону хоть немного, я был бы нежно благодарен за.... Я хотел бы бесконечно приехать к вам снова — действительно хотел бы и для целей все еще (!!) быть возможным. Но это практически, материально, физически невозможно. Слишком поздно — слишком поздно! Долгие годы предали меня — но я тем не менее постоянно ваш весь,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Эдварду Ли Чайлду.

Лэмб-хаус, Рай. [8 янв. 1909 г.]

Мой дорогой старый друг,

Пожалуйста, не принимайте мою небольшую задержку с благодарностью за ваше последнее воспоминание как представляющую какой-либо предел той степени, в которой оно трогает меня. Вы верны и courtois и галантны, в этот бесцеремонный век, до степени образцового и авторитетного — в том смысле, что vous y faites autorité, и только многочисленные волны Рождества и прилив Нового года, как все, что имеет значение, выпускает себя в этой стране, удержали меня от приземления (корреспондентски говоря) прямо у вашей двери. Мне нравится знать, что вы так восхитительно поддерживаете свой тон и свой темперамент, и даже свой интерес, и, возможно, даже в такой же степени свою общую веру (как я пытаюсь в этом вопросе делать сам), вопреки обескураживающим годам и обескураживающим ощущениям — раз в то время, возможно; вопреки, кратко, землетрясениям и газетам и автомобилям и аэропланам. Я сам, откровенно, потерял желание жить в ситуации (под которой я имею в виду в мире), в которой я могу быть захвачен с стольких сторон сразу. Я живу в страхе, я сижу открытым, и когда германский император перенесет следующую войну (отвратительная мысль) в эту страну, мои дымоходы, видимые на определенном расстоянии в море, могут быть его самой первой целью. Вы можете сказать, что это просто хорошая причина для моего приезда в Париж снова очень быстро и до того, как он прибудет — и действительно причины для приезда в Париж, как и для совершения любой другой роскошной или распутной вещи, никогда не подводят меня: недостаток в том, что они все софистического сорта, против которого я должен много укреплять себя. Если бы вы видели, откуда вы вызываете меня, вам было бы доведено до сведения, что маленький грубый суссекский бюргер должен чувствовать напряжение вашего парижского высокого тона, haute élégance, общей блестящей жизни и разговора; напряжение поспевания за всем этим и смешивания в драке....

Позвольте мне также поблагодарить вас за то, что указали мне на новые тома герцогини де Дино — какое богатство подобных накопленных сокровищ французский мир все еще, в наши дни, производит, когда, казалось бы, мешок должен был быть уже давно опустошен. В «Литературном приложении» к «Таймс» на этой неделе есть сочувственная рецензия на эту книгу, которую я закажу из-за герцогини и английских воспоминаний, а вовсе не ради Талейрана, который всегда кажется мне отталкивающей фигурой, с которой я не смог бы находиться в одной комнате. Я должен был спросить вас, если бы у меня недавно была предварительная возможность, о новостях от Пола Харви и о том, находится ли он сейчас или все еще в Египте... Я желаю мадам Мари всяческого мира и достатка в наступающем году, хотя я не уверен, что завидую ей в Лозанне в январе. Но я ваш и ее, неизменно преданный,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Хью Уолполу.

Лэмб-хаус, Рай. 28 марта 1909 г.

Мой дорогой Хью,

Меня так мучила совесть по отношению к вам с тех пор, как я в последний раз писал вам, дав еще не исполненное обещание прислать свое бедное изображение или портрет, что доброта ваших слов тронула меня еще больше. Когда я попытался найти хоть какую-то приличную фотографию среди немногих разрозненных вещей, которые здесь хранятся, я не нашел ничего, что мне не было бы противно пускать в обращение. Я был очень мало и очень плохо (всегда очень плохо) представлен — и уже давно совсем не представлен, и больше никогда не буду; а из двух или трех лишенных наследства иллюстраций этой истины, которые я отложил для вас, чтобы вы могли выбрать, вы должны приехать сюда и сделать выбор сами, забрав их с собой. Моя рука, противясь, не может заставить себя «послать» их. Упаси боже от таких посылок!

Можете ли вы приехать как-нибудь — в какую-нибудь субботу — в апреле? Я имею в виду после Пасхи. Подумайте об этом и пусть это будет 17-е или 24-е, если возможно. (Я рассчитываю поехать в город на четыре или пять недель 1 мая.) Вы сейчас явно проводите такой великолепный отпуск, что я боюсь, вам не захочется начинать снова; но у меня вы будете во всем на гораздо более скудном пайке, гораздо более суровом рационе, гораздо меньше пурпура и тонкого полотна, и, короче говоря, гораздо более постоянное напоминание о вашей смертности, чем пока вы нежитесь в огненной колеснице А. К. Б. Поэтому, как я уже сказал, приезжайте сурово. Тем не менее, нежьтесь в это время изо всех сил — я признаю, что такие возможности нужно нежно лелеять. Если вы передадите А. К. Б. эту весть от меня, пожалуйста, заверьте его с моей любовью, что я бесконечно, что я с тоской осознаю это. Он бы скоро увидел, если бы однажды позволил мне понежиться. Впрочем, я собираюсь в Кембридж на какие-то пока не определенные 48 часов в мае, и если он позволит мне понежиться хотя бы один из этих часов в Магдален-колледже, это будет почти так же хорошо — я, конечно, имею в виду, если он будет там. Однако, даже если он сбежит при моем приближении — а обладание «бегущей машиной» должно невероятно подталкивать к таким вещам, — я тем временем бесконечно радуюсь, что вы пользуетесь его добротой; я достаточно великодушен для этого. Также я достаточно мягкосердечен, чтобы быть способным пролить слезы жалости и сочувствия над юным Хью на пороге художественного вымысла — и с долгой и ужасной перспективой большого производства в широко производящем мире перед ним. Ах, дорогой юный Хью, вам будет очень сурово с вашим верным и мрачным другом,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Уортон.

Лэмб-хаус, Рай. 19 апреля 1909 г.

Моя дорогая Эдит,

Я очень благодарю вас за ваше такое человечное и такое интересное письмо, даже если я должен поблагодарить вас немного кратко — лишь сегодня днем я встал с постели, в которую три дня назад меня уложил доктор из-за угрозы желтухи, которая, однако, слава богу, кажется, миновала! (У меня она однажды была, и basta così); так что я немного шаток и немощен. Вы даете мне ощущение бесконечных вещей, о которых я жажду узнать больше, и я крепко цепляюсь за надежду, что вы действительно приедете в Англию в июне. У меня была — откровенно говоря — плохая, тревожная, подавленная и неудобная зима — со змеиным следом того, что казалось в то время — время, когда вы любезно предложили мне королевское гостеприимство, — довольно зловещим сердечным кризисом, о котором я с тех пор, однако, получил значительную информацию и успокоение от человека в Лондоне, наиболее полно владеющего этим предметом, то есть всей тайной сердечных недугов. Мне определенно лучше после того состояния декабря-января, и я действительно верю, что мне станет еще лучше; только это прикосновение темного крыла никогда не оставляет человека прежним — и я, признаюсь (даже с улучшением), в последнее время не был очень знаменит; (чего я, тем не менее, не упоминал бы, если бы не верил, по определенным и разумным причинам, что нахожусь на пути к гораздо более полному выходу — как из вышеупомянутых, так и из других тревог). Это в основном для того, чтобы объяснить вам мое удивительно несимпатичное молчание в период тревоги и дискомфорта с вашей стороны, которые я все это время боялся считать незначительными, но которые, как я теперь вижу, со всем моим нежным участием, были крайними... Не будьте скованы и живите сегодняшним днем — не ищите неприятностей и помните, что ничто не происходит так, как мы предсказываем, — но всегда с интересными и, так сказать, освежающими различиями. Вы, должно быть, «устали», даже вы, действительно; и Париж, каким я вижу его отсюда, представляется мне большим размытым пятном интенсивного белого света, в котором, прикрепленные к ступице вращающегося колеса, вы все кружитесь на тончайших серебряных нитях. «Лабиринты жары и звука» окутывают вас в моем болезненном видении — преданного, как я теперь (только отныне), трусливому поклонению миру любой ценой. Эта темная деревня, вся в приглушенно-сером и влажном (приглушающем) зеленом, все больше отвечает моей высшей оценке тишины — и здесь, в июне, вы должны приехать и найти меня — позвольте мне подчеркнуть это — оценку! — еще больше. Вы отдохнете со мной здесь тогда, но не ждите этого, чтобы отдохнуть как-нибудь — где-нибудь en attendant. Боюсь, вы не отдохнете много в убежище на площади Согласия. Впрочем, так советует бедный старый квохчущий дворовый петух золотому орлу!...

Я, дорожайшая Эдит, весь постоянно и нежно ваш,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Артуру Кристоферу Бенсону.

Куинс-Эйкр, Виндзор. 5 июня 1909 г.

Мой дорогой Артур,

Говард С. передал мне от вас такое любезное послание, что оно подобно знаменитым горящим углям на моей грешной голове — возобновляя мое скорбное чувство того, что я позволил этим последним дням продлить слишком неграциозное молчание, которое я, в вашем направлении, постоянно намеревался и постоянно не мог нарушить. Дело не только в том, что я задолжал вам письмо, но и в том, что я чрезвычайно хотел его написать — с тех пор, как начал (слишком много недель назад) чувствовать ценность подарка, который вы недавно сделали мне в виде знакомства с восхитительным и интересным юным Хью Уолполом. Он приезжал навестить меня в деревню, и у меня были возобновленные возможности общения с ним в городе — результатом чего является то, что, тронутый его прекрасной искренностью оценки моих «слабых усилий» и т. д., я чувствую к нему нежнейшую симпатию и абсолютную привязанность. Я в целом почти — или очень часто — сожалею об интенсивно молодых, интенсивно уверенных и интенсивно простодушных и щедрых — но я почему-то не жалею его, ибо думаю, что у него есть какой-то дар примирять Судьбы. Во всяком случае, я чувствую в нем замечательного юного друга, с самым открытым умом и самой привязывающей натурой, и все, что я когда-либо смогу сделать, чтобы помочь или просветить, защитить или направить или утешить его, я сделаю с особым удовлетворением и с живым чувством того, что я обязан вам за интересный повод для этого. В этих последних обстоятельствах, пожалуйста, будьте уверены.

Я еду в Кембридж в следующую пятницу, почти впервые в жизни — чтобы увидеть группу из трех друзей, с которыми я нахожусь в уникальном положении никогда не встречавшихся в жизни (я буду два или три дня у Чарльза Сейла, Трампингтон-стрит, 8), и признаюсь в надежде найти вас там (если так случится, что вы можете случайно оказаться там); хотя, если вы сбежите перед суматохой дней, о которых идет речь, когда все, как мне говорят, на пределе, я не буду настаивать, что я не понял бы этого. Если вы, во всяком случае, в Магдален-колледже, я хотел бы очень постучать в вашу дверь и увидеть вас лицом к лицу на полчаса; если это возможно. И я не скрою от вас, что хотел бы увидеть ваш колледж, ваше жилище и ваш genre de vie — даже если ваше лицо больше всего. Если вы не совсем здоровы, как намекает мне Говард, я не сделаю (возможно, не смогу!) вас хуже — и, возможно, сделаю немного лучше. Поразмышляйте над этим и сделайте в этой связи для меня все, что можете. Во всяком случае, я смело постучу; и если вас не будет, я буду тосковать при виде ваших древних стен.

Я провожу здесь темное, холодное, дождливое воскресенье — с двумя или тремя другими amis de la maison; но прежде всего с призраками, каким-то образом, беспорядочного прошлого, задевающими меня, словно встревоженными крыльями, и эхо древних лет, кажется, шепчет мне: «Разве ты не хочешь быть все еще молодым — или снова молодым — даже такими, какими они удивительно являются?» (мои со-посетители и неисчерпаемо мягкосердечный хозяин). Я не знаю, что я особенно хочу этого — но меланхоличные голоса (я имею в виду неслышные голоса разговорчивого салона) таким образом загнали меня в довольно холодную комнату (мою собственную) убежища, чтобы вызвать таким образом, нацарапав, ваше прекрасное дружеское внимание и заверить вас в постоянной симпатии и верности вашего, мой дорогой Артур, со всей благодарностью,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Чарльзу Сейлу.

В течение нескольких последних лет Г. Дж. получал новогоднее поздравление от трех друзей в Кембридже — мистера Чарльза Сейла, мистера А. Т. Бартоломью, мистера Джеффри Кейнса, — никого из которых он не встречал, пока не отправился в Кембридж в этом месяце, чтобы остановиться у мистера Сейла во время майской недели. Именно по этому случаю он впервые встретил Руперта Брука.

Реформ-клуб, Пэлл-Мэлл, Лондон. 16 июня 1909 г.

Мой дорогой Чарльз Сейл,

Я хочу послать вам благодарное — и изящное — приветствие — и дать знать всем вам, что чем больше я обдумываю ваше очаровательное гостеприимство, дружеский труд и (так сказать) верное служение, тем больше я чувствую себя тронутым и убежденным. Мои три дня с вами станут для меня очень драгоценным маленьким сокровищем памяти — они, по сути, уже занимают свое место, в этом качестве, в прекрасной маленькой сокровенной нише, где они светятся золотым и розовым светом. Я вернулся к более суровым вещам; вы делали не что иное, как соблазняли и подстерегали — заставляя меня нежиться, не только фигурально, но и буквально (так незабываемо — все то чудесное утро понедельника), на идеальных поверхностях, точно приспособленных к моей фигуре. За их долю в этих щедрых, но таких тонких искусствах, пожалуйста, передайте еще раз мою благодарность всем причастным — и в частности нежному Джеффри и замечательному Теодору, с определенным порывом к коварному Руперту — с чьим именем я позволяю себе эту вольность, потому что не знаю, любит ли человек свою любовь с (фамилией на) «е» или нет. Пожалуйста, примите от меня, все, что я буду жить лишь для того, чтобы свидетельствовать вам далее, и каким-то более эффективным способом, чем этот — мое желание чего подобно долгой богатой перспективе, которую можно сравнить только с той восхитительной великой перспективой галереи Сент-Джонс, как мы видели ее в субботу днем. Мир тогда да будет с вами — я надеюсь, он пришел быстро после последнего напряжения и стресса и всей грубой переноски (так оцененной!), которой я подверг вас. Я еще буду носить и возить для вас, каким-то образом, и навсегда ваш, так верно,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

P.S. Только на мгновение к более низменным вещам — сказать, что я, кажется, оставил в своей комнате пижаму (сине-белая пижама — куртка и брюки), которую, в спешке моего отъезда и моем стремлении воссоединиться с вами немного в саду, прежде чем оторваться, я, вероятно, оставил сложенной под своими подушками. Если ваша храбрая экономка (которая избегала моего взгляда в поисках ее в конце) очень любезно сделает из них такой маленький пакет, который может благополучно достичь меня здесь посылкой, она очень обяжет вашего снова (и ее),

Г. Дж.

Миссис У. К. Клиффорд.

Две пьесы, над которыми работал Г. Дж., были «Другой дом» (написанная много лет назад и теперь переработанная) и «Протест».

Лэмб-хаус, Рай. 19 июля 1909 г.

Дорожайшая Люси С.!

Я был жертвой волнений и осложнений, многих нападок, вторжений и неудобств с тех пор, как покинул город, — из-за чего мне пришлось отложить благодарность вам за два блестящих письма. И все же я хотел написать — рассказать вам (объясняя), как я оказался поглощен одной социальной бездной за другой и запутан в череде искусных женских сетей в Стаффорд-хаусе в тот вечер, так что я не мог снова связаться с вами или с Этель, прежде чем вы ушли, как я обнаружил, когда наконец бросился к вам. Это тоже было очень сложно, и вечерние вечеринки изобилуют опасностями... Очень критическое дело окончательной светящейся копии, однако, подходит к концу — я имею в виду достижение самых последних интенсивных сокращений и сжатий. Так много должно выйти, однако, что я чувствую тошноту и ужас — и эта жертва самой жизненной кровью своей пьесы, просто вульгарная анатомия и бедность голых костей, к которым приходится сжимать ее все больше и больше, — это тошнотворная сторона всей отчаянной работы. Несмотря на что, я глубоко интересуюсь трехчастной комедией, которую я предпринял для Фромана — и которую нахожу свирепо трудной — но с трудностью, которая, слава богу, влечет меня и очаровывает. Если я могу продолжать верить в свой предмет, я могу продолжать его обрабатывать; но иногда у меня смертельный озноб, и я задаюсь вопросом, не чертовски ли я заблуждаюсь. Однако баланс склоняется к вере, и я думаю, что это работает. Вы услышите, что из этого выйдет — даже в худшем случае. Тем временем для себя, дорожайшая Люси, воспряньте духом и терпеливо ухаживайте за Музой. Она отвечает наконец всегда на истинное и верное ухаживание — на правильное искусное терпение — и поворачивает к человеку улыбку, от которой пробивается свет. Я перечитывал «Долгую дуэль» (которую немедленно возвращаю) — с чувством ее большого очарования и тщательности исполнения, и качества и грации, но также, дорогая Люси, ее недостатков для практического процветания. Величайший из них кажется мне фундаментальным — заключается в том, что предмет не драматичен, что он имеет дело с состоянием, положением, ситуацией (статического рода), а не, за исключением очень незначительной степени, с действием, прогрессией; каковой факт, весьма благоприятный для него для рассказа, психологической картины, является вредным для его напряженности — для того, чтобы быть материалом для пьесы и развитым в 4 акта. Пьеса кажется мне по необходимости включающей борьбу, вопрос (о том, будет ли и как, произойдет ли это или нет? и если да, или нет, как и почему? — что мы имеем в ожидании, любопытстве, тревоге, напряжении, одним словом, видения; и что означает, что все это показывает атаку на оппозиции — с победой или неудачей на той или другой стороне, и каждая колеблется и сдвигается, от точки к точке). Но ваш герой, таким образом, не агент, он пассивен, он не выходит на поле. Я говорю все это, потому что думаю, что в этом есть свет по вопросу истории судьбы пьесы — а также думаю, что есть и другие элементы невыгодности для пьесы. Пожилой (или почти?) французский художник с добродетельной любовной печалью не принадлежит, для широкой публики, к актуальному; он романтичен, и старомодно романтичен, и далек; и случай усугубляется соответствующей зрелостью героини. Вы скажете, что есть молодая пара, и что выходит из их присутствия там, и их «действие»; но правда об этом, боюсь, заключается в том, что невинные молодые любовники как таковые, а не будучи вовлеченными в другие трудности и с другими оппозициями (своими собственными), практически перестали быть драматической ценностью — больше не являются элементом или интересом, с которым можно колдовать. Не ненавидьте меня за то, что я говорю эти вещи — за то, что я прорабатываю их критически, и насколько возможно, просветительски, перед лицом трудности, которую, кажется, имела «Долгая дуэль» в том, чтобы быть представленной. Мы имеем дело с искусством, невероятно трудным и тяжелым во всех отношениях — и в котором больше всего кажется, что погружаешься в море колоссальной траты. Я не уверен, что «Другой дом», после всех моих не поддающихся исчислению трудов и расчетов над ним, не (будет) потрачен впустую. Но это печальные слова — уже далеко за полночь. Я чертовски критичен — ибо это единственное, чем можно быть, а все остальное — чертовское надувательство. Но я не имею в виду душ холодной воды, и навсегда ваш, так нежно и верно,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Мисс Грейс Нортон.

Лэмб-хаус, Рай. 10 августа 1909 г.

....Я начинаю с вами таким образом, дорогая Грейс, поздно вечером (слишком поздно — ибо мне скоро придется идти спать самым запоздалым образом) удивительно прекрасного и сияюще жаркого летнего дня — одного из череды, которую август наконец принес нам (и с еще большим, по-видимому, в запасе), после совершенно проклятых июня и июля, отвратительного испытания влажностью и холодом. Английская хорошая погода стоит того, чтобы ее ждать — она так суверенна по качеству, когда приходит, и способность этого маленького места с несколькими заметными странными элементами стать очаровательным, сиять, краснеть и вызывать привязанность, тогда так восхитительна. Я вышел на свою послеобеденную прогулку под давлением того, что обещал своему хорошему маленькому садовнику (настоящая жемчужина цены — эти одиннадцать лет — в плане слуги) прийти и засвидетельствовать его возможные триумфы на нашем ежегодном маленьком садоводческом шоу, данном в этом году в некоторых очаровательных частных владениях на высоком холме, выходящем на наш маленький сгрудившийся (и более низкохолмистый) пурпурный город. Там я оказался в необычайном положении — если не считать того, что другие лета могли бы — но не смягчили — край чудовищности — видеть «Генри Джеймса, эсквайра», фигурирующего на тринадцати больших карточках, памятных о первых, вторых и третьих призах — и даже о большем количестве первых, если вы можете в это поверить, чем другие. Это всегда [кажется] указывает, больше чем что-либо другое, мораль, для меня, моей долгой экспатриации и помещает ее «преимущества» в ореховую скорлупу. В каком уголке нашей родной необъятности мог бы я попасть — и практически без усилий, беспомощный невежда, каким я являюсь, — в сверхъестественное процветание шишки на местных цветочных выставках? Здесь это пришло само собой — и это венчает мою карьеру. Как я жалею, что вы не слишком далеко, чтобы я мог послать вам коробку моих победоносных гвоздик и моих триумфальных душистых горошков! Однако я помню, как вы говорили мне с акцентом много лет назад, что ненавидели «срезанные цветы», и я хранил вашу храбрую ересь (память о ней) так неизгладимо, чтобы находить поддержку в ней всегда, и прекрасный прецедент, для очень тепловатой приверженности им самому, за исключением небольшого несоответствия в вопросе роз и душистых горошков (оба высшей степени милы, я думаю, в своем роде), которые увеличиваются и умножаются и благословляют человека в той мере, в какой он отрывает их от стебля. Однако, сейчас 1.30 ночи — и я укладываю это спать; до завтрашней ночи снова, когда я вытащу это и добавлю к его тоскующему объему. Я должен писать ночью, и даже поздно ночью — чтобы писать письма вообще; по простой причине того, что я так подло создан для работы, что когда мой регулярно повторяющийся утренний лимит выполнен (от после завтрака до обеденного времени), я «готов» полностью, и так церебрально истощен (усилием дистиллировать «качество» в течение трех или четырех часов), что не могу коснуться пера, пока не пройдет как можно больше дня, чтобы выстроить и отключить мою утреннюю ассоциацию с ним. Это одна из причин — и всегда была — моей низости как корреспондента. Вопрос в том, является ли эффект, который я произвожу как «писатель историй», природой, чтобы компенсировать это. Вы скажете «безусловно нет!» — и кто обвинит вас? Но спокойной ночи и à demain.

11 августа. Я не имею в виду, чтобы это был дневник — но это был еще один великолепный летний день — и я задаюсь вопросом, сидите ли вы в свободном, но теплом объятии тенистого Кембриджа. Время от времени я читаю в «Таймс» о «92° в тени в Америке», и Кембридж — это так интенсивно ваша Америка, что я спрашиваю себя — хотя мое воображение ломается в попытке поместить вас куда-либо, даже когда я пишу снова, у моих поздних тикающих часов, в этой жаркой тишине, [но] в увитом виноградом крыльце, где я сидел так часто в древности, но лишь немного, увы, в тот другой более часто и более разнообразно затрудненный год. Здесь сегодня было почти 92° в тени, или почти ощущалось как таковое; несмотря на что я совершил — и наслаждался — долгую медленную прогулку по дерну вдоль нашего приливного «канала» здесь (который идет прямо вперед к каналу, и через него во Францию, в конце мили или двух, и имеет прекрасный цвет при приливе)... Я провожу очень тихое лето, которому полное отсутствие какого-либо посещающего или гостящего родственника (частая и ценимая черта у меня в большинство других лет) придает довольно меланхоличную пустоту. Но я надеюсь на племянника или двух — Билла Уильяма, то есть, в следующем месяце; а тем временем сезон тает в моей хватке и убывает с пугающей скоростью (вы не находите, в нашем возрасте?), ибо есть еще вещи, которые я хочу сделать, и я спрашиваю себя, с такой скоростью, как? Я недавно, как я думаю, упоминал, провел пару месяцев в Лондоне и видел столько, сколько мог, Салли и Лили, которых я нашел очень приятными и утвердившимися в их соответствующих типах очарования и характера. Лили все еще в Англии — и, конечно, вы знаете все о ней — я надеюсь иметь ее со мной здесь вскоре на пару дней. Но нет ничего, чему я больше удивляюсь, дорогая Грейс, чем вопрос о том, чем Кембридж стал для вас, или кажется вам, без (практически) Шейди-Хилл, после долгих лет. Это должно быть, в целом, сильно изменившимся миром — и таким образом, издалека, я удивляюсь. Это способ снова войти в общение с вами, или, во всяком случае, сделать вам бедный дикий и блуждающий знак, как по сломанным и едва звучащим проводам, о совершенной нежной верности вашего твердого старого друга, моя дорогая Грейс, всех и всех чудесных лет,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Уильяму Джеймсу.

Лэмб-хаус, Рай. 17 августа 1909 г.

Дорожайший Уильям,

Я отвечаю без промедления на благословение вашего письма от 6-го — которое дает мне такое общее хорошее впечатление о вас всех, что я должен как-то отпраздновать его. Мне нравится думать о вашем спокойном — если слово хоть сколько-нибудь применимо! — лете в Чокоруа; и когда время года снова подходит к моему единственному бедному визиту туда (моему простому двухнедельнику с 1 сентября 1904 года), тоскующая, но сбитая с толку мысль о том, чтобы быть с вами на той лесной сцене и в то же время года снова, дергает за мои чувства и почти слишком много для меня. У меня есть чувство того, что я тогда оставил все это ненасыщенным, после лишь нищенского отрывка, и того, как я мог бы обойтись с гораздо большим количеством этого. Но мне, очевидно, придется обойтись тем, что я получил. Сам запах и настроение конца американского лета там и прекрасное «деревенское» гостеприимство Элис из переполняющих молока и меда, не говоря уже о тыквенном пироге и мороженом в героических пропорциях, все смешивается для меня с натиском леса и озера и тех восхитительных фруктовых, но скалистых неопределенностей и аркадских «нигде», которые являются нотой того, что есть самого сладкого и самого привязывающего в дорогой старой американской, или особенно новоанглийской, scenery. Это возвращается ко мне как с такой великолепной манящей свободой — в облегчающем контрасте к совершенной плотности (части, тоже, странно, самого богатства эффекта) du pays d'ici. Это не, однако, к счастью, что я действительно повернулся «против» моей ландшафтной части здесь, ибо никогда так, как этим летом, например, я не чувствовал имперски благородную, поистине аристократическую, красоту этого великолепного графства Сассекс, особенно как крылатый автомобиль обиды чудовищно развернул его передо мной. Сегодня днем любезная соседка, миссис Ричард Хеннесси, отвезла меня на автомобиле к замку Херстмонсо, который, несмотря на то, что он был всего около десяти миль «позади» Гастингса, и не более двадцати отсюда, я еще никогда не видел. Это потрясающая романтическая руина, в восхитительном старом разрушенном парке; но великолепие видов и горизонтов, и богатой композиции и вечной картины и неисчерпаемой детали страны, никогда больше не приходило ко мне домой. Я не делаю таких вещей, однако, каждый день, слава богу, и провожу самое тихое лето, я думаю, которое растаяло для меня (как они тают!), с тех пор как я приехал жить сюда. Я скучаю по узам кровного родства — это я так часто чувствовал! — и теперь (особенно после вашего письма, ибо вы упоминаете его другие планы) я обнаруживаю, что взываю к надеющемуся Биллу напрасно. У нас недавно была (она сломалась только вчера) великолепная жаркая пора — очень сильно нагретая — последовавшая за совершенно отвратительными июнем и июлем и длившаяся без перерыва весь месяц до сих пор — что было восхитительно и приятно и возобновленным посвящением этому дорогому маленькому старому саду. Я надеюсь, она не сломалась навсегда, так как осложнения, разного рода, маячат для меня в следующем месяце — но высокая вероятность в том, что мы все еще заработали, и пострадали за это заранее, прекрасный конец августа и сентябрь. Мое окно открыто широко даже сейчас — но навстречу бушующей, мягко штормящей, южно-ветреной полуночи. И сквозь густое и тонкое я очень тихо и успешно работал. Все это вымывается, я думаю, очень многообещающим образом, но это слишком «важно» для меня, чтобы болтать об этом, кроме как на доказанной, или доказуемой, основе, которая теперь кажется довольно широко ожидающей этого. И я расту, я думаю, маленьким шагом за маленьким шагом, физически легче и легче, и кажется, знаю, довольно устойчиво, все больше и больше, где я нахожусь... Я следил за вами и Элис в воображении к доброму и прекрасному гостеприимству Интервейла — мой очаровательный вкус которого остался со мной так благодарно и неизгладимо, пожалуйста, скажите Мерриманам, когда у вас будет другой шанс. Вы говорите мне, что Элис и Гарри снимают все практические бремена с вашего гения — чем они, несомненно, не могли бы иметь более благородную или более вдохновляющую задачу; — но какая судьба и удача ваша тоже — иметь Элис, усиленную Гарри, и Гарри, умноженного Элис! L'un vaut l'autre — как они кажутся мне в чудесной гармонии. Вы не упоминаете, что Гарри добирается до вас вообще — но мой ум отступает с ужасом от мысли, что он не в эти дни добирается куда-то. Это удар для меня узнать, что Билл снова будет впадать в спячку в Бостоне — но смягченный тем, что вы так восхитительно говорите мне о вашем портрете и о природе и степени его прогресса. Если он может сделать много и продвинуться так там, почему правильно он, конечно, остаться — и наиболее интересно узнать, что он может сделать так много; я хотел бы, чтобы я мог увидеть что-то — и не может ли ваш портрет быть сфотографирован? Но я недавно писал ему умоляюще; и он объяснит мне все вещи. Восхитительно ваше вызывание храброй и коричневой и красивой Пег — которой я хотел бы, чтобы я не был так воюще лишен. Но пожалуйста, скажите ей, что я орошаю ее с горчайшей и нежнейшей привязанностью ее старого дяди. Я вишу нежно над Алеком — в то время как он, бедный мальчик, висит так жестко над бог знает чем — и пламенно я молюсь за него. И вас и Элис я обнимаю.

Всегда ваш ГЕНРИ.

Герберту Уэллсу.

Лэмб-хаус, Рай. 14 октября 1909 г.

Мой дорогой Уэллс,

Я выпил «Энн Веронику» глубокими богатыми глотками в течение двух дней после вашего великодушного «пожертвования» ею, и все же ждал до сих пор, чтобы вибрировать вам видимо и слышимо под этой сжатой пружиной. Я никогда не вибрировал ни под чем вашим, в целом, я думаю, больше, чем во время этого интенсивного проглатывания; но если я завис в ожидании аплодисментов и комментариев, как я завис, к моему полному самоодурачиванию и за пределами восстановления, над «Тоно-Банге», это просто потому, что, черт возьми, есть так много слишком много сказать, всегда, после всего вашего; и критический принцип так бушует во мне (под чем я имею в виду оценочный, реальный вкусовой), что я склонен страдать от суеверия, что нужно всегда говорить все. Но я не могу сделать этого, и я не буду — так что я почти разумно и связно выбираю, что упрощает немного вопрос. И ничто не имеет значения после факта, что вы для меня так много самый интересный репрезентативный и ироничный гений и способность, нашего англосаксонского мира и жизни, в эти запутанные дни, что вы выделяетесь интенсивно ярким и одиноким, заставляя никого другого не значить вообще. И это никогда не было более случаем, чем в «А. В.», где ваша сила и жизнь и свирепая чувствительность и героическая наглость все вступают в силу в необычайном богатстве и правде и красоте и ярости импрессионизма. Количество вещей, сделанных, в вашей всей картине, возбуждает мое самое живое восхищение — настолько, что я смог позволить себе уйти, отзывчиво и соглашательски, под силой чувства, сообщенного и импульса принятого, почти так же, как если бы ваш «метод», и пятьдесят других вещей — под чем я имею в виду острые вопросы, возникающие — оставили меня только пассивным и убежденным, не вызывающим и не спрашивающим (чего они не делают — нет, они не делают!) Я не думаю, что, что касается этого последнего пункта, я могу понять, что ваш предмет или Идея, главный детерминант один, может быть обнаружен как бывший (ясность и логика, на этот счет, не, по моему чувству, царствующие высшие). Но там я как будто я хотел сказать «все»! — чего я сейчас не, я нахожу, ни капли. Я только хочу сказать, что вещь неотразима (или неописуема) в своей субъективной уверенности и своей редкой объективной яркости и цвете. Вы должны в моменты заставить дорогого старого Диккенса повернуться — от зависти глаза и уха и носа и рта вашего — в его могиле. Я не думаю, что девушка сама — ее спроецированное Эго — лучшая вещь в книге — я думаю, что она скорее хочет ясности и нюансов. Но мужчины потрясающие, все, и общий результат живет и пинается и пульсирует и краснеет и сверкает — я имею в виду висит там в самом воздухе, которым мы дышим, и что вы очень щеголеватый исполнитель действительно и что я ваш очень разинутый и благодарный

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Мисс Генриетте Рубелл.

«Крэпи Корнелия», воплощение Нью-Йорка юности Г. Дж., будет запомнена как один из рассказов в «Более тонком зерне».

Лэмб-хаус, Рай. 19 октября 1909 г.

Дорожайшая Этта Рубелл — мой очень старый друг действительно!

Ваше письмо очаровывает и трогает меня, и я радуюсь, что вы были тронуты написать его. Вы поняли «Крэпи Корнелию» — а люди так очень часто кажутся не понимающими — что одно это доставляет мне удовольствие. Но когда вы говорите мне также о моем теперь живущем, действительно, в зеленом и золотом, в дорогом маленьком старом Petit Salon и почти отдыхающем на любимом красном бархатном диване, на котором — в другие дни — я так часто сам отдыхал, и который представляется мне как основа или фон сотни восхитительных часов, слезы совсем поднимаются к моим глазам и у меня есть чувство успеха в жизни, которое немногие другие вещи когда-либо давали мне. У меня был не очень хороший год — довольно плохой кризис около двенадцати месяцев назад; но я постепенно выбрался из него и перспектива впереди более справедлива. Я действительно думаю, что я даже смогу приехать и увидеть вас, и посидеть на незапамятном диване, и увидеть мои добрые и плотные полки, играющие свою роль в вашем musée и фигурирующие как класс сами по себе среди ваших реликвий — и иметь эту эмоцию я способен на большое усилие. У меня есть большие случайные bouffées нежной памяти и тоски из нашего дорогого старого прошлого Парижа. Это влияет на меня как довольно призрачное; но жизнь становится все больше и больше такой, и я научился жить с моими бледными призраками больше, чем с моими румяными дышащими. Они будут сидеть густо на старом красном диване. Но с вами пастушкой стада все будет в порядке. Вы не Корнелия, но я много Уайт-Мейсон, и я снова буду сидеть у вашего огня.

Ваш tout-dévoué ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Уильяму Джеймсу.

Лэмб-хаус, Рай. 31 октября 1909 г.

Дорожайший Уильям,

У меня есть прекрасные сообщения от вас, слишком долго не признанные и не вознагражденные — хотя я буду говорить в настоящее время только о двух наиболее ценимых письмах от вас (из Кембриджа и Чокоруа соответственно — не считая причудливых сиквелов из Франконии, «осенне-оттеночных» открыток и т. д., несколько дней назад, или около того, и оставляя в стороне совсем, но только для более позднего нежного обращения, пожалуйста, заверьте их, восхитительное от Гарри и изысканное от Билла.) К ним я добавляю прибытие, еще более недавно, вашей храброй новой книги, на которую я набросился немедленно и довольно страстно поглотил — до 50 страниц до конца; большое число предыдущих к которым я прочитал сегодня вечером — что делает меня поздно начать это. Я нахожу ее захватывающего интереса, триумфальной и блестящей, и потерян в восхищении вашим богатством и силой. Я пульсирую, когда вы излагаете свой случай (поскольку кажется мне, что вы так совершенно делаете), как я под никаким романтическим заклинанием никогда не пульсирую сейчас; и в этот случай я вхожу интенсивно, безоговорочно, и я думаю, вы позволили бы почти разумно. Я нахожу вас нигде таким трудным, как вы, несомненно, делаете все для ваших критиков. Ясно, что вы выигрываете великую битву и великой будет ваша слава. Ваши письма кажутся мне отражающими счастливое и легкое лето, достигнутое — и я узнаю в них с восторгом, и я верю не ошибочно, сравнительный иммунитет от ужасных человеческих инкубов, ужасного заблуждения «людей», прошлого, и ваших разрушительных жертв этому кровавому Молоху. Пусть это светящееся освобождение только растет и растет! и с ним ваш личный и физический мир и достаточность, ваше выгодное обладание собой. Аминь, аминь — над чем я надеюсь, дорогая Элис не имеет lieu улыбнуться!...

1 ноября. Я прервал это прошлой ночью и пошел спать — и теперь добавляю несколько замечаний после серого мягкого безветренного и чудесно бездождливого дня (под самым дождливым небом), который имел довольно печальную дыру, сделанную в нем посещением от молодого человека из Нью-Йорка... [который] украл у меня час или два до моего маленького вечернего кормления, в котором я надеялся закончить «Значение истины»; но я сделал много к этому с того обеда, и с возобновленным рвением проглатывания. Вы, несомненно, делаете философию более интересной и живой, чем кто-либо когда-либо делал ее раньше, и реальным творческим и неразрушимым деланием; посредством чего все, что вы пишете, играет в мое бедное «творческое» сознание и художественное видение и претензию с самым необычайным внушением и силой применения и вдохновения. Спасибо силам — то есть спасибо вашим! — за релевантную и усвояемую и ссылочную философию, которая связана с остальной интеллектуальной жизнью иначе и более удобно, чем птица связана с рыбой. Короче говоря, дорожайший Уильям, эффект этих собранных бумаг вашего настоящего тома — которые я прочитал все индивидуально раньше — кажется мне изысканно и очаровательно кумулятивным и, так сказать, освящающим; так что я, со своей стороны, чувствую Прагматическую неуязвимость установленной. Много поможет это избирательное право делу! — Не менее вдохновляющим для меня, в этом отношении, является отчет, который вы даете, в вашем прекрасном письме от 6 октября, из Чокоруа, об Элис и потомстве, Билле и Пеггот в частности, подтверждающем так богато все мое предыдущее наблюдение Сына и впускающем такие богатые дальнейшие света на Дочь... Я имею в виду действительно написать ей прямо и умолять ее о письме...

...Но спокойной ночи снова — когда мои мысли порхают отчаянно (достижения) к вашей дальности, под надеждой, что Кембриджская осень красива и полезна вокруг вас. Я тоскую над Элис до точки вопроса, если когда-нибудь до Рождества она может найти клочок момента, чтобы засвидетельствовать мне немного о ситуации с ее теперь слишком незнакомым пером. О, если бы вы только могли следующим летом приехать на два года! Этот дом будет вашей крепостью и храмом и штаб-квартирой, как никогда, никогда, даже, раньше. Я обнимаю вас всех — я посылаю мою экспресс-любовь миссис Гиббенс — и являюсь вашим самым нежным из братьев,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Уортон.

Лэмб-хаус, Рай. [13 декабря 1909 г.]

Дорогая Эдит,

Я ужасно задолжал вам, и это отвратительно выглядит так, как будто я не глубоко пировал и буйствовал в вашем прекрасном немецком письме в частности — которое взволновало меня до глубины души. Вы действительно мой идеал лихой женщины, и вы никогда не лихачили более удачно или плодотворно, для моего воображения, чем когда вы лихачили, в тот конкретный психологический момент, прочь в дорогой старый рококо Мюнхен «Инициалов» (моей нежной юности,) и снова моего далекого 30-го года. (Я никогда не был там depuis.) Яркий и очаровательный и сочувствующий au possible ваш образ и эхо всего этого; только заставляя меня скрежетать зубами, что я не был с вами, или что по крайней мере я не могу пичкать вас, лицом к лицу, большим количеством вопросов, чем ваше письмо восхитительно предвидит. Оно пришло ко мне в течение двух недель, проведенных в Лондоне — и все письма, которые достигают меня там, когда я просто на ветке, преуспевают в том, чтобы быть сохраненными для лучшего внимания после того, как я вернусь сюда. Но реальная трудность в том, чтобы встретить ваши великолепные откровения, как они заслуживают, — это трудность разразиться симпатией и любопытством в точках достаточно — и прыгать с вами бездыханно от Шиллера к Тьеполо — через всю готику Аугсбурга, Вюрцбурга, und so weiter. Я хочу остальное, тем не менее — все остальное, после Аугсбурга и Weinhandlung, и прежде всего как это выглядит вам из Парижа (если не Рая) обретенного снова — в отношении чего разительного контраста я бесконечно заинтересован в вашей превосходной рекомендации ансамбля и хорошей сделанности второй пьесы в Мюнхене (хотя это в Cabale und Liebe, что я болю и стону до глубины души за то, что не был с вами.) Любопытно, как странный глубоко зарытый тевтонизм в одном (без ущерба для тропического леса поверхности, и на полпути вниз, латинизма) шевелится снова в моменты под случайными германскими souffles и делает одного так далеко от того, чтобы быть извиняющимся быть родственным расе Гете и Гейне и Дюрера и их родства. Во всяком случае, я радуюсь, что вы имели свое погружение — которое (вся гордость и пышность которого) заставляет меня сидеть здесь с чувством простого престарелого британского нищего в работном доме. Однако, конечно, я не получу реальных захватывающих и пульсирующих предметов и иллюстраций, пока не получу их от ваших губ: к каковой отдаленной и ненадежной возможности я должен смириться... И теперь я вернулся сюда на — я надеюсь — много недель вперед; имея болезненный вкус к некоторым, даже большинству — хотя не всем — зимних условий этого места. Индейки и пироги с фаршем накапливаются к Рождеству, а также календари, протирки для перьев и грозные списки лиц, которым будут причитаться чаевые; прекрасное старое соблюдение Йоля в целом, quoi!... Но спокойной ночи — tanti saluti affetuosi.

Всегда ваш Г. Дж.

Мадам Вагньер.

Лэмб-хаус, Рай. 22 декабря 1909 г.

Моя дорогая Лаура Вагньер,

Общая суматоха конца года сделала все возможное, чтобы помешать мне скорее выразить вам мою большую радость по поводу всей приятности ваших новостей о вашем устроенном состоянии у «plus beau des lacs»; завершение, с которым я сердечно поздравляю вас обоих. Настоящий отдых, для подошв ног, вместилище и домашний храм для своих потрепанных владений, — это то, что я сам нашел, лучше, чем я когда-либо находил это раньше, около дюжины лет назад в этом приличном уголке, и я чувствую, что могу только пожелать вам получить даже половину столько пользы от этого, сколько я получил от своей маленькой неприступной крепости — или еще лучше, нетленного скита. Ваш, конечно, не скит, так как отшельники не — несмотря на святого Антония и его знаменитые осложнения (или скорее и несомненно по причине их) — имеют жен или подруг: и очень святые женщины даже не имеют мужей.

Но это очевидно восхитительное место, на которое я бросаю свое благословение и которое я буду рад когда-нибудь увидеть, так что вы должны позволить мне нежно лелеять надежду. У меня всегда было, и издалека, моя première jeunesse, большое чувство ко всему вашему берегу Водуазского озера. Я помню прекрасно ваше соседство Тур-де-Пейльц, и при мысли обо всей красоте и доброте, которая толпится в вашей картине, я завидую вам так же, как и аплодирую. Если бы я не жил в этой стране и в этой возможности контакта с Лондоном, для чего у меня много причин, я думаю, я тоже зафиксировал бы себя в Швейцарии, и в вашей удобно космополитической части ее, где вы находитесь в самом центре Европы и целого круга легких коммуникаций и экскурсий. Я был невероятно поражен тем, как Симплонский туннель делает восхитительно близкой вещью Италию (последний и первый раз я проезжал через него пару лет назад;) и когда я помню, как когда я покинул Милан хорошо после обеда, я был в своем отеле в Лозанне в 10.30 или около того, ваша позиция становится вполне идеальной, принимая предложение, что человек не (больше) так сильно хочет жить в той невыразимой стране, как чувствовать всякий раз, когда захочет, хорошо на пути к ней. И вы на пути к стольким другим интересным странам, дороги к которым все излучаются от вас как спицы от ступицы колеса — каковые замечания, однако, вы все будете яростно делать сами себе; «все» я говорю, потому что я полагаю, что Маргарита теперь с вами, и я не полагаю, что даже она хочет быть всегда на пути к Бостону только.

Надеюсь, у вас там год менее отвратительный, чем у нас, бедняг, которые видят, как всё становится только хуже, — сплошной потоп, грязи по горло, и, как следствие, заточение в доме, напоминающее бесконечное штормовое морское путешествие под задраенными люками. Я провел уже около десяти или одиннадцати зим, по большей части в деревне, и наконец чувствую, что остро нуждаюсь в мостовых, уличных фонарях и освещенных витринах магазинов — местах, куда можно выйти в 4, 5 или 6 часов, если потоп, случавшийся часом ранее, милостиво утих. Здесь же в 5 или 6 часов погружаешься лишь в кромешную тьму и вышеупомянутую бездонную грязь. Я говорю это не для того, чтобы вас расстроить, ибо уверен, что у вас есть и витрины, и мостовые, и трамваи, весьма удобные, и при этом они не портят тот очаровательный дом, чей снимок вы мне прислали. Это, очевидно, самое симпатичное местечко, и я непременно постараюсь при удобном случае постучаться в его дверь. Завидую вам из-за поездки в Италию, которую вы к этому времени уже совершили или из которой вернулись после встречи с дочерью. Передавайте ей мои самые добрые пожелания, то же самое — ее отцу.

Я успеваю отправить это письмо с отвлекающей почтой (столь отвлекающей и сбивающей с толку в это британское Рождество) и остаюсь, дорогая Лора Ваньер, вашим преданным старым другом,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Томасу Сердженту Перри.

Лэмб-хаус, Рай. 22 декабря 1909 г.

Мой дорогой Томас,

Как обычно, мое молчание стало настолько плотным и застывшим, что вы могли бы нарезать из него чудовищные куски и ломти для раздачи своей семье — если бы были «злонамеренно» настроены! Но вся моя безопасность — как и вся моя порядочность (насколько вообще можно претендовать на порядочность) — заключается в том, что никто из нас не злонамерен, и что я уже не раз показывал вам прежде: как бы глубоко я ни погружался во тьму, всегда наступает час, когда, тяжело дыша и отдуваясь (как и сейчас!), я снова высовываю голову, не говоря уже о сердце. Я бережно хранил ваше короткое письмецо, отправленное из неопределенной точки пространства, но с корабля «Голландия-Америка», с французской почтовой маркой и маркой Па-де-Кале (несколько озадачивающе) — хранил его последний месяц как связь с вашим удаляющимся образом: удаление которого заставляет меня скучать по вашему присутствию в этом полушарии несоразмерно тому — любому — количеству раз, когда судьба позволяет мне наслаждаться им. Но я все еще держусь за обещание, которое ваше сохранение (как я понимаю) парижской квартиры дает относительно вашего скорого возвращения — и действительно чувствую, что, имея гарантированное возвращение под вашей защитой и руководством, я тоже хотел бы снова испытать это приключение вместе с вами; хотел бы снова вкусить родного воздуха — и, возможно, даже в более широком глотке, чем вы себе позволите. Впрочем, у меня нет ни вашей молодости, ни вашей энергии, ни вашего состояния — не говоря уже о других домашних благословениях и подкреплениях — и почему-то воспоминание о том, что было свирепого и грозного в нашей колоссальной стране в последний раз, когда я там был, преобладает во мне над более мягкими эмоциями, и я чувствую, что никогда больше не ступлю на нее, если только не буду подхвачен крыльями какого-нибудь чуда, которое вряд ли произойдет. Ближе всего к этому я буду в своем нетерпении по поводу вашего возвращения с коллекцией заметок, которые, надеюсь, вы сделали для меня. Вы выбрали хороший год для отсутствия — я имею в виду прискорбный, позорный год в «Европе» для любой радости или удобства, касающегося воздуха или погоды. Приятная земля Франции, полагаю, промокла так же, как и эта более известная и пресловутая губка; — и я уже несколько месяцев нахожу жизнь не лучше, чем мерзкое морское путешествие в штормах и погружениях под задраенными люками. Мы гнием от сырости, заточения и отчаяния — короче говоря, мы сведены к низости, как видите, буквально разговоров о погоде. Вы увидите нашего племянника Билла, надеюсь, в ближайшее время в вашем богатом мире искусства там, и я прошу вас добавить ваше давление к моему по вопросу о том, чтобы мы обязательно вскоре насладились его обществом здесь. Я дал полуобещание поехать в Париж на две недели в апреле — но это была бы более реальная перспектива, думаю, если бы я знал, что застану вас всех там. Передавайте мою самую искреннюю любовь Лилле, пожалуйста, и мои неискушенные поклоны Дочерям Музыки. Постарайтесь увидеть Хоуэллса у него дома — чтобы принести мне все подробности. Почувствуйте, как сильно я рассчитываю на вас, и примите от меня все пожелания, подобающие этому ежегодному кризису. Пусть гений нашей общей страны хранит вас в своей самой — или наименее? — энергичной опеке. Ваш, мой дорогой Томас, всегда,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Оуэну Уистеру.

Связи в этом письме будут узнаны со старым другом Г. Дж., миссис Фанни Кембл. Ее дочерьми были миссис Ли, жена декана Херефорда, и мать мистера Оуэна Уистера.

Лэмб-хаус, Рай. 26 декабря 1909 г.

Дорогой Оуэн!

Ваша столь благожелательная телеграмма глубоко трогает меня, и я отправляю вам это медленнее идущее, но совершенно верное и полное привязанности подтверждение в течение часа или двух после ее получения. Она не сказала мне многого — разве что, действительно, что вы иногда думаете обо мне и движимы, так сказать, ко мне; и это, право — хотя я не способен предположить обратное — немало. Чего мне не хватает и о чем я сожалею, так это отсутствия определенных знаний о том, как вы — глубоко осознавая, как я, что это добавляет бремя и ужас к плохому здоровью — необходимость постоянно сообщать своим друзьям, насколько ты болен или нет. Это последнее, о чем я мечтаю от вас — и я владею своей душой и своим желанием для вас в терпении — или пытаюсь. Я никого не вижу, однако, к кому мог бы обратиться за информацией о вас — ибо я упустил, самым прискорбным образом, Флоренс Ла Фарж во время ее душераздирающей маленькой пародии на шестнадцать дней в Англии несколько недель назад; она написала мне заранее, что придет и увидит меня, а затем, через несколько часов после своего прибытия, занялась так глубоко, что, по-видимому, не смогла справиться с этим — как и я не смог добраться до Лондона за то короткое время, что она там была (ибо она была в основном только в деревне). У меня была мысль, что она достоверно знала бы о вас, и, если бы я увидел ее, я бы выкачал из нее всё. Я был в деканате три или четыре дня в сентябре (совершенно невероятно — на Херефордском фестивале), и они были очень добры, декан был дорог и восхитителен даже сверх своей давней дороговизны и т. д.; но мы могли только нежно размышлять, тщетно теоретизировать и тосковать о вас — и это не продвинуло нас далеко. Что я надеюсь, что вы снова в безопасности и здоровы, твердо стоите на ногах и планируете и стремитесь как-то сюда — что я надеюсь на это с яростной интенсивностью, мне вряд ли нужно вас уверять, не так ли? Но годы тают, и перемены множатся, и возможности (некоторые из них) уменьшаются; пески в песочных часах бегут, короче говоря, и сестра Анна спускается со своей башни и говорит, что не видит от вас ничего. Но вот я там, где вы в последний раз оставили меня — и пишу даже сейчас, поздно ночью, в маленькой старой дубовой гостиной, где у нас была такая памятная и замечательная беседа. Диван, на котором вы растянулись, там, позади меня — и он протягивает к вам свои привлекательные маленькие мягкие подлокотники. Я не вижу никакой особой близости для того, чтобы я мог снова посетить вашу грандиозную сцену. Чем больше холод старости оседает на мне, тем более грозным это кажется. И у меня самого не было очень знаменитого года здесь — несколько месяцев, по сути, довольно плохой и тревожный; но который значительно прояснился и искупил себя сейчас. Мы только что выходим из довольно смертельного гнета английского Рождества — которое я провел дома впервые за четыре года — одинокий и покинутый друг или двое были со мной; с долгим вздохом облегчения, что худшее позади. Ужасное количество почты накопилось, однако — и задолженность по моей переписке заставляет меня съеживаться и почти падать. Вы видите в этом, уже, довольно усталую руку и голову — но, пожалуйста, почувствуйте и найдите в этом также (с моим истинным благословением вашей жене и детям) всю старую привязанность вашего преданного

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

VII РАЙ И ЧЕЛСИ (1910-1914)

В течение следующего года — то есть всего 1910 года — Генри Джеймс находился под тенью болезни, отчасти физической, но главным образом нервной, которая лишила его всякой способности работать и причинила неизмеримые душевные страдания. Несмотря на конституцию, которая во многих отношениях была заметно сильной, вопрос о его здоровье всегда был для него предметом некоторого беспокойства, и он по своей природе был склонен предвидеть неприятности; так что его темперамент не был таким, который легко отреагировал бы на недуг, главным бременем которого была психическая депрессия самого мрачного рода. Было бы невозможно преувеличить бедствие, которое мучило его много месяцев; но его решимость преодолеть его была непоколебима, и его выздоровление было во многом триумфом воли. К счастью, у него была самая сочувствующая помощь под рукой, помимо преданного медицинского ухода. Профессор и миссис Уильям Джеймс планировали снова провести лето в Европе, и, услышав о его состоянии, они поспешили приехать, чтобы быть с ним как можно скорее. Компания его любимого брата и невестки была лучшей в мире для него — действительно, он едва мог вынести любую другую; только с их поддержкой он чувствовал себя способным преодолеть трудные этапы своего прогресса. Именно здоровье Уильяма Джеймса, еще раз, сделало Европу необходимой для него; он был, по сути, гораздо более тяжело болен, чем его брат, но только позже летом его состояние начало вызывать тревогу. К тому времени Генри, после визита со своей невесткой к мистеру и миссис Чарльз Хантер в Эппинг, присоединился к нему в Наухайме, в Германии, где пришлось столкнуться с очень тревожной ситуацией. В то время как Уильям Джеймс терял силы, Генри все еще сильно страдал, и перспектива быть разлученным со своей семьей из-за их возвращения в Америку была для него невыносимой. Было решено, что он поедет с ними, и они отплыли до конца августа. Они только что получили известие о смерти в Америке их младшего брата, Робертсона Джеймса, чей эпитафий, памятник «взволнованной и волнующей жизни», был впоследствии написан с серьезной нежностью в «Заметках о сыне и брате».

Уильям Джеймс очень быстро угасал во время плавания, и конец наступил, когда они достигли его дома в горах Нью-Гэмпшира. Нет необходимости говорить, как глубоко Генри оплакивал потерю самого близкого и дорогого друга всей своей жизни; ничего нельзя добавить к письмам, которые будут прочитаны в свое время. Тем сильнее он цеплялся за семью своего брата, центр своей глубочайшей привязанности. Он оставался с ними в течение зимы в Кембридже, где очень постепенно начал выходить из тьмы депрессии и чувствовать себя способным снова работать. Он с интересом воспринял предложение, сделанное ему миссис Уильям Джеймс, чтобы он написал какой-то отчет о своих родителях и своей ранней жизни; и по мере того, как эта идея развивалась в его сознании, она питала желание вернуться домой и посвятить себя записи старых воспоминаний. Он задержался в Америке, однако, на лето 1911 года, теперь настолько восстановившись, что мог наслаждаться визитами к нескольким друзьям. Он приветствовал, кроме того, два знака признательности, которые достигли его почти в то же время — предложение почетных степеней в Гарварде и Оксфорде. Гарвардская степень была присвоена до того, как он покинул Америку, Оксфордский доктор литературы в следующем году, когда он получил ее в компании поэта-лауреата.

Как только он снова обосновался в Лэмб-хаусе (сентябрь 1911 г.), он принялся за работу над «Маленьким мальчиком и другими», и долгое время он был в основном занят этой книгой и ее продолжением. Он больше не ездил за границу и никогда не был долго вдали от Рая или Лондона; но его способность к регулярной работе была не такой, как до его болезни, и, за исключением нескольких статей в «Заметках о романистах», два тома воспоминаний были всем, что он написал до конца 1913 года. Его здоровье все еще вызывало беспокойство, и его письма показывают, что он начал считать себя окончательно прикованным к жизни инвалида. Тем не менее, было бы легко, возможно, получить неправильное впечатление от них о его состоянии в эти годы. Его физические проблемы были, конечно, иногда острыми, но он сохранял свою замечательную способность отбрасывать их, и в общении с друзьями его жизненная энергия, казалось, мало пострадала. Он всегда любил медленные и долгие прогулки с одним спутником, и, возможно, самым заметным изменением было только то, что они стали медленнее, чем когда-либо, с более многочисленными паузами в интересных местах или для развития какого-то живописного поворота разговора. Травянистые участки между Раем и его морским берегом были точно приспособлены для долгих послеобеденных прогулок такого рода, и с другом, еще лучше с племянником или племянницей, чтобы гулять с ним, это было занятие, которое он предпочитал любому другому. На зиму и весну он продолжал возвращаться в Лондон, где у него все еще было жилье в клубе на Пэлл-Мэлл. После острой и очень болезненной болезни в Рае осенью 1912 года он переехал в более удобное жилище — небольшую квартиру на Чейн-Уок, нависающую над берегом реки в Челси. Здесь длинный уровень набережной давал ему возможности для упражнений, столь же приятных по-своему, как и в Рае, и он обнаружил, что ему нравится оставаться в этом «упрощенном Лондоне» до разгара лета.

15 апреля 1913 года был его семидесятый день рождения, и большая компания, почти триста человек, из его английского круга воспользовалась случаем, чтобы сделать ему объединенное подношение дружбы. Они попросили его позволить написать его портрет одному из них, мистеру Джону С. Сардженту. Генри Джеймс был тронут и доволен, и в течение следующего года судьба работы мистера Сарджента полностью зафиксирована в переписке — от ее счастливого завершения и частного просмотра в студии художника до насилия, которому она подверглась от рук политической агитаторши, пока она висела на выставке Королевской академии 1914 года, и ее успешного восстановления после повреждений. Картина теперь принадлежит Национальной портретной галерее. По заказу мистера Сарджента бюст Генри Джеймса был в то же время смоделирован мистером Дервентом Вудом.

В начале 1914 года, после перерыва почти в десять лет, Генри Джеймс начал то, что, как он часто говорил, никогда больше не начнет — длинный роман. Это был роман, наконец, об американской жизни, давно задуманный и заброшенный, и теперь возрожденный как «Башня из слоновой кости». Медленно и с многочисленными перерывами он продолжал его, и он был в самом разгаре, когда покинул Челси ради Лэмб-хауса в июле 1914 года. Его здоровье было теперь на лучшем уровне, чем за некоторое время, и он рассчитывал на мирную и плодотворную осень работы в Рае.

Т. Бэйли Сондерсу.

Л. Х. 27 января [1910].

Мой дорогой Бэйли,

Я все еще в постели, под присмотром врача и медсестры, но чувствую себя очень хорошо и поправляюсь сейчас очень неуклонно и плавно — так что надеюсь практически встать в начале следующей недели. Также я тронут и ценю вашу заботу. (Видите, я все еще цепляюсь за синтаксис или стиль, или что бы это ни было.) Но у меня было адское время на самом деле — я могу теперь доверить вам — довольно долго с тех пор, как я оставил вас в то печальное и зловещее утро, чтобы вернуться со станции. Пищеварительный кризис, делающий пищу отвратительной, а питание невозможным — и болезненное истощение, слабость и депрессия постоянны. Однако постель, хороший Скиннер, доктор медицины, нежная медсестра, с очень маленькими кормлениями, вводимыми каждые 2 часа, справились с проклятым состоянием, и я теперь голоден, искуплен и выздоравливаю. Предвыборная борьба открыла мне, как много пылкого либерала скрывается в холодном и липком экстерьере вашего

Г. Дж.

Миссис Уортон.

Упоминания в следующем относятся к статьям мистера У. Мортона Фуллертона (в «Таймс») о катастрофических наводнениях в Париже и к «Любовным письмам к Эме д'Альтон» Альфреда де Мюссе.

Лэмб-хаус, Рай. 8 февраля 1910 г.

Дорожайшая Эдит,

Я получаю бесконечные щедроты от вас и ослепительные откровения о вас: пункт: 1-й: виноград Рая, который прибыл вчера в пурпурном цветении и взрыве сладости, который заставил меня — пока они бросали свой тирийский гламур вокруг — спрашивать более печально, чем когда-либо, какую кашу бедный невыздоравливающий Джон Китс, должно быть, не имел: 2-й: ваше изысканное обращение и подход к доброму — действительно восхитительному Скиннеру, который теперь выжал слезы эмоций из моих глаз, донеся их до моего сведения: 3-й: ваше нежное «рукописное» письмо, только что полученное — которое относится к моим глупым размышлениям о вашем собственном терпении с такой небесной нежностью. Когда человек все еще болен и шаток (хотя это, слава богу, неуклонно убывает), он падает неправильно — даже когда хотел сделать самый деликатный жест в жизни. Но главное, что мы всегда падаем вместе — все больше и больше никогда не разлучаясь; и что для этого счастливого упражнения и сладкого совпадения ловкости мы можем доверять себе и друг другу до конца времен. Поэтому я благодарно пресмыкаюсь за все — и за ваш прекрасный и щедрый запрос Скиннеру... больше, чем даже за что-либо другое. Пурпурные гроздья, тем не менее, первоклассного великолепия и невыразимой актуальности для моего состояния. Это неуклонно улучшается — благодаря прежде всего трем последовательным утренним поездкам на автомобиле, которые Скиннер совершил со мной, по полтора часа каждая (сегодня, по сути, почти два часа), пока он делает свои обходы в довольно дальнем кругу по сельской местности. Я сижу у дверей коттеджей и фермерских домов, пока он предупреждает, утешает и командует внутри, и, поскольку эти дни были мягкими, серыми и удобными, эффект был самого последнего благоволения. Я, таким образом, чрезвычайно поддержан. А также знанием того, что вас не вырывают из вашего с трудом купленного очага и вашего соседства к вашему лучшему из братьев. Держитесь за него. Я не спрашиваю вас о бедном великом Париже — я разбираюсь, как могу, по вспышкам Мортона. И я читаю Уокли о «Шантеклере» — который звучит скорее как сверкающая пустота. Я теперь разобрался с Альфредом и Эме — невыгодная пара. Какой странный и компрометирующий французский документ — в том смысле, что он влияет на одного, выдавая так много людей и вещей, простым фактом того, что он так характерно и почти убого вытекает из них. Письмо, в котором Альф. устраивает ей приход в свою грязную спальню в 8 утра, в то время как его мать, брат и другие неосознанно копошатся по другую сторону перегородки, которая должна сделать их любовное гнездышко, и то, как она туда летит, реагирует обратно даже на дорогого старого Джорджа довольно фатально — по поводу грязных спален, тонких перегородок и обычного положения вещей, полагают, в тот час. Какая Эме, какой Поль, какая мадам Жобер и какое все!

Всегда ваш Г. Дж.

Мисс Джесси Аллен.

План, спроектированный здесь по поиску дома на Итон-Террас, где жила мисс Аллен, не был продолжен.

Лэмб-хаус, Рай. 20 февраля 1910 г.

Моя дорогая вечно замученная и убитая Гуди,

Мне ужасно стыдно, что моя бедная рука вынуждена (вы видите, что это такое и до чего она доведена) нагромождать на ваше бедное обремененное сознание дополнительный груз моих низких бед (как будто вы не лежали плашмя под давлением своих собственных и тех, что у какой-то особой дюжины или двух ваших самых любимых и фатальных вампиров). Я предлагал, чтобы вы ничего не знали о моих, пока они не закончатся — если бы они когда-нибудь закончились (чего они еще не совсем сделали:) и что если бы нужно было говорить о них вам вообще, это могло бы быть в самом плюсквамперфекте всех прошедших времен и вертя пальцами на кончике носа, совершенно вульгарно, как бы намекая, что вы опоздали к шапочному разбору.... Но почему я разворачиваю эту жуткую историю, когда как раз то, чего я больше всего хочу, это не выжимать ваше безумно щедрое сердце или воздействовать на вашу извращенно изысканную чувствительность? Я выкарабкиваюсь, и хотя я так часто был несколько лучше, только чтобы обнаружить, что снова падаю в черное отчаяние — с плохими, подло плохими днями после хороших, и не очень знаменитым днем сегодня — я чувствую, что определенно прошел поворотный момент и победил дьявола, даже если он все еще брыкается так злобно, как только может. Я «встал» и оделся, короче говоря, я ем — на манер, и набрал значительный вес (о, я стал милейшим сильфом), и даже, мне говорят, определенный шарм внешности. Мой хороший племянник Гарри Джеймс, бесценный юноша, старший сын моего старшего брата, отплыл из Нью-Йорка вчера, чтобы приехать и увидеть меня — и одно это поднимает мое сердце — ибо я чувствовал себя очень одиноким и застрявшим старым идиотом. Мои условия (обстоятельств, дома и ухода и т. д.) были, с другой стороны, отличными — мои слуги ангелы привязанности и преданности. (Я действительно был весь в руках доктора и медсестры.) Так что не принимайте это близко к сердцу сейчас; примите это совершенно легко и позвольте своему милосердию немного побродить в качестве перемены в ваши собственные личные помещения. Взгляните туда и пусть это даже заставит вас задержаться. Услышать, что вы делаете это, принесет мне больше пользы, чем что-либо другое....

Я невыразимо жажду продвинуться достаточно далеко, чтобы начать планировать приезд в город на некоторое время. Я в последнее время интенсивно реагировал против этого изгнания от некоторых ресурсов цивилизации зимой — и бредово мечтаю о каком-то будущем положении в Лондоне снова (кроме моего клуба) на промежуток времени между Рождеством или около того и июнем. Какова арендная плата дома — без мебели, конечно (немного хорошего внутри) — на вашей Террасе? — и есть ли какие-нибудь с 2 или 3 спальнями для слуг?

Не отвечайте на этот абсурд сейчас — но подождите, пока мы не пойдем и не посмотрим 2 или 3 вместе! Таково восстановительное стремление вашего ослабленного, но не побежденного — вы можете видеть по этой каракуле — старого

Г. Дж.

Миссис Бигелоу.

Лэмб-хаус, Рай. 19 апреля 1910 г.

Моя дорогая Эдит,

Я был очень тронут вашей заботой, но до сих пор был абсолютно слишком «плох», чтобы писать — делать что-либо, кроме как беспомощно, тоскливо чахнуть, страдать и сдаваться. У меня было совершенное адское время — с тех пор, как сразу после Рождества — почти 15 долгих недель мрачной, тоскливой, бесконечной болезни (с периодическими легкими улучшениями, за которыми следовали черные рецидивы.) Но прилив, слава Силам, наконец определенно повернул, и я на пути к тому, чтобы стать не только лучше, но, как я верю, ползуче и жалко здоровым. Я отправил свою медсестру (мою вторую) лететь на днях, после десяти смертельных недель ее и ее предшественницы агрессивного присутствия и политики, и одно лишь облегчение от этой чрезмерной дисциплины сотворило чудеса для меня. Я должен иметь терпение, много, еще — но мое лицо обращено к свету, который показывает, прекрасно, что я выгляжу на десять лет старше, с моими хорошенькими локонами на десять градусов белее (как у Марии-Антуанетты в Консьержери.) Однако, если я потерял всю свою красоту и (из-за своих расходов) большую часть своих денег, я радуюсь, что сохранил своих друзей, и я приду и покажу вам эту признательность еще. Я так рад, что вы и Дочурка имели свой поход в Италию — даже несмотря на то, что я чувствовал себя так преимущественно не-итальянски. Худшее в этом Рае, действительно, то, что возвращаешься только в Чистилища в лучшем случае. Имейте немного терпения еще со своим все еще борющимся, но все цепляющимся

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

У. Э. Норрису.

Хилл-холл, Тейдон-Буа, Эппинг. 22 мая 1910 г.

Мой дорогой Норрис,

Простите очень краткое письмо и очень печальное, в котором я должен объяснить длинные и сложные вещи в очень немногих словах. У меня была мрачная — самая мрачная и бесконечная болезнь; продолжающаяся эти пять месяцев почти, с Рождества — и которой конца еще нет; и которой вся эта поздняя стадия была (эти десять или двенадцать недель) развитием нервных состояний (агитация, трепет, черная меланхолия и слабость) самого — самого — грозного и мучительного рода. Мой брат и невестка очень благословенно приехали ко мне из Америки несколько недель назад; без них я бы — должен был бы — совсем уйти под воду; и неделю назад, под крайней медицинской необходимостью относительно смены воздуха, сцены, еды, всего, я приехал сюда со своей невесткой — к некоторым очень добрым друзьям и прекрасному месту — как очень трудный эксперимент. Но я слишком болен, чтобы быть здесь на самом деле, и поползу домой как можно скорее. Боюсь, я не могу видеть вас в Лондоне — я не могу планировать или делать ничего; и могу только просить вас, в моей слабости, депрессии и беспомощности, простить эту скорбную историю от вашего привязанного и страдающего старого

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Уортон.

Биттонгс Отель Гогенцоллерн, Бад-Наухайм. 10 июня 1910 г.

Дорожайшая Эдит,

Ваша самая добрая записка встретила меня здесь по моему прибытии с моей сестрой вчера вечером. Мы бесконечно тронуты щедрым выражением ее, но не было, и не могло быть, вопроса для нас о Париже — грозном в лучшем случае (то есть в целом) как месте быстрого транзита. У меня было, к моему сожалению, плохое падение по возвращении из высокого Эппингского леса (то есть «Тейдон-Маунт») в бедный маленький плоский и несвежий и преследуемый болезнью Рай — и я чувствовал, мой доктор сильно настаивал, безопасность в быстром побеге самым прямым путем (Кале, Брюссель, Кельн и Франкфурт) в это место густых лесов, рощ, источников и общего курортного успокоения, где мой брат был в течение двух недель, ожидая нас в одиночестве. Вот я тогда и совершил путешествие, в сильную жару, гораздо лучше, чем я боялся. Медленно, но определенно я выхожу — но с нервными возможностями все еще слишком скрытыми, слишком в засаде, чтобы я мог делать что-либо, кроме как цепляться как можно дольше за моего брата и сестру. Я совершенно не пригоден быть один — несмотря на улучшение. Это (быть одному) я не могу даже пока думать — и все же чувствую, что должен в течение многих месяцев иметь никаких осложнений общества. В конце концов, чтобы разбить вам чудовищную правду, я взял свой билет с ними в Америку на пароходе Канадской тихоокеанской линии («короткое море») 12 августа — чтобы провести зиму в Америке. Я должен порвать со всем — последних пары лет в Англии — и пытаюсь, если возможно, сдать Лэмб-хаус на зиму — также отказываюсь от своего лондонского насеста. Когда я вернусь, я должен иметь лучший. Вот мрачные факты — но теперь, когда я принял их, я вижу надежду и причину в них. Я чувствую, что полнота перемены там поможет мне больше, чем что-либо другое может — и количество углов, которые я уже повернул (хотя мой нервный призрак все еще снова и снова пугает меня) — это своего рода залог остальной части процесса. Я цепляюсь за своих спутников, даже как испуганный плачущий ребенок за свою няню и защитника — но обо всем этом депрессивно, почти унизительно говорить. Это место безвкусно, но успокаивающе — очень лесисто и седативно и восхитительно устроено, по-немецки — но с чрезмерной и депрессивной жарой прямо сейчас, и безжизненным воздухом в лучшем случае. Восхитительные тени и прогулки и умиротворяющий шаг жизни компенсируют, однако, многое. Мы будем здесь еще три недели (я, кажется, предвижу) и затем попробуем что-то швейцарское и тонизирующее. Мы должны быть в Англии к 1 августа.

А теперь я просто боюсь бросить вам вызов по поводу ваших собственных осложнений. Я могу вынести трагедии так мало. Все связывается так с вещью — центральной депрессией. И все же я хочу так знать — и я думаю о вас с бесконечной нежностью, участием — и такой большой и беспомощной преданностью. Ну, мы должны держаться крепко, и мы выйдем снова лицом к лицу — мудрее, чем когда-либо прежде (если это какое-то преимущество!) Этот адрес, я предвижу, найдет меня в течение следующих 15 дней — и мы могли бы быть хуже укрыты. Германия стала комфортной. Заметьте, что как бы я ни жаждал вас, я не пристаю к вам с категорическими (даже если в Германии) вопросами.... Всегда ваш невыразимый, дорожайшая Эдит,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Уортон.

Лэмб-хаус, Рай. 29 июля 1910 г.

Дорожайшая Эдит,

Это интенсивная радость — слышать от вас, и когда я думаю, что последние новости, которые я дал вам о себе, были в Наухайме (мне кажется), с кошмаром Швейцарии, который последовал — «Мюнхен и Тироль и т. д.», на который я, кажется, тогда намекал вам, оказались самым тщетным сумасшедшим сном всего на момент — я чувствую, чем напряжение и стресс продолжения, которое ожидало меня, действительно стали. Это ужасное испытание (попытка послекурсового лечения для моего бедного брата на низких швейцарских высотах, Констанц, Цюрих, Люцерн, Женева и т. д.) закончилось, однако, две недели назад — или больше — и после плохой недели в Лондоне мы здесь, ожидая отплытия 12 августа. Я определенно намного лучше, и на пути к тому, чтобы быть здоровым; большое приобретение пришло ко мне, несмотря ни на что, в течение последних десяти дней в частности. Я говорю несмотря ни на что, ибо состояние моего дорогого брата, уже такое плохое при отъезде из коварного и катастрофического Наухайма, неуклонно шло к худшему — он мучительно болен, слаб и подавлен, и беспокойство об этом, с нашим предстоящим путешествием, является большим напряжением для меня в моем все еще довольно борющемся вверх состоянии. Но я стою и держу свою позицию тем не менее, и мы действительно продвинули его с тех пор, как покинули Лондон. Но мрачность всего этого — и внезапной смерти, две недели назад, нашего младшего брата в США от сердечной недостаточности во сне — безболезненный, мирный, завидный конец бурной и несчастной карьеры — делает нашу общую ситуацию, все эти месяцы назад и сейчас, довольно трагичной и жалкой. Однако я убежден, что его возвращение домой, если это может быть безопасно сделано, сделает много для Уильяма — и я сам теперь на гораздо «более высоком уровне», чем ожидал несколько недель назад. Я вроде как хочу, сверхъестественно, поехать в Америку тоже — помимо нескольких абсолютно императивных причин для этого. Я радуюсь невыразимо видению встречи с вами ... здесь — или даже в Лондоне или в Виндзоре — один из этих самых следующих дней....

Всегда ваш все-привязанный, дорогая Эдит, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Брюсу Портеру.

«Глупости» были определенными бэконовскими ключами к авторству пьес Шекспира, которые мистер Брюс Портер приехал из Америки исследовать.

Лэмб-хаус, Рай. [Август 1910.]

Мой дорогой — очень! — Брюс,

Я радуюсь слышать от вас, даже несмотря на то, что это влечет за собой раздражение (я грубо показал вам, в городе, мою доступность к этому) вашего ошибочного поиска сенсации. Вы возобновляете мою безвредную ярость — ибо я ненавижу видеть вас ассоциированным (с моей твердой привязанностью к вам) с самыми провинциальными глупостями, и приехать так далеко, чтобы сделать это — быть этим (преданным глупости!) в прекрасной законченной старой Англии, с которой можно иметь так много лучших отношений, и так много их — это заставило бы меня покраснеть, или кровоточить, за вас, если бы что-то, что вы делаете, могло вызвать у меня действительно глубокий дискомфорт. Но ничего не может — я слишком нежно смотрю в другую сторону. Так что вот мы. Кроме того, у вас была корь — и, хотя вы могли бы быть лучше заняты, идите с миром — будьте больше не корьевым. Во всяком случае, я грубо хочу, чтобы вы знали, что я действительно намного лучше, чем когда мы были вместе в Лондоне. Я продолжаю так же хорошо, как мог бы прилично надеяться. Это невыразимое благословение. Это ужасно как-то, что те краткие моменты должны были быть всей нашей встречей здесь, и что пустыня шире, чем море, разделит нас там; но это часть той извращенности в жизни, которая давно дала мне окончательную боль, и я дорожу памятью о нашей скудной лондонской удаче. Мой брат тоже сделал гораздо лучший поворот — и мы отплываем 12-го определенно. Так что радуйтесь со мной и верьте мне, мой дорогой Брюс, все привязанно ваш,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Мисс Грейс Нортон.

Чокоруа, Нью-Гэмпшир. 26 августа 1910 г.

Дорожайшая Грейс,

Я глубоко тронут вашей нежной запиской — и тем более, что мы нуждаемся в нежности, в особой степени, здесь сейчас. Мы прибыли, Уильям, Элис и я, в это странное, печальное, грубое место, неделю назад вечером — после очень трудного путешествия из Квебека (хотя после очень красивого, быстрого, само по себе благоприятного плавания тоже,) но с Уильямом критически, смертельно больным и с нашей тревогой и напряжением сейчас (он быстро стал намного хуже) настоящим мучением.... Элис ужасно истощена и потрачена — но отдых, который она сможет взять, должен вскоре увеличиться, и Гарри, который, после того как оставил нас в Квебеке, отправился с другом в столь необходимый отпуск в леса Нью-Брансуика (для стрельбы и рыбалки), был вызван вчера телеграммой вернуться к нам немедленно. Так что я даю вам, дорогая Грейс, нашу мрачную хронику ожидания и боли. Мои собственные страхи самые черные, и при перспективе потерять моего замечательного любимого брата из мира, в котором, с тех пор как в самом тусклом детстве, я так тоскливо всегда рассчитывал на него, я чувствую только жалкую слабость горя и даже ужаса; но я прощаю себе «слабость» — мое появление из долгого и мрачного испытания моей собственной особенно мрачной и трудной болезни еще не абсолютно полно, чтобы сделать меня полностью твердым на ногах. Но мой медленно восстановительный процесс продолжается, несмотря на все потрясения и шоки, в то время как дорогой Уильям, в полном апогее своих внутренних сил и интеллектуальных амбиций, встречает этот трагический, жестокий арест. Однако, дорогая Грейс, я не буду дальше выть вам в своей нервной болезненности и печали — все еще, несмотря на такое большое возрождение, более или менее под тенью, как я есть, несчастного, проклятого года, который начался для меня в прошлое Рождество и для которого я портился за два года до этого. Я только подожду, чтобы увидеть вас — со всей нежностью нашей долгой, неразрывной дружбы и всем множеством наших общих инициаций. Я приехал на долгое пребывание — хотя когда мы сможем планировать возобновление жизни на Ирвинг-стрит, конечно, неразрешимо пока. Тогда, во всяком случае, с каким нетерпением ваш порог будет переступлен вашим самым верным старым

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

P.S. Сегодня благословенно прохладнее здесь — и я надеюсь, у вас тоже есть передышка!

P.S. Я открываю свое письмо трехчасовой давности, чтобы добавить, что Уильям бессознательно ушел час назад — без видимой боли или борьбы. Думайте о нас, дорогая Грейс, думайте о нас!

Томасу Сердженту Перри.

Чокоруа, Н.Х. 2 сентября 1910 г.

Мой дорогой старый Томас,

Я сижу тяжело пораженный и в темноте — ибо с самого далекого тусклого детства он был моим идеальным Старшим Братом, и я все еще, через все годы, видел в нем, даже как маленький боязливый мальчик, моего защитника, моего сторонника, мой авторитет и мою гордость. Его исчезновение меняет лицо жизни для меня — помимо простого отсутствия его неисчерпаемой компании и личности, оригинальности, всего невыразимо яркого и прекрасного присутствия его. И его благородная интеллектуальная жизненная сила была все еще только в апогее — у него было два или три пылких намерения и плана. Он отбросил их, однако, в конце — я имею в виду, что, ужасно страдая, он хотел только умереть. Элис и я имели горькое паломничество с ним издалека — он угас здесь, на своем пороге; и затем это пошло ужасно быстро. Я цепляюсь в настоящее время за них — и так пытаюсь остаться здесь в течение этого месяца. После этого я буду с ними в Кембридже в течение нескольких еще — мы будем держаться больше вместе. Я хотел бы приехать и увидеть вас на пару дней очень, но это должно было бы быть после 20-го, или даже 1 октября, я думаю; и я боюсь, что вы можете не быть тогда все еще на отдыхе. Если так, я приеду. Вы знали его — среди живущих сейчас — с самого далекого времени со мной. Ваш и Лиллы все верно,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Уортон.

Чокоруа, Н.Х. 9 сентября 1910 г.

Дорожайшая Эдит,

Ваше письмо из Анси ... трогает меня, когда я сижу здесь пораженный и в темноте, самыми нежными руками. Все это должно было снова стать черным кошмаром (что кажется мне таким сейчас,) с очень скоро после того, как я оставил вас, до этих дней попытки перенастройки жизни, на основе невосполнимого отсутствия моего любимого брата из нее, в которой я принимаю участие с моей невесткой и его детьми здесь. Я покинул вас в Фолкстоне, 9 августа (ровно месяц назад сегодня — и кажется шесть!), чтобы найти его, в Лэмб-хаусе, по-видимому, не мало облегченным преданным Скиннером, и с элементами гораздо более благоприятными для нашего путешествия, чем они были две недели назад. Мы добрались достаточно хорошо до города 11-го, и прочь от него, в Ливерпуль, 12-го, и плавание, в лучших условиях и т. д., которые мы когда-либо имели в море, и удивительной озерной и речной справедливости и краткости, могло бы, если бы он был действительно менее болен, способствовать его удержанию позиции. Но он стал быстро хуже снова с самого начала и страдал жалко и ужасно (с увеличением его трудности в дыхании;) и мы доставили его наконец в это место (вечером пятницы, следующей за той, когда мы отплыли) только чтобы увидеть, как он начинает быстро угасать. Вид быстроты этого в конце был невыразимым ударом — мое чувство того, что он все еще должен был дать, его прекрасного гения и благородного интеллекта в их самом апогее, никогда не было ничем иным, как интенсивным, и на самом деле было интенсивнее, чем когда-либо все эти последние месяцы. Однако, мое отношение к нему и моя привязанность к нему, и различный аспект, который его исчезновение дало для меня моей жизни, все невыразимые материи; к счастью, так как было бы так много сказать о них, если бы я сказал что-либо вообще. Эффект всего этого в том, что я останусь здесь на данный момент — на несколько месяцев вперед (я имею в виду в этой стране;) и затем вернусь в Англию, чтобы никогда больше не посещать эти берега. Я невыразимо рад, что был, и даже есть, здесь сейчас — я цепляюсь за свою невестку и моих племянников и племянницу: они все (удивительно сказать) такие восхитительные, милые, способные и интересные люди, и они цепляются за меня в ответ. Я надеюсь быть в этом месте с ними до 15 октября — есть большое обращение в нем от его насыщения присутствием моего брата и жизнью здесь, его использованием и симпатией к нему в течение 23 лет, печальное тонкое освящение, которое разыгрывается тем больше, где так мало других вещей мешают ему. Ах, тонкая, пустая, одинокая, меланхоличная американская «красота» — которую я все же нахожу холодным чопорным шармом в! Я вернусь в Кембридж с моими спутниками и останусь там по крайней мере до Нового года — что все, что кажется определенным на данный момент....

Все преданно ваш, дорожайшая Эдит,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Чарльз Хантер.

Чокоруа, Н.Х. 1 октября 1910 г.

Дорожайшая Мэри Хантер,

Прекрасное и нежное письмо, которое я только что получил от вас — и которое следует через несколько дней за столь же благотворным письмом к моей сестре. Она (если она еще не сделала этого) поблагодарит вас за это сама — и скажет вам, как глубоко мы чувствуем добрый бальзам вашей верной мысли о нас. Наше возвращение сюда, с моим братом, так остро страдающим и так слишком поспешно (тем не менее) уступающим совсем — совершенно против того, что казалось предполагаемым в течение наших последних трех недель в Англии — было ужасным временем; из худшей темноты которого мы, однако, постепенно выходим.... Что является на время большой дальнейшей поддержкой, так это удивительная красота этого региона, где мы задерживаемся еще на три или четыре недели (когда становится слишком холодно в доме, построенном только для лета — несмотря на славные дровяные костры;) этот сезон является лучшей вещью в американском году для погоды и цвета. Первая золотая, а вторая, среди этих бесчисленных гор и великих лесов и частых озер, великолепие малинового и оранжевого, смесь пламени и драгоценных камней. Я останусь на несколько месяцев (я имею в виду на этой стороне моря;) и все же я так скучаю по дому, что, кажется, чувствую, что когда я вернусь в дорогую маленькую старую Англию, я никогда в жизни не оставлю ее снова. Мы цепляемся друг за друга, все мы здесь, тем временем, и я никогда не могу быть достаточно благодарен своей судьбе за то, что был с моим дорогим братом в течение стольких недель до его смерти и до самого горького конца. Я лучше и лучше, чем три месяца назад, слава богу, несмотря ни на что, и действительно верю, что закончу тем, что буду лучше, чем был все эти последние годы, когда я портился для своей болезни. Я молюсь самым преданным образом, чтобы Сальсо снова отплатил и освежил и утешил вас; я абсолютно жажду увидеть вас, и я ваш все привязанно всегда,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис У. К. Клиффорд.

95 Ирвинг-стрит, Кембридж, Массачусетс. 29 октября 1910 г.

Дорожайшая Люси!

Мое молчание было чудовищным с тех пор, как я получил два совершенно божественных письма от вас, но ваше самое ценное свойство в том, что с вами не нужно ничего объяснять, расписывать или брать на себя бремя тягостных оправданий, потому что вы понимаете, чувствуете, позволяете и знаете, а главное — любите (вашего бедного старого, запутавшегося и страдающего Г. Д.)... Теперь, наконец, я действительно иду на поправку и снова встаю на твердую почву — увереннее и отчетливее, чем в любое время с начала моей болезни. Ваши письма тем временем, дорогая Люси, были восхитительны и изысканны; в их редкой красоте проявилось ваше знание того, о чем вы говорили, — вы прекрасно понимали, что это за утрата и что это за рана. Каждое слово отозвалось в моем сердце, словно вы сидели рядом, держали меня за руку и позволяли мне плакать, и сами плакали вместе со мной — так нежно и чутко. Уход из моей жизни такого человека, как мой великий и лучезарный (даже в страданиях и печали) брат, означает сотню вещей, которые я не в силах выразить; но все же неизмеримы те непреходящие ценности, тот интерес и та честь, что остались со мной. Мы еще поговорим обо всем этом у вашего бесконечно дружелюбного камина в свое время (о, как я скрежещу зубами от тоски по дому при одном воспоминании о тех милых часах болтовни при лампе на Чилворт-стрит!), а пока будем держаться вместе, насколько это возможно, даже через разделяющий нас океан. Я почти решил остаться по эту сторону этого зимнего препятствия до конца весны. Сейчас я у своей бесценной невестки и ее милых, восхитительных детей. Мы недавно вернулись из деревни (я ездил на десять дней в Нью-Йорк, этот поразительный город, откуда только что вернулся, а она, после своего столь долгого и трагического отсутствия, прекрасно устроила нас на зиму). Мы все невыразимо сплочены, и именно поэтому я остаюсь. Я возвращаюсь к работе — хотя поток писем, на которые нужно было ответить из-за смерти брата и сложившейся ситуации, был чрезвычайно велик, и эта «борьба с потоком» (при той слабой руке, которую я до сих пор мог приложить) еще далеко не закончена. Мои спутники невероятно добры ко мне, и я дорожу этим перерывом в чрезмерном одиночестве, в котором пребывал последние годы. Если я стану таким «здоровым», каким, как мне теперь наконец кажется, имею основания верить, я буду чувствовать себя лучше, чем когда-либо за три или четыре года, — и даже почувствую себя сладостно моложе (благодаря чудесному выходу из моего ужасного года). Ко мне возвращаются мечты о работе, о которых я, впрочем, все еще суеверно боюсь говорить. В материальном и плотском смысле мой «комфорт» — ненавистное слово! — в очень приятном, удобном доме абсолютен и во многом поддерживается тем, что я привез с собой своего преданного, хоть и миниатюрного Берджесса, которого вы помните по Лэмб-хаусу... И все же, посмотрите, как я не докучаю вам вопросами о вас — несмотря на мою жгучую жажду знаний. После щедрости ваших писем прошлого месяца как я могу просить вас снова трудиться ради моего неблагодарного дела? Но я тоскую по вас, и мне не нужно говорить вам, как любой краткий очерк вашей недавней истории порадует мой взор. День или два назад я написал Хью Уолполу и умолял его навестить вас и подать мне о вас весточку — надеюсь, он сам, постоянно, будет это делать. Я всегда думаю о вас как о героине, но надеюсь, что в последнее время вам не пришлось хлебнуть горя сверх меры. Маргарет снова на верном пути? Дай Бог! Но о таких вещах, о которых я хочу поговорить — я имею в виду, что мы могли бы! Но с терпением пробьет час — словно серебро, ударяющее о серебро. До тех пор я ваш, столь далекий и столь любящий,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

У. Э. Норрису.

Ирвинг-стрит, 95. Кембридж, штат Массачусетс. 13 декабря 1910 г.

Мой дорогой Норрис,

Я ненавижу мысль о том, что какое-нибудь доброе слово от меня не добавится к тому бремени, от которого будет ломиться ваш рождественский стол; к счастью, достойное «доброе» слово (насколько это возможно в нынешний мрачный кризис) — это то, что я могу отправить вам, прервав свое долгое и ужасное молчание. Единственная трудность в том, что когда молчание становится таким долгим и ужасным, возобновление общения, латание (что касается простых фактов) ослабленной и изорванной связи само по себе становится необходимостью или вопросом, настолько грозным, что это даже отпугивает. У меня был поистине annus terribilis — конец которого, однако, является огромным улучшением по сравнению со всем, что было до него. Тем не менее, я не буду пытаться наверстать упущенное в информации хоть сколько-нибудь — просто подам вам этот грубый, но привязанный сигнал с необитаемого острова моего кораблекрушения — или того, что было бы таковым, если бы мое положение в целом не было тем, с которым я в данный момент наиболее созвучен. Я остаюсь здесь со своей дорогой и замечательной невесткой и ее детьми, с которыми я нахожусь с момента смерти моего любимого и прославленного старшего брата в деревне в конце августа... Мой младший брат умер всего за месяц до этого — и теперь я остался один из некогда довольно многочисленного дома моего отца. Но довольно — я пытаюсь подобрать потерянные аккорды, чего я не хотел делать... Я рассчитываю пробыть здесь весь январь, а затем на пару месяцев отправиться в Нью-Йорк, после чего начну поворачивать лицо к Англии — да пошлет небо этот день! Детали этого, однако, изменчивы и подвержены переменам — во всем, кроме моего твердого намерения пробиться обратно к апрелю или маю самое позднее в вашу (или, поистине, мою) бедствующую страну, по которой я непрестанно тоскую... Материальные условия здесь (то есть лучшие из них — другие же крайне и яростно нет) мне сейчас удивительно подходят; как, например, великий и славный американский факт погоды, к которому все в основном и сводится, но лучше которой с прошлого августа я здесь ничего не встречал. Пока я пишу вам это, я греюсь в золотом декабрьском солнечном свете и сухом, бодрящем, мягком морозе — над огромным покровом недавнего снега, который отливает «нежнейшими» красками. Это приносит мне огромную пользу — как и тот факт, что я привез с собой своего маленького слугу из Лэмб-хауса, который живет со мной уже 10 лет; но в остальном моя жизнь сосредоточена исключительно в этом богатом гнезде старых привязанностей и воспоминаний. Я, видите ли, не задаю вам вопросов, но, пожалуйста, найдите полдюжины очень теплых, завернутых в каждое доброе пожелание, которое я посылаю вам на наступающий год. Только что пришли два номера «Таймс» — и хотя телеграф сделал их довольно древней историей, я склоняюсь над ними ради дорогого старого, более живого ощущения всего этого...

Ваш, мой дорогой Норрис, со всей привязанностью,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Уортон.

Ирвинг-стрит, 95. Кембридж, штат Массачусетс. 9 февраля 1911 г.

Дорожайшая Эдит,

Ужасное и позорное, да, мое бесконечное, мое жалко неграциозное молчание. Но оно всегда происходит в эти ненормальные месяцы по одной и той же печальной маленькой причине, которую я уже называл вам до такой степени, что мне действительно следовало бы воздержаться от дальнейших упоминаний о ней. Тем не менее, я нахожу смутную поддержку в своем осознании непревзойденного ничтожества (как сказано выше), называя ее еще раз для самого себя и снова фиксируя, что есть метод в том, что, как я чувствую, могло бы сойти за мое безумие, если бы вы не были так благородно здравомыслящи. Писать — значит поневоле отчитываться о себе и своем состоянии, а ничего не произошло, чтобы сделать этот процесс менее злым делом. Мне ужасно отчитываться мрачно и уныло — и все же я никогда не решаюсь сделать три шага в противоположном направлении, не получив в ответ на свою жалкую дерзость обвинение в надругательстве над истиной. Другими словами, отчитаться благоприятно — значит мгновенно, или в очень короткий срок, быть брошенным обратно на ложе страданий, так что единственным выходом по большей части было сдерживать перо, а не отчитываться благоприятно. Вы, несомненно, скажете: «К черту тебя, зачем вообще отчитываться, если ты такой тупо суеверный? Отвечай вежливо, мило и пунктуально, когда леди (и «такая леди», как говорит Браунинг!) щедро и à deux reprises пишет тебе — не «приплетая Веласкеса» вовсе». Что ж, хорошо, я попробую — хотя, в конце концов, это был довольно бедный старый Веласкес, который вернулся три вечера назад после 23 дней в Нью-Йорке, на 21 Ист 11-й стрит, из которых последние шесть были практически проведены в постели. У него были вполне процветающие две недели в этом добрейшем из домов, с нежнейшей заботой и приятнейшей компанией — а потом он отплатил за все это, став обузой и занудой. Я убрался оттуда как можно скорее, поспешно вернувшись сюда; и все же, вопреки всему, я думаю, что, вероятно, вернусь туда в марте, чтобы проделать ту же эволюцию. В промежутках я вполне прихожу в себя, но в определенный момент все временно исчезает. Я снова поднимаюсь, и довольно высоко — как же иначе, чтобы снова не вкусить горькую чашу? Но вот я «отчитываюсь о себе» с удвоенной силой — простите меня, если это слишком тоскливо. Когда все сказано и сделано, в конечном итоге — весь этот случай — станет менее тоскливым. Тем временем, для моего утешения, я подобрал здесь и там принесенные ветром «взятки» более или менее подлинного вкуса с вашего собственного ломящегося стола; и мое бедное старое воображение в эти дни не служит мне лучше, чем позволяя мне парить, словно слишком вовлеченному лакею, за вашим креслом Людовика XIV (если это не ваше кресло Людовика XIV, то, по крайней мере, ваш лакей его так воспринимает). Я полагаю, вы смогли управлять своим бойким пером без катаклизмов... Я нахожу невыразимое утешение в мысли, что через два или три месяца вы, вероятно, будете восседать на высоко возвышающейся и законченной книге — в великолепном авторитете этой позиции, подобно Екатерине II на троне царей. (Простите за подтекст сравнения!) Работа кажется мне еще далекой, хотя, возможно, на несколько дюймов ближе. До меня даже дошли слухи, что есть вероятность того, что вы решите... приехать и провести лето в Маунте, и это прежде всего слово, чтобы сказать, что в случае, если вы сделаете это заблаговременно, вы, вероятно, все еще застанете меня здесь; хотя я и взял билет до Англии, моя дата — только 14 июня. Поэтому, если вы приедете 1 мая — что ж, Порфиро падает в обморок! Я тоскую по этому — ведь если вы не приедете тогда (и все же приедете когда-нибудь), бог знает, когда мы снова увидимся. Есть огромные причины для того, чтобы я оставался здесь до тех пор, и огромные — против того, чтобы я оставался дольше.

Таков, дорожайшая Эдит, мой скудный бюджет — простите меня, если он не ярче и не богаче. Я едва выкарабкиваюсь — и делаю это, но не более того, и поэтому, видите ли, у меня не осталось диких изяществ или волнистых усиков для образа, который я проецирую. Я попытаюсь снова вырастить их, понемногу; но сейчас я так же не украшен во всех отношениях, как старая ощипанная птица, прежде чем повар разделался с ней. Пусть великий Шеф найдет способ подать меня вам однажды в каком-нибудь лучшем соусе! В любом случае, какой я есть, делитесь мной щедро со своими, я уверен, не редкими commensaux... и попросите их извлечь из меня лучшее (если они любят меня — как я люблю их), даже если вы дадите им только голени, а оставите сравнительно нежное, хотя и сильно сморщенное, некогда могучее «крылышко» для себя... Я не видел никого, кто обладал бы хоть малейшим «настоящим очарованием» (excusez du peu этой концепции!) в Нью-Йорке — но это место облегчило и увлекло меня — пока я был debout — и Мэри Кэдвал и Беатрикс были для меня нежнейшей кормящей матерью и милейшей молочной сестрой весь день напролет. Я действительно думаю, что предприму — рискну — еще одну попытку в скором времени, и даже ухвачу «кусочек» Вашингтона (вашингтонский пирог, как мы говорили), на который последние любезно вызвали меня дорогие Х. Уайты. Что ж, таковы, дорожайшая Эдит, короткие и простые анналы бедняка! Я же, однако, висну на вас, пусть и нечленораздельно, de toutes les forces de mon être, и всегда ваш, нежно преданный старый

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Мисс Роде Бротон.

Ирвинг-стрит, 95. Кембридж, штат Массачусетс. 25 февраля 1911 г.

Дорогая Рода Бротон,

Я ненавижу и все это время ненавидел накопление тишины и тьмы в некогда столь яркой и оживленной атмосфере нашего давнего общения — то есть нашей старой и столь поистине ценной дружбы; и я непреодолимо движим тем, чтобы зажечь новый свет, так сказать, и подать сердечный призыв — чтобы странные чары могли развеяться (действуя, как они это делали, во многом по моей собственной вине или из-за моей великой немощи). Я только что получил письмо от дорогой Мэри Кларк, не переполненное какими-либо особенно благими вестями и содержащее, в качестве особой ноты в миноре, намек на ваше, по-видимому, обострившееся состояние здоровья и довольно заточенное положение. Это вызвало очень острую боль в моей избитой груди — ибо я сам был постоянно избит, избит со всех сторон и полностью, все эти долгие месяцы и месяцы: даже если это не привело к полному угасанию нежного чувства к горестям других.

...Я рассказываю вам свою печальную историю, пожалуйста, поверьте мне, не для того, чтобы терзать вас или «воздействовать» на вас — под бороной, под которой вы сами были так жестоко осуждены сидеть; а только потому, что когда человек долго был бесполезен, безмолвен и неграциозен, и когда его бедные силы снова начинают тянуться к упражнениям, ему очень хочется, чтобы несколько человек знали, что он не был подло равнодушен или не в курсе, а просто, так сказать, заткнут кляпом и повержен — просто беспомощен и сведен к нулю. И еще у меня было огромное желание поговорить с вами, и я даже чувствую, что делаю это немного через этот бледный и хромающий суррогат — и таковы некоторые из тех радостных моментов, которые я бы неизбежно отметил, если бы я был — или если бы я был прямо сейчас — лицом к лицу с вами. Да ускорит небо день для какого-нибудь случая, более похожего на тот, более широкий и смелый контакт, чем эти неэффективные акценты. Таковы молитвы, которыми я скрашиваю скуку огромных пустошей тоски по дому здесь — где, откровенно говоря, чувство мучительного изгнания сопровождает меня весь день напролет и сопротивляется даже ослеплению таких дней, как эти конкретные — слава золотого солнечного света и воздуха, одновременно бодрящего и мягкого, который изливается в неограниченных потоках и преобразил бы и украсил американскую сцену для моего желчного глаза, если бы что-то могло. Но лучше пятьдесят лет в стране туманов — где, увы, я почти провел свои пятьдесят лет! Однако рассчитывайте на меня, что я, по крайней мере, попытаюсь провести еще несколько.

...Я получаю известия от Говарда Стерджиса, и я слышу, то есть слышал, от У. Э. Норриса; но так же, несомненно, и вы, чаще и радостнее, чем я: все такие сообщения кажутся мне сегодня действительно в самом минорном ключе — в чем они соответствуют моим собственным (вы, по крайней мере, так скажете!) Но я и не мечтаю о том, чтобы вы «отвечали» на это — оно претендует на всю чистоту абсолютно бескорыстной привязанности. Я только хотел бы, чтобы я мог завернуть в него какое-то слабое отражение потока золотого зимнего солнечного света, какое-то дыхание тихого, мягкого, уже весеннего воздуха, который окутывает меня здесь (как я только что упомянул), пока я пишу, и напоминает мне, что суровый и чопорный Бостон в конце концов находится на широте Рима — хотя, правда, лишь для того, чтобы посмеяться над мучительным нетерпением вашего, во всем верного, тянущегося к вам старого друга,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Герберту Уэллсу.

Ирвинг-стрит, 95. Кембридж, штат Массачусетс. 3 марта 1911 г.

Мой дорогой Уэллс,

Кажется, я получил уведомление от своей экономки в Рае, что вы очень любезно прислали мне туда экземпляр «Нового Макиавелли» — который она воздержалась пересылать мне на эти защищенные тарифами берега, следуя моим общим инструкциям. Но это не должно мешать мне поблагодарить вас за щедрый подарок, который составит компанию целому ряду других таких же ценных знаков вашего внимания в Лэмб-хаусе; благодарю вас тем более, что я не стал ждать подарка или награды, чтобы наброситься на вас и поглотить, а совсем недавно нашел американское издание вашей чудесной книги достаточным поводом для этого. Вот почему я не могу больше отдыхать, пока не сделаю вам наконец какой-то небольшой знак моей осознанной признательности.

Я прочитал вас, тогда, мне едва ли нужно говорить вам, с усиленным чувством той жизни, силы и темперамента, той полноты дарования и легкой дерзости гения, которые делают вас необычайным и которые давно снискали мое неограниченное восхищение: вы для меня настолько самый интересный и мастерский прозаик-живописец вашего английского поколения (или, действительно, вашего поколения без оговорок), что я вижу, как вы парите над предметной сценой практически в одиночестве; далеко светящая, пусть даже мутная и дымная лампа, проецирующая самые яркие и великолепные золотые пятна, создающая их вокруг поля — сияющие разбросанные бесчисленные осколки огромного разбитого зеркала. Мне кажется, что не может быть лучшего доказательства вашего великого дара — «Н. М.» заставляет меня особенно сильно это чувствовать — чем то, что вы дразните и принуждаете до такой степени такого читателя и жертву, как я, я имею в виду того, кто так занят на стороне путей и попыток, к которым ваши крайне чужды, и для кого великий интерес искусства, которое мы практикуем, включает в себя множество соображений и забот, по которым вы все больше и больше проезжаетесь грубо и триумфально — когда вы, то есть, со странной и блестящей безнаказанностью, не оставляете их вовсе в стороне (что, действительно, вы теперь, по-видимому, больше всего и склонны делать). Ваше большое чувство жизни, ваша способность пережевывать гущу мира такими огромными кусками, пока вы, так сказать, пускаете слюни от этого многообразного вкуса — это само по себе составляет для меня редкую, чудесную и восхитительную выставку с вашей стороны, так что, несомненно, стоит откровенно спросить себя, чего еще, черт возьми, в плане эффекта, эвокации и общей демонической активности, можно желать. Что ж, я готов на сегодня оставить это как есть; вся первая часть книги, или первая половина, такая живая и брыкающаяся — и раскидистая! — такая яркая, богатая и сильная — прежде всего такая забавная (в высоком смысле этого слова), и я выражаю протест — ибо я действительно протестую — по поводу плохой услуги, которую вы оказали своему делу, так сильно оседлав снова эту проклятую автобиографическую форму, которая поощряет рыхлое, импровизированное, дешевое и легкое. За исключением фантастического и романтического («Копперфильд», «Джейн Эйр», та очаровательная вещь Стивенсона с плохим названием — «Похищенный»?), она не имеет авторитета, никакой убедительной или доказательной силы — ее хватка реальности и истины не сильна и не бескорыстна. «Р. Крузо», например, вообще не роман. В моем видении нет подлинного, и нет действительно интересного, и нет красивого отчета о вещах со стороны романиста, художника, если не подействовала особая отстраненность, если великий котел или тигель воображения, наблюдающего, записывающего и интерпретирующего ума, короче говоря, не вмешался и не сыграл свою роль — и этой отстраненности, этого химического превращения для эстетической, репрезентативной цели ужасно не хватает в автобиографии, приведенной, как гласит ужасная фраза, к современности. Это моя главная «критика» «Н. М.» — и по всему этому вопросу можно было бы сказать еще сотню вещей. Проклятие, что я недостаточно близок к вам, чтобы сказать их менее путаным образом, чем этот — но дайте мне время (я возвращаюсь в Англию в июне, чтобы никогда больше, D.V., не покидать ее — удивив тем самым мистера Ремингтона, как бы я ни старался!) и мы будем болтать столько, сколько вы захотите составить мне компанию. Тем временем я не хочу посылать через зимнее море ничего, кроме своей выраженной благодарности за огромную импрессионистскую и спекулятивную широту и разнообразие вашей книги. Ваш, мой дорогой Уэллс, всегда,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

P.S. Я думаю, что демонстрация «Любви» как «Любви» — функциональной Любви — всегда страдает от некоторой неизбежной и непреодолимой плоскостопности (для нервов читателя и т. д.); чему можно противостоять только окольными путями — например, прослеживая ее через косвенность и извилистость применения и эффекта — чтобы как-то сохранить ее интересной и продуктивной (хотя я не имею в виду репродуктивной!) Но это опять же большая тема.

P.S. 2. Я как покинутая жена вашего героя: я знаю вещи (вещи жизни, истории, мира) только как, и сохраняя их. Так, и только так, я имею их!

К. Э. Уилеру.

«Протест» не был поставлен на сцене, но вскоре должен был быть опубликован в форме повествования. Нижеследующее относится к предложению, не реализованному в то время, о том, что пьеса может быть исполнена Сценическим обществом.

21 Ист Одиннадцатая улица, Нью-Йорк. 9 апреля 1911 г.

Дорогой Кристофер Уилер,

Я не вернулся в Англию, как видите, и не буду до конца июня. Я почти оправился от весьма скомпрометированного состояния, в котором оставила меня моя долгая болезнь прошлого года, но не абсолютно и не полностью. Я, однако, нахожусь в гораздо лучшем состоянии, и остальное — вопрос большего или меньшего терпения и благоразумия. Что касается «Протеста», в свете вашего плана, боюсь, момент не благоприятствует мне для обсуждения или принятия решения. Я сделал распоряжение, «литературное использование» этой работы (чтобы не рассматривать ее как просто потраченный труд, с одной стороны, и не тошнотворно не торговать ею, с другой), которое не благоприятствует никакому другому нынешнему обращению с ней — хотя это могло бы не (на самом деле, конечно, не было бы) [быть неблагоприятным] для какой-то возможной театральной жизни для нее. Прежде чем я сделаю что-то еще, я должен сначала увидеть, что выйдет из применения, которое я сделал своей пьесе. Это, видите ли, практически бесполезный ответ на ваш интересный запрос, и мне жаль, что текущая ситуация так ограничивает вопрос. Я радуюсь вашему неизменному интересу к театральному вопросу, и я смею сказать, что ваша идея о репертуарном усилии в том ключе, который вы упоминаете, — это вещь света и жизни. Но у меня осталось мало сердца или суждения, по мере того как я становлюсь старше, для просто театральной тайны: драма интересует меня так же сильно, как и всегда, но я вижу, как театральный эксперимент того, этого или другого якобы просвещенного рода доказывает, вокруг меня, столь бездонно тщетным, ошибочным и предательским, что я практически совсем «отключился» от него и могу только позволить ему пройти. Простите мой усталый цинизм — и попробуйте меня снова позже. Условия — театральный вопрос в целом — в этой стране ужасны и невыразимы — полное, и насколько я могу видеть, неисправимое, варварство царит. Аномальный факт заключается в том, что театр, так называемый, может процветать в варварстве, но что любая драма, стоящая упоминания, может развиваться только в воздухе цивилизации. Однако держитесь крепко за свою нить и верьте мне, ваш всегда,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Доктору Дж. Уильяму Уайту.

Ирвинг-стрит, 95. Кембридж, штат Массачусетс. 12 мая 1911 г.

Мой дорогой Дж. Уильям,

Я с давних пор так таскал вас, и нежную Летицию тоже, через глубокую темную отчаянную дисциплину моего непревзойденного гения не быть быстрым на эпистолярный курок, что, с таким совершенством обучения — совсем мои призовые ученики и маленькие выставочные исполнители, короче говоря — я могу быть уверен, что вы даже не повели бровью под моими недавними, вероятно, непревзойденными проявлениями этого. Тем не менее, я буду ожидать, что вы сядете прямо и будете выглядеть ярко и удовлетворенно (даже вполне разумно — как настоящие главы класса) теперь, когда я действительно пишу и вознаграждаю ваше примерное терпение и прекрасную муштру. Да, дорогие призовые ученики, я чувствую, что могу полностью положиться на вас в том, что вы расцените настоящее как «регулярный ответ» на ваше милое письмо с Бермудских островов; или вести себя, прекрасно, как если бы вы это сделали — что сводится к тому же самому. Прежде всего, я могу довериться вам в том, что если ваша дисциплина была жесткой, то дисциплина вашего избитого и потрепанного старого наставника была жестче — непрерывная и бесперебойная, и действительно не оставляющая ему ни момента внимания ни на что другое. Он все еще очень вял и сбит с толку всем этим — но с проблеском лучших вещей впереди, что после его ужасного и бесконечного испытания, и хотя проблеск только что прорвался, заставляет его снова обратиться к вам с той нежной верностью, которая наслаждалась своим самым живым выражением, в древнем прошлом, в день, никогда не забываемый, когда у нас была такая ласковая потасовка, чтобы опередить друг друга в создании радостного костра в Лэмб-хаусе в честь вашего столь прославленного прибытия туда: Летиция сидела рядом, со своей беспристрастной улыбкой, как королева красоты на турнире. (Она вспомнит, как она короновала победителя — я скромно воздерживаюсь от того, чтобы назвать его: и какой разорительно — для него — веселый feu de joie последовал от дорогого применения моего размахиваемого факела.) Что ж, итог всего этого в том, что я отложил свое отплытие на «Мавритании» 14 июня — но не, увы, на ваш «Олимпик», судно богов, очевидно, позже в том месяце. Я перенесся на ту же «Мавританию» 2 августа — срочные и интимные семейные причины заставляют меня задержаться до тех пор. Так что, когда я увижу вас в Англии, как я нежно рассчитываю сделать после этого мрачного интерлюдии, это будет в течение восхитительных недель, которые вы проведете там осенью, когда все ваши спортивные лавры будут собраны, все ваши отели высокого класса отмечены, все ваши послушные слуги (кроме меня!) получили чаевые, и все ваши внушительные чеки оплачены. Давайте наметим эти сладкие сентябрьские дни немного даже сейчас — позвольте мне, по крайней мере, мечтать о них как о высшем испытании, доказательстве и освящении того, что возвращающееся здоровье снова позволит мне выстоять. Я слишком невыразимо рад возвращению, даже с дальнейшей задержкой — я истощен до тени (хотя и тени все еще внушительной массы) тоской по дому (по дому, который у меня когда-то был — до того, как мы приложили спичку. Вы видите потерю для вас теперь, кстати: если бы вы только позволили ему стоять!) Я взял места в Реформ-галерее «на коронацию» — и выиграл их по жребию — на вторую процессию: и теперь всучил их двум моим жертвам женского пола — после такой дилеммы в выборе! Apropos коронаций и тому подобного, не будете ли вы, когда будете писать, очень любезны дать мне какие-нибудь новости о дорогих лихих Эбби, давно потерянных из виду и слуха? До меня дошли смутные слухи, что они наконец действительно покинули Морган-холл ради какого-то недавно приобретенного княжеского поместья: вы знаете, где и что это за место? Нежное слово по этому поводу безмерно утолило бы мое любопытство. Где бы и что бы это ни было, давайте останемся там вместе в следующем сентябре! Вы видите поэтому, насколько практично мое требование. Конечно, Нед нарисует и эту коронацию — пока рука набита. И о, вы должны быть здесь сейчас, чтобы разделить со мной святую ярость... Такова эта детская демократия.

Всегда ваш великий, но привязанный старый аристократ,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Т. Бэйли Сандерсу.

Ферма Барак-Матифф, Солсбери, Коннектикут. 27 мая 1911 г.

Мой дорогой Бэйли,

Меня очень трогает и радует известие от вас — даже несмотря на то, что я должен нанести вам рану небольшим объявленным (положительно последним) откладыванием моего повторного появления. Мне нравится думать, что вы можете быть немного ранены — как бы развязно ни звучало это заявление; ибо это дает мне меру того, что обо мне заботятся в бедной дорогой старой отвлеченной Англии — чем не может быть более сладкого или более исцеляющего чувства для моей ушибленной и ноющей и о, такой ностальгической души... Я чрезвычайно поправился в здоровье, благодарю «силы» — и даже осмеливаюсь предположить, что я в следующий раз проскользну между мягкими распашными дверями Афины в характере подтвержденного улучшателя, борца вверх или даже увенчанного лаврами победителя над недугами. Не оплакивайте мою небольшую проволочку — дело всего шести недель; ибо я тогда буду еще лучше знать, где и как я нахожусь. Я в настоящий час (более буквально) останавливаюсь у некоторых любезных кузенов, более любезного пола — предположительно, по крайней мере (мое предположение не о кузенах, а о поле) — в глубоком теплом сердце «Новой Англии в ее лучшем виде». Этот большой коннектикутский пейзаж гор и широкой долины, повторяющегося большого озера и великолепной реки (сам великий Коннектикут, Хаусатоник, Фармингтон), весь усаженный поистине поразительными вязами и кленами, очень благороден, очарователен и симпатичен, и создан — в своем большом масштабе протяженности — для того, чтобы с ним справлялся благословенный автомобиль, утешение моих преклонных лет. Этим роскошеством меня благотворительно часто угощают, и это приносит мне огромную пользу. Огромная, уникальная повсеместность «авто» здесь предполагает много размышлений — но я не могу вдаваться в них сейчас, или в любую ветвь поразительной экономической или «социологической» стороны этой невыразимой и удивительной страны; я должен сохранить такие вопросы, чтобы угостить вас ими в бедном дорогом маленьком саду Лэмб-хауса; за один кирпич старой избитой пурпурной стены которого я бы отдал в этот миг (home-sick quand même) весь ощетинившийся штат Коннектикут. Я буду «оставаться поблизости», пока не сяду на корабль — это может представлять для вас мой темпераментный или иной выигрыш. Однако вы должны автобиографически угостить меня ничуть не меньше, чем ваш, мой дорогой Бэйли, со всей верностью,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Сэру Т. Х. Уоррену.

Следующее письмо президенту Магдален-колледжа относится к предложению о почетной степени в Оксфорде, впоследствии присвоенной в 1912 году.

Солсбери, Коннектикут. 29 мая 1911 г.

Мой дорогой Президент,

Мне было более жаль, чем я могу сказать, что пришлось отправить вам телеграмму вчера вечером в этом неработоспособном смысле. Я некоторое время назад взял обратный билет в Англию на 14 июня, но совсем недавно президент Гарварда был так добр, что пригласил меня получить почетную степень из их рук 28-го числа того же месяца — в тот же день, что и ваша Encaenia. Срочные и интимные семейные причины сговорились сделать задержку целесообразной; поэтому я принял приглашение Гарварда и перенес свой отъезд на 2 августа.

Вот я таким образом связан с Гарвардом — и неспособен, более того, в этот сезон многолюдности (я имею в виду наплыв в Европу) получить приличное место на исходящем корабле, даже если бы я попытался. Официальный документ из Университета прибыл с вашим любезным письмом — предлагающим мне степень доктора литературы, как упоминается в вашем письме; и ускорил мое великое сожаление о том, что я таким образом превратно лишен возможности воспользоваться случаем, призыв которого я мог бы так связать с вашей добротой.

Я счел бы оксфордскую степень величайшей честью и великим вниманием, и я, конечно, пишу Регистратору Университета. Я радуюсь тому, что наконец возвращаюсь к более непосредственному — или более возможному — виду и звуку вас и всех ваших окружающих удобств и слав. Но я также хотел бы, чтобы я мог открыть вам на несколько дней впечатление от вещей вокруг меня здесь; в теплом, очень теплом сердце «Новой Англии в ее лучшем виде», такой обширной изобилующей Аркадии гор и широких долин и великих рек и больших озер и белых деревень, усаженных поразительными вязами и кленами. Это необычайно красиво, изящно и идиллично — для Америки...

Я очень искренне и верно и благодарно ваш,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Мисс Эллен Эммет.

Миссис Джордж Хантер и ее дочери были хозяйками Г. Дж. в Солсбери, Коннектикут, в предыдущем мае.

Лэмб-хаус, Рай. 15 августа 1911 г.

Любимая дорогая дорогая Бэй!

Ваше столь прекрасно человеческое письмо от 1 августа доходит до меня здесь сегодня утром через Гарри — который, кажется, выудил его из преисподней в «Бельмонте» после того, как я отплыл (на рассвете) 2 августа. Оно глубоко и изысканно трогает меня — так согнувшись под стыдом моего долгого молчания ко всему вашему Дому, к вашей великолепной матери в частности, я оставался с того самого дня, как я довел свой маленький визит к вам до жаркого конца — что звучит абсурдно, как будто я покинул вас в ярости после бурной дискуссии. Но вы будете слишком хорошо знать, что я имею в виду и как ужасающее лето, которое даже тогда начинало так активно готовиться для нас, могло оказаться почти фатальным блюдом для вашего старого и немощного дяди. Я встретил всю силу этого ужасного и почти (до момента, когда я отплыл) непрерывного посещения сразу после того, как покинул вас — и, откровенно говоря, это просто деморализовало меня и расплющило. Манеры, воспоминания, приличия, все одинаково отпали от меня, и я просто лежал долгие недели бессмысленной, пораженной, потеющей, невнимательной, неодетой массой. Я ожидал и желал только одного — полностью растаять — и мог только относиться к своим самым близким и дорогим так, как если бы они не ожидали и не желали большего. Я убежден, что вы все этого не делали и что вы совсем не заметили, что я стал самым нелюбезным и необщительным получателем вашей щедрости. Я жил изо дня в день, большую часть времени в своей ванне, и, пожалуйста, скажите своей матери, что когда я думал о вас, это было, чтобы сказать себе: «о, они все по уши вместе в своей весне лисолова, и было бы действительно нескромно врываться к ним!» Вот как я верю, что вы в основном проводили свое время — хотя в своем письме вы слишком деликатны, чтобы упомянуть об этом. Я был пойман как в две или три ловушки — я имею в виду места великого и особого страдания, как во время недели в ужасном Интервале, Нью-Гэмпшир, с 1 по 8 июля или около того (с добрыми Мерриманами, самими саламандрами, которые не подавали мне ничего, кроме горячей еды, и ожидали одежды); но я нашел благословенное убежище заблаговременно у моего доброго старого друга Джорджа Джеймса (вдовца Лили Лодж), на самом конце мыса Нахант, совсем в море, где, среди садов и рощ и на огромной ветреной веранде, моя жизнь была самым милосердным образом спасена и где я застрял до самого кануна моего отплытия... Я вернулся сюда, сам, с великим чувством, что это было, совершенно отчаянно, самое время; хотя, увы, я наткнулся на то же медное небо и раскаленный воздух здесь, как я оставил позади себя — это было такое же грозное лето здесь, как и в США. Все выжжено и поражено — мой сад почти вещь из пепла. Не было дождя неделями и неделями, термометр в основном на 90, и все еще продолжается. (90 в этом густом английском воздухе — как 100 у нас.) Подобного никогда не видели, и угрожающие голодом забастовки (в доках Лондона и Ливерпуля), с войнами и слухами о войнах и крушением Палаты лордов и, как многие считают, конституции, завершают картину отвлеченной и пораженной страны. Тем не менее, я бы не возражал против этого так сильно, если бы мы могли только иметь дождь. Тогда я думаю, что все беды закончились бы, или исправились — и по крайней мере я начал бы находить себя снова. Я не могу сделать это еще, и жду, чтобы увидеть, как и где я нахожусь.

Я направил Нотмана из Бостона прислать вам фотографию маленького старого — такого древнего — амбротипа, одолженного мне Лиллой Перри, чтобы сделать копию — ее муж Т.С.П. владел им в неясном владении полвека. Это по крайней мере покажет вам, где и как я был примерно в моем 16-м году. Я поражаю себя как такая милая маленькая вещь, что я хочу, чтобы вы, и ваша мать, увидели это, чтобы поверить в это — хотя она поверит в это легче, чем вы. Это выглядит даже во многом как она в то время тоже — мы всегда считались немного похожими... Мое путешествие (voyage) на большой гладкой быстрой «Мавритании» дало мне, и оставило меня с таким чувством, как от нескольких часов избалованного парома, делающего лишь кусочек из пустоши вод, что я вроде как обещаю себе возвращаться «все время». Я никогда не был так мягко просто перенесен через. Скажите своей матери и Розине и Лесли, что я просто лелею и обожаю их всех. Я цепляюсь за память обо всех тех прекрасных моторных часах; скажите Лесли в частности, как дорого я держу воспоминание о нашем совместном заезде в Стокбридж и к Эмили Т. в тот чудесный долгий день. И у меня были самые сладкие отрывки с великой Розиной. Но я складываю вас всех вместе в свои объятия, с Гренвиллем, пожалуйста, хорошо в гуще этого, и являюсь, дорогая Бэй, вашим самым верно любящим старым

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Говарду Стерджису.

Лэмб-хаус, Рай. 17 августа 1911 г.

Любимое создание!

Как будто я не проводил в основном свое время с момента моего возвращения сюда (неделю назад вчера) в корчах и извиваниях от самого стыда за то, что оставил ваши несколько, или по крайней мере ваши щедрые два или три последних, изысканных излияния без ответа. Но я задолго до отплытия из là-bas, дорогой Говард, и особенно во время последних мук и истощений, был совершенно перевернут дикой жарой и засухой лета, которое началось яростно в самый конец мая, идя crescendo все это время — и от которого я нахожу здесь (поскольку небо из меди и земля из пепла касается) столь восхитительную имитацию. Я часто показывал вам, я думаю, сколько больше во мне от белого медведя, чем от саламандры — и, в конце концов, в то время, когда я в последний раз слышал от вас, перо, чернила и бумага выпали из моего потеющего захвата (хотя пока в захвате они никогда не чувствовали себя более липкими), и я стал просто простертой, задыхающейся, сжижающейся массой, воющей, чтобы меня удалили. Я был удален — в дату, которую я упоминаю — прижимая ваше высшее благословение (в форме восьми листов прекрасной «штампованной бумаги», как говорят в США) к моей вздымающейся груди; но только к менее поддерживающим и освежающим условиям, чем я надеялся здесь. Вы поймете, как некоторые из них — в этой шовной и треснувшей и взорванной и отвлеченной стране — поражают меня; и, возможно, даже немного, как я кажусь себе перенесенным просто с одной шипящей решетки на другую — в то время, когда моя дальнейшая терпимость к решеткам достигла своего низшего отлива. Такая куча ожидающих писем встретила меня здесь — большинство из них проталкивались с непристойностью шума перед вашим дорогим деликатным сигналом. Но это всегда о вас, дорогой и деликатный и высшей степени интересный, что я думал, и вот просто бедный пульсирующий суррогат ответа. Не принимайте это в штыки моей мудрой привязанности, если я скажу вам, что я сердечно рад, что вы едете в Шотландию. Езжайте, езжайте, и оставайтесь так долго, как вы когда-либо можете — это тот сорт вещи точно, который сделает вам мир добра. Я должен ехать туда, я полагаю, в следующем месяце, чтобы остаться четыре или пять дней с Джоном Кэдваладером — и также с Минни того же рода (или более или менее), в Форфаршире — но это будет, вероятно, поздновато в месяце; и прежде чем я поеду, вы вернетесь от Эшеров, и я вернулся из визита нескольких дней, который я ожидаю начать в субботу следующую. Тогда, когда мы собраны, никакая сила на земле не предотвратит меня от бросания себя на вашу грудь. Простите тем временем вульгарную достаточность и банальность моего совета, выше, о том, что «сделает вам добро» — отвратительное выражение! Но человек хватает в своей спешке самую дешевую текущую монету. Я рекомендую себя сильно самому нежному (нет, это не слово — скажите самому твердому даже в то время как самому справедливому) из Уильямов, и являюсь вашим, дорогой Говард, всегда так тоскующе,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

P.S. Я не знаю, конечно, в малейшей степени, какой «операцией» Эшера могла быть — но я надеюсь, не очень серьезной, и что он приходит в себя от нее. Я хотел бы быть очень любезно вспомненным ею — которая светит мне, издалека, в столь любезном свете...

Миссис Уильям Джеймс.

Хилл, Тейдон Маунт, Эппинг. 27 августа 1911 г.

Дорожайшая Элис,

Я хочу написать вам, пока я здесь — и это помогает мне (так что положить перо на бумагу делает) заклинать тьму этой черной годовщины — просто немного. Я боялся этого дня — как я жил через эту неделю, как вы и Пег будете делать, и Билл не меньше, под тенью всех воспоминаний и мук года назад — но есть странный (странный достаточно!) сорт слабого анодина ассоциации в делании этого здесь, где благодаря вашей поддержке и невыразимой благотворительности, совершенно и полностью, я стал достаточно лучше моего собственного тогда смертельного посещения страдания, чтобы бороться с вами в Наухайм. Я встретил здесь сначала по приезде неделю — девять дней — назад (совершенно убегая от горячего и пораженного Рая) нападение всего того жалкого и все же в некотором роде полезного видения — но с тех пор был очень рад, что приехал, так же как я рад, что вы были здесь тогда — вопреки всему... Я добавляю день к дню здесь, как вы видите — отчасти потому, что это помогает мне пережить плохое — не физически плохое — время, и отчасти потому, что моя замечательная и более чем когда-либо удивительная хозяйка ставит это так как одолжение ей, что я делаю, что я могу только обязать ее в память всей ее великой доброты к нам — когда это действительно сделало такую разницу — мая 1910 года. Так что я смею сказать, я останусь еще на десять или двенадцать дней (я не хочу шевелиться, по одной вещи, пока мы не имели некоторого облегчения водой. Теперь пошло дождь в некоторых местах, но не упало еще ни капли здесь или здесьabouts — и земля тошнотворна для созерцания.) У меня моя старая комната — и я нанес визит вашей — которая пуста... Миссис Суиннертон делает историческую картину для декоративного конкурса — украшение Челси Таун Холла, я полагаю: королева Елизавета ищет убежище (в Челси) под дубом во время грозы, и она находит великий дуб здесь и миссис Хантер, в чудесном тюдоровском платье и головном уборе и красном парике, быть восхитительно, хотя слишком красиво, королевой: с большим холстом, установленным, на открытом воздухе, у дерева, где ее изумительная модель все еще находит время, поверх всего, позировать, в обручах и оборках и украшенная, и в самой трудной королевской позиции. Миссис С. также делает — заканчивает — портрет меня, который она продвинула так в прошлом году.

...Но прощай, дорогая Элис, дорогие все. Надеюсь, твоя мама с тобой и Гарри уже начал свой отпуск — благослови его Господь. Благословляю и твою маму, шлю ей свою нежную любовь. Прощай, дорогая Элис. Всегда преданный тебе

Генри.

Миссис Джону Л. Гарднеру.

Хилл, Тейдон-Маунт, Эппинг. 3 сентября 1911 г.

Дорожайшая Изабелла Гарднер,

Да, мое молчание с тех пор, как я в последний раз получил от вас весточку — такую добрую, прекрасную и трогательную — в те несколько последних суетливых и тревожных дней перед моим отъездом из Америки, было просто чудовищным. Это были очень тяжелые, очень изматывающие дни: я болел от жары, напряжения и неприятностей, и среди всех дел, которые нужно было завершить перед окончанием моего годового пребывания, я позволил себе отложить огромное удовольствие ответить вам, а также общую боль прощания с вами, до какого-нибудь, как мне казалось, более спокойного часа, подобного этому... Я бежал из своего маленького жилища на южном побережье спустя всего несколько дней после того, как добрался до него — из-за медного неба, лишенного тени зноя и выжженной бесплодной земли, и нашел убежище среди этих, как предполагалось, густых теней, где, впрочем, все лето не упало ни капли дождя. Тем не менее здесь меньше слепящего света, больше прохлады автомобиля и очень просторный и красивый старинный дом времен Вильгельма и Марии (и более ранний), весьма интересного и восхитительного характера, который недавно перешел во владение моего замечательного друга, миссис Чарльз Хантер, которая говорит мне, что счастливо знакома с вами и что вы были очень добры и полезны ей во время короткого визита, который она нанесла несколько (или немало) лет назад в Америку. Это великолепный старинный дом — и хотя он находится посреди Эппингского леса, всего в девяноста минутах езды на автомобиле от Лондона, он такой уединенный и лесистый, будто расположен в самой глуши. И вокруг бесчисленное множество других интересных старинных мест, и такие укромные уголки и прелести старого мира, которые заставляют чувствовать (в гуще революции), что все, что «случается» — случается тревожно — с этой чудесной, маленькой, притягательной старой Англией, самым спелым плодом времени, может быть только переменой к худшему. Даже Северный берег и его богатая дикая красота меркнут в сравнении — даже Восточный Глостер и шумная маленькая беседка Сесилии создают менее изысканную гармонию. Тем не менее я теперь нежно думаю даже об этой шумной пустыне — такова магия теплых воспоминаний. То, что Джордж Джеймс приютил меня в своей обращенной к морю крепости в те невыносимые недели, было милостью, которую я никогда не забуду, а мой прекрасный день с вами, начиная с Линна и далее, вплоть до упомянутой выше чудесной кульминации, — заветное сокровище памяти. Я поливаю этот последний сладкий увядший цветок, в частности, слезами сожаления — о том, что у нас их не могло быть больше. Надеюсь, ваш август прошел мягко и разумно и что вы по-прежнему могли проводить его у моря. Я обнаружил, что соленое дыхание этой стихии давало единственный вкус — или основной — который мое сознание знало в те тяжелые времена; и если вы должным образом культивировали его и, в придачу, культивировали сладкий покой, как только могли, я готов поспорить, что сейчас вам лучше — и так будет и дальше, если вы только по-настоящему займете свою неприступную позицию в сладком покое. Вы найдете в глубине своей замечательной натуры больше гениальности и призвания к этому, чем когда-либо позволяли себе обнаружить — и я настоящим даю вам свое благословение на вашу теперь блестящую эксплуатацию этого доселе наименее посещаемого из ваших многочисленных садов. Станьте богатой безразличием — почти ко всему, кроме вашего нежно преданного старого

Генри Джеймса.

Миссис Уортон.

Под «Ею» подразумевается автомобиль миссис Уортон, который шофер всегда называет «она».

Лэмб-хаус, Рай. 27 сентября 1911 г.

Дорожайшая Эдит,

Увы, это невозможно — это даже на мгновение немыслимо. Я вернулся, по сути, только вчера в свой давно заброшенный дом, где каждое земное соображение и каждое желание моего сердца теперь сговариваются удержать меня в своего рода обретенном покое и стабильности; я цепляюсь за его дверные косяки, по которым тосковал долгие месяцы, и мысль о том, чтобы снова отправиться в новое, далекое и дорогостоящее приключение, наполняет меня — скажу прямо — абсолютным ужасом и смятением; желание, неистовый порыв испуганного ребенка — спрятать голову под одеяло и зарыться там, чтобы «не дать Ей (т.е. Ей!) добраться до меня!». В конечном счете, я хочу как можно меньше возобновлять кутежи и расточительство изгнания — времени, бесценного расточительства времени, каким оно является для меня сейчас, — и как можно больше хочу сделать нечто совсем иное, к чему должен немедленно приступить — и даже если бы мое желание было действительно сильным, мне пришлось бы преодолеть огромные трудности. Но довольно — не позволяйте мне усугублять агонию нелюбезности, какой может быть любой отказ на великолепное приглашение. Позвольте мне просто с восхищением смотреть издалека на великолепие вашего духа и общих ресурсов — или, скорее, позвольте мне просто отложить перо и спрятать голову (под упомянутое одеяло). Мое самое тонкое и глубокое ощущение общего дела заключается в том, что вся экономика моего будущего (в котором я вижу себя снова возрождающимся к определенным вещам, очень определенным вещам, которые хочу сделать) абсолютно налагает запрет (перед которым я о, так нежно склоняюсь!) на то, чтобы я когда-либо снова покинул эти берега. И у меня нет сомнений сказать это вам — ваш прекрасный гений создан для великих кругосветных путешествий и опоясывания земного шара. Мой же, несравненно, для того, чтобы высиживать, как Курица, от которой я отличаюсь лишь слогом в названии; и посмотрите, как мало я лично теряю от этого, поскольку ваше опоясывание так совершенно неизбежно предполагает, что вы в определенный момент проезжаете там, где я могу протянуть руку и немного ухватить вас. Не презирайте меня как бездушного червя, только livrez-vous-y сами... со всей гордостью и силой, и разверните богатую летопись позже для вашего так неизбежно обделенного (хотя и так низко смирившегося) и всегда так преданно нежного старого

Генри Джеймса.

Миссис Уилфред Шеридан.

Лэмб-хаус, Рай. 2 октября 1911 г.

Дорогое несравненное Дитя!

Что делать, как вашему бедному старому, потрепанному и изношенному экс-соседу вести себя в ослепительном присутствии такого письма? Да, я — в силу ужасных случайностей — угостил вас самой запутанной и болезненной пустотой, которая могла бы претендовать на то, чтобы сойти за призрак разговорчивости, и все же вы по-прежнему сияете на меня своим собственным светом — абсолютный блеск которого вполне естественно вызывает слезы на моих глазах. Вы монстр — или почти! — великодушия, а также красоты и способностей и (прежде всего, ясно) счастья, и я, как вполне признаю, ничего не могу сделать, кроме как рухнуть и пресмыкаться. Зрите меня перед собой червеобразным, следовательно — довольно увесистым червем, но все же способным на трепет чувствительности и вполне безобидно транспортабельным — будь то на автомобиле, поезде или местном, экономном извозчике. В том, что вы с Уилфредом готовы буквально приютить и накормить, выставить на своей яркой сцене, публично и совершенно неуместно, столь престарелого и обшарпанного паразита, есть почти невероятная доброта; но большое, настоящее, свежее счастье иногда порождает, я знаю, настоящую распущенность милосердия, нежную экстравагантность альтруизма, и я отдаюсь этому дикому эксперименту с самой благочестивой надеждой, что вы не пожалеете об этом. Обещаю вам, вы ни в чем не пожалеете, если усилия с моей стороны достойно украсить эту великолепную ситуацию смогут хоть как-то предотвратить это. Я храбро приеду в пятницу, 27-го — прибыв во второй половине дня любым транспортом, который вы будете так добры мне указать. И даже как дождевой червь мог бы стремиться — если представится случай — спариться с шелкопрядом, я с радостью договорюсь с дорогим лощеным Говардом, чтобы, если возможно, явиться в его компании. Я радуюсь тому, что вы предлагаете мне эту заветную компанию, в ней есть редкое счастье: ибо Говард — человек во всем мире, который добрее всего ко мне после вас. Я буду рад снова увидеть Уилфреда и буду особенно рад видеть его в качестве своего хозяина; наше знакомство началось давно, но до сих пор, казалось, было омрачено невзгодами. Это великолепно все исправляет — и все хорошее, что я думал о нем, подтверждается для меня тем, что он так хорошо думает о вас. Меня также взволнует увидеть вашу беседку блаженства — fester Burg в нынешнем отвлекающем мире, где я молюсь, чтобы доброе взаимопонимание всегда брало верх. Должно быть, не трудно быть счастливым с вами и благодаря вам, дорогая Клэр, и вы увидите, как я, со своей позволенной стороны, справлюсь с этим. Недавно я был очень счастлив в Шотландии — счастлив для меня, и для Шотландии! — и это должно быть связано с тем фактом, что (поскольку я был в Форфаршире) вы были или даже собирались быть, хотя я и не знал, в соседнем графстве. Это создало атмосферу — сверх прекрасной шотландской; я как бы уловил ваше великое радушие — издалека; так что видите, какое добро вы не можете не делать мне. Это восторг — думать, что вы сделаете мне еще больше — на более близком расстоянии, и я ваш, моя дорогая Клэр, со всей нежностью,

Генри Джеймса.

Мисс Элис Раннеллс.

Племянник Г. Дж. Уильям, второй сын его брата, только что обручился с мисс Раннеллс.

Лэмб-хаус, Рай. 4 октября 1911 г.

Моя очень дорогая Племянница,

Я должен сразу сказать вам, какое удовольствие доставило мне ваше прекрасное и щедрое письмо от 23 сентября. Это подлинная радость — получить от вас так прямо восхитительную правду обо всем этом, и я не могу достаточно отблагодарить вас за то, что вы говорите со мной с изысканной юношеской уверенностью и относитесь ко мне как к нежному, верному и интенсивно участвующему старому дяде, которым я хочу быть. Это заставляет меня чувствовать — все, что вы говорите, — как я был прав, радуясь, и как еще более прав я буду, будучи уверенным сам. Как мне сказать вам в ответ, какой интерес я собираюсь проявлять к вам — и как я хочу, чтобы вы умножали для меня поводы показать это? Видите ли, я проявляю величайший и нежнейший интерес к Биллу — и вы, и я чувствуем тогда совершенно одинаково по этому поводу. Мы будем — всегда более или менее вместе! — делать все, что сможем придумать, чтобы помочь ему и поддержать его, и мы не найдем ничего более интересного и более стоящего. Я ожидаю так или иначе видеть его очень часто — и вас; и рассчитываю на то, что вы приведете его ко мне при первом же предлоге, а он приведет вас. Он великолепно серьезен и entier; это великое дело — быть таким entier. И у него большие способности, большие возможности, которые потребуют, и так вознаградят, все то раскрытие, привлечение, заботу и внимание, которые мы можем им дать — как вера и привязанность могут делать эти вещи; хотя, конечно, они пошли бы своим путем вопреки нам — эти прекрасные силы — если бы, к несчастью для нас, они не взывали к нам. Мне нравится думать о том, как вы прорабатываете свои идеи — планируя все эти возможности вместе — в чудесном октябре в Чокоруа, где, я надеюсь, вы остаетесь до конца — и даже если интенсивность в студии естественно страдает в это время, она лишь немного отступила, чтобы снова собраться к весне. Я имею в виду, в частности, ту интенсивность, предметом и центром которой вы были и которая, должно быть, поначалу была несколько стеснена своим собственным избытком. Единственная опасность Билла — в его склонности быть интенсивно интенсивным, что является своего рода расточительством; если человек интенсивен (а это единственное, чем должен быть художник), он должен быть экономичным, то есть небрежным и циничным в этом: таким образом он ограничивает условия и запутанность своей проблемы. Но не давайте Биллу это как образец того, как вы и я собираемся вытянуть его: мы сделаем еще лучше — только уже полночь, далеко за полночь, и глубокая тишина маленького старого спящего городка предполагает, что время сна — скорее великий вопрос на данный момент. Я вернулся в этот замечательный маленький уголок с большой радостью и пользой — и о, дорогая Элис, как искренне вас ждут здесь в какой-то не такой уж далекий час ваш любящий старый дядя,

Генри Джеймса.

Миссис Фредерик Харрисон.

«Маленьким художественным произведением», отправленным миссис Харрисон, был «Протест».

Реформ-клуб, Пэлл-Мэлл, Ю.-З. 19 октября 1911 г.

Дорогая миссис Харрисон,

Я тронут больше, чем могу выразить, вашим мягким и щедрым признанием маленького знака раскаяния и извинения (в форме легкого предложенного развлечения), который относился к моему нелюбезному молчанию после получения прекрасного слова сочувствия в великом горе месяцы и месяцы назад — мне стыдно напоминать вам, сколько! Вы теперь сыплете угли, как говорится, на мою голову — и я едва могу вынести это, из-за чистого сокрушительного чувства вашей доброты. Я был, правда, во время вашего другого письма, глубоко погружен — одновременно ужасно лишен и очень болен физически, но я был действительно почти так же тронут добротой, частью которой было ваше письмо, как и всем остальным. Только я был не в состоянии сделать что-либо в то время в плане признания — в то время или долгое время после; и когда я наконец начал выходить из этого состояния — после очень трудного года в Америке, который закончился всего два месяца назад, мои долги были парализующими — мое долгое молчание требовало, по моему болезненному ощущению, слишком много объяснений. Однако я мало-помалу объяснился — некоторым друзьям; хотя я думаю, не тем, кого считаю самыми близкими — ибо такие, чувствуешь, являются лучшими понимающими, без того, чтобы нужно было рассказывать слишком много.

Я в городе, как видите — не в Рае, вернувшись туда окончательно три недели назад, к сомнительному эксперименту поселиться там на предстоящий сезон. Эксперимент провалился — я больше не могу выносить одиночество и замкнутость, обездвиженность этого сжатого уголка в эти укорачивающиеся и темнеющие недели и месяцы. Эти вещи имеют худшее влияние на меня — и я бежал к лондонским мостовым, свету ламп, витринам магазинов, такси — и друзьям; среди всего этого я превосходно восстановил свое равновесие и буду делать это еще больше. Это определенно означает для меня никаких больше зим в печальном Рае — только лето, хотя я надеюсь, что их будет много. Я спускаюсь туда, однако, на время, чтобы сохранить свое маленькое хозяйство — я не могу пока, или пока не устрою какую-то экономную базу, перевезти его сюда; и я буду рад воспользоваться одним из этих случаев, чтобы искать вашего гостеприимства по-соседски на пару ночей. Я буду жаждать этого и сообщу вам, как только возможность покажется мерцающей. Пожалуйста, выразите Фредерику Харрисону мое сердечное участие, сочувствием и чувством, во всем прекрасном, что сейчас так красиво происходит с ним; он — великолепный пример и побуждение (ex-citement, по сути) для тех, кто взбирается на великий холм — холм долгой веры и крепкого посоха — сразу за ним, и кто видит его таким мало истощенным и таким прямостоящим против неба на вершине. Мы видим вас с ним, дорогая миссис Харрисон, создающими не менее храбрую фигуру — по крайней мере, для вашего очень преданного старого друга,

Генри Джеймса.

P.S. У меня на сердце лежит упомянуть, что мое маленькое художественное произведение было написано два года назад — в 1909 году.

Мисс Теодоре Бозанкет.

После этой просьбы мисс Бозанкет, секретарь Г. Дж., нашла для него комнаты на Лоуренс-стрит, Челси.

105 Пэлл-Мэлл, Ю.-З. 27 октября 1911 г.

Дорогая мисс Бозанкет,

О, если бы вы только могли чудесным образом предложить мне что-то действительно подходящее, вы и мисс Брэдли, когда я увижу вас во вторник в 4.30! Ибо видите ли, из-за этого бегства в ужасе и отвращении (но не повторяйте этих выражений!) из Рая на зиму, моя ситуация внезапно становится особенной и сложной; и во многом из-за того, что, вернувшись к работе и к очень конкретной задаче, потребность выразить себя, продвинуть ее вперед, на старых условиях «Ремингтона», ежедневно становится во мне сильнее. Но у меня нет места и храма для «Ремингтона» и его жрицы — не могу иметь здесь, в этом клубе, и, с другой стороны, не могу сейчас организовать постоянную или регулярную и непрерывную базу для лондонской зимы, что означает что-то немеблированное и требующее (тратящее, теперь) времени и размышлений. Я хочу небольшую, очень дешевую и очень чистую меблированную квартиру или трио комнат и т.д. (как ту, о которой мы говорили под заблуждением Кингс-Кросс — только лучше и с некоторыми, очень немногими, столами, стульями и каминами), которую я мог бы снять на 2 или 3 — 3 или 4 — месяца, чтобы продвигать свою работу — жрица «Ремингтона» и я сходимся и встречаемся там утро за утром — и чтобы это было предпочтительно ближе к ней, чем ко мне; хотя рядом с метро и прочим для нас обоих! Я должен оставить это место для еды, крова и т.д. — у меня оно на год — пока у меня действительно не будет чего-то другого на год — для зимних целей — чтобы заменить его (Лэмб-хаус остается для долгих лет). Ваши поиски могли быть только для немеблированного — но ищите, думайте, изобретайте! Две или три приличные маленькие комнаты со столами, стульями и освещением подошли бы. Я сажусь на поезд до понедельника, вероятно, поздно. Но во вторник!

Всегда ваш, Генри Джеймс.

Миссис Уильям Джеймс.

Книга, над которой Г. Дж. работал в то время, была «Маленький мальчик и другие».

Атенеум, Пэлл-Мэлл, Ю.-З. 13 ноября 1911 г.

Дорожайшая Элис,

Я должен немедленно поблагодарить вас за ваше дорогое письмо от 22-го — продолженное 31-го. Я так цепляюсь за все, что касается вас всех и исходит от вас, что я как бы тоскую по потребности в этом все время — или, во всяком случае, становлюсь значительно и положительно лучше от каждого кусочка дорогой старой библиотечной жизни, которую вы можете умудриться донести до меня... Я обнаруживаю, естественно, что могу думать о вас всех и общаться с вами так, гораздо ярче, чем мог раньше — благодаря эффекту всех тех недель и месяцев прошлого года — которые, во всяком случае, имели тот счастливый результат, что у меня есть постоянный образ ваших дней и дел. Вы должны теперь думать очень весело и с облегчением о моих — потому что определенно, да, дорогой храбрый старый Лондон работает на мое исцеление. Условия здесь были тем, что мне было нужно все то время, пока я был так далеко от них — я имею в виду, потому что они материально лучше всего подходят для того, чтобы помочь мне проложить путь обратно к равновесию... Я посмотрю, как это работает — с 10.30 до 1.30 каждый день — и дам вам знать больше; но это представляет собой жаждущее усилие действительно добраться, более уверенно и быстро теперь, по горло в книгу об Уильяме и остальных из нас. Я написал Гарри, чтобы попросить его о некоторых из ранних, юношеских писем (копий их), которые я не взял с собой — с другой стороны, я нашел около шести или восьми очень ценных, смешанных с массой отцовских, которые у меня с собой (засунутых в конверты отца и т.д.). Из отцовских, увы, очень немногие пригодны; они такие интенсивно домашние, частные и личные.

19 ноября. Я обнаруживаю с ужасом, дорожайшая Элис, что я непреднамеренно оставил это все эти дни в своем портфеле (прерванное там, где я закончил выше), под впечатлением, что я закончил и отправил его. Это ужасно, и я боюсь, показывает, как благодетельный Лондон, при всей своей благодетельности, действительно вмешивается, вторгается и отвлекает, давая слишком много дел, которые нужно сделать и иметь в виду одновременно. Что меня тошнит, так это то, что я таким образом держал свое письмо целую потраченную впустую неделю — в том, что касается связи со всеми вами. С другой стороны, этот промежуток времени позволяет мне благословенно подтвердить, в свете дальнейшего опыта, все то хорошее и обнадеживающее, что начало настоящего сообщает вам...

В-третьих, пришло очень ценное письмо от Гарри, сопровождающее пакет с еще большим количеством напечатанных писем Уильяма, за что я сердечно благодарю его, и обещающее мне некоторые другие. Я пишу ему через несколько дней и тогда скажу ему, как я полностью согласен с ним относительно того, какого рода использование должно быть сделано мной всех этих ранних вещей, какого рода обрамление они должны иметь, какого рода охват, который книга, как моя книга, моя игра воспоминаний и почти братской автобиографии, и сыновней автобиографии не меньше, должна заключить их в себе. Книга, которую я вижу и чувствую, будет трудной, беспрецедентной и опасной — но если я справлюсь с ней, она будет изысканной и уникальной; справлюсь с ней так, как я внутренне проектирую ее и о, так благочестиво желаю ее. Я очень сожалею только, также, о почти полном отсутствии писем от Элис. Она явно уничтожила после смерти отца все письма, которые писала им — ему и матери — в отсутствие, и это было вполне естественно. Но это оставляет полную пустоту — хотя есть, с другой стороны, все мои собственные интимные воспоминания. Не могли бы вы посмотреть — спросить — сохранила ли Фанни Морс какие-нибудь? это просто возможно. Она ведь писала так мало. Я удивляюсь, что у меня нет ни одного — за годы в Кембридже. Но она была так больна, что писать для нее было редкостью — очень редкостью. Однако я должен закончить это. Надеюсь, зима на Ирвинг-стрит носит дружелюбное лицо для вас. Я так с благодарностью и добротой думаю теперь о маленькой ситцевой гостиной — благословенном убежище. Я снова обнимаю дорогую Пег, и я так хочу какой-то демонстрации того, что делает Алек. Это боль — слышать от вас, что он «не так здоров физически». Что это печально означает? Я посылаю ему всю свою любовь и вашей матери. Всегда ваш

Генри.

Миссис Уортон.

Реформ-клуб, Пэлл-Мэлл, Ю.-З. 19 ноября 1911 г.

Дорожайшая Эдит,

Едва ли есть степени различия в моей постоянной потребности слышать от вас, но когда это счастье приходит, оно каждый раз умудряется казаться выдающимся и утолить исключительный голод. Удовольствие и облегчение, во всяком случае, три дня назад, были редчайшего качества — и всегда наименее обескураживающе (для обмена мнениями) знать, что ваши крылья на данный момент сложены, а поле немного ограничено. Я знал, что вы вернулись в Париж, так как информатор, проезжающий здесь по пути оттуда снова в Нью-Йорк, видел вас обедающей в «Ритце» en nombreuse compagnie, «выглядящей ужасно красивой и потрясающе одетой». И Мэри Хантер ces jours-ci дала мне более ранние и экзотические новости о вас, но окрашенные большой яркостью сочувствия и восхищения... Но я чувствую, что нужна твердая уверенность, чтобы говорить вам о том, чтобы «прибыть» куда-либо — поскольку это подразумевает начало и продолжение, а перед вашими великими героическими порывами и революциями я могу только смотреть с открытым ртом, вздыхать и отступать. Требуется ассоциация легкости — со всем героическим вопросом (состояния «вверх и в действие») — которой я не обладаю, чтобы осмелиться предлагать на тему нового пришествия. Велика будет слава и радость, и суета, когда широкие крылья смогут, чудесным образом, показать нам симптомы расправления снова — и вот я (главным образом здесь этой зимой), чтобы трепетать от первого объявления. Лондон лучше для меня, в течение этих месяцев, чем любое другое место на земле, или на мостовой; и даже здесь я, кажется, обнаруживаю, что могу работать — и n'ai pas maintenant d'autre idée. По поводу чего, как помощь жизни, ваши замечания о моем маленьком последнем рожденном абсолютно к месту. Маленькое существо абсолютно неотразимого пола своего самого умного критика — ибо я не претендую, как леди Макбет, производить на свет только детей мужского пола. Вы говорите легко, chère Madame, о бесконечной и грозной работе моего производства à mon âge еще одной «Золотой чаши» — самой трудной и неблагодарной задачи, которую я когда-либо ставил перед собой. Однако, обо всем этом il y aurait bien des choses à dire; а тем временем, краснею сказать, «Протест» на пути к пятому изданию (за эти несколько недель), тогда как бедной старой «Золотой чаше» потребовалось восемь или девять лет, чтобы попасть даже в третье. И мне пришлось бы вернуться и жить два непрерывных года в Лэмб-хаусе, чтобы написать ее (живя на сушеных травах и холодной воде — для «выносливости» — тем временем); и это было бы очень плохо для меня, вероятно, действительно положило бы мне конец совсем. Мое собственное ощущение в том, что я не хочу, и не должен пытаться, атаковать когда-либо снова что-то более длинное (кроме как на 70 или 80 страниц больше), чем «Протест». Это déjà assez difficile — «художественная экономия» этого низшего маленького продукта является гораздо более рассчитанной и зашифрованной, гораздо более хитрой и (используя ваше сладкое выражение) коварной, чем у пяти «Золотых чаш». Расплывчатая многословность Oxusflood (beau nom!) пугает меня — насыщает меня; тогда как стальная структура другой формы делает каждую parcelle взвешенной и связанной ценностью. Более того, никто на самом деле не делает (или, ce me semble, как я оглядываюсь, может делать) «Протесты», в то время как весь мир делает «Золотые чаши» — и vous-même, chère Madame, tout le premier: что дает вам действительно кота из мешка! Мое тщеславие запрещает мне (вместо того, чтобы более сладко освящать его) форму, в которой вы так близко подходите ко мне. Seulement alors je compterais bâtir a great many (a great many, entendez-vous?) «Протестов» — и on données autrement rich. Об этом нынешнем висит неполноценность, сравнительная тривиальность, его первоначального происхождения. Но простите этот поток профессионального эгоизма. Я в любом случае вернулся к работе — над чем-то, что теперь тем более срочно занимает меня, так как время для меня обстоятельно сделать это было прошлой зимой, когда я был непреодолимо не пригоден для этого, и это чрезвычайно особенное, экспериментальное и пока оккультное. Я применяю себя к своему усилию каждое утро в маленьком repaire в глубине Челси, паре маленьких комнат, которые я обеспечил для тишины и концентрации — в которые наше благословенное такси мчит меня отсюда каждое утро в 10 часов, и где я встречаю свою секретаршу (дней сочинения «Золотой чаши»), которой я gueuler изо всех сил. В упомянутом repaire я предлагаю присесть и me blottir (в английском оттенке слова, для столь интенсивно пересматривающего животного, также) на многие, многие недели; так что я боюсь, дорожайшая Эдит, ваша идея «умчать меня» должна будет адаптироваться к смыслу, который носит «прочь» — как она явно так изящно будет! Ибо есть смыслы, в которых эта частица для меня просто самый неприятный маленький объект в языке. Делайте свое нежное использование этого, во всяком случае, сначала придя прочь — прочь сюда...

Ваш весь и всегда, Генри Джеймс.

P.S. Это было начато пять дней назад — и было рвано и безжалостно прервано — должно было быть — и я не отметил место в это воскресенье до полудня, где я взял его снова — на 6-й странице. Но я поставил только сегодняшнюю дату — так как я не поставил дату того дня в то время.

У. Э. Норрису.

Лэмб-хаус, Рай. 5 января 1912 г.

Мой дорогой Норрис,

Я не знаю, назвать ли это запоздалым или преждевременным делом; как «новогоднее подношение» (а моя рука ужасно набита на них прямо сейчас, хотя она также ужасно устала) это немного позади; тогда как для независимой увертюры это следует, возможно, нескромно быстро по пятам моего рождественского письма. Однако, поскольку с этого последнего у меня было самое быстрое и самое прекрасное от вас — чудо идеального «почерка», а также идеальной легкости и изящества — я осмеливаюсь чувствовать, что я не совсем не вовремя, что вы не найдете меня таковым, и я предлагаю вам все еще все комплименты Сезона — сытый и пресыщенный, каким вы должны быть к этому времени ими, и смутной тонкой пищей, которую они в лучшем случае предоставляют. Если бы я уже не в ходе нескольких десятков писем, которые долго тяготили меня и которые я действительно уединился в это место 30 декабря, чтобы отработать как можно больше, не загнал в землю образ наступающего года как мрачную, завуалированную, двусмысленную и зловещую фигуру, которая держит нас всех в своей страшной руке и перед которой мы должны поэтому пресмыкаться и унижаться сразу на пороге, чтобы заискивать перед ним, я бы дал вам полное преимущество этого — но я оставляю это там, как есть; хотя, если вы действительно хотите ползать рядом со мной, вот я лицом вниз. Я провожу здесь еще несколько дней — чтобы пробиться, если возможно, через мою огромную кучу почтовых обязательств, накопление трех или четырех лет, и не очень заметно уменьшенное даже героическими усилиями последней недели. Я никогда в своей жизни не писал так много писем в течение того же промежутка времени — и я действительно думаю, что это в полном смысле термина документальное доказательство моего восстановления нормальной старческой силы. Я еду завтра в Кент, чтобы провести воскресенье с некоторыми друзьями недалеко от Мейдстона (они недавно приобрели и необычайно восстановили замок Аллингтон, который находится в глубокой уединенной низине, сажает свои огромные ноги в Медуэй, фактически затопленный, я полагаю, до середины). Я возвращаюсь сюда снова (с острым люмбаго, я вполне ожидаю) и начинаю снова — то есть пишу еще 300 писем; после чего я возвращаюсь нежно, и я думаю очень мудро, в Лондон. Теперь, когда я не обязан быть в этом месте (поскольку так обязал себя к нему к лучшему или худшему, как я делал в прошлом), я обнаруживаю, что мне вполне нравится оно — наслаждаясь глубоким покоем и легкостью его на этой последней неделе; но я должен уехать, чтобы доказать себе необязательность оставаться, и это требует некоторых усилий — к чему я приступлю к 15-му. Лондон был совершенно восхитителен во время того коричневого тихого Рождества — четыре или пять дней после того, как я написал вам: падение жизни и движения было сверх всего подобного, что я когда-либо видел в этой рамке. Стадность движения населения — удивительный феномен — они исчезли так кучей, что улицы были жуткими пустынями, с отличием от старых времен, что такси и автомобили отсутствовали больше, чем извозчики и кареты и автобусы когда-либо были, ибо в любой момент горизонт через эту силу исчезновения пуст от них — тогда как старые вещи должны были, через свою медлительность, болтаться. Получаешь такси, кстати, намного быстрее, чем когда-либо получал извозчика (о, я умудрился забыть, как писать вымерший объект!) — и все же получаешь его с намного большего расстояния и из такой поначалу безнадежной пустоты...

Очень романтично и очаровательно прибытие вашего галантного Джорджа — со всей Европы — на его рождественский сочельник с вами; ваш отчет об этом трогает меня, и я обнаруживаю, что причисляю вас к знаменитым красавицам истории и басни, для которых совершались плавания через Геллеспонт и ломания копья. Я поздравляю вас с таким Джорджем в эти по большей части просто «ужасно жаль» дни, и его с шансом, которому он должен был быть ужасно рад. И àpropos таких счастьев — или скорее счастьев чистых и простых, и не совсем таких, я действительно сердечно надеюсь, что вы поедете в Испанию со своей племянницей весной — я убежден, что вы найдете это очаровательным приключением. Я сам совершенно перестал путешествовать — я теперь липа, до конца своей жизни, на скале Британии, но я интенсивно наслаждаюсь путешествиями своих друзей.

Мое перо подводит, и мои часы бьют, и я ваш весь преданно,

Генри Джеймса.

Мисс М. Бетам Эдвардс.

Лэмб-хаус, Рай, 5 января 1912 г.

Дорогая мисс Бетам Эдвардс,

Я могу теперь наконец рассказать вам печальную историю книги для Эмили Морган — которую я велел упаковать, чтобы она отправилась к вам с этим; а также немного объяснить мое долгое молчание. В тот самый день, или во второй день, после последней встречи с вами, внезапно произошло изменение, по большой необходимости, в моих тогдашних планах и договоренностях; я уехал под этим давлением в Лондон, практически чтобы провести зиму, и вернулся только на очень небольшое количество дней — я возвращаюсь туда на следующей неделе. «Но», скажете вы, «почему вы не отправили обещанный том для Э. М. из Лондона тогда? Какое нам дело, откуда он пришел, лишь бы он пришел?» На что я отвечаю: «Ну, у меня в этом доме был небольшой ряд книг, доступных для этой цели и среди которых я мог выбирать — также которые я оставил, в своей поспешности, слишком рано, чтобы поймать в полете. В Лондоне я должен был бы пойти и купить вещь, мое собственное произведение — в то время как у меня есть два или три новеньких тома, что будет экономией для человека, совершенно истощенного чрезмерным количеством копий «Протеста», которые он раздал и за все, кроме шести из которых, он должен был заплатить — его кровожадный (восхищайтесь моей сдержанностью!) издатель позволял ему только шесть». «Почему тогда вы не могли написать домой и попросить отправить вам одну из книг, о которых идет речь? — или отправить ее в Гастингс прямо из вашего дома?» «Потому что я счастливый обладатель бесценной горничной, которая любит упаковывать книги и другие посылки, и делает их красиво, и если том придет ко мне сюда, чтобы быть подписанным, я должен буду тогда упаковать его сам, акт, для которого у меня абсолютно нет навыка и который я боюсь и ненавижу, и вывалить его неуклюже и ненадежно! Кроме того, я был смутен относительно того, какие из моих работ я имел на доступной полке — я только знал, что у меня есть некоторые — и должен был бы посмотреть, подумать и решить: что я теперь пунктуально сделал. И вещь будет красиво завернута!» «Это все очень хорошо; но почему тогда вы не написали и не объяснили, почему это вы держали нас необслуженными и неинформированными?» «О, потому что с того момента, как я поднимаюсь в город, я погружаюсь — погружаюсь в великий водоворот почтовых дел, социальных дел, и прежде всего, в этот раз, серого вещества церебрации — вернувшись к ужасным задолженностям по работе и будучи в лучшем случае так почтово погруженным в течение этих последних недель, что каждое требование такого рода, которое можно было временно уклониться, было требованием, которое находило меня бесстыдным и бессердечным». Но вы видите наказание всего этого в том, что я должен написать все это сейчас.

...Я рад, что вам нравятся наречия — я обожаю их; они единственные квалификации, которые я действительно очень уважаю, и я согласен с прекрасным автором ваших цитат в том, чтобы сказать — или думать — что чувство к ним — это литературное чувство. Никакое другое не стоит того, чтобы о нем говорить. Но я надеюсь, что мой том не будет содержать слишком много для Эмили Морган. Не позволяйте ей мечтать о том, чтобы «подтверждать получение» его. Она может сделать это, когда мы встретимся снова. Возможно, вы можете даже помочь ей с книгой, прочитав сами, скажем, «Зверя в джунглях» — или «Место рождения». Пусть наш в целом такой двусмысленный 1912 год будет легким для вас. Ваш, дорогая мисс Бетам Эдвардс, весь преданно,

Генри Джеймса.

Уилфреду Шеридану.

Мистер и миссис Уилфред Шеридан попросили его стать крестным отцом их старшего ребенка.

105 Пэлл-Мэлл, Ю.-З. 12 января 1912 г.

Мой дорогой Уилфред,

Прекрасно и трогательно для меня ваше совместное обращение, с дорогой Клэр, но я прошу вас увидеть дело в ясном и счастливом свете, когда я говорю, что боюсь, что это не подойдет и что благословенное Дитя должно действительно быть помещено, на пороге жизни (там должна быть только одна h — не учите ее писать по мне!) под более действительную и более очаровательную защиту, чем защита моих накопленных и вскоре столь завершающихся лет. Ее нельзя брать, для ее первого счастливого праздника, посещать могилу ее покойного крестного отца — как это, безусловно, было бы в случае, если бы я позволил себе предаться нежному анахронизму, который ее слишком розововидящие родители так лестно предлагают. Видите ли, дорогой Уилфред, я говорю из богатства мудрости и опыта — жизнь сделала меня довольно исключительно знакомым с крестно-отцовской функцией (столь успешным самозванцем я, казалось бы, был), и мне давно стало ясно, что характер требует больше ношения, а его обязанности — больше выполнения, чем я чувствую, что когда-либо был способен дать ему. У меня есть три крестника, живущих (ибо для некоторых я был фатален) — две дочери и сын; и моя совесть говорит мне, что я давно грубо пренебрегал ими. Они пишут мне — довольно длинно иногда, и я только помню, что у меня есть одна из их последних сладких просьб все еще без ответа. Это, дорогая Клэр и дорогой Уилфред, чисто правдивая история — темная глава в моей жизни. Позвольте мне не добавлять другую — позвольте мне показать наконец приличное раскаяние. Позвольте мне не приносить в жертву беспомощную и бессознательную маленькую карьеру на алтарь моей некомпетентности. Честно говоря, прекрасное дитя должно найти у своей купели более молодое, более храброе и более проворное присутствие, то, которое пойдет с ней дольше и станет доступным для ее личного знания. Вы почувствуете это вместе при более легком размышлении — так же, как вы увидите, как моя просьба идет рука об руку с моей глубокой признательностью за ваше изысканное доверие.

Вы должны действительно, Уилфред, пройти через ужасное напряжение — я понял из письма Этель Дилк, что кризис Клэр был ужасным; такие не те часы, когда человек больше всего чувствует привилегию и гордость отцовства. Но я очень радуюсь хорошим условиям сейчас, и уже понимаю, что дочь будет обладать поразительной силой, красотой и ростом. Я чувствую, к тому же, что к тому времени, как придет Пасха, я должен буду опустить ее прямо в ритуальный резервуар — со скандальным всплеском. Это потребует большего, чем я —! (хотя вы можете вполне сказать, что не хотите большего — после стольких слов!) Я обнимаю вас всех троих и преданно ваш,

Генри Джеймса.

Уолтеру В. Р. Берри.

Г. Дж. никогда ни в какое время не принимал подарки легко, и трудность, кажется, достигла кульминации из-за одного, недавно отправленного ему мистером Берри. Может быть не очевидно, что подарком в вопросе был кожаный несессер.

Лэмб-хаус, Рай. 8 февраля 1912 г.

Très-cher et très-grand ami!

Как вы, должно быть, удивлялись моему молчанию! Но оно было, увы, неизбежным и теперь лишь слабо и тускло нарушено. Сразу после того, как вы проезжали через Лондон — или даже пока вы проезжали через него — я начал снова попадать в плохие дни; прискорбный приступ нездоровья, который, делая меня ни к чему не годным, дал мне болезненную борьбу, сначала, в тех неловких условиях Пэлл-Мэлл, а затем свел меня к тому, чтобы карабкаться обратно сюда, как мог, где я был эти несколько дней лишь бедным неэффективным лоскутом. Я стану лучше здесь, если смогу еще больше черпать из своего печально истощенного запаса времени и терпения; но тем временем я способен лишь на эту слабую и взывающую гримасу — так глубоко я обескуражен чувством, что есть еще, и после того, как я путешествовал так далеко, такие ужасные маленькие глубокие дыры, в которые мне падать. (Это была более глубокая, чем за многие месяцы, хотя я, я полагаю, медленно выкарабкиваюсь; и благословенным для меня был ресурс ползти в укрытие здесь — для лучшей помощи и комфорта.) ... Случай действительно и во многом был, однако, все время, дорогой Уолтер, тем, что мне пришлось уступить, сразу после вашего блестящего проезда в городе, тому просто ошеломляющему coup de massue вашего — ну, вашего вы знаете чего. Это было то, что сбило меня с ног — когда я только дрожал перед падением; это было то, что уложило меня плашмя.

14 февраля. Ну что ж, дорогой Уолтер, это в конечном счете так меня подкосило, что неделю назад я сдался, пытаясь воздать тебе и твоему невыразимому procédé хоть какую-то слабую дань справедливости; я был тогда не в состоянии подойти к тебе должным образом, и мне не оставалось ничего, кроме как смиренно прерваться и me recoucher. Ты сделал это своей собственной рукой, закованной в латную перчатку — перчатку, сияющую золотом, искусно покрытую полированной, немыслимо и неописуемо сублимированной кожей, — а я слишком поверхностно оправился от этого удара. Он вновь потребовал свою жертву, и я пролежал большую часть недели, лишь вяло охая и стоная в результате de vos œuvres, — и был вынужден из-за этого совершенно забросить и игнорировать все письма. Я снова немного встал на ноги, и если так пойдет и дальше, то вскоре смогу вернуться в город (в субботу или понедельник), где, однако, этот чудовищный объект снова предстанет передо мной. В этом-то и заключается главный факт ситуации — это рыжий лев, зловещее создание на моем пути. Я не могу пройти мимо него, не могу обойти его, а с другой стороны, он стоит, сверля меня взглядом, отказываясь уступить дорогу и практически перекрывая все мое будущее. Видишь ли, я не могу жить с ним, потому что не могу соответствовать ему. Его притязания, его претензии, его размеры, его допущения и поглощения, а прежде всего то, как он заставляет каждый окружающий предмет (в моих скромных владениях или в пределах моего скромного кругозора) рассказывать жалкую или прискорбную историю, — все это делает его настоящим бичом моей жизни, настоящим пятном на моем гербе. Он не перезолачивает этот ржавый металл — он просто принимает позу великолепного хвастовства прямо перед всей этой ржавчиной и хламом, из-за чего я выгляжу так, будто украл чей-то (заново украшенный blason) и пытаюсь выдать его за свой. Cher et bon Gaultier, я просто не могу позволить себе его, и это печальная, простая правда. Он вне картины — вне моей; и вот я обречен вечно жить с этим холстом, повернутым к стене. Ты понимаешь, что это значит? — что мне приходится вообще перестать куда-либо выходить, чтобы не возникло осложнений (самого непредсказуемого порядка) из-за того, что увидят, с чем я выхожу. Bonne renommée vaut mieux que sac-de-voyage doré, и хотя у меня, возможно, были слабости, которые немного привлекли ко мне внимание публики, мой скромный баул (который сопровождал меня в большинстве моих странствий по жизни), по крайней мере, насколько мне известно, никогда не fait jaser. Обо всем этом я должен думать — и говорю тебе это откровенно, пока еще есть время. То, что ты не посчитал издержки — для себя самого, — это, в конце концов, может быть, и мыслимо (quoiqu'à peine!), но то, что ты не посчитал издержки для меня, для кого это означает крах: это ставит тебя в один ряд с теми великими, зловещими, хотя и прекрасными, романтическими и историческими фигурами и обольстителями, которые расточали свои чувства и щедро одаривали своими милостями лишь (как теперь выяснилось) для того, чтобы поглощать и разрушать! Если говорить более прозаично, дорогой Уолтер (если один из самых лирических актов, записанных в истории, — и один из самых тонко эстетических, и один, отмеченный несравненным изяществом, имеет прозаическую сторону), я был поистине ошеломлен княжеской щедростью и великодушием твоего procédé, и я задыхался под ним, ворочаясь на постели недомогания. Ибо beau geste — это, безусловно, самый прекрасный из всех, что когда-либо были esquissé в мою сторону за всю мою жизнь, и как таковой он оставил меня действительно и по-настоящему беспомощно задыхающимся после — или, скорее, совершенно неистово перед — ним! Что делать бедному человеку, mon prince, mon bon prince, mon grand prince, когда с ним так поразительно поступили? Видишь ли, ничего не поделаешь: ибо само деяние проглатывает одним махом, своими открытыми багровыми челюстями (такой розовый рот!), подобно Мирабо Карлейля, «все формулы». Не «благодарят», полагаю, когда разверзаются небеса — то есть когда кит небесной витрины магазина мистера Аллена на Стрэнде делает это — и вываливают прямо на колени совершенный компендиум, само бремя песни, именно то, о чем бредили Ангелы с тех пор, как мы впервые услышали о них. Хорошо им бредить — но я не могу, видишь ли; я должен принять этот футляр (несравненный чемодан) в жалком молчании и покорности. Ах, Уолтер, Уолтер, зачем ты делаешь такие вещи? Они великолепны, но они не... ну, не обсуждаемы, не допустимы и не простительны. По крайней мере, не все сразу. На это уйдет очень, очень много времени. Только мало-помалу и дырочка за дырочкой смогу я вместе с тобой взглянуть в лицо хотя бы одному ремешку. Пока что священный ужас овладел мною, и я должен попросить тебя, пожалуйста, хотя и пишу тебе так пространно, даже не упоминать об этом предмете. Так лучше. Возможно, твоя совесть подскажет тебе почему — подскажет, я имею в виду, что великие, высшие gestes справедливы лишь тогда, когда адресованы тем, кто сам может жестикулировать. Я не могу — и это заставляет меня чувствовать себя таким неловким, неуклюжим и бедным. Я хожу и пытаюсь — чтобы швырнуть это (что-нибудь) обратно в тебя; но ничего не выходит — практика не делает совершенным; ты победитель, триумфатор, хозяин, о неотразимый — ты сделал это, ты справился и поверг меня навсегда, и я должен просто чувствовать твой вес и нести твою мощь, чтобы благословить твое имя — даже до самого конца дней твоих, дорогой Уолтер, слишком уж жалко и слишком тронутый,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Уильяму Дину Хоуэллсу.

Следующее «открытое письмо» было написано для прочтения на обеде в Нью-Йорке, состоявшемся в честь семьдесят пятого дня рождения мистера Хоуэллса.

Пэлл-Мэлл, 105, Лондон, S.W. 19 февраля 1912 г.

Мой дорогой Хоуэллс,

Мне стало известно, что в Нью-Йорке скоро будут праздновать самый новый и свежий из тех великолепных дней рождения, которыми вы продолжаете нас радовать, и что многие ваши друзья соберутся вокруг вас, чтобы порадоваться этому и подтвердить свою преданность. К моему огорчению, меня там не будет, и хотя это неизбежно, я все же хочу, чтобы меня не хватало, чтобы меня особенно и чудовищно не хватало; так что эти слова станут публичным извинением за мое отсутствие: прочитанные вами, если хотите и сможете это вынести, но еще лучше — прочитанные вам и, по сути, прямо вам, тем, кто будет столь любезен, столь громок и столь отчетлив. Ибо я сомневаюсь, видите ли, чтобы у кого-либо из ваших тостующих и восхваляющих были хоть какие-то основания и право быть с вами в такой час. Думаю, сегодня вряд ли найдется человек, который знал бы вас так давно, который был бы так близок к вам так долго и у которого были бы такие прекрасные старые причины — такие старые, но так хорошо сохранившиеся — чувствовать вашу добродетель и воспевать вашу хвалу. Мой долг перед вами начался почти полвека назад, самым личным образом, и затем рос и рос вместе с вашим собственным замечательным ростом — но всегда уходя корнями в то раннее, сокровенное благодеяние. Это благодеяние заключалось в том, что вы протянули мне свою открытую редакторскую руку в то время, когда я начал писать — и я имею в виду, прежде всего, лето 1866 года — с такой откровенностью и сладостью гостеприимства, что это действительно стало моим становлением, становлением той уверенности, которая нуждалась в помощи и сочувствии и которую я, думаю, в противном случае долго бы искал и нащупывал, не обретая. Вы показали мне путь и открыли мне дверь; вы написали мне и признались, что поражены мною — я никогда не забывал того прекрасного трепета от этого. Вы немедленно опубликовали меня — и, прежде всего, заплатили мне с ослепительной быстротой; великолепно, как я чувствовал, и так, что с тех пор ничто никогда не могло сравниться с этим. Более того, вы подбадривали меня сочувствием, которое само по себе было вдохновением. Я имею в виду, что вы говорили со мной и слушали меня — так терпеливо, добродушно и наводяще на размышления беседовали и общались со мной. Это неотразимо расположило меня к вам и сделало вас самым интересным человеком из всех, кого я знал, — я был потерян в очаровательном сознании того, что мой лучший друг — редактор, и почти ненасытный редактор, и что такое восхитительное существо — своего рода моя собственность. И все же, как этот интерес не мог еще больше разгореться и распространиться, когда я осознал, что — при том внимании, которое вы могли уделить нам, ибо я узнал своих товарищей-бенефициаров, — вы начали возделывать и свой великий сад; тот участок девственной почвы, который, начавшись как скопление ярких, свежих, солнечных и пикантных грядок, можно сказать, прямо у дома, должен был стать тем обширным, прекрасным садом искусства и наблюдения, оценки и созидания, в котором вы трудились, без перерыва и остановки, по сей день, и в котором вы вырастили столь грандиозное зрелище — ну, действительно, всего на свете. Ваши щедрые визиты на мой участок и ваши свободные покупки там были еще большими событиями, когда я начал видеть, как вы сами с такой легкостью владеете ключом к нашей богатой и неисчерпаемой тайне. Тогда вопрос о том, что вы сделаете со своими собственными силами, стал даже более интересным, чем вопрос о том, что вы сделаете с моими, — тем более, признаюсь, что вы в конце концов так счастливо решили этот вопрос. Моя уверенность в себе, которой вы так помогли мне, уступила место очарованному впечатлению от вашего собственного размаха и роста; ибо вы проявляли себя так настойчиво и разнообразно, что было очарованием наблюдать и волнением следовать за вами. Единственный недостаток, от которого я помню, что страдал, заключался в том, что я, ваш первоначальный должник, не мог напечатать, опубликовать или заплатить вам — что было бы своего рода идеальной выплатой и повышенным кредитом; вы могли так прекрасно позаботиться о себе сами, а я мог (если не считать редкого счастливого случая или редкого одолжения) едва ли даже взглянуть на ваши корректуры или мельком увидеть ваши «концовки». Я мог только читать вас, в полном расцвете и завершенности, — и видеть, вместе с остальным миром, как вы делаете это снова и снова.

Вот к чему мне со временем пришлось привыкнуть — к обычному положению вещей: видеть, как вы делаете это снова и снова; продолжать делать это, с вашей героической последовательностью и вашим благородным, добродушным изобилием, в течение всех тех лет, что видели столько призраков, приходящих и уходящих, столько тщетных попыток и достижений, столько маленьких состояний, созданных и разрушенных, столько более слабых вдохновений, преданных и растраченных. Будучи вынужденным практиковать более скудную экономию, я восхищался, от периода к периоду, вашим столь обильным и щедрым потоком; удивлялся вашему секрету делать положительно немного — что я говорю немного? Я имею в виду великолепное множество! — всего. Мне кажется, что я колебался и томился, упустил больше возможностей, чем схватил, в то время как вы воздвигли свой памятник, просто оставаясь на своем посту. Ибо у вас было преимущество, в конце концов, дышать воздухом, который подходил вам и питал вас; сидеть по горло, как я могу сказать — или, по крайней мере, по пояс — среди источников вашего вдохновения. Там и так вы были на своем посту; там и так заклинание могло всегда работать для вас, там и так ваше отношение ко всему вашему материалу становилось ближе и сильнее, ваше восприятие проникало глубже, ваш авторитет накапливался. Они составляют великое множество, литературу сами по себе, ваши исследования американской жизни, столь острые, столь прямые, столь бескорыстные, столь озабоченные лишь тонкой правдой дела; и тем более привязывающие меня, всегда, к тому, что они относятся к времени и порядку, когда мы вместе знали, что такое американская жизнь — или думали, что знали, как бы мы ни заблуждались! Я не претендую на то, чтобы измерить эффект или прощупать глубины, если это не мелководье, огромных оптовых импортов и так называемых ассимиляций этого более позднего времени; я могу только чувствовать и говорить за те условия, в которых, как «тихие наблюдатели», как внимательные живописцы, как искренние художники, мы все еще могли, в нашей родной, нашей человеческой и социальной стихии, более или менее знать, где мы находимся, и более или менее чувствовать, что у нас в руках. Вы знали и чувствовали эти вещи лучше меня; вы узнали их раньше и более интимно, и невозможно, я думаю, быть в более инстинктивном и более информированном владении общей правдой вашего предмета, чем вы счастливо оказались. Настоящее дело американского случая и характера, каким оно предстало вашему взору и коснулось вашей чувствительности, — вот что вдохновляло и привязывало вас, и, не обращая внимания на глупые суматохи из других кварталов, на все дикие или слабые рассечения воздуха и взмахи в пустоте, вы отдались этому с неподкупной верой. Вы видели свое поле с редкой ясностью; вы видели все, что оно могло дать в плане романтики реального и интереса, и трепета, и очарования обыденного, как можно выразиться; характер и комедию, суть, пафос, трагедию, ту самую доморощенную человечность под вашими глазами и вашей рукой, с которой жизнь вокруг вас была тесно переплетена. Ваша рука тянулась к этим вещам с нежностью, которая сама по себе была литературным даром, и играла с ними, как только и всегда может играть художник: свободно, причудливо, непредсказуемо, со всей уверенностью своей фантазии и иронии, и все же с тем тонким вкусом к правде, жалости и смыслу дела, который сохраняет темперамент наблюдения одновременно острым и сладким. Наблюдать с таким инстинктом и с таким размышлением — значит находить работу для своих рук и вызов в каждом кусте; и поскольку знакомая американская сцена таким образом ощетинилась вокруг вас, так, год за годом, ваше видение все более справедливо откликалось и роилось. Вы выпустили «Современный случай», и «Восхождение Сайласа Лэпхема», и «Случайность новых состояний», и «Арендодателя в Лайонс-Хед», и «Кентонов» (эту совершенно классическую иллюстрацию вашего духа и вашей формы), после того как выпустили в, возможно, более легком прелюдии «Заранее сделанный вывод», и «Неоткрытую страну», и «Леди с Арустука», и «Обязанности священника» — чтобы сделать длинный список слишком коротким; с эффектом, снова и снова, чувства человеческих отношений, как социальный климат нашей страны квалифицирует, усиливает, в целом обусловливает и окрашивает их, что, в совершенном счастье сочетаясь с выражением, которое вы нашли для их обслуживания, составляло ту оригинальность, которую мы хотим пригвоздить к вам, как серебряными гвоздями, сегодня вечером. Удар за ударом и книга за книгой ваша работа должна была стать, для этой изысканной нотации всего нашего демократического света и тени, отдачи и получения, в высшей степени документальной; так что никто другой, за все ваше прекрасное долгое время, не мог приблизиться к ней по ценности и амплитуде. Никто, позвольте мне сказать также, не должен был приближаться к ней по существенному отличию; ибо вы стали мастером, благодаря коварным практикам, лучше всего известным вам самим, метода столь легкого и столь естественного, столь отмеченного личным элементом вашего юмора и игрой, не менее личной, вашего сочувствия, что критик продолжал натыкаться на его тайную связь с изяществом словесности, подобно тому как Кожаный Чулок Фенимора Купера — столь знающий, чтобы быть способным сделать это! — находит в лесу тонкие следы индейских воинов. Однако эти вещи уводят нас далеко, и то, что я хотел главным образом зафиксировать, — это мое чувство той неизменной, свидетельствующей правды в вас, которая не даст вам когда-либо быть забытым. Критический интеллект — если можно представить, что какой-то такой непостоянный и дискредитированный свет все еще находится в нашей сфере, — еще совсем не начал воздавать вам свою дань. Чем более вопрошающе и проницательно он будет проецироваться на американскую жизнь, которую мы знали, чем более он будет движим аналитическим и историческим духом, тем более незаменимым, тем более сосудом света вы будете признаны. Это великое дело — использовать свой гений и делать свою работу с такой тихой и крепкой последовательностью, что они падают под собственным весом в эту счастливую службу. Вы, возможно, помните, и мне нравится вспоминать, как великий и достойный Тэн, в одной из прекрасных экскурсий своего французского любопытства, приветствовал вас как драгоценного живописца и суверенного свидетеля. Но его оценка, я хочу, чтобы вы поверили вместе со мной, будет еще продвинута гораздо дальше, и тогда — хотя вы, возможно, убедили себя в счастье, в своей щедрой манере и со своим неизлечимым оптимизмом, даже отмечая, что вас не понимают, — ваше поистине прекрасное время придет. Ничто так не доставляет удовольствия, как чувство, что он сам, возможно, может немного помочь приблизить его, вашему всецело преданному,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Эдит Уортон.

Следующее относится к третьему тому (охватывающему годы с 1838 по 1848) книги г-жи Владимира Карениной «Жорж Санд, ее жизнь и ее произведения», статья о которой, написанная Г. Дж. для «Квортерли Ревью», появилась в «Заметках о романистах».

Реформ-клуб, Пэлл-Мэлл, Лондон, S.W. 13 марта 1912 г.

Дорожайшая Эдит,

Всего пара слов, чтобы поблагодарить тебя — так неадекватно — за все. Твое письмо от 1-го бесконечно привлекает меня, и 3-й том удивительного Владимира (удивительного своим acharnement над своим предметом) порадовал мое сердце тем более, что я уже совсем перестал ожидать его. Два первых тома давно глубоко захватили меня, но мне наконец пришлось предположить, что они — лишь колоссальный фрагмент. К счастью, все это оказывается менее фрагментарным, чем колоссальным, и наша дорогая старая Жорж ressort все более и более поразительной, чем ближе к ней подходишь. Отмеченные тобой отрывки действительно вносят наибольший вклад в этот невыразимый эффект — и длинное письмо к милой Соланж, безусловно, является одним из редчайших плодов человеческого интеллекта, одной из великих вещей литературы. И какую ценность все это приобретает благодаря нашей памяти о том чудесном дне, когда мы исследовали ту самую сцену, где они так захватывающе жили вместе. Что за компания, что за mœurs, что за привычки, что за условия и отношения во всех смыслах — и какая совершенно могучая и чудесная Жорж! — не уменьшенная всей той сальностью и зловонием, в которых она чувствовала себя (и так многих других людей!) как дома. Бедный джентльменский, распятый Шопен! — не привыкший к сальности, но будучи изначально втянутым — и барахтающийся там в конце концов до исчезновения! Ce qui dépasse, однако — и это действительно последнее слово о дорогой старой Ж. — это ее ошеломляющая бойкость, как показано, например, в ее длинном письме к Гжимале (или как там его имя), на первые страницу или две которого ссылаются твои карандашные пометки, и в котором она «вводит его в курс дела», как говорят в Стокбридже, относительно всех своих amours. Иметь такой поток замечаний на эту тему и все, что с ней связано, в своем распоряжении, помогает как-то почувствовать, что Провидение заранее припасло для французов такой запас замечаний, и, так сказать, на случай худшего, что их поведение и mœurs, приходящие после, должны были положительно оправдать и отдать должное всей коллекции формул, фраз и, как я говорю, бойкостей — так что, поскольку во всяком случае такие вещи были там для них, чтобы неизбежно сказать, почему бы просто не сделать все те вещи, которые дали бы им rapport и смысл? Вещи, которые мы, бедная обездоленная раса, делаем, мы должны делать так смутно и скептически, без ощущения каких-либо таких прекрасных cadres, ожидающих нас, — и поэтому бедно и проходя лишь половину — или десятую часть — пути. Это имеет значение, когда тебе приходится изобретать свои предположения и глоссы уже после факта: ты делаешь это так жалко по сравнению с Провидением — особенно Провидением, подкрепленным французским языком: что, кстати, убеждает меня в том, что Провидение думает и действительно выражает себя только на французском, языке галантности. Это будет радостью, когда мы сможем в следующий раз побеседовать на эти и родственные темы — я не знаю такой связи истинного обмена, как общность интересов к дорогой старой Жорж.

Я не знаю, что еще сказать тебе... ни где это найдет тебя... Я своего рода молюсь, чтобы ты смогла составить себе какую-то систему — прийти к какому-то modus vivendi. Невозможное изматывает нас, но мы немного изнашиваемся здесь, я думаю, даже из-за угольной забастовки и массы сопутствующих ей страданий; хотя они производят эффект и создают атмосферу невыразимо мрачную и подавляющую; к которой женщины, разбивающие окна, добавляют более темный оттенок. Я чертовски скучаю, когда последние на свободе и за работой; но почему-то я еще более чертовски скучаю, когда их запирают в Холлоуэе и мы лишаемся их...

Твой всецело и всегда, дорожайшая Эдит,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Герберту Уэллсу.

Это относится к предложению (которое не было реализовано) о том, чтобы мистер Уэллс стал членом недавно сформированного Академического комитета Королевского литературного общества.

Пэлл-Мэлл, 105, Лондон, S.W. 25 марта 1912 г.

Мой дорогой Уэллс,

Ваше письмо не менее интересно от того, что оно, увы, оказалось тем, чем я полагал, оно может быть; несмотря на этот интерес — или, по крайней мере, несмотря на это убеждение — вот я снова за это взялся! Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду под своим безразличием к Академиям и Ассоциациям, Органам и Советам, на всей этой нашей почве; никто не должен знать лучше, так как это в точности мое собственное состояние ума — я действительно не забочусь ни о чем в мире, кроме одинокой терпеливой добродетели, которая не ищет этой компании. Тем не менее, я втайне надеялся, что для вас это может закончиться так же, как для меня, по настоятельному приглашению, — тем, что вы сказали и почувствовали все эти вещи, а затем присоединились — ради общей любезности, вежливости и неважности этого дела, давая ему преимущество сомнения — ради добродушия. Вы скажете, что у вас не было сомнений и вы не могли поэтому действовать на основании каких-либо: но этот зародыш, увы, был тем, что мое письмо стремилось имплантировать — в дополнение к тому, что это не вопрос вашего действия, а просто вашего «не» (то есть вашего не отказа, а просто поднятия весла и позволения себе плыть по течению признания). Не было бы вопроса о том, чтобы вы были запутаны или стеснены, или даже, я думаю, о том, чтобы вам было скучно; общая почва между всеми любителями и практиками нашей общей формы была бы под вашими ногами так естественно и совсем не в стороне от вашего пути; и это были бы вовсе не вы, кому пришлось бы сделать шаг назад или в сторону, это были бы мы, тяготеющие к вам, тающие в вашей орбите как просто более прямой эффект энергии вашего гения. Ваше заявление о том, что вы анархичны и видите свою работу таковой, вовсе не является, поверьте мне, причиной против; ибо (также поверьте мне) вы по существу неправы в этом! Никакой талант, никакое воображение, никакое применение искусства, столь великое, как ваше, не способно не работать гораздо меньше на анархию, чем на непрерывность и связность, гораздо большие, чем любая дезинтеграция. Нет никакого представления, никакой картины (которая является вашей формой), которая не была бы по самой своей природе сохранением, ассоциацией и позитивным ассоциативным призывом — это самая грамматика этого; нет никакой, которая не была бы тем самым своего рода интересным или любопытным порядком: я решительно бросаю вызов этому, короче говоря, не делать, при содействии всей анархии в мире, гораздо больше, чем оно расстраивает — точно так же, как я решительно бросаю вызов анархическому выражать себя репрезентативно, при содействии искусства, при содействии таланта, при содействии игры изобретения, короче говоря, при содействии вас, без грубейшей, абсурднейшей непоследовательности. Так что вы в нашем кругу в любом случае, как бы вы это ни устроили, и с нами, всегда собирающимися вокруг (хотя всегда на почтительном и внимательном расстоянии), очарованно восхищающимися и наблюдающими — все к вящей славе английского имени и храброго, насколько возможно храброго английского строя; последний храбр даже с одним американским пятном на нем. О патриотизм! — что мой, просто платящего гостя в доме, должен принимать его кредит ближе к сердцу, чем его неестественный, гордый и извращенный сын! Однако все это не для того, чтобы беспокоить или утомлять (я хотел бы, чтобы это могло!) вашу безжалостность; это только для того, чтобы вздохнуть над моей разбитой мечтой о том, что вы могли бы прийти к нам с такой же свободой, как и изяществом. Я продлеваю вздох, думая о том, как много вы могли бы сделать для нашей свободы — и как мало мы могли бы сделать против вашей!

Не отвечайте и не подтверждайте получение этого, если только оно чудесным образом не тронуло вас хотя бы на четверть дюйма. Но тогда, о, сделайте это! — хотя я должен предупредить вас, что в таком случае я буду преследовать вас до смерти!

Ваш всецело преданный, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Леди Белл.

Реформ-клуб, Пэлл-Мэлл, Лондон, S.W. 17 мая 1912 г.

Моя дорогая Флоренс Белл,

Хороший наш друг — фактически один из наших самых лучших — говорил мне здесь несколько дней назад о том, что вы недавно перенесли (все без моего ведома) великое испытание болезнью; но также сказал мне, к моему живому облегчению, что вы неуклонно поправляетесь и что (благодарная в худшем случае за малые милости после такого испытания) вы в некоторой степени доступны для обольщения и утешения письмами. Я только нашел время поразмыслить, не является ли такая милость, как эта, даже ниже худшего — но позволяю вопросу покоиться на основе моего чувства, что вы никогда не должны, и никогда не будете, мечтать о каком-либо «подтверждении» столь неизбежного маленького знака сочувствия. Такие мечты, я слишком хорошо знаю, только усугубляют и затрудняют борьбу вверх, нисколько не облегчая и не ускоряя ее. Возьмите абсолютный пример с меня — у которого была очень мрачная тяжелая болезнь два с половиной года назад (из черноты которой я даже сейчас не полностью вышел) и который отражает с положительным самодовольством все мои письма, полученные, того времени, которые все еще, и которые в значительной степени всегда будут, оставаться без ответа. Я хочу, чтобы вы тоже были самодовольны — хотя при такой скорости вам нечем будет быть таковой! Я действительно надеюсь, что вы продолжаете гладко и безмятежно — и рад теперь, что я беспомощно не знал, что вы так поражены. Но я хотел бы иметь для вас несколько твердых кусков усвояемых (то есть, в основном хороших) новостей — таких, которые, учитывая ваше конституционное милосердие, растают у вас во рту. (Есть люди, для которых усвояем только другой сорт.) Но я как-то в эти приглушенные дни — я говорю о своих очень личных — не делаю новостей; я даже скорее боюсь разразиться ими или позволить им ворваться в меня: это так гораздо чаще —

26 мая. Хилл-Холл, Тейдон-Маунт, Эппинг.

Я начал вышеупомянутое уже много дней назад, и оно было вырвано из моей руки внезапным взмахом одного из тысячи щупалец лондонского дня — прервано коротким этим агрессивным жестом (если взмах щупальца является мыслимым жестом); и здесь я подхватываю его снова в другом месте и в первый момент какой-либо свободы и легкости для него. Когда я перечитываю его, прерывание поражает меня как своего рода благословение в маскировке, так как я не могу представить, что я хотел сказать в том последнем зловещем предложении, которое теперь, несомненно, никогда не будет закончено и ни в малейшей степени не заслуживает этого — даже если это могло быть чем-то меньшим, чем банальность о том, что новости, которые получаешь, гораздо чаще плохие, чем хорошие, и что, поскольку новости, которые даешь, едва ли больше, в основном, чем новости, которые получил, так и состояние нужды, в этой линии, носится более изящно, чем раздутое. Я, должно быть, имел в виду что-то лучшее, чем это. Во всяком случае, посмотрите, как я нуждаюсь — что со всеми важными вещами, которые должны были случиться со мной, чтобы объяснить мой прискорбный пропуск (за столько дней), моя хроника казалась бы только самым мелким пивом. Положите это хотя бы на то, что с этими скромными пунктами текстура моей жизни ощетинилась — даже до эффекта некоторой лихорадки и суматохи; но это такие дела, которые не составили бы фигуры среди великих проблем и процессий Раунтона — как я полагаю, этот великий порядок должен продолжаться. Ближайший подход к показному — это то, что я приехал сюда вчера на пару дней — чтобы не лишить моего молодого американского племянника и племянницу (совсем недавно поженившихся, и которым я одалживал свой маленький дом в деревне) удовольствия от этого; так как, будучи приглашенными, они все же не приехали бы без моей тусклой защиты — так что я совершил, тускло защищая, вот такой рывок в мир — где я нахожу себя довольно живо смирившимся. Это мир чудесной и восхитительной миссис Чарльз Хантер, которую вы, возможно, знаете (долгое время мой очень добрый друг); и все плавает сейчас в море музыки: Джон Сарджент (в такой же степени игрок, как и живописец), Перси Грейнджер, Роджер Куилтер, Уилфред фон Глен и другие; вокруг чьего гармоничного круга, однако, я брожу как во внешней тьме, ловя смутное сияние сквозь завешенные окна храма, но в целом лишь достаточно умный, чтобы чувствовать и сожалеть о своей глупости — что является совершенно неправильным состоянием. Это великое проклятие — не быть достаточно плотно безразличным к достаточному количеству невозможных вещей! Большинство вещей невозможны для меня; но я краснею за это — не могу нагло заявить, что они не являются потерей. Наглость — это секрет жизни — для peu doués. Но какая нужда в этом у вас, леди полной программы и богатого исполнения? Что я действительно вхожу здесь (помимо любящей доброты de toute cette jeunesse) — это свежая иллюстрация красоты, любезности и древности этой чудесной старой Англии, которая в двадцати милях или около того от Лондона окружает этот восхитительный и интересный и исторический дом зеленой страной, такой же широкой и свободной, и по-видимому такой же уединенной, и поразительно сельской — в манере Констебля — как если бы она была на другой стороне острова. Но я оставляю это завтра, чтобы вернуться в город до (вероятно) 1 июля, до которого я втайне надеюсь, что вы можете быть так тверды на своих ногах, чтобы быть способной снова скользить по тем прекрасным паркетам 95. В таком случае я буду так рад скользить к вам — предполагая, что мое равновесие сохранено — в какой-то час, мягко назначенный вами. Тогда я расскажу вам больше — если вы сможете вынести больше после этого — четырнадцати разваливающихся и пустых страниц. (Увы, я слишком осознаю, что в них ничего нет; ничего, то есть, кроме привязанной верности, со всем благословением на ваше дальнейшее полное исцеление, вашего) всецело постоянно,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис У. К. Клиффорд.

7 мая 1912 года Академический комитет Королевского литературного общества отпраздновал столетие со дня рождения Роберта Браунинга. Г. Дж. прочитал доклад на тему «Роман в «Кольце и книге»», впоследствии включенный в «Заметки о романистах». В одобрительном уведомлении об этом событии в «Пэлл-Мэлл Газетт» мистер Филсон Янг описал его голос как «старый».

Реформ-клуб, Пэлл-Мэлл, Лондон, S.W. 18 мая 1912 г.

Дорожайшая Люси!

Ваш импульс окунуть меня и держать под водой, в Фонтане Молодости, с Чарльзом Бойдом, мускулисто помогающим вам, не менее прекрасен, чем выражение, которое вы придали ему, чем я более тронут, чем могу сказать вам. Я принимаю это как одну из ваших постоянных любезностей — но я, все же, боюсь, принял Неприятный Эпитет Филсона Янга (в том маленьком комплименте) как неизбежный, полностью, хотя я полагаю, что он в основном применялся к моему голосу. Мой голос был на том самом Столетии Столетним — по причинам, которым нельзя было помочь — ибо я действительно в тот день не был пригоден говорить. Что касается собственного чувства древности, моего собственного, что можно сказать? — оно варьируется, уходит и приходит; временами его совсем нет, а временами вполне достаточно, спасибо! Я культивирую не думать об этом — и все же в определенных отношениях мне это нравится, нравится чувство того, что у меня было много жизни. Молодые, в целом, делают меня довольно грустным — старые сами по себе нет. Но претензия на молодость — это вещь, которая делает меня самым грустным и старым из всех; принятие факта, что я все время становлюсь старше, с другой стороны, решительно омолаживает меня; я говорю «что тогда?» и ответ не приходит, кажется, его нет, и это вполне приводит меня в порядок. Так что я достаточно молод — и вы великолепны, просто: я получаю от вас чувство неисчерпаемой жизненной свежести, и ваш голос — это голос (такой прекрасный!) вашего двадцатого года. Ваша поездка в Америку была восхитительно молодой — акт вашего двадцать пятого. Не будьте моложе этого; не кажитесь на год моложе, чем вы кажетесь; ибо в таком случае вы совсем удалитесь от моей стороны. Держитесь со мной немного. Я приду увидеть вас снова в недалеком будущем, но предстоящая неделя, кажется, довольно хорошо обременила себя, и 24-го или 26-го я еду в Рай на четыре или пять дней. После этого я ожидаю быть в городе совсем до конца июня. Я читаю Зеленую Книгу по частям — как бы — единственный способ, которым я могу читать (или по крайней мере читаю современный роман — хотя я читаю так очень мало — почти ничего). Мой единственный способ чтения — помимо этого — это воображать себя пишущим вещь передо мной, трактующим предмет — и тем самым часто отличающимся от автора и его — или ее — способа. Я нахожу Г. У. очень бодрым и живым, но я должен принимать это по частям, или щедрыми глотками, и так достиг только середины. Что я чувствую критически (и я могу чувствовать о чем-либо подобном, но критически) — это то, что вы не сжимаете свой материал достаточно сильно и туго, чтобы выжать из его унций и дюймов то, что они дадут. Этот материал лежит слишком свободно в вашей руке — или ваша рука, выражаясь иначе, не сжимается вокруг него. Это вина всего фиктивного письма сейчас, как мне кажется — это и чрезмерное злоупотребление диалогом — хотя это лишь один эффект несжимания. Это неправильная, катастрофическая и ненаучная экономия в целом. Я сжимаю, когда читаю вас — но это, как я говорю, переписывание! Однако я расскажу вам больше, когда съем все части. И я буду любить и держаться вас всегда — как ваш старый, очень старый, старейший старый

Г. Дж.

Хью Уолполу.

Реформ-клуб, Пэлл-Мэлл, Лондон, S.W. 19 мая 1912 г.

...Ваше письмо сильно трогает и угощает меня. Полностью я вхожу в вашу радость уединения и ваше блаженство удаления от этой сцены нагретой суматохи и пыльного отчаяния — которая, однако, снова ждет вас! Неважно; погрузитесь по горло в переполненный бассейн природы и мира и научите себя — под чем я имею в виду, позвольте вашей бабушке научить вас — что с каждым вращающимся годом вы будете нуждаться и совершать более благочестиво эти драгоценные жертвы Пану и Музам. История вечно повторяется, и я хорошо помню, как в старые лондонские годы (моего старого Лондона — это не тот) я привык хвататься за эти шансы неясного бегства и за обладание, менее расстроенное, моей душой, моими чувствами и моими часами. Так что продолжайте; мне не хватает вас, мало как я вижу вас даже когда здесь (ибо я чувствую вас больше, чем вижу вас); но я сдаю вас любой ценой бенефициарным силам. Поэтому я радуюсь продвижению вашей работы — как великолепно обилен ваш поток; и очень интересуюсь тем, что вы говорите мне о ваших чтениях и ваших литературных эмоциях. Последние действительно — или некоторые из них, как вы выражаете их, я не думаю, что полностью разделяю. По крайней мере, когда вы спрашиваете меня, не чувствую ли я «безумную мешанину» Достоевского, которая бросает вещи в кучу, ближе к истине и красоте, чем выбор и сочинение, которые вы приводите в пример у Стивенсона, я отвечаю с акцентом, что я не чувствую ничего подобного, и что чем старше я становлюсь и чем больше я иду, тем более священными для меня становятся выбор и сочинение — хотя я естественно не ограничиваю себя стилем Стивенсона того же самого. Не позволяйте никому убедить вас — есть много невежественных и глупых дураков, чтобы попытаться сделать это — что напряженный выбор и сравнение не являются самой сущностью искусства, и что Форма есть [не] субстанция до такой степени, что абсолютно нет субстанции без нее. Форма одна берет, и держит, и сохраняет субстанцию — спасает ее от мешанины беспомощной многословности, в которой мы плаваем, как в море безвкусного теплого пудинга, и которая заставляет стыдиться искусства, способного на такие деградации. Толстой и Д. — это жидкие пудинги, хотя и не безвкусные, потому что количество их собственных умов и душ в растворе в бульоне дает ему вкус и аромат, благодаря сильному, резкому качеству их гения и их опыта. Но есть все виды вещей, которые можно сказать о них, и в частности, что мы видим, какой великий порок — их недостаток композиции, их вызов экономии и архитектуре, непосредственно они эмулируются и имитируются; тогда, как субъекты эмуляции, модели, они вполне выдают себя. Нет ничего более прискорбного, чем произведение искусства с утечкой в его интересе; и нет такой утечки интереса, как через обыденность формы. Ее противоположность, найденная (потому что искомая) форма — это абсолютная цитадель и скиния интереса. Но какую лекцию я читаю вам — хотя и очень несовершенную — которую вы навлекли на себя (как более того, было совершенно правильно, что вы должны были). Но неважно — я снова пойду за вами — как только найду вас в одиноком углу...

Ну что ж, дорогой Хью, люби меня немного лучше (если можешь) за это письмо, ибо я всегда так нежно и преданно твой,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Мисс Роде Броутон.

Реформ-клуб, Пэлл-Мэлл, Лондон, S.W. 2 июня 1912 г.

Моя дорогая Рода,

Слишком много дней прошло с тех пор, как я получил ваше доброе письмо — но лондонские дни действительно утекают даже для того, кто слабо пытается запрудить и экономить их — как я; они падают, так сказать, из — или, еще лучше, они совершенно растворяются в — моем безвольном захвате. В этом ослабленном захвате перо само стремится шататься и падать; и отсюда, короче говоря, мое появление вялости над чернильницей. Это темное влажное воскресное утро, и я сижу один в великой тусклой торжественной библиотеке этого Клуба (Мегатерий Теккерея или что-то еще), и говорю себе, что условия теперь наконец должны быть благоприятными — хотя действительно это лишь стремится заставить меня, но размышлять неэффективно о трансформациях Лондона, как такие сцены выражают их и как я видел их продолжающими расти. Теперь наконец место становится абсолютной пустотой, пустыней, населенной призраками, для всех, кроме трех дней (около) недели — говоря с социальной точки зрения. Старое викторианское социальное воскресенье — это пыль и пепел, и святая тишина, отрицающая пустота, имеет владение — что, однако, в конце концов, имеет свои достоинства и свои удобства тоже... Кадоган Гарденс, тем временем, не знают меня больше — регион превратился в печаль, как если бы, с вашим отсутствием, все жалюзи были опущены, и у меня теперь нет такого уверенного и сердечного дневного убежища. Очень быстро, следующей зимой, жалюзи должны быть снова подняты, и я буду держать свидание. Я говорил о вас этим вечером с дорогим У. Э. Норрисом, который платит один из своих сильно разнесенных визитов в город и обедал со мной, любезно, без других аттракционов. (Это письмо, начатое этим утром и прерванное, я подхватываю снова ближе к полуночи.) ...

Спокойной ночи, однако, теперь — я должен шататься (действительно от силы слишком полного воздержания) к моему никогда не недооцененному дивану. (Норрис обедал бутылкой содовой воды, а я ни каплей чего-либо.) Я молю вас быть величественно выносящей, и я живу в свете вашего благородного мужества. Один всегда лучше от великого примера, и я всегда всецело преданно ваш,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Генри Джеймсу-младшему.

Лэмб-хаус, Рай. 16 июля 1912 г.

Дорожайший Гарри,

...Я приехал сюда из города всего пять дней назад и чувствую интенсивно, после столь долгого отсутствия, благословенное, бесценное, маленькое старое качество убежища дорогого Л. Х. в это и подобные сезоны. Огромная волна жары проносится по земле — переданная по-видимому с «вашей стороны» — и я оставил Лондон огненной печью, а Реформ-клуб — периной поверх одной в той же. Посещение все еще продолжается день за днем, но, с огромным смягчением, я могу вынести это здесь — где ничто не могло быть более смягчающим, чем мои удачные условия.

...«Работа дорого» тем временем означает для меня просто «литературную и художественную», техническую сторону дела — тот факт, что при выполнении этой книги я ведом, самим процессом и действием моей идиосинкразии, все дальше и дальше в большее вызывание и разветвление старых образов и связей, больше интеллектуальной и моральной автобиографии (хотя все тесно и, как я чувствую это, изысканно связанные и вовлеченные), чем я буду вполне знать, что делать — делать с, то есть, в этой книге (я несомненно буду способен использовать отвергнутые или подавленные части каким-то другим способом). Это моя все большая (или давно установленная) трудность всегда, что я должен проецировать и делать многое, чтобы выбрать из этого, после факта, что является наиболее обозначенным и высше срочным. Это дорогой способ работы, что касается времени, материала и т.д. — по крайней мере в коротком беге. В долгом беге, и «в целом», это, я думаю, обильно оправдывает себя. Это действительно все, что я имел в виду передать вам и вашей матери через Билла — как своего рода предосторожность и предупреждение — для вашего неизбежного чувства моей «медленности». Конечно, также у меня были остановки и перерывы, иногда обескураживающие, через повторение плохих физических условий — и все еще подвержен, строго говоря, этим. Но главное, что нужно сказать об этих, раз и навсегда, это то, что они стремятся неуклонно, и наиболее полезно, уменьшаться, как в интенсивности, так и в продолжительности, и что я действительно теперь достиг точки, в которой успешное усилие работать действительно помогает мне физически — не говоря уже конечно о (тысячу раз) морально. Остается правдой, что я беспокоюсь о денежном вопросе — по природе и судьбе (так как я родился беспокоящимся, хотя сам гораздо больше, чем другие!) — и что это в значительной степени результат этих последних лет пропуска продуктивной работы, в то время как мои расходы шли более или менее (в то время как я был с вами всеми в Америке меньше!) безжалостно дальше. Но об этом также нужно сказать ободряюще, что мне нужно только быть успешно и непрерывно на работе в течение периода около десяти дней, чтобы все это упало на задний план совсем (все беспокойство), и быть замененным храбрейшей уверенностью расчета. Так много об этом! И теперь, на момент — по крайней мере для этой почты, я должен остановиться. Ну конечно я понимаю, что с вашими большими новыми озабоченностями и обязанностями близко под рукой вы можете не мечтать о движении в этом направлении, и я был бы в ужасе от того, чтобы казаться оказывающим малейшее давление к вашему даже жалению об этом. Больше еще, чем удовольствие видеть вас, будет то, что вы входите в тесные кварталы с вашей новой работой. Я повторяю, что вы не имеете представления о добре, которое это сделает мне! — о чем я сижу между вашей Матерью и Пег, сжимая руку каждой, в то время как мы наблюдаем за каждым вашим движением и злорадствуем, экстатически, над вами. О, передайте мою любовь так обильно им, и вашей бабушке, обо всем этом!

Ваш, дорогой Гарри, более нежно, чем когда-либо,

Г. Дж.

Р. У. Чепмену.

Миссис Брукенхэм, разумеется, мать юной героини «Неловкого возраста».

Лэмб-хаус, Рай. 17 июля 1912 г.

Дорогой мистер Чепмен,

Я очень искренне прошу вас не судить о том удовольствии, которое доставило мне ваше письмо, по чрезмерной задержке с этим ответом. Ваше замечательное послание, заставшее меня в самый разгар лондонского июня, обнаружило меня в гуще трудностей, связанных с распоряжением моим временем и общим ведением переписки и прочими обязательствами; поэтому, тщетно взывая к большей оперативности в том, что касалось вас, я утешился тем, что вскоре обрету покой здесь, и что, следовательно, смогу ответить вам без спешки. На самом деле я здесь всего несколько дней, и моя небольшая дальнейшая задержка вызвана лишь тем, что я привез с собой так много писем, на которые нужно ответить! — хотя ни одно из них, позвольте заметить, даже близко не сравнится с вашим по красоте и интересу.

Признаться, я глубоко тронут, глубоко взволнован им. Что можно сказать или сделать в присутствии столь великодушного и проницательного высказывания? Я могу лишь, так сказать, внимать со всей серьезностью, принимая все это с поникшей головой и сложенными руками, если не сказать — со слезами на глазах, и чувствовать, что — ну что ж, все это в конце концов того стоило. Но человек просто находится в руках такого читателя и ценителя, как вы, — он уступает, даже соглашаясь, благодарно и безответственно, течению вашего рассказа и логике вашего дела. Я чувствую, что на самом деле мало что знаю — о том, что подразумевают ваши различные детали, — кроме того, что вы восхитительны, ослепительны и что вы, должно быть, прекрасно правы в любом взгляде, который вы бросаете на что угодно. Позвольте мне сказать в целом: если вы так думаете, значит, так оно и есть; ибо ясно, что вы видите, понимаете и различаете, — в то время как сам я под конец жизни столь смутно представляю себе многие вещи и осознаю лишь свои общие добродетельные намерения и весьма напряженные усилия. То, что было сделано, было обусловлено, связано и вовлечено — так сказать, фатализировано — каждый элемент и усилие сталкивались с какой-то другой необходимостью или зияли над какой-то последующей пустотой — и при всем хорошем в моих достижениях или тонком в моих способностях я все время осознавал, что должен платить тем, другим и еще одним соответствующим упущением или слабостью. Вы, однако, отпускаете мне грехи так же великодушно, как и привлекаете меня, и я вижу, что вы абсолютно правы во всем, и хочу лишь привести в соответствие с вашим мое впечатление: то есть любое, кроме того, что я «туманен» в отношении некоторых аспектов, возможно, миссис Брукенхэм, — чего, как мне кажется, я не делаю: я действительно думаю, что мог бы выдержать суровый перекрестный допрос об этой даме. Но это деталь, и я могу встретить вас только в глубокой и нежной предварительной покорности по всем пунктам, которые вы выдвигаете. Я очень жалею, что наш контакт в Оксфорде на днях был столь затруднен и ограничен, так что в итоге было совершенно невозможно подойти к вам в Ориэле. Но я обещал любезному президенту Магдален-колледжа еще один визит, и тогда я буду настаивать на том, чтобы быть свободным прийти и увидеться с вами, если вы позволите. Тем временем я дорожу вашим письмом и нашим коротким разговором как очаровательно окрашенными огнями в общем сиянии того случая. Какой силой излучения обладает Оксфорд в свои лучшие моменты! — и как это было на той неделе, столь значительно в своем лучшем проявлении. Я думаю, что ужасные маленькие ошибки в тексте, которые вы когда-то так преданно отметили для меня в некоторых моих оригинальных томах, по большей части не сохранились в коллективном издании, но, хотя я и старательный, я конституционно подверженный ошибкам корректор, и мне почти страшно в этом убеждаться. Как бы то ни было, я должен более или менее смириться с этим, и я ваш, дорогой мистер Чепмен, со всей благодарностью и преданностью,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Хью Уолполу.

Лэмб-хаус, Рай. 14 августа 1912 г.

...Я радуюсь, что вы странствуете с такой пользой — под чем я не подразумеваю ничего более назидательного, чем то, что вы, по-видимому, живете в свете любопытства и бодрости. Я очень рад за вас, что эти нежные страсти имеют сочную мюнхенскую сцену, чтобы пастись на ней. Я не был там долгие годы — был там всего один раз, но не забыл, насколько приветливым и симпатичным я его нашел. Пейте глубоко каждое впечатление и имейте много чего рассказать мне, когда блудный сын вернется. Я люблю рассказы путешественников — особенно когда люблю самого путешественника; поэтому имейте много такого, что взволнует меня и подтвердит эту страсть. Я не путешествую дальше этого места и никогда больше не буду; но это служит моим скудным целям, или большинству из них, и я благодарен за то, что могу делать так много и чувствовать даже эти тихие и здоровые маленькие факты вокруг меня. У нас в этом суровом климате лето с особенно плохими и жестокими манерами — пока что сладость дела отсутствует; но я выбираюсь в затишьях бури (она только и делает, что льет и бушует), а когда я внутри, мой разум все еще для меня королевство, пусть даже расчлененное и съежившееся. Я не видел ни одного существа, с которым можно было бы поговорить о вас, — но на этих условиях я вижу очень мало существ; ни одного, о котором стоило бы говорить, и тем более, с которым стоило бы разговаривать. Ясно, что вы все еще движетесь в человеческом лабиринте, — но мне нравится думать о вас там; пусть пройдет много времени, прежде чем вы найдете ключ к выходу. Вы ничего не говорите о каком-либо возвращении к этим банальностям, поэтому я полагаю, что вы еще долго будете на тропе войны; но когда будете готовы выкурить трубку мира, приходите и попросите у меня огня. Хорошо, что вы прочитали «Историю английской литературы» Тэна; ему не хватает насыщенности, не хватает расточительности знакомств, но он видит с великолепной объективностью, реагирует с соответствующей энергией, выражает с блестящей широтой и имеет, я думаю, именно ту критическую ценность, что он настолько далек, настолько в стороне (учитывая такой интеллектуальный охват) и судит и чувствует в столь ином воздухе. Мне очень приятно слышать, что «Послы» снова увлекли и все еще забавляют вас; это, вероятно, очень насыщенное произведение, с изрядной долей одного внутри другого; я помню, как сидел над ним, когда писал его, с тем намерением и весом, с каким вы, вероятно, часто сидите в эти дни на своем сундуке, чтобы крышка закрылась и все ваши брюки и ботинки вошли внутрь. Я помню, как вложил много чего о Чеде и Стретере, или, скорее, о Стретере и Чеде; и не уверен, что вполне понимаю, что именно вы упускаете в этой связи — я имею в виду в плане того, что могло бы там быть. Все это, конечно, до предела является картиной отношений — и среди них есть, хотя и не на первом плане, отношение Стретера к Чеду. Отношение Чеда к Стретеру — вещь ограниченная и, согласно моему методу, лишь подразумеваемая и обозначенная, достаточно присутствующая; но отношение Стретера к Чеду состоит прежде всего в очарованном, тоскующем и удивляющемся чувстве, смутно завистливом чувстве ко всей молодой жизни Чеда и легко принимаемым им другим отношениям; другим не только по отношению к нему, но и по отношению к г-же де Вионне и кому бы то ни было еще; само это чувство, и чувство Чеда в целом, является частью, большой частью дисциплины, развития, приключения и общей истории бедного дорогого Стретера. Все, что относится к моему предмету, кажется мне данным — данным через драматическую проекцию, как и все остальное: как вы можете говорить, что я делаю что-то столь грязное и низкое, как «утверждение»? Вы заслуживаете того, чтобы я приговорил вас прочитать книгу еще раз! Однако вместо этого я лишь настаиваю, чтобы вы приехали ко мне по возвращении на пару дней — когда мы сможем поговорить лучше. Я прижимаю вас к сердцу вашего самого верного старого

Г. Д.

Эдмунду Госсу.

Что касается «грозного сияния их светлостей», следует помнить, что мистер Госс в то время был библиотекарем Палаты лордов. Упоминание в конце относится к статье мистера Госса о Суинберне в «Национальном биографическом словаре», о чем подробнее говорится в следующем письме.

Диктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 7 октября 1912 г.

Мой дорогой Госс,

Простите эту хладнокровную механику — ибо я в последнее время был сраженным человеком и до сих пор не на ногах; хотя, считая несколько неотложным кратко связаться с вами по небольшому практическому делу. У меня было просто чертовское лето, очень плохой и проклятый июль и август из-за возобновления недуга, который я считал в значительной степени подавленным, но который обрушился на меня с силой сразу после того, как я в последний раз видел вас, и затем яростно свирепствовал много недель. (Я имею в виду весьма прискорбную склонность к хронической грудной или, точнее, ангинозной боли; которую, однако, я наконец, около месяца назад, более или менее преодолел, весьма обнадеживающим образом.) Я только начал извлекать пользу из этой сравнительной передышки, как меня поразил жестокий приступ отвратительной болезни, известной как «опоясывающий лишай», — мое представление о природе которой было смутным и легкомысленным, но перед мрачной тенью которой я теперь снимаю шляпу в самом униженном почтении. Это было очень ужасное посещение, но мне становится лучше; только я все еще в постели и вынужден обращаться к вам таким неблаговидным механическим способом. Мое обращение касается крошечного и тривиального обстоятельства, того факта, что я практически заключил соглашение о квартире, которую я видел, которая мне понравилась и которую я, казалось, нашел в своих силах до отъезда из города (№ 21 Карлайл Мэншнс, Чейни Уок, Ю.-З.) и на которую я рассчитываю как на более удобную и надежную базу для регулярной зимовки в Лондоне, на, возможно, краткий остаток моих дней, чем любая, которая у меня была долгое время. Я хочу, в ответ на только что полученное письмо от владельцев оной, сразить этот, по-видимому, довольно невежественный и глупый орган, который беспокоится по поводу «социальной рекомендации» (в дополнение к моей рекомендации моим банкирам), регулярным нокаутирующим предъявлением самого выдающегося и возвышенного имени, которое я могу представить; в связи с чем я дал им ваше выдающееся имя в качестве поручителя за мою респектабельность — в отличие от моей платежеспособности; за последнюю я не намекаю, чтобы вы, как бы смутно, ручались! Так что, видите, у меня на совести лежит сообщить вам о вольности, которую я таким образом позволил себе по отношению к вам; это на случай, если они действительно обратятся к вам (от чего какое-то конечное спасительное чувство того, что они довольно глупы, может, в самом деле, удержать их). Если они это сделают, любезно, очень любезно, поддержите меня в том смысле, чтобы намекнуть им, что не знать меня, известного своей респектабельностью, — это едва ли быть респектабельными самим! Это все, чем я могу вас сейчас беспокоить. Я пока еще жалкое существо, больше даже врача, чем свое собственное; но скоро поправлюсь и тогда смогу дать вам лучший отчет о себе. Нет речи о том, чтобы я въехал в упомянутую квартиру до какого-то времени в январе; я не получаю владение до 25 декабря, но это предварительное условие должно было быть урегулировано. Не обременяйте себя ответом; я знаю, что ваши заботы вот-вот начнутся снова, и насколько тяжелыми они могут вскоре стать. Я лишь хотел создать для нашего иронического интеллекта безобидное удовольствие позволить себе, окольным путем, немного выпустить на банальность City and West End Properties Limited грозное сияние их светлостей; последние — это свет, а вы — прозрачный фонарь, который держит моя дрожащая рука. Больше, как я говорю, когда эта рука будет менее дрожащей. Надеюсь, все ваши личные новости хороши, и я только жду нового тома Словаря с вашим Суинберном, который, как заверило меня слово Сидни Ли, имеет максимальную ценность. Все верные приветствия.

Всегда ваш, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Эдмунду Госсу.

Диктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 10 октября 1912 г.

Мой дорогой Госс,

Ваше доброе письмо сегодняшнего утра помогает утешиться и поддержать. Человеку действительно нужно любое ободрение, которое он может получить после этого гнусного опыта. Я выхожу из этого состояния, но это медленно, и я чувствую себя очень опустошенным и потускневшим. К счастью, эти дни обладают внутренней красотой — здесь, самой редкой и очаровательной; и я пытаюсь броситься на грудь Природы (хотя я не имею в виду бросаться самому и со своими бедными волдырями и шрамами на усыпанную росой лужайку) и забыть, несовершенно, что драгоценные часы и дни безудержно кувыркаются в большую круглую, глубокую темную, вечно открытую дыру жертвоприношения. Я почти боюсь, что мои глупые арендодатели квартиры в Челси не обратятся к вам за характеристикой меня, если они еще этого не сделали; боюсь, потому что мысль о том, что вы дадите им прямой отпор, так порадовала бы мое чувство безобидного спорта. Это был лишь вопрос слова на случай, если они обратятся; любезно не думайте ни о чем подобном, если они оставят этот вопрос (несмотря, действительно, на то, что они намекали, что тщательно его обдумают).

Я с удовольствием получил небольшого Суинберна — столь целомудренной и очаровательной формы; чтение которого вчера смазало два или три тяжелых часа. Ваша композиция изобилует пунктами и подлинностями, точно плотная маленькая подушечка с отдельными булавками; и, полагаю, является всем, чем такой вклад в такое дело должен быть, за исключением не совсем достаточной (для моего аппетита) заключительной оценки или суждения. Я знаю, как мало, слишком мало, на мой взгляд, этот элемент фигурировал на этих страницах в целом; но я хотел бы видеть, как вы, несмотря на это, сформулировали и резюмировали немного больше характер и гений этого существа, аспект и эффект его общего исполнения. Вы скажете, что у меня болезненная тяга к тому, за что Словарь не берется, что, возможно, даже Сидни Ли не предлагает места. Признаю, что говорю без стеснения — насколько стеснение в моем духе сейчас. Очень очарователен и удачен вклад лорда Редесдейла — показывающий заново, как все, что касается такого существа, как С., становится и остается интересным. Красиво пишет Редесдейл — и красиво, должно быть, поморщился ——; если, конечно, красоту даже в такой форме, или морщение в любой, можно было бы представить в отношении него.

Я получил на днях письма дорогого старого Джорджа Мередита; и, хотя я еще не смог очень глубоко в них вникнуть, я улавливаю их эманацию чего-то столь восхитительного и, в целом, столь сбитого с толку и трагического. Мы должны еще поговорить о них — а также о книге Уэллса, с которой, однако, у меня крайние трудности. Я поражен не столько ее жесткостью, сколько ее слабостью и рыхлостью, полным отбрасыванием всякого реального самоуважения композиции и выражения.... Что терзает меня, пожалуй, больше всего в томах Мередита, так это низость и убогость редактирования — отсутствие какой-либо попытки спроецировать Образ (характера, темперамента, количества и качества ума, общего размера и сорта личности), о котором такой субъект взывает во весь голос; к стыду нашей близорукой критики. Чтобы такая Яркость пропадала даром! — ... Когда думаешь о том, на что Яркость во Франции, в таком случае, вскочила бы на ноги в памятном и критическом ответе! Но слишком много можно сказать, а я способен, в этом минорном ключе, сказать слишком мало. Мы должны снова взяться за это. Я боялся, что вашей жене предстоит еще один отрезок темной долины — я слышал о болезни вашего зятя. Пусть мир как-нибудь придет! Я снова приветствую и сожалею о вас всех, и остаюсь весь ваш, преданно,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Эдмунду Госсу.

Диктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 11 октября 1912 г.

Мой дорогой Госс,

Позвольте мне поблагодарить вас еще раз, пусть и на этой хромой основе, на которой я все еще нахожусь, за очаровательную форму ваших новостей о том, что вы помогли мне с моими привередливыми друзьями по квартире. Ясно, что они должны были быть низвергнуты к своей гибели; ибо доказательство того, что вы своим мощным пальцем нажали на безжалостную пружину, прибывает сегодня утром в виде совершенно подобострастной просьбы о том, чтобы я завершил нашу сделку подписью. Это я и делаю, и тем временем я потерян в нежном созерцании столь восприимчивого места (восприимчивого к осквернению), которого я достигну только после таких очищений. Я благодарю вас самым любезным образом за урегулирование этого дела.

Очень интересна ваша заметка — по вопросу о Джордже Мередите. Да, я провел большую часть вчерашнего дня за чтением Писем и вполне согласен с вашей оценкой их с точки зрения их довольно заметной неиллюстративности его интеллектуального богатства. Они заставляют, как мне кажется, чрезвычайно любить его — но это я всегда делал; и серия к Морли, и в меньшей степени к Максу, содержит некоторое количество редких и тонких вещей, много прекрасных удач остроумия и видения. Но весь эстетический диапазон, понимая это в большом смысле, кажется мне скудным и коротким; он явно жил даже меньше, чем у меня было чувство, что он жил в мире искусства — во всей этой божественной озабоченности, во всей этой интимной беспокойности проекции и восприятия. И это тем более поразительно, что он, по-видимому, был гораздо более коммуникабельным и переполняющим во всей области того, что он делал в прозе или стихах, чем я вообще предполагал; жил и творил со всеми этими дверями, более открытыми и публично хлопающими и скрипящими на петлях, так сказать, чем это сочеталось с моим чувством и со всей легендой о его интеллектуальном одиночестве. Весь его случай полон аномалий, однако, и эти тома иллюстрируют это даже светом, который они проливают на определенную скудность диапазона у большинства его корреспондентов. За исключением Морли (et encore!), большинство из них фигурируют здесь как люди, слишком мало à la hauteur —! хотя, конечно, человек, даже его выдающегося положения, может жить и иметь дело только с теми, кто находится в его радиусе. Он был голоден, на мой взгляд, во многих отношениях — и это делает его лишь более благородно жалким. В конечном счете, вся его моральная сторона излучает некоторые блестяще ясные огни — в то время как «художник», вторичный Шекспир, остается странно тусклым. Ваше отсутствие каких-либо писем ко мне основано на неправильном понимании моего очень ограниченного, хотя и чрезвычайно приятного для меня, активного общения с ним. У меня не было с ним чувства взаимности; он оставался для меня всегда очаровательной, совершенно блестящей и довольно странной Выставкой, столь довольной тем, чтобы быть таковой, всей приветливо и блестяще, но всей исключительно, что я просто сидел перед ним, пока занавес не упал, а затем приходил снова, когда чувствовал, что найду его поднятым. Но я никогда не поднимал его, никогда не чувствовал на себе обязанности бросить ему вызов приглашением или письмом. Но одну или две записки от него я нашел, когда Уилл Мередит писал мне; и их, хотя и совершенно очаровательные и добрые, я предпочел оставить непроветренными. Однако я достаточно мало соблюдаю ту же осмотрительность по отношению к вам —! Я медленно поправляюсь, но абсурдно, как далеко, я чувствую, мне нужно вернуться. Болезненным и напряженным оставило меня это ужасное дело. Но тем не менее я надеюсь, и, по сути, почти предлагаю.

Всегда ваш, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Эдмунду Госсу.

Статья в «Морнинг Пост» была рецензией мистера Госса на «Письма Джорджа Мередита».

Диктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 13 октября 1912 г.

Мой дорогой Госс,

Это прямо-таки лихорадочный шквал переписки — но, пожалуйста, ни на минуту не чувствуйте, что настоящее письмо влечет за собой хоть малейшее дальнейшее бремя: я лишь хочу протестовать против вашего приписывания сарказма моей фигуре игольницы и булавок — и все это добродушно: этот образ представлял для меня величайшую возможную дань вашему биографическому мастерству. Я особенно имел в виду, что, вероятно, ни один такой натянутый атласный склон никогда раньше не выращивал на том же количестве квадратных дюймов столь густой маленький лес различенных вертикальных стеблей! Вот вы и есть, и я с огромным удовлетворением слышу о перспективе еще одного урожая — на этот раз, я полагаю, на большей земле и с красивыми аллеями, проспектами и видами, пронизывающими плантацию.

Я радуюсь одинаково узнать о статье в М.П., которую я смогу получить здесь завтра вовремя. Не могу не жалеть, что не знал о ней немного раньше — я бы так хотел принести, вовремя, несколько моих находок на вашу мельницу. Но очевидно, что мы находимся под одним и тем же общим впечатлением, и ваш пункт о сбивающем с толку упоминании дорогим человеком продуктов французского духа — это именно то, что я сам с недоумением отмечал. Есть две или три довольно большие удачи и здравости суждения (в этом порядке); в одном месте прекрасное сильное правильно различенное понимание и характеристика Виктора Гюго. Но в остальном такие странные провалы и дикие блуждания; с поразительным фактом, прежде всего, что он едва ли хоть раз в 2 томах использует французскую фразу или решается на французский отрывок (как в различных случайных записках с благодарностью и других подобных полетах), без некоторой заметной неискусности или неловкости. Три или четыре из этих вещей даже болезненны — они заставляют неловко краснеть. И он, по-видимому, ездил во Францию, благодаря связям его второй жены там, совершая небольшие визиты и имея контакты, разрозненного сорта, гораздо чаще, чем я предполагал. Он «ездил за границу», если на то пошло, в течение определенных лет, гораздо больше, чем я предполагал, что он способен — что является наблюдением, которое я нахожу, даже сейчас, большим утешением. Но впечатление о его недостатке того, что легче всего назвать, наиболее всеобъемлюще, эстетическим любопытством, — это, я полагаю, именно то, что вы выразили своим чувством. Он пару раз говорит о том, что очень восхищается романом Доде «Нума Руместан» с замечанием, дважды, что ему никогда не «нравился» ни один из других; ему «нравится» только этот! Тон самый странный, исходящий от человека ремесла — даже если условия, на которых он сам был в ремесле, остаются столь своеобразными — и такими, о которых было бы так много чего сказать. Коллеге-романисту, который мог бы читать Доде вообще (и я не могу представить, чтобы его не читали в такой связи с любопытством, с критическим аппетитом), «Нума» вполне мог бы показаться выделяющимся среди других как лучший цветок того же метода; но не принимать его как одного из них, или принимать их как принадлежащих к его семье и общему цвету лица, — значит свести «нравится» и «не нравится» к тому роду использования, который могла бы сделать из них школьница, читающая по слогам. Больше всего (если я не утомляю вас) я думаю, что одно конкретное наблюдение имеет значение — или имело для меня; факт отсутствия одного имени, того, которое эстетическое любопытство, казалось бы, едва ли могло, в каком-либо реальном избытке, держать полностью в стороне; я имею в виду Бальзака, на которого Мередит не только ни разу, даже, не натыкается, но даже, кажется, не забредает в поле зрения. Конечно, никто никогда не мечтал бы измерять «игру ума», в таком случае, любыми позитивными упоминаниями человека, немногими или многими, вышеупомянутого Б.; однако, когда он никогда не упоминается, возникает определенный эффект пустыни (по крайней мере, для меня, жаждущего), и я делаю всякие маленькие размышления. Но я делаю их слишком много сейчас, и они свободны и случайны, и вы не должны обращать на них внимание в настоящее время; тем более, что мне жаль сказать, что я все еще на шаткой почве физически; этот гнусный недуг не является, по-видимому, вещью, которая истощается и проходит, а мерзким ядом, который висит вокруг, даже после самого обильного извержения и взрыва, и предполагает мрачные рецидивы и возвращения в постель. Я действительно думаю об этой последней форме облегчения даже сейчас — после того, как был на ногах всего пару часов. Однако не «обращайте внимания» на меня; даже если я вхожу в настоящий рецидив, часть жала, я надеюсь, будет вытянута.

Ваш довольно устало, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

P.S. I am having, it appears—Sunday, 2 p.m.—to tumble back into bed;
though I rose but at 10!

Эдмунду Госсу.

Диктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 15 октября 1912 г.

Мой дорогой Госс,

Вот я снова за это взялся — ибо я не могу не поблагодарить вас за две ваши записки, полученные вчера вечером и сегодня утром. Ваша жена имеет все мое нежнейшее сочувствие в вопросе того, чего стоила ей потеря ее Брата. Интимно ее ноги должны были научиться знать эти пути. Так оно и продолжается, пока у нас не останется никого, кого можно потерять — как я почувствовал, с силой, два лета назад, когда потерял двух своих последних Братьев в течение двух месяцев и стал единственным выжившим из всего дома моего Отца. Я очень нежно кладу руку на нашего друга.

С вашим письмом вчера вечером пришел Корнхилл с прекрасно сделанной маленькой главой о Суинберне. Какой «благодарный» предмет, как-то, во всех отношениях, это одаренное существо — откладывая в сторону даже, я имею в виду, ценность его гения. Он благодарен одной из тех произвольных ценностей, которыми дорогой Дж. М., например, не обладает положительно, в пропорции к его внутреннему весу; и кто может сказать точно почему? Очаровательна, ярка и аутентична, во всяком случае, ваша картина того случая; не говоря уже о вашем вызывании, заряженном столь прекрасной викторианской меланхолией, времени Суинберна в Виши с Лейтоном, миссис Сарторис и Ричардом Бертоном; какой удачный и завидный образ они составляют вместе — и какой поразительный дискурс должен был возникнуть, особенно когда С. и Б. сидели допоздна вместе после остальных! Отчетлива для меня память о воскресном дне у Флобера зимой 75-76 годов, когда Мопассан, еще inédit, но всегда «вокруг», угощал меня фантастической историей, невоспроизводимой здесь, об отношениях между двумя англичанами, друг другом и их обезьяной! Картина, детали которой поблекли для меня, но не зловещее впечатление. Самое восхитительно викторианское и это — я склоняюсь над всем этим так тоскующе; и с эффектом моей надежды «очень» на то, что вы находитесь в сознательном владении материалом для серии таких же других глав в иллюстрации С., каждая — отдельный прекрасный цветок для яркого, пусть даже свободного букета.

Я очень заинтересован вашим эхом замечаний Холдейна, или чего-то еще, о Дж. М. Только трудность заключается, по правде говоря, как-то, в том, что ces messieurs; он и Морли, и Макс, и Стивен, и двое или трое других, включая леди Ульрику, на самом деле никогда не знали гораздо больше, где они находились, на всей «эстетической» почве, как ее для удобства называют, чем сам дорогой человек, или где он находился; так что вся история кажется записью как-то (поскольку «искусство и литература» под вопросом) определенного отсутствия точки зрения со стороны каждого, кто в этом участвовал. Тем не менее, остается с нами, я думаю, что Мередит был восхитительным духом, даже если не цельным умом; он излучает, на мой взгляд, великолепные великие моральные и этические, что он сам назвал бы «духовными», огни, и снова и снова имеет большие сильные дуновения мужского тона и ясного суждения. Фантастическое и манерное в нем были ничем, я думаю, по сравнению с интимно здравым и прямым; точно так же, как художник был ничем по сравнению с хорошим гражданином и либерализованным буржуа. Однако не ведите меня дальше! Я благодарю вас очень любезно за подлинность вашего слова об этих гнусных рецидивах (моего расстройства). Я чувствую, что вы плыли в уверенности на глубоком приливе опыта и мудрости Филипа. Тем не менее, я пытаюсь в основном не ложиться в постель снова (после 48 часов, только что заново проведенных в ней). Но на этих условиях вы пожелаете меня обратно туда — и я ваш без единого слова больше,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Эдмунду Госсу.

Мистер Госс просил дополнительных подробностей относительно истории Мопассана, упомянутой в предыдущем письме. Упомянутая легенда была связана с Этрета и странной фигурой Джорджа Э. Дж. Пауэлла, хозяина Суинберна там летом 1868 года и не раз впоследствии.

Диктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 17 октября 1912 г.

Мой дорогой Госс,

Очень хорошо призывать к завершению этой яростной лихорадки переписки, когда у вас есть такие искусства для посылки и поддержания температуры! Я чувствую в присутствии вашего письма, полученного вчера вечером, что маленький прибор, сунутый под язык, может вполне теперь зарегистрировать или представить лепет ума «пораженного»; хотя интересно, позвольте добавить, поскольку это действительно трепет — думать, что я, возможно, последний живой хранитель чудесного доверия или легенды Мопассана. Я действительно считаю себя последним выжившим из тех, кто тогда окружал Гюстава Флобера. Я съеживаюсь в то же время, признаюсь, под бременем чести, «к которой я не был рожден»; или, точнее, не был должным образом воспитан или предварительно предупрежден и предварительно вдохновлен. Я собираюсь с силами, я взываю к нежной памяти, как вы призываете меня, и я чувствую огромную ответственность моего офиса и привилегии; но в то же время я должен напомнить вам о некоторых неизбежных слабостях в моем положении, некоторых существенных немощах моего отношения к драгоценному факту (подразумевая под драгоценным фактом то, что Мопассан, в ту ночь времени и ту общую неудачу вдохновляющего предвидения, так замечательно угощал меня). Вы увидите в момент все, чего не хватало, чтобы сделать меня сознательным получателем бесценного сокровища. Вы увидите на самом деле, как мало я мог иметь какой-либо правильной ментальной подготовки. Я вовсе не знал, что М. сам собирается быть столь замечательным; я вовсе не знал, что я собираюсь быть; я вовсе не знал (и это было прежде всего самым легкомысленным с моей стороны), что вы собираетесь быть; я даже не знал, что обезьяна собирается быть, или даже осознавал особую степень и нюанс сохраненного блеска, ожидающего ces messieurs, троих вместе взятых. История Ги (он был известен только как «Ги» тогда) упала в мой разум, но как несвязанная вещь, или, скорее, как связанная, и действительно с большой интенсивностью, с особенно «странным», жутким, макабрическим и невообразимым светом, в котором интересное, или, другими словами, бредовое, в английском поведении и в английском характере, рассматриваются — или рассматривались особенно тогда — во французских кругах, достаточно уважающих себя, чтобы иметь взгляды на общий вопрос вообще, или, другими словами, среди истинно утонченных и вопрошающих. «Вот они за это взялись!» Я помню это как мой главный внутренний комментарий к яркой маленькой истории Мопассана; которая была таким образом тем самым как-то более яркой для меня о нем, чем о наших друзьях или Обезьяне; о которых, как я говорю, я вовсе не предвидел этот настоящий час обвинения!

В то же время я думаю, что вполне готов сказать, на самом деле абсолютно, что из двух версий истории, двух совершенно различных, которым вы приписываете мистическое и отдельное хождение там, история Мопассана мне была по существу Версией № I. Это была вовсе не второстепенная, сравнительно банальная анекдот. Действительно, что осталось со мной, так это лишь нота двух элементов — того, что касается ревности Обезьяны, и того, что касается смерти Обезьяны; как была вызвана последняя, я не могу совсем в это время дня быть уверен, хотя я преследуем как смутным впечатлением, что бедное животное фигурировало как каким-то образом уничтожившее себя, совершившее самоубийство через отдельную injuria formae. Третьим лицом в фантастической сложности был либо молодой человек, нанятый как слуга (внутри дверей), либо нанятый как лодочник, и в любом случае я думаю англичанин; и какой-то тонкий призрак впечатления остается со мной, что «ревность» была больше со стороны Обезьяны к нему, чем с его стороны к Обезьяне; с чем обстоятельство, что Смерть, которую я, кажется, больше всего (но так смутно) распутываю, есть просто и исключительно, или по крайней мере преимущественно, смерть обиженного и страстного животного: которое парит вокруг меня как видевшее другого парня, jeune anglais или кого бы то ни было, установленного на сцене после того, как он был более или менее лордом ее, и так вторгшегося в его провинцию. Вы видите, как легки, тонки и запутаны мои данные! Как я желаю, чтобы я знал или догадался достаточно заранее, чтобы быть способным обязать вас лучше сейчас: ни одного камня тогда я не оставил бы неперевернутым, ни одной точки над i я не позволил бы остаться нерасставленной; никакой анализ или выставка национального характера (любого из национальных характеров), столь вовлеченного, я не упустил бы поймать в действии. Тем не менее, я служу вам настолько, мне кажется, чтобы быть ясным об этом — что, какой бы поворот ни принял развязка, чья бы жизнь ни была наиболее зловеще принесена в жертву (из тех двух скромных иждивенцев), драма была по существу одной из привязанностей, страстей, последней cocasserie, с каждым членом квартета вовлеченным! Распутайте это, как можете — я думаю, Браунинг один мог бы действительно сделать это! Дает ли это во всяком случае — лучшее, что я могу сделать для вас — какой-либо достаточный свет? Я признаю важность, историческое значение и ценность наиболее совершенно проработанного взгляда на это. Такая жалость, с этим, что, когда я восстанавливаю мимолетные моменты из-за долгих лет, это моя тогда активная фигурация столь чрезвычайно averti молодого Ги интеллектуального, критического, жизненного, опыта предмета, который парит передо мной, скорее, чем мое сравнительно отстраненное любопытство к большей или меньшей оригинальности ces messieurs! — даже если, с этим, высоко оригинальными они, по-видимому, были. Я, кажется, более того, смешиваю случай немного (я имею в виду случай того доверия) с другим, еще более тусклым, на котором столь коммуникабельный Ги поставил его передо мной, àpropos того, о чем я едва помню, что, хотя он оставался совершенно вне сложности, на которую я взглянул, какой-то jeune anglais, в какой-то другой связи, пытался втянуть его в какую-то едва ли менее фантастическую или ненормальную, к необходимому определению с его стороны какого-то быстрого и энергичного действия в противоположность: детали которого теперь ускользают от меня — это все такой золотой размыв старого времени Флобертизма и Гонкуртизма! Сколько еще странных цветов можно было бы собрать и сохранить! Было что-то от Гонкура однажды днем о некоторых Лебедях (они, кажется, так бегут к более странным путям животного царства!), которые фигурировали на фоне какого-то поразительного британского существования, и о которых я, кажется, вспоминаю, есть какое-то слабое воспоминание в «La Faustin» (не, кстати, «Le Faustin», как я думаю, принтер предал вас, называя это в вашей недавней статье в Корнхилле.) Но золотой размыв поглощает все, все, кроме медленно ползущего, слишком отстающего, слоняющегося исправления в моем утомительном состоянии, обогнанного нетерпеливым и привязанным духом вашего всецело преданного,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС,

Г. Дж. Уэллсу.

Диктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 18 октября 1912 г.

Мой дорогой Уэллс,

Я был печально молчалив с тех пор, как должен был послать вам (почти три недели назад) мою жалкую мольбу о неспособности принять ваше столь изящное предложение случая для моей наконец встречи, в соответствии с моим самым живым желанием, выдающегося Арнольда Беннетта; печально, на самом деле, это мягкое слово для этого, ибо я проклинал и бушевал, я почти неисправимо страдал — со всем этим конец еще не наступил. Я был только что схвачен, когда ответил на ваш очаровательный призыв, жестоким и порочным приступом «опоясывающего лишая» — под которым я лежал простертым до этого часа. Я не стряхиваю его — и, возможно, вы знаете, какая это может быть пагубная вещь. Я ненадежно «на ногах» и могу сделать немного, чтобы обмануть черное неудобство потери времени в самое неловкое время года, имея дело таким неблаговидным образом с такими задолженностями разбитой переписки, которые я могу так позволить себе залатать; но я не могу еще планировать ремонт других потерь — я не вижу надежды на мой отъезд из дома в течение многих дней, и еще не был дальше из этого дома, чем ползать слабо по моему саду, где благословенный сезон наиболее удачно царил. Пару месяцев спустя я еду в город, чтобы остаться (я взял в аренду небольшую немеблированную квартиру в Челси, на реке;) и там в течение последующих пяти или шести месяцев я буду стремиться побудить вас привести любезного Беннетта, которого я тем временем сердечно и с сожалением приветствую, разделить со мной некоторое скромное гостеприимство.

Тем временем, если я был лишен вас на одном плане, я жил с вами очень сильно на другом; вы, возможно, не забыли, что вы любезно прислали мне «Брак» (как вы всегда так любезно оказываете мне эту ценную услугу;), который я смог посвятить себе в мои менее пораженные и опустошенные часы. Я читал вас, как я всегда читаю вас, и как я не читаю никого другого, с полным отречением от всех тех «принципов критики», канонов формы, предубеждений счастья, ссылок на идею метода или священных законов композиции, которые я брожу, через которые я шатаюсь, через страницы других, посещаемые в некоторой смутной степени нежной, но слабой теорией, но которые я стряхиваю, продвигаясь под вашим заклинанием, с самым циничным непоследовательностью. Ибо под вашим заклинанием я продвигаюсь — кроме тех случаев, когда я останавливаю себя на месте, чтобы не нарушить его даже дыханием признательности; я живу с вами и в вас и (почти по-каннибальски) на вас, на вас Г. Дж. У., в жертву вашим Марджори и вашим Траффордам, и кому бы то ни было из их компании; не ваше обращение с ними, совсем, но, гораздо больше, их одурачивание вас (простите мне чисто научное выражение — я имею в виду ваше прекрасное высокое действие ввиду красной сельди живого интереса, которую они волочат для вас по пятам), становясь таким образом сущностью зрелища для меня, и ничто в нем все «не случается» так сильно, как эти свидетельства вашего характера и поведения, эти реакции ваши, когда вы более или менее следуете за ними, воздействуют на меня как живо случающиеся. Я вижу, как вы «ведете себя», все время, гораздо больше, чем я вижу их, даже когда они ведут себя (как я не уверен, что они ведут себя больше всего в «Браке») с какой бы то ни было заряженной интенсивностью или достигнутым эффектом; так что почва драмы каким-то образом больше всего является приключением для вас — не говоря уже о вас — моральным, темпераментным, личным, выразительным, вашего изложения этого; приключение, в конечном счете, более ощутимое для меня, чем любое из тех, в которые вы втягиваете их. Я не говорю, что те, в которые вы втягиваете их, не интересуют меня тоже, и не «получаются» и не населяют сцену и не ведут внимание, примерно столько, сколько я могу сделать с; но только, и всегда, что вы побеждаете их на их собственной почве и что ваша «история», через пятьсот страниц, говорит мне больше, чем их. Вы найдете это, возможно, странной бессвязной речью утверждения, но я прошу вас допустить это прямо сейчас как бормотание, в лучшем случае, инвалида; и подождать немного, пока я не смогу положить больше моей руки на мое чувство. Помните, что ограничение, которое я могу казаться вам накладывающим на мой взгляд на вашу работу, все еще оставляет эту работу более конвульсивной от жизни и более наполненной кровью, чем любая, которую мне дано в наши дни встретить. Пункт, который я хотел сделать, заключается в том, что я нахожу себя абсолютно неспособным, и еще более нежелающим, приближаться к вам, или прощаться с вами, в любом спроецированном свете критики, в любом суждении или заключении, любом сравнении, фактически в любом эстетическом или «литературном» отношении вообще; и это вопреки факту, что свет критики — это почти то, в чем я наиболее нежно греюсь, и что развлечение, от которого я следовательно отказываюсь, — одно из самых дорогих для меня. Я просто отказываюсь — вот как эта вещь работает — пропускать вас снова через мою церебральную печь для критического потребления: я потребляю вас сырым и целым и до последнего кусочка, по-каннибальски, совсем, как я говорю; вылизывая блюдо дочиста от последней возможности вкуса и оставаясь таким образом вашим покорно,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Хамфри Уорд.

Диктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 22 октября 1912 г.

Дорогая Мэри Уорд,

Признание в этой хладнокровной форме столь любезной услуги, как ваше доброе письмо, только что полученное, — это столь прискорбное дело, что сразу рассказывает печальную историю о сраженном состоянии. Я лежал эти три недели с ужасным посещением «опоясывающего лишая», как этот гнусный недуг так вульгарно и неадекватно называют — медицинский herpes zonalis встречает гораздо лучше злобную интенсивность случая — и конец еще не наступил. Я все еще очень болен и опечален и могу лишь отработать таким образом часть моей переписки. C'est assez vous dire, что я не могу строить никаких планов на какое-либо социальное приключение в течение любого исчислимого времени. Простите мне использование этого случая, чтобы добавить далее и с той окончательной откровенностью, которая завершает «периоды жизни» и земные стадии, так сказать, что я чувствую главу социального приключения теперь навсегда закрытой, и что я должен продолжать остаток моих дней, такой, каким этот остаток может быть, только tout doucement, как совершенно doucement, как это возможно организовать. Я стар, немощен, отвратительно нелюдим и совершенно оторван от любого личного участия в политической игре, к которой я естественно и по всем обстоятельствам столь чужд здесь, и которая формирует постоянный карнавал всех вас великолепных молодых людей. Не принимайте это недружелюбное утверждение, пожалуйста, за профессию ослабленной привязанности к любому яркому индивидууму, или меньше всего к любым ценным старым друзьям; но просто простите мне, что я бросаю это, проходя мимо, в интересах великой трусости, которую я нахожу важным положительно культивировать — даже рискуя повлиять на вас как на торжественную, помпезную и смешную. Я признаюсь вам (если вы будете столь нежно терпеливы, чтобы быть тронутой хоть немного поспорить со мной), что это длительное посещение боли не предполагает человеку взглядов на будущее облегчение любого рода. У меня тем не менее есть взгляд на приезд в город, на остаток зимы, как можно скорее после Рождества; и я резервирую социальное приключение чая в Гросвенор-Плейс — осуществленное с безнаказанностью — как высшую корону моей уверенности. Я буду доверять вам тогда наблюдать, как именно эти очаровательные условия могут казаться подходящими для моих сил. Я в восторге знать тем временем, что вы закончили галантный кусок работы, что больше, чем я могу сказать о себе после целого лета жесткого разочарования; ибо моя текущая жалоба — это лишь перелив ведра. Просто посмотрите, как ваше великое добродушие подвергло вас этому разбрызгиванию! Но я останавливаюсь — это слишком хромая походка; и я ваш весь не менее преданно, чем слабо,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Хамфри Уорд.

Диктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 24 октября 1912 г.

Моя дорогая Мэри Уорд,

Я чувствую, что должен поблагодарить вас заново, даже прибегнув к свободе этого безличного механизма, за ваше вновь проявленное внимание — очень утешительное и поддерживающее меня в моем по-прежнему довольно безрадостном положении. Я делаю все возможное, чтобы поправиться, но у недуга, по-видимому, есть бесконечные секреты, чтобы препятствовать этому; это адский игрок, у которого в рукаве припрятана еще одна и еще одна коварная карта. Именно поэтому ваши щедрые слова так трогают меня, заставляя поистине жаждать, когда я думаю о том бальзаме, который я действительно нашел бы в беседе с вами о последних произведениях тех авторов (пусть их и немного), которые в некоторой степени заслуживают внимания. Всего день или два назад я позволил себе немного высказаться Герберту Уэллсу, который прислал мне «Брак»; но мне следовало бы адресовать эти слова вам, на кого мне не так важно произвести впечатление. Я имею в виду, что в вашем случае я был бы сравнительно неуместен, тогда как в его случае я чувствую себя уместным лишь для того, чтобы в то же время быть, так сказать, тщетным и неэффективным. Странно для меня — в его деле — сосуществование столь большого таланта со столь малым искусством, столь большой жизни с (если можно так выразиться) столь малым проживанием! Но о нем можно много сказать, ибо я действительно считаю его более интересным благодаря его недостаткам, чем он, вероятно, когда-либо сумеет быть в каком-либо ином отношении; и он — самый яркий и яростный наглядный пример. Но это все равно что я притворяюсь, будто разговариваю, — чего из-за этой отвратительной фрустрации я не делаю. Я завидую вам в том совершенно идеальном и трансцендентном веселье (как будто Мари Корелли сама вызвала этот образ для нас), которое возникает, когда вы провернули блестящий трюк и направляетесь праздновать это событие в Париж. Для меня сегодня все выглядит так, будто люди совершают подобные вещи только у Мари — и у Мэри! Будучи там, пожалуйста, возобновите, если вам удобно, отношения с Эдит Уортон; если она, конечно, вернулась из последнего из своих ослепительных, непрекращающихся подвигов дальних странствий. В таком случае вы, возможно, сможете немного утолить мой всегда живой аппетит к новостям о ней. Не вздумайте, умоляю вас, «подтверждать» каким-либо образом это письмо, учитывая все, что вам еще предстоит сделать; даже для того, чтобы бросить мне обратно (в опровержение, порицание или что-то еще) обвинение, в котором я все еще упорствую, — что вы любите «политику» из-за того, что все вы, как блестящие молодые люди, получаете постоянное удовольствие от того, что так тесно связаны с ней. Они никогда не перестают напоминать мне лично здесь (как закрытая корпорация или интимный светский клуб, какими они практически представляются престарелым и немощным, одиноким и отстраненным, безнадежно литературным и не состоящим в списках чужакам), что нужно жертвовать всякого рода благословенными свободами и иммунитетами, сокровищами отстраненности и восприятия, которые компенсируют состояние «аутсайдера», при любом практическом приближении к лагерю; для проникновения в который у меня нет ни одного из ваших паролей — ваших, я снова имею в виду, из числа блестящей молодежи. Но не жалейте меня, тем не менее, из-за этой картины моей тусклой изоляции; она настолько совместима с большим количеством других инициаций, чем я знаю, в целом, почти что с ними делать. Я слышу, как произносятся пароли — ибо случается, что они иногда достигают моего слуха; и тогда, будучи далеки от того, чтобы представлять для меня «соль жизни», как вы любезно выразились, они, кажется, формируют для меня саму меру интеллектуальной пресности. Все это, однако, гораздо больше, чем я намеревался проворчать в ответ на вашу совершенную доброжелательность. Все же, все же, все же — ну, все же я гармонично ваш,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Гайярду Т. Лэпсли.

Продиктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 24 октября 1912 г. Мой дорогой великий Гайярд,

Кажется, я сейчас только и делаю, что бросаю грубые отказы в ответ на любезные предложения — и все это в связи с благородными тенями и светскими сценами, которые вы особенно часто посещаете. Я написал Говарду С. вчера вечером, что не могу по утомительным, безрадостным причинам приехать к вам в Куэйкер; и теперь я только что покончил (этим механическим способом, к которому я на время постыдно ограничен) с прославленным магистром колледжа Магдалины, который, искусно и коварно подкрепленный вашей не менее блистательной особой, пригласил меня продемонстрировать мою потрепанную старую персону и увядший старый ум в какой-то пугающе близкий день в тех краях. Мне пришлось отказать ему, хотя я и использовал для этого самые унизительные выражения; и теперь я должен поблагодарить вас, с той же болезненной переливчатостью формы и той же непобедимой свинскостью духа, за вашу долю в этом широком призыве. Поверьте, дела у меня сейчас осложнены до крайности; и высшие литературные полеты, на которые я способен, — это лишь тщетные жесты с головокружительного края ложа боли. Я весь этот месяц тяжело болен — под отвратительным приступом «опоясывающего лишая»; и еще не свободен, не исцелен и не способен; совсем не на ногах и не в покое. Это было самое безрадостное лето для меня, ибо после ужасного и подорванного июля и августа я начал в сентябре поворачиваться к работе и надежде, когда эта новая египетская казнь внезапно разразилась, чтобы сделать путаницу еще более запутанной. Я по горло в долгах, немощах и, должен добавить, отчаянии — если бы моя решимость не быть побежденным, как бы меня ни потрепали, не была столь адекватна, по-видимому, моей конституциональной самонадеянности. Тем временем, о да, я, конечно, так же ушиблен и утомлен, так же лишен и изолирован, и даже так же возмущен, как вам угодно. Но то, что я все еще могу возмущаться, кажется, что-то обещает; возможно, это симптом зарождающегося спасения. Главное, во всяком случае, чтобы вы поняли, что я не рассчитываю в какое-либо исчислимое время быть в состоянии ни гарцевать на публике, ни болтать в частном порядке, и что я скорблю, что мне нечего лучше сказать вам. Очень очаровательны и добры ко мне ваши собственные новости оттуда. Я не буду пытаться отдать должное сейчас «всей этой стороне». Я послал Говарду вчера вечером какое-то срочное сообщение для вас — пожалуйста, проследите, чтобы он его доставил. Мы все равно что-нибудь придумаем, и я весь ваш, преданно,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Джону Бейли.

Нижеследующее относится к предложению, переданному г-ном Бейли, о председательстве в Английской ассоциации.

Продиктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 11 ноября 1912 г.

Мой дорогой Джон,

Простите (и, пока вы этим занимаетесь, пожалуйста, посочувствуйте) то, что мне приходится выбирать этот окольный путь, чтобы подтвердить получение вашего смелого письма. Я все еще сражен и беспомощен — я не могу сидеть прямо, как джентльмен, и водить трудным пером. У меня совершенно ужасное и бесконечное посещение — я сейчас на седьмой неделе испытания, о котором мне пришлось на днях упомянуть вам. Это утомительное, безрадостное дело, постоянные мучительные страдания, и вы должны простить мне, что я отвечаю вам как могу, а совсем не так, как хотел бы. И я говорю здесь, увы, должен сказать, не только о своей форме выражения — ибо мое содержание (учитывая содержание вашего собственного очаровательного призыва) должно было бы при любых условиях быть абсолютно тем же самым. Позвольте мне, ради некоторого скудного утешения, сделать немедленный грубый прыжок к единственной возможной истине моего положения: я не в силах ответить на ваше приглашение с малейшей пристойностью или изяществом. Когда кто-то отклоняет прекрасную честь, когда кто-то просто сидит, непроницаемый для щедрого и красноречивого призыва, лучше всего покончить с этим ужасным актом как можно скорее, а не казаться ходящим вокруг да около и поддерживать нежное ожидание. Для меня, откровенно говоря, мой дорогой Джон, просто не может быть и речи об этих вещах: я — просто каменный, уродливый монстр диссоциации и отстраненности. Я никогда в жизни не занимался этими другими вещами, но уклонялся, отлынивал и успешно избегал их — по крайней мере, насколько хватало сил, и насколько они фактически нападали на меня: все мои инстинкты и сама сущность той бедной вещи, которую я мог бы, или даже все еще могу, выдать по случаю за свой «гений», были против них, и сегодня они против них еще больше, чем когда-либо, хотя двое или трое из них (подразумевая под «ними» вышеупомянутые коллективные и собранные органы, великолепные организации) успешно вцепились, вопреки всему, что я мог сделать, в мою озадаченную и затравленную древность. И последнее, видите ли, — это лишь одна из причин —! для того, чтобы я не рухнул дальше, не демонстрируя последнюю деморализацию, под элегантным давлением которой ваш очаровательный призыв является столь почти ослепительным образцом. Я не могу вдаваться во все это в таком плачевном состоянии (плохом и безрадостном до сих пор, ибо мой недуг не только, спустя столько недель, столь же «утомителен», как вы предполагаете, но к тому же дьявольски болезнен) — но грубый смысл его в том, что я верю только в абсолютно независимую, индивидуальную и одинокую добродетель, и в безмятежно необщительную (или, если нужно в крайнем случае, угрюмую и мрачную) практику оной; наблюдение всей жизни убедило меня, что никакой плод не созревает иначе, как под этой временно неблагодатной строгостью, и что ассоциативный процесс для его созревания — лишь яркая и пустая уловка, вся тщетная и обманчивая. (Я говорю здесь об искусствах — или о моей собственной бедной попытке в одном или двух из них; другие вопросы должны говорить сами за себя.) Позвольте мне, пока я этим занимаюсь, довершить меру моей грубости: одно лишь смутное видение председательствования или, как это называется, я полагаю, занятия кресла на произносящем речи публичном обеде, наполняет меня, и наполняло всю мою жизнь, таким отвращением и ужасом, что я самым отвратительным образом последовательно отказывался годами присутствовать на таких случаях даже в качестве гостя, заранее уверенного в защите и забвении, и не отступал от своей мрачной последовательности, даже когда дорогим и превосходным друзьям «предлагали» банкет. Я в такие времена давал им знать заранее, что на меня совершенно не стоит рассчитывать, и действительно, вполне гордился своим позором; сидя дома в то время и злорадствуя по поводу того, что меня там нет. В конце концов, революция, которую мое притворное согласие присоединиться к вашему благородному объединению предложило бы совершить в моей жизни, немыслима иначе, как конвульсия, которая просто положила бы ей конец. Это, следовательно, должно послужить моим ответом на ваше любезнейшее из писем — пока в какой-нибудь более легкий час я не буду в состоянии дать вам менее жестокий. Я знаю, что вы бы, или даже будете бороться со мной, или, по крайней мере, чувствовать, что хотели бы; и я не буду отрицать, что беседовать с вами на любую тему под солнцем, и даже в связи, в которой я могу показаться в своем худшем виде, никогда не может быть ничем иным, как наслаждением для меня. Идея такого наслаждения так манит меня, на самом деле, пока я пишу, что если бы я был лишь несколько менее остро прикован к постели и свободен тратить меньше своего времени в постели и в муках, я бы сказал сразу: приезжайте на обед, ужин и ночлег, чтобы я мог иметь удовольствие от вас, несмотря на мое скверное отношение. Как есть, пожалуйста, позвольте мне выразить это так: как только мне станет достаточно лучше (если я когда-нибудь стану при таком темпе), чтобы подняться до уровня даже столь скромного гостеприимства, к которому я в лучшем случае сведен, я буду умолять вас приехать и разделить его, в вашем великодушии, до такой степени: не для того, чтобы показать вам, что я не совсем адамант, а для того, чтобы показать, что для частного общения, для банкета двоих и товарищества такого прекрасного масштаба у меня есть самая добрая воля в мире. Мы будем говорить так много (и, я убежден, вопреки всему, так счастливо), что я не скажу больше сейчас — кроме того, что я все же осмеливаюсь бесстыдно рекомендовать себя миссис Джон, и что я ваш, преданно,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Д-ру Дж. Уильяму Уайту.

Продиктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 14 ноября 1912 г.

Мой дорогой Уильям,

Я сведен в настоящее время к этому неблагодатному механизму, но я предпочел бы использовать его «на» вас, чем позволить вашему яркому письму пройти мимо, под давлением моего состояния, и тем самым создать печальный прецедент: поскольку вы знаете, что я никогда не позволяю вашим письмам пройти мимо. Я лежу эти семь недель с ужасным и, по-видимому, абсолютно бесконечным приступом «опоясывающего лишая» — herpes zonalis, видите, я знаю! — об отвратительной природе которого, в худшем его проявлении, вы будете знать из своего профессионального опыта, даже если вы не, как я искренне надеюсь, по своему личному. У меня был просто ад (извините за присутствие Летиции) времени; ибо в худшем (а таинственное провидение сочло меня достойным только этого) боль и постоянное страдание до последней степени мучительны и изнурительны. Конец, более того, еще не наступил: я продолжаю и продолжаю — и чувствую, как будто мог бы до конца своей жизни — или честно так чувствовал бы, если бы не то, что у меня есть некоторая надежда на свет или облегчение от выдающегося специалиста... который очень любезно пообещал приехать из Лондона и осмотреть меня через три дня. Мой хороший «местный практик» совсем бросил полотенце — он больше ничего не может для меня сделать и приветствовал консультацию с готовностью, которая говорит о многом для его теперь, наконец, совершенно опустошенного состояния.

Это безрадостная история, чтобы угостить вас — привыкшего даже вы к безрадостным историям от меня; но пусть она останется для смягчения моего [неуспеха] вступить, с какой-либо легкостью шага, на обширную авеню самодовольства, по которой вы приглашаете меня продвинуться к более нежному созерцанию г-на Рузвельта. Я должен просто заявить вам, мой дорогой Уильям, что я не могу даже думать о г-не Рузвельте в течение двух последовательных моментов: он стал для меня, эти последние месяцы, просто чудовищным воплощением беспрецедентного гулкого шума; шаги, которые он недавно предпринял к этому эффекту — представить себя как самую шумную фигуру, или агент любого рода, в длинных, ужасных анналах человеческого рода — с успехом, по крайней мере, у меня, так совершенно удались. Я могу только видеть его, слышать его и чувствовать его как яростный звук и ярость; и если когда-либо человек был в фазе своего утомительного развития, или стадии своего постоянного упадка (как вы назовете это) или кризиса своих пораженных нервов (которые, вы скажете, я заслуживаю), не желая реветь с этим Вавилоном, или быть ревемым им, то это червеподобное существо — ваш непримиримый друг. Позвольте мне сказать, что я еще не читал ваш панегирик монстру, как приложено вами в газетных колонках, сопровождающих ваше письмо — это плохой, слабый, угнетенный и преследуемый момент для меня, чтобы сделать это. Вы видите, свирепость прошлого лета, гремящая по нашим барабанным перепонкам (простите меня, tympana) из-за моря, оставила такие шрамы, такой звон слухового нерва (я технически прав?), чтобы сделать малейшую угрозу другого крика вещью ужаса. Я не имею в виду, дорогой Уильям, что я предполагаю, что вы кричите — мой слуховой нерв лелеет вопреки всему память о вашей вокальной сладости; но ваш щетинистый протеже должен только взглянуть на меня из-за вашего плеча, чтобы заставить меня хлопать руками по ушам и зарывать голову в самую глубокую впадину той груды подушек, среди которой я сейчас провожу так много своей жизни. Однако я должен теперь отступить к ним — и я радуюсь тем временем тем строкам вашего хорошего письма, в которых вы даете столь красивый отчет о своей собственной здравости и (физической) вменяемости. Я принимаю это, нежно, тоже, за картину «формы» Летиции — зная, как я знаю, с какой закоренелой преданностью она всегда формирует себя по вам. Я обнимаю вас обоих, мой дорогой Уильям — насколько вы соглашаетесь на то, чтобы я унизил вас (и унизил Летицию, что серьезнее) до вышеупомянутых подушек, и всегда преданно ваш и ее,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Эдмунду Госсу.

Том г-на Госса был его «Портреты и эскизы», только что опубликованные.

Продиктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 19 ноября 1912 г.

Мой дорогой Госс,

Я получил дольше назад, чем мне совсем нравится давать вам главу и стих, ваш столь ярко интересный том литературных портретов; но вы не будете иметь (или, по крайней мере, я искренне умоляю вас иметь) никакого упрека за мой долгий неуспех подтверждения, когда я скажу вам, что мое плачевное состояние, под этим ужасным физическим посещением, непрерывно продолжалось, и что конец, или какой-либо вид реального перерыва в непрерывности совершенно проклятой боли, еще должен быть принят очень много на веру. Я сейчас на своей 8-й неделе ужасного опыта, который я должен был вынести с удивительно малым медицинским смягчением — действительно, ни с каким, стоящим упоминания. Сраженный и беспомощный, поэтому, я могу сделать мало, на этот коммуникативный лад, в любой один день; что было также тем более случай, так как мой восхитительный секретарь была недавно вынуждена быть целую неделю отсутствующей — когда я остался действительно без ресурса. Я пользуюсь для этого отрывка одним из первых возможных дней, или скорее часов, с момента ее возвращения. Но я прочитал вашу книгу, с живыми «реакциями», в течение первой недели ее прибытия, и если бы я тогда только имел вас больше в пределах досягаемости, дал бы вам обильно преимущество моих впечатлений, делая вам более гениальные наблюдения, чем я, возможно, теперь буду в состоянии полностью восстановить. Я восстанавливаю идеально великое во всяком случае — это то, что каждое из исследований имеет необычайную индивидуальную жизнь, и что Суинберна в частности, конечно, больше, чем любой образ, который когда-либо будет спроецирован о нем. Это очень интересная и очаровательная статья, без единой капли или слабины от начала до конца. Я не могу не желать, чтобы вы продвинулись немного дальше критически — то есть, я имею в виду, в вопросе оценки его существенного материала и субстанции, пропорций его смеси и т. д.; как я был бы искушен сказать вам, например, «Идите в это немного сейчас!», когда вы говорите о раннем наступлении его остановки развития и т. д. Но это очень хорошо могло быть вне вашей рамки — это действительно могло бы увести вас далеко; и пространство остается чудесно заполненным, фигура все-убедительная. Прекрасны также Бейли, Хорн и Крейтон — последний очень богат, тонок и трогателен. Я завидую вам, что вы знали так хорошо столь гениальное существо, как Крейтон, с такой широтой дарования. Вы сделали его очень красиво и нежно; и бедного маленького Шортхауса не до последней точки нежности, возможно, но без сомнения так же красиво, тем не менее, как было мыслимо возможно. Я не буду отрицать вам, что именно к вашему Эндрю Лэнгу я обратился наиболее немедленно и с наибольшим ожиданием — и с наибольшим эффектом глубокого вздоха, когда это было закончено. Это очень красиво и искусно сделано — но вы, конечно, пригласили бы меня почувствовать с вами, как мало вы чувствовали, что делаете это, как мы должны, так сказать, «действительно понравиться». Конечно, были трудности, и конечно, вы должны были уступить в некотором роде некоторым из них; но ваша статья ценна именно в той пропорции, в какой вы более или менее преодолели их. Его недавнее исчезновение, факты долгого знакомства и товарищества, не говоря уже о чуде нескольких его даров и массе его достижений, не могли, и все еще не могут, в его случае, не быть осложняющими, засоряющими и квалифицирующими обстоятельствами; но какая жалость, со всеми ими, что фигура, столь поддающаяся определенному количеству интересного реального правдоискательства, должна, честно говоря, пользоваться такой безнаказанностью, что касается некоторых его идиосинкразий, должна уйти так безнаказанно («Scot»-free — это точно слово!) на всей почве его величайшей пустоты, столь многого из его наиболее «успешного» ребячества и извращенности. Где я не могу не чувствовать, что он должен быть привлечен к правосудию, так это в вопросе всего его «выдачи» ценности чудесных шансов, которыми он так постоянно пользовался (пользовался благодаря некоторым из его самых даров, я признаю!) — выдачи, я имею в виду, его культивацией, абсолютно, ребяческого воображения и первосортного мнения, прихода к тому, что старой яблочницы на углу как все же хорошего и правильного относительно любых тайн ума или искусства. Его смесь дарований и пустых дыр, и «создание части» каждой, сами по себе были бы предметом для действительно назидательного критического исследования — для которого, однако, я вполне признаю, что день и случай уже поспешили бездумно прочь. И я, возможно, бросаю непропорциональный вес на весь вопрос — просто по причине недавнего несчастного случая или двух; таких как мое недавнее чтение его (в двух или трех отношениях столь способной) Жанны д'Арк, или Девы Франции, и перелистывание его только что опубликованного (я думаю, посмертного) компендиума «Английской литературы», который лежит на моем столе внизу. Необычайная дешевизна и ребячество и дерзость этого последнего дали моему чувству меру всей стороны Лэнга, и все же которая была одной из сторон его величайшего процветания. Его необычайный voulu шотландский провинциализм венчает его и округляет его, действительно заставляя одного моментами спрашивать, с каким видом внутреннего интеллекта такие бессмыслицы и глупости были совместимы. Жанна д'Арк — это другое дело, конечно; но даже там, со всем мастерством, всем владением деталями, чувством реальности, видением истин и процессов жизни, светом опыта и более тонким чувством истории, кажутся мне столь недостающими, что, несмотря на то, что вещь написана так интенсивно на Анатоля Франса, и несмотря на некоторые из собственных (и столь различных!) извращенностей А. Ф., один «вроде» чувствует и верит Эндрю снова и снова щетинисто, но bêtement неправым, и Анатоля извилисто, но о столь мудро, правым!

Однако все это увело меня абсурдно далеко, и вы будете удивляться, почему я сорвался на такой тангенс. Вы дали мне возможность, но это закончено, и я никогда больше не буду говорить! Я желаю, чтобы вы сделали, все же — поскольку это может все еще как-то прийти на ваш путь. Ваша статья в том виде, в каком она есть, — это залог возможностей. Но прощайте — я не могу в этом состоянии ничего поддерживать; едва даже мою уверенность, что Время, за которое я цеплялся, собирается, в конце концов, помочь. У меня был с субботы по воскресенье днем последний, это правда, восхитительно добрый и благотворный визит лондонского друга, который случается быть в то же время великим и всезнающим авторитетом и экспертом по герпесу; он был так ангельски добр, что приехал вниз и осмотрел меня, на 24 часа, тщательно осмотрел меня и оставил меня с лучшим заверением и с, что более важно, средством, очень вероятно, более эффективным, чем любое еще дарованное мне.... Когда я наконец появлюсь, я сбегу из этих пределов и приеду в город на остаток зимы. Но я должен буду чувствовать себя иначе сначала, и это может быть не скоро еще. Это на самом деле не может возможно быть скоро. Вы будете тогда, во всяком случае, больше новостей — «которые», à la миссис Гамп, я надеюсь, ваши собственные имеют лучшее шоу, чтобы сделать.

Ваш весь, и весь преданно, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

P.S. Я надеюсь, мой последний отчет о маленькой легенде Этрета — кажется (не легенда, а отчет) так давно! — дал вам что-то из света, который вы желали. И как бы я хотел услышать о обеде Колвина и его богатом кьяроскуро. Он прислал мне свою напечатанную — очаровательную, я думаю — речь: «лучшая вещь, которую он сделал».

Миссис Бигелоу.

Продиктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 21 ноября 1912 г.

Моя дорогая Эдит,

Интересно слышать от вас на любой почве — даже когда я в сраженном состоянии, которое эта форма ответа предложит вам.... На пару часов утром я могу отрабатывать письма таким образом — только таким образом; но пусть остальное будет тишиной, пока я не выкарабкаюсь как-нибудь, если я когда-нибудь это сделаю, из своей норы. Молитесь за меня усердно тем временем — вы и Малыш, и даже простодушный Молодой Человек; молитесь за меня со всякой формой и обрядом жертвоприношения и всесожжения.

Что касается дела вашей маленькой просьбы, это конечно легко, слишком легко, чтобы выполнить: почему бы вам, например, просто не отщипнуть мою простую подпись в конце этого и передать ее безыскусному просителю? Я называю его этими плохими именами, несмотря на вашу нежную картину о нем, по той простой причине, что время давно, полвека назад, прошло, когда просьба об автографе могла повлиять на одного как что-то иное, чем самая дешевая и самая расплывчатая и самая пустая «дань», на которую способна тщетность нашей общей природы. Я хотел бы вашего молодого друга гораздо больше, и верил бы гораздо больше в его чувства, если бы ему точно не пришло в голову выдвинуть банальное требование. Мое сердце было с давних пор, как я говорю, абсолютно твердым против этого; и скорость, с которой он (извините за присутствие) почтово извергается, является одной из наименее изящных черт, одной из самых вульгарных и пыльных и бедных, великой и славной страны за морем. Эти безжалостные слова мои достаточно объяснят вам, почему я не балуюсь никаким дальнейшим процветанием для нашего общего поклонника (ибо я уверен, что вы разделяете его со мной!), чем мои немногие и голые терминальные движения пера здесь будут представлять! Отделайтесь от него ими — и даже, если хотите, прочитайте ему мои безжалостные слова. Тогда если он вздрогнет, или заплачет, или сделает что-нибудь милое и покаянное и, прежде всего, умное, прижмите его к своей груди, похлопайте его по спине (что вы были бы в состоянии сделать) и скажите ему больше не грешить.

Что гораздо интереснее, так это ваши яркие маленькие слова о себе и ребенке. Я отложу их, с вашим адресом на них, пока, выходя из своего длинного туннеля, как Бог даст мне, я не приеду в город, чтобы провести остаток зимы. Я взял в аренду, довольно долгую, маленькую квартиру в Челси, Чейн-Уок, которая должна теперь дать мне снова лучшее место лондонской спячки, чем у меня долгое время было. Это стало необходимым, для спасения жизни; и как только я повернусь в ней, вы должны прийти и выпить со мной чаю и принести Малыша и даже Простодушного, если мои дикие слова не превратили его нежную страсть в отвращение. Мне действительно очень понравится увидеть его — и даже послать ему мою любовь и благословение. Даже если я произвел в нем мстительную реакцию, я обязуюсь взять его в руки и так нежно спорить с ним (о ужасной привычке автографов), что он, возможно, возобновит свои щедрые обеты! У меня не будет ничего, чтобы показать вам, позже, столь очаровательного, как ритмичный Мясник или музыкальный Паб; только тусклый нечеловеческий вид на Реку — который, однако, добавляет почти столько же к моей арендной плате, сколько я собираю, что ваши преимущества добавляют к вашим! Ваш весь преданно,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

P.S. Я вижу, что влюбленный Юноша (при чтении вашей записки нежно) не на вашей стороне (но «на другой стороне») и поэтому не поддается вашей Груди (хуже удача для него) — поэтому я черкаю ему свой знак независимо от этого. Но мораль держится!

Роберту К. Уитту.

Будет помниться, что история «Протеста» вращается вокруг судьбы картины, приписываемой «Иль Мантовано».

Продиктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 27 ноября 1912 г.

Дорогой сэр,

Я почти шокирован узнать, через вашу признательную записку, что, творчески проецируя, для использования в «Протесте», такого художника, как Мантовано, я к несчастью совпал с существующим именем, художественной идентичностью, реальной, с видимыми примерами, в анналах искусства. Я никогда не слышал (в я боюсь моем позорном невежестве) о художнике, два экземпляра которого в Национальной галерее вы цитируете; и нежно льстил себе, что я просто выдумал, для его части в моей драме, имя сразу правдоподобное, то есть хорошего итальянского типа, и эффективное, как бы, для драматического перебрасывания. Было важно, видите ли, что с великой претензией, которую история делает для моего художника, я должен был иметь строго предположительную — без неловких существующих данных, чтобы бросить возможно неблагоприятный или измеримый свет. Так что мой Мантовано был существом просто (убедительной) фантазии — и это откровение того, что я не был столь изобретателен, как я предполагал, скорее выводит меня из себя! Но я обязан вам тем не менее тем, что я буду в состоянии — после того, как я оправлюсь от этого унижения — пойти и взглянуть на нашего интерлопера Н.Г. Я благодарю вас за это и преданно ваш,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Уортон.

Миссис Уортон прислала ему свой недавно опубликованный роман «Риф».

Продиктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 4 декабря 1912 г.

Моя дорогая Э. У.

Ваша прекрасная книга была моей порцией эти несколько дней, но так как другие дела, менее приятного сорта, разделили честную гавань, я боюсь, я оставил ее немного ударенной и bousculé в том, в лучшем случае несколько взволнованном бассейне. Там она будет грациозно кататься на волнах, однако, долго после того, как каждый другой временно плавающий объект утонет, как столько сравнительной «гниль», под ними. Это грубая фигура для моего чувства всего интереса и очарования, высшей обоснованности и различия, «Рифа». Я все еще, увы, в чем угодно, но не в хорошем пути — так отвратительно мой недуг тянется; но это был реальный подъем прочитать вас и попробовать и обдумать вас; опыт буквально работал, в свои часы, в медикаментозном смысле, который ни мой местный, ни мой лондонский Доктор (присутствующий здесь в своем величии на ночь и день) не пришли бы в пределах миль и миль. Позвольте мне упомянуть сразу, и покончить с этим, что приход и эффект более интенсивного лондонского света могут быть описаны только как антиклимакс, на самом деле как трагический фарс, первой воды; короче говоря, один из тех mauvais tours, насколько результаты обеспокоены, которые заставляют одного удивляться, как Пациент когда-либо выживает любые отношения с Доктором. Мой Посетитель был очарователен, умен, добр, все видимо великий мастер вопроса; но он прописал мне средство, чтобы начать свое действие прямо, как он ушел, что просто и в короткий срок отправило меня в ад, где я лежал шипя (никогда такой шип раньше) в течение трех дней, и с тех пор последовал за ним с другим под ужасным эффектом которого я томлюсь, даже как я теперь пишу.... Столько, чтобы выразить как то, что я должен вам или должен был вам в моменты, которые вообще поддавались — в пути пронизывающего бальзама, и объяснить в то же время, как скудно я способен на час сделать мое правильное подтверждение.

Есть пятьдесят вещей, которые я хотел бы сказать вам о Книге, и я скажу большинство из них в долгосрочной перспективе; но есть некоторые, которые жадно поднимаются к моим губам даже сейчас и для которых я хочу преимущество моего «первого прилива» признательности. Все самое прекрасное — это, я думаю, вполне самая прекрасная вещь, которую вы сделали; как более сделано, чем даже лучшее из вашего другого делания, и более стоит того через внутреннюю ценность, интерес и красоту.

9 декабря. Я должен был прерваться на днях, моя дорогая Эдит, через простую крайность горя; и горе продолжалось непрерывно с тех пор — я был в постели и в слишком большом страдании, слишком не облегченном и слишком постоянном, для меня, чтобы попытаться какой-либо приличный вид выражения. Я только что встал, для одного из первых раз, даже сейчас, и я сижу в команде этой бедной маленькой ситуации, по-видимому, вместо того, чтобы просто быть боссом ею, хотя я совсем не знаю, что это принесет. Попытаться в этом состоянии подняться до какой-либо достойной ссылки на «Риф» кажется мне тщетной вещью; все же остается со мной так сильно впечатление его качества и невыразимо fouillée природы ситуации между двумя принципалами (более вникнуто и с более неуклонной правдой, чем что-либо, что вы сделали), что я не могу не лепетать об этом немного вам даже с этими слабыми губами. Все это показывает, частично, что такое сила предмета, и как он несет и вдохновляет, поскольку я думаю, что ваш предмет в своей сущности [есть] очень прекрасен и берет в нет конца прекрасных вещей, чтобы сделать. Каждая из этих двух фигур восхитительна для правды и justesse; женщина — изысканная вещь, и с ее характерными прекрасными, едва дифференцированными нотами (то есть некоторые из них) звучали с чудом деликатности. Я не уверен, что ее колебания не вне нашей нотации; все же они так удерживаются в вашей руке, так чувствуются и известны и показаны, и все кажется так, чтобы прийти само по себе. Я страдаю или беспокоюсь немного от факта, что в Прологе, как бы, мы допущены так много в сознание человека, и что после введения Анны (Анна так идеально названа) мы видим его почти только как она видит его — что дает нашему вниманию другой вид работы, чтобы сделать; все же это действительно, я думаю, но триумф вашего метода, ибо он остается абсолютной последовательной истиной, показывая себя таким образом лучше, возможно, чем в любом другом, и без ложной ноты, вменяемой, ни тени одной, к его манере так проецировать себя. Красота этого в том, что это, за все, что это стоит, Драма, и почти, как это кажется мне, психологического расиновского единства, интенсивности и грацильности. Анна действительно от Расина и один в настоящее время начинает чувствовать ее повсюду как Эрифилу или Беренику: что, кстати, помогает объяснить немного что-то qui me chiffonne повсюду: почему вся вещь, не связанная и не отнесенная, кроме как в самом поверхностном пути к своему milieu и фону, и к любому определяющему или квалифицирующему entourage, происходит comme cela, и в специфическом, локализованном пути, во Франции — эти не-французские люди «выбирают», как бы, иметь свою историю там. Это особенно заставляет все виды неотвеченных вопросов возникнуть об Оуэне; и пресловутая порочность Парижа совсем не требуется, чтобы вызвать условия Пролога. О, если бы вы знали, как обильно мы могли бы снабдить их в Лондоне и, я должен предположить, в Нью-Йорке или в Бостоне. Но точка была, как я вижу это, что вы не могли действительно дать нам чувство бостонской Эрифилы или бостонского Живре, и что изысканный инстинкт, «позади» вашего расиновского вдохновения и улаживающий всю вещь для вас, сознательно или нет, абсолютно предписал смутную и элегантную французскую колоннаду или галерею, с французской рекой тускло мерцающей через, как гармоничный fond, который вы требовали. В ключе этого, со всей вашей реальностью, вы все же сохранили всю вещь: и, чтобы углубить гармонию и акцентировать литературный шаг, никогда не превзошли себя для определенных изысканных моментов, определенных образов, аналогий, метафор, определенных серебряных соответствий в вашем façon de dire; примеры которых я мог бы вырвать и численно почти смутить вас, если бы я не заикался это в столь ограниченном пути. Раньше были маленькие ноты в вас, которые были как прекрасные благожелательные отпечатки пальцев хорошей Джордж Элиот — эхо многого чтения той отличной женщины, здесь и там, то есть, звучащее через. Но теперь вы как потерянный и восстановленный «древний», которого она могла бы получить чтение (особенно если бы он был греком) и о котором в ее текстуре некоторое более слабое отражение должно было бы показать. Ибо, дорогая Эдит, вы сильнее и тверже и прекраснее, чем все они вместе взятые; вы идете дальше и вы говорите mieux, и ваш единственный недостаток — не иметь домашности и неизбежности и счастливого ограничения и богатой бедности, Страны вашей Собственной (comme moi, par exemple!) Это делает вас, это делает, как вы изысканно говорите о ком-то или чем-то в какой-то момент, элегической (какая проницательность, какая деликатность в вашем использовании там термина!) — делает вас так, то есть, для Racinian-sérieux — но оставляет вас больше в пустыне (для всего остального), которая окружает Апекс-Сити. Но вы скажете, что вы довольны своей долей; что пустыня, окружающая Апекс-Сити, вполне достаточно плотной давки для вас, и что с колоннадой и галереей и тусклой рекой вы всегда иначе выберетесь. На что я могу только согласиться — после такого примера выкарабкивания, как «Риф». Ясно, что вы должны только тянуть, и все придет.

Это теплые и тщетные замечания, ибо поистине я беспомощен. У меня были все эти последние дни идеальный ад раздражения моего ужасного недуга, 11-я неделя которого начинается сегодня, и я прибыл в точку действительно — усталость от боли столь велика — не зная à quel saint me vouer. В этом отчаянии, и потому что «изменение» при любом риске и любой цене настоятельно рекомендуется мне обоими моими Докторами, и является частью регулярного процесса dénouement моей проклятой болезни, я со всей вероятностью пытаюсь выкарабкаться в Лондон к концу этой недели, даже если я должен кувыркаться, воя, из постели и выйти в своем постельном белье. Я пойду в этом случае в отель Гарланта, Саффолк-стрит, где вы уже видели меня, а не в мой Клуб, который невозможен в болезни, ни в мою маленькую квартиру (21 Карлайл Мэншнс, Чейн-Уок, Челси, С.У.), которая еще не, или в течение других трех или четырех недель, будет готова для меня. Изменение в Лондон может возможно сделать что-то к нарушению заклинания: пожалуйста, молитесь усердно, что это будет. Простите также мои запутанные акценты и верьте мне, через все плохое дело, не менее преданно ваш,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

А. Ф. де Наварро.

Продиктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 12 декабря 1912 г.

Мой дорогой восхитительный Тони,

Ваше послание, столь яркое и гениальное, достигает меня, увы, во время долгого затмения и депрессии, во время которых мои способности были поражены, мое тело замучено, и мои ресурсы в целом истощены.... Я говорю вам эти безрадостные вещи, чтобы объяснить в первую очередь, почему я сведен к обращению к вам этим неблагодатным механизмом (я не писал письма своей собственной бедной рукой в течение долгих и беспомощных недель;) и во вторую очередь, почему я приношу, чтобы повлиять на вашу нежную композицию интеллект, все еще облачный и ослабленный. Но я прочитал это с симпатией, и я думаю, я могу сказать, больше всего с завистью; так преследуемый муками, пока один бросается на ложе боли — и мое было, от природы моей ситуации, бедным одиноким и неокруженным поддоном — вся чья-то визионерская и творческая жизнь; которую один приписывает, день за днем, счастливым людям, которые резвятся среди прекрасных старых садов и колеблются между Клубами Искусств и Памятниками Прошлого. Я восхищен, что люди Country Life попросили вас о вашей статье, которую я нахожу столь легко и ярко сделанной, с прикосновением столь легким и практикованным, как если бы вы были Любимцем Персонала. Это на самом деле точно то, что я надеюсь, ваша статья может сделать вас — ясно, что у вас есть правильный симпатический поворот для тех эвокаций, и я буду рад думать о вас как об эвокации снова и снова. Я только желаю, чтобы вы не должны были иметь дело в этот раз с домом столь широко модернизированным, на самом деле столь обновленным совсем, кроме фальшивого фасада или двух (или скорее для истинного с фальшивыми сторонами и спинами), как я собираю Абботсвуд быть. Неудержимый Лаченс бушует вокруг нас здесь, известный с первого взгляда по той современной ноте архаичного, которая стала самой банальной формой нашей ловкости. Нет ничего, что осталось для меня лично, чтобы понравиться, кроме маленьких заплесневелых уголков, которые Country Life слишком горда, чтобы заметить, и все остальные (включая фотографов) слишком богаты, чтобы коснуться своими пальцами золота. У меня тоже есть неподражаемый старый сад на моих нервах; живя здесь в великом садовом округе, я положительно почти вырос, чтобы ненавидеть цветы — так что только сейчас мой бедный загрязненный маленький садовник превращает самую большую границу, которую я имею (едва больше, это правда, чем моя большая небритая щека) в вопрос, выпрошенный вопрос, дерна, так что мы будем вскоре «выбросили» Флору совсем. Простите, однако, эти болезненные, maussade замечания; синие дьяволы долгой болезни все еще вмешиваются, в их настойчивом отношении, между моим видением и вашей красотой — в которую я включаю Мэри, широко, и ту всего прекрасного цвета Бродвея. Я возвращаю ваши ясные листы с этим, но делаю вывод, что, так как вы должны быть в городе только до четверга п.м. (если я не ошибаюсь), они достигнут вас скорее, отправив их прямо домой. Мое желание их лучшей удачи идет с ними! Я должен упомянуть, что под крайним давлением моих Докторов (ибо я роскошествую в Двух) я ищу то последнее отчаянное средство «изменения», которое навязывает себя наконец в долгой болезни, чтобы ворваться в порочный круг и рассеять упадок, идя в город — почти прямо из постели и болтая своим постельным бельем вокруг меня. Это, я доверяю, разобьет черное заклинание. Я взял маленькую квартиру там ... на том, что кажется арендой, которая долго переживет меня, и там я искренне умоляю вас искать меня как можно скорее после нового года. Я должен сначала присесть в неясном отеле. Я обнимаю вас Обоих и я в большом разрушении, но вся преданность ваша всегда,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Генри Джеймсу-младшему.

21 Карлайл Мэншнс, Чейн-Уок, С.У. 19 января 1913 г.

Дорогой Гарри,

Вчера я написал очень пространное и, надеюсь, ничуть не тревожное (ибо хотел лишь успокоить) письмо вашей матери; за последние несколько дней я получил от нее два прекрасных письма, на которые еще не ответил — если не считать бодрой телеграммы, которую я отправил на Ирвинг-стрит около недели назад и которую вам должны были переслать. Но все это время ваше благословенное письмо, написанное во время рождественских праздников в Кембридже, вызывало у меня такое чувство благодарности, что я должен выразить вам хоть что-то из этого сегодня — даже рискуя перегрузить вас информацией. Мое долгое молчание с тех пор, как я приехал в город, включая, разумеется, мои довольно безрадостные недели в этом «Гарлантс» с его дурными ассоциациями, было в значительной степени неизбежным по ряду причин; но о них я уже написал вашей матери, которую, кажется, прямо просил переслать вам мое письмо, и не хочу тратить силы на повторения. Не будет лишним еще раз сказать то, что я уже написал ей, причем с особым акцентом: я чувствую себя в высшей степени оправданным в выборе этого места для своих зимних дней в Лондоне; теперь, когда предварительное и непосредственно последовавшее за ним напряжение позади, это кажется лучшим, что я мог для себя сделать. Мое южное расположение (в комнатах, которыми я пользуюсь чаще всего) прямо над рекой — поистине «актив», и даже в садовой комнате в Лэмб-хаусе летними утрами мне не работалось лучше. При этом все детали здесь правильны, приятны и способствуют работе; мои слуги чрезвычайно довольны этим — но я слишком повторяюсь!.. Прежде всего, поскольку мои утренние часы, по милости Высших Сил, кем бы или чем бы они ни были, — мое лучшее время, я вернулся к работе и, ощущая все тот же необъяснимый интерес и рвение, чувствую, что это должно «что-то значить», что я, после стольких бед, сохранен для продуктивной связи с ней. Корректурные листы «Маленького мальчика и других» поступают ко мне быстро — почти все, кроме самых последних; и к концу следующего месяца, самое позднее, книга должна предстать перед миром. Разумеется, я позабочусь, чтобы вам и на Ирвинг-стрит были оперативно высланы авторские экземпляры; но при этом я очень хочу, чтобы вы приняли во внимание, что книга писалась все эти месяцы, полные препятствий и изматывающей болезни. Она продвигалась так неровно и мучительно даже прошлой зимой (в отличие от того, что я мог делать летом и что удавалось в последние три-четыре месяца страданий), ведь прошлая зима была гораздо более трудным временем, чем я мог признать в тот момент или чем, вероятно, догадывались дорогие Билл и Элис. Суть, во всяком случае, в том, что книга теперь, при всех неблагоприятных обстоятельствах, полностью завершена, и если она кажется «хорошей» вопреки им, то доказательство моих сил, когда они по-настоящему избавятся от наследия горя последних трех лет, будет лишь более весомым. Значительная часть «Заметок о сыне и т. д.» готова, и я теперь практически вернулся к ней, несмотря ни на что, с ощущением свободного пространства... Я бесконечно приветствую (о чем не упомянул вашей матери, дожидаясь возможности сделать это так) ценную и восхитительную маленькую коллекцию, полученную от вас, — переписку вашего деда с Эмерсоном. Какие прекрасные и характерные вещи в ней, и как я надеюсь, что смогу использовать лучшие из них, по крайней мере, со стороны вашего деда. Что касается стороны Эмерсона, я сомневаюсь, что смогу сделать достаточно (в плане выдержек из него), чтобы мне вообще потребовалось обращаться к Эдварду за разрешением. Думаю, я могу надеяться лишь на то, чтобы резюмировать или передать смысл некоторых отрывков Эмерсона; причина тому — мое предполагаемое полное отсутствие места. Книга должна быть длиннее, чем «Маленький мальчик», но даже при этом должны быть пределы, предполагающие сокращения и пропуски. Я не могу не придавать собственному тексту достаточно смысла, важности и ценности, чтобы не держать его слишком уж в тени, и я все больше склоняюсь к тому, чтобы дать все, что только возможно, от вашего деда, с его яркой и оригинальной стороны. Добавьте к этому все иллюстративное применение, которое я не могу не видеть в письмах вашего отца, и я вижу мало места для кого-либо еще; хотя больше всего я сожалею о скудности моих запасов писем вашей тети Элис, написанных нашим родителям главным образом в ее времена, и особенно в ее последнее время, в Европе. Бедность этого ресурса почти выбивает у меня из-под ног почву для того, чтобы сделать многое, как я в некотором роде надеялся, с ней...

23 января 1913 г. Я не мог продолжать это несколько дней, и все же не хотел оставлять письмо без нескольких слов, которые хотел сказать, — поэтому длинное письмо, которое я отправил вашей матери, опередит это на большее время, чем я предполагал. Я все еще пишу, будучи ограниченным своим поврежденным телом, с трудом (я имею в виду сам процесс письма), но это существенно, хотя и медленно, уменьшается — и я упоминаю об этом главным образом для того, чтобы оправдать эти неуклюжие знаки.

Мои условия (ситуация и т. д.) здесь тем временем (этой зимой) — я имею в виду эти восхитительные и просторные две комнаты, выходящие на юг, на реку, такие тихие и в то же время такие оживленные — идеальны для работы. В другой раз я объясню вам — насколько вы сами этого не заметили — как и почему я оказался в таком стесненном финансовом положении. Мое фатально прерванное производство художественной прозы положило этому начало шесть или более лет назад — и это началось, вопреки моим представлениям о таком эффекте, когда я занялся гораздо более долгой, трудной и фатальной для всего остального подготовкой моего «издания», чем можно было измерить заранее. Тот долгий период ужасно урезал текущие доходы — из-за полной остановки другой текущей работы; и когда он наконец закончился, у меня было время сделать лишь две небольшие книги («Более тонкое зерно» и «Протест»), прежде чем катастрофа моей долгой болезни в январе 1910 года обрушилась на меня и парализовала все. Этот отвратительный герпетический эпизод и его развитие были абсолютно непрерывны, как они теперь (я надеюсь) представляют собой ужасную, но уходящую кульминацию; и они означали бесконечную остановку литературного дохода (если говорить о нем). Теперь, когда я, по-видимому, могу снова рассчитывать на возвращение к достойной непрерывности работы, для меня становится жизненно важным стремиться к возвращению к созданию романа, мой отход от которого, с его душераздирающей потерей времени, был катастрофой, извращением и фатальностью, так мало мною предвиденной или намеренной. Я жажду этого интеллектуально, и со всей силой моего «гения» и воображения — короче говоря, художественно — и только когда эта связь будет возобновлена, я снова буду на нормальной основе. Только как же я хочу завершить «Заметки о сыне и брате» с первым совершенством! Что я, надеюсь, сделаю в течение следующих трех или четырех месяцев, с гораздо большей быстротой, чем я сделал первую книгу — ведь всю прошлую зиму и весну мое утро, мои рабочие часы, были худшими, и долгое время такими плохими, а мои поздние часы — лучшими, тогда как теперь все наоборот.

28 января. Мне пришлось, увы, дорогой Гарри, прервать это и не возвращаться к нему — из-за испорченных (прикованных к постели) поздних вечеров и целых вечеров — моего единственного времени для написания писем, если только я не краду драгоценные часы диктовки у мисс Бозанкет и книги... Моя жизненная сила, мой все еще достаточный набор жизненных «активов», не говоря уже о моей воле жить и писать, утверждают себя вопреки всему. Сейчас 5:15 мрачного дождливого дня; я выходил, но вернулся специально, чтобы отправить это завтрашней, срединной почтой. Эта квартира становится все лучше — действительно, ничего не могло быть для меня лучше. Я пустился в тот длинный рассказ, чуть выше, о причинах, по которым из-за крушения любимой художественной литературы я (при такой помощи болезни) опустился до этой сиюминутной нужды, я хотел сказать вам, вопреки видимости слишком жалкой беспомощности — ибо скорое возвращение к любимой художественной литературе все изменит... Но что за бесконечный грязный, неразборчивый призыв! Примите его, дорогой Гарри, со всем снисхождением от вашего недавно так много испытавшего и, возможно, немного нервно перенапряженного (из-за эффекта стольких страданий), но все еще непокоренного и преданного старого дяди,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

P.S. Только что пришло прекрасное письмо от вашей матери от 13 января (по получении моей телеграммы). Со всей нежнейшей любовью.

Мисс Грейс Нортон.

Диктовано.

21 Карлайл Мэншнс, Чени Уок, Ю.-З. 6 февраля 1913 г.

Дорожайший старый друг!

Не содрогайтесь, умоляю вас, при виде этой мрачной разборчивости — даже когда вы сравниваете ее с вашим собственным изысканным мастерством разборчивости без мрачности! Сжальтесь надо мной, учитывая долгое, о, столь слишком долгое испытание, которое давило на меня и которое так стесняло, мешало и терзало меня, что почти любой способ попытаться передать свои чувства на расстоянии — это своего рода победа, или клочок земли, отвоеванный у тьмы и дьявола! Я медленно, медленно поправляюсь после бесконечной сложной осады боли и страданий; но она оставила меня с задолженностями всякого рода, нагроможденными вокруг меня, как дикие обломки какого-то природного катаклизма, и я пробираюсь, или нащупываю путь, или даже слабо и фатально терплю неудачу, как могу. Есть вещи, которые помогают, и одна из них — получить ваше всеблагое письмецо два дня назад. Мне не нужно подтверждать вам в это время дня, что все ваши долгие терпения и верности, все ваши великодушия и рыцарства всегда снова сплачиваться, всегда более прекрасны для меня, чем я когда-либо, кажется, успевал вовремя помочь вам почувствовать — особенно потому, что о любой такой срочной «помощи» сейчас не может быть и речи! Я полагаю, вы получали достаточно новостей обо мне со своей стороны, какими бы мрачными они ни были, чтобы я не хотел глупо пичкать вас ими (я имею в виду их горькое качество) дальше или из первых рук; поэтому позвольте мне лучше передать вам из первых рук, что я нахожусь в явно менее жалком состоянии... Я был слишком сложным страдальцем, чтобы все прояснилось в каждой точке одновременно; но общее ощущение гораздо лучше — и я собираюсь попросить вашего милосердия позволить Элис, по ту сторону, увидеть эти тоскующие страницы для ее лучшего успокоения — даже если мне удалось в некотором роде, совсем недавно, успокоить ее более прямо. Я хочу, чтобы у нее были все свидетельства, которыми я могу угостить ее, и, тем же самым, моя дорогая Грейс, угостить вас.

Ваше маленькое письмо дышит всей вашей характерной смелостью и философией — в то же время, признаюсь, оно дополняет — или, скорее, точнее, еще больше снимает завесу с — моей, по самой своей природе достаточно яркой картины вашего довольно величественного состояния одинокого кембриджского выживания. Я восхищался вами в этом состоянии на более близком расстоянии позапрошлой зимой — хотя мое свидетельство об этом было в то время, из-за плохих физических помех, затрудненным и неловким; но история так интересна, когда человек способен следить с близостью за ее конкретным привязывающим напряжением, что мое воображение, мое намерение, моя привязанность и верность висят и парят вокруг вашего собственного конкретного благородного проявления этого так же разумно (да, моя дорогая Грейс, так же разумно, не меньше, настаиваю я), как вы могли бы пожелать или вынести! Ваше письмо снова заполняет для меня пару деталей — так что я чувствую себя более обладающим и квалифицированным... Что я имею в виду, прежде всего, это то, что даже этот несовершенный отрывок разговора с вами дорог и благословен для меня, и что если правдами или неправдами, и через какие бы то ни было плотности среды и расстояния, я вытяну немного чувство связи с вами, это будет лучше, чем полное разочарование. Я выглядываю отсюда, пока так общаюсь, из кусочка старого отрезка прибрежного Челси, мой первый далекий взгляд или ощущение которого имеет, как и многие из моих первых лондонских взглядов и ощущений (самых первых из всех, я имею в виду), никогда не теряемую ассоциацию с вами и вашими, или, по крайней мере, с вашими и тем самым с вами: что означает, что я пришел сюда первым делом, однажды ранней весной 1869 года, с Чарльзом и Сьюзен, они по своей доброте привели меня нанести визит вместе с ними к великому (если великому!) и странному и более или менее зловещему Д. Г. Россетти, с которым Чарльз был в хороших отношениях, как бы трудно это ни казалось уже тогда для большинства людей, и мое впечатление о котором по этому случаю, со всем остальным, я всегда близко сохранял. Частью этого было как раз это впечатление от действительно интересного и восхитительного старого Челси на берегу Темзы, над восхитительным видом на воду которого теперь висят эти окна — совсем как если бы я тогда тайно поклялся себе, что какое-то мое окно когда-нибудь будет. Река более помпезно обвалована (создавая восхитительную прогулку до самого Вестминстера, самой целительной ценности для меня, когда я могу в самом трезвом темпе попытаться ее совершить); но ощущение всего этого восходит, как я говорю, к моему нежному участию в той доисторической зиме на Куинс-Гейт Террас. Однако я орошаю вас пронумерованными страницами — я не прошу кредита за номер! — и я почти сижу с вами, пока вы их читаете; не совсем наблюдая за сиянием восторга на вашем лице, но все же, в целом, видя, как вы принимаете их, без хмурого взгляда, за доброе намерение и временную замену чего-то лучшего. Вы почти ничего не говорите мне о себе, но вся моя симпатия и верность ждут вас (симпатия всегда может прийти куда-нибудь!) и я ваш, моя дорогая Грейс, всегда всецело преданно,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Генри Уайт.

Диктовано.

21 Карлайл Мэншнс, Чени Уок, Ю.-З. 23 февраля 1913 г.

Мой дорогой старый друг,

Пусть эта механическая форма и вульгарная разборчивость уведомят вас немного в начале, что я нахожусь в довольно стесненном и затрудненном состоянии, и что это должно служить оправданием как моей задержки с признанием вашего дорогого верного письма времени Нового года, так и того, что мне наконец приходится довольствоваться этим слишком безличным искусством... Я не буду вдаваться в историю моих бед — тем более, что я действительно надеюсь, что стряхнул худшие из них. Даже в этой самой недавней форме они были частью той тяжелой болезни, которая настигла меня еще в Новый год 1910 года, и с очень несовершенным выздоровлением от которой я боролся в те утомительные американские месяцы позапрошлой зимы, когда мы так тщетно планировали, что я приеду к вам в Вашингтон. Я глубоко сожалел с тех пор о своей неудаче с этим удовольствием — тем более, что я не вижу его теперь как мыслимо снова в пределах моей досягаемости. Я возвращен к этой почве, на все, что может остаться мне от моей земной карьеры. Грандиозный размах через земной шар, который вы и Гарри снова благородно совершите — снова и снова — теперь просто насмехается над моей слабостью и моими уменьшенными ресурсами. Кроме того, я слишком благодарен за то, что у меня есть убежище, в котором можно постоянно прятаться. Пожалуйста, хорошо зафиксируйте в своем уме эту непрерывность — как делающую легким для вас когда-нибудь найти меня здесь. Непрерывность нарушается просто моим возвращением в деревню на лето и осень — просто смена с синей кровати на коричневую, а затем с коричневой обратно на этот насест на берегу Темзы, который я называю синим. Я вишу здесь, в течение шести месяцев, прямо над рекой и нахожу это восхитительным и интересным, одновременно таким тихим и таким оживленным. Река имеет количество живописной и драматической жизни и движения, которые никто никогда не ценил, пока не бросился на нее с доверием. Но это другой Лондон, этот старый Челси упрощений и жертв, из мира, в котором мне так нравится чувствовать, что я так долго жил более или менее с вами. Я чувствую себя как-то так же далеко от этого теперь, как вы и Гарри должны чувствовать себя среди ваших новых вашингтонских горизонтов — и это само по себе, если уж на то пошло, развалилось под взмахом большой метлы Времени, которая рассеяла это без церемоний. Несколько смутных и измененных реликвий этого иногда болтаются мгновение передо мной. Я собирался сказать «пересекают мой путь» — но у меня теперь нет такой вещи, как путь, или он проходит всего несколько шагов. Я пытаюсь тем временем проецировать себя в воображении в ваше вашингтонское существование — и, помимо ваших собственных намеков на него, мимолетный визит несколько дней назад Уолтера Берри помог мне немного зафиксировать сияющее видение. У. Б. был, как я понял, всего день или два рядом с вами, и не владел многими подробностями. Помимо этого, тоже, хотя вы сияете мне, вы сияете немного пугающе — ибо я не могу избавиться (в мире ограничений и мод Челси) от чувства грозного, как-то — по крайней мере для таких, как я! — трудного и щетинистого и ослепительного, стороны американских условий. Однако вы, конечно, легко едете на вихре — или, во всяком случае, имеете только столько или столько же штормов, сколько хотите, и можете выбрать из него только такие музыкальные громовые раскаты и самые чисто игривые вильчатые молнии, которые вам больше всего подходят. Что я имею в виду, это то, что здесь, в некотором роде, определенная часть работы по дискриминации и отбору и первичной расчистке земли уже сделана для одного, таким образом, который позволяет одному начать, для себя, дальше или выше; тогда как там я, казалось, видел себя, говоря только из собственного опыта, часто начинающим так «низко», как раз в этом способе просеивания и выбора, что все время уходило на это, и один был истощен до прибытия на какую-либо очень очаровательную высоту. Это вы найдете неясным, но изучите это хорошо — хотя строго в частном порядке, чтобы не выдать меня как привередливого критика. Небо знает, я предаюсь самым безжалостным привычкам критики здесь — даже если я не делаю большого публичного использования их, из-за растущей конфиденциальности и древности моей жизни. Я как-то задаюсь вопросом о влиянии странного демократического режима, который кажется пока таким неясно маячащим над любыми скрытыми возможностями (которые могли бы быть) на «карьере» Гарри и вашей — так же, как я задаюсь вопросом, какая невыразимая странность может, как черта всей загадки, «представительно» говоря, вскоре заставить нас всех здесь сесть и уставиться: один или два таких поразительных слуха об этом деле, я надеюсь, беспочвенных, уже имели нечто подобное этому эффекту. Но мы все должны ждать, не так ли? и я действительно завидую вам обоим вашей такой интересной возможности делать это, в передней ложе на комедии, или трагедии, старом добром американском шоу, то есть, какой бы оборот оно ни приняло: все это даст вам, эти следующие месяцы, так много, на что посмотреть и о чем поговорить и экспертно оценить. Господи, как я хочу, чтобы я был в состоянии или ситуации обедать с вами сегодня вечером! Я умираю, действительно, увидеть ваш дом — что означает, увы, что я умру, не сделав этого. Ни проблеска вида новой президентской семьи как группы Белого дома не попало на мой путь — так что я сижу в темноте там, как и везде, и чувствую, что вы можете только сказать, что это поделом мне, что я не устроил свою жизнь лучше — особенно с вашим грандиозным примером! Аминь, аминь!...

Я радуюсь, слыша, что у вас были ваши внуки с вами, хотя вы говорите, сбивающе с толку, как будто они перепрыгнули через земной шар в счастливом освобождении от родителей — или родителя. Однако ничто не удивляет меня теперь — почти любой вид прыжка через земной шар влияет на меня, в моей беде, как естественный, возможный, даже вероятный! Я хлопаю Гарри так нежно по спине, я держу вас обоих в самой нежной памяти, и я ваш всецело преданно,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Уильям Джеймс.

Диктовано.

21 Карлайл Мэншнс, Чени Уок, Ю.-З. 5 марта 1913 г.

Дорожайшая Элис,

Чрезвычайное благословение для меня — ваше дорогое письмо из Монреаля. Я в последнее время очень тосковал услышать от вас — а когда я не тоскую? — и послал вам сообщение об этом, написав Гарри неделю назад. Действительно иметь некоторые из ваших фактов и вашу текущую картину прямо от вас самих лучше, чем что-либо другое...

Я пишу вам это в условиях, которые дают мне на час, этот утренний час, к полудню, такое чувство возможного благодеяния климата, смягчающейся эфирной мягкости, так долго и так далеко, как только можно вообще это получить. У нас была, как я полагаю, у вас, благословенно мягкая зима, и кульминация в этот момент — своего рода все жутко преждевременный майский день мягкости и красоты. Я сижу здесь с моим большим южным окном, открытым к реке, широко открытым, и своего рода целебный бальзам солнечного света заливает место. Поистине я чувствую, что поступил хорошо для себя, примостившись — даже так скромно для «настоящего дома» — прямо на этом месте. Мои начала выхода снова состояли, до сегодняшнего дня, из четырех последовательных экскурсий в кресле-каталке — всякое распоряжение которым установлено чуть более чем за углом от меня; и привычка или порок кресла-каталке, я боюсь, слишком способны теперь отметить меня для себя. Это, конечно, не «на самом деле» — мои отличные ноги, слава богу, все еще слишком лелеемая зависимость и ресурс и средство для меня в долгосрочной перспективе, или, скорее, в долгом (или даже коротком) ползании; только, если вы никогда не пробовали это, у кресла-каталке есть сладкая привлекательность своя, для созерцательной вентиляции; и я построил лучше, чем знал, когда случайно поселился здесь, как раз там, где, во всем Лондоне, длинная, длинная, гладкая и действительно очаровательная и заманчивая набережная Темзы предлагает ему вполне идеальный курс для комбинированной публичности (в смысле разнообразия) и спокойствия (в смысле толкания против никого и ничего и не имения необходимости выбирать свои шаги.) Добавьте к этому, что как раз под рукой, прямо через реку, по просторному и также очень тихому Альберт-Бриджу, лежит большой удобный и в своем роде также очень заманчивый Баттерси-парк: который вы можете, но слишком невыразимо помнить, как мы делали что-то из круга его с Уильямом в тот день столь тревожной двухнедельки в Лондоне, после нашего возвращения из Наугейма, когда Теодот Поуп заехала за нами в своей большой машине, и мы пришли сначала как раз за угол сюда, где он и я сидели, ожидая вместе снаружи, пока вы и она зашли в дом Карлайла. Каждый момент того дня снова и снова давил обратно на меня здесь — и как, довольно внезапно, мы должны были, в парке, куда мы пошли потом, остановиться, то есть повернуть и вернуться к зловещему маленькому Саймондсу как можно скорее. Однако. Я не знаю, почему я должен ворошить ту мрачную память. То, как «общее местоположение» кажется благоприятным для меня, должно преуспеть в успокоении нервов ассоциации. Это последнее я продолжаю говорить — я имею в виду в том смысле, что, особенно в такое утро, как это, я вполне обожаю эту форму проживания (этот конкретный насест, я имею в виду) для того, чтобы полностью убедиться в том, что у меня есть успокаивающего и обнадеживающего сказать вам... Лэмб-хаус висит передо мной с этой упрощенной точки зрения здесь как довольно сложная дымка; но я склонен, я действительно чувствую, перебарщивать с этим взглядом на него — и не усядусь ни к какому взгляду вообще еще год. Это простое беспокойство затянувшегося нездоровья заставляет меня видеть вещи в неправильных измерениях. Они выправляются идеально в лучшие периоды. Но я не должен еще рассуждать слишком долго: я все еще под ограничением относительно произнесения слишком большого количества голосового звука; и я чувствую, как охрана и уход за голосовым ресурсом полезны и помогают. Я не говорю вам о Гарри — было бы слишком много сказать, и он должен сиять на вас даже из Нью-Йорка с таким большим светом своим собственным. Я принимаю его, и я принимаю вас всех, как бывших очень тронутыми прекрасным, и явно таким искренним, даже если таким частичным и временным обращением Вудро Вильсона вчера. Это не он, но это так долго и так глубоко провинциализированные и необразованные и, я боюсь — в отношении индивидуальной активности и оперативной, то есть административной ценности — очень ниже-отметки «личности» Демократической партии, о которых один довольно мрачно беспокоится. Администрация, которая должна «взять на себя» Брайана, выглядит, с точки зрения отсюда, как самая странная и грубая из всех вещей! Но, конечно, я могу не знать, о чем говорю, если только я не обнимаю вас всех, почти главным образом Пег — и вашу мать! — снова и являюсь вашим всегда любящим

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Брюсу Портеру.

Начало и конец этого письма случайно отсутствуют.

21 Карлайл Мэншнс, Чени Уок, Ю.-З. [Март, 1913 г.]

...лучшее, чем за долгое, долгое время; и это позволяет этой бедной каракуле таким образом попытаться повеситься, на час, как бы неловко, вокруг вашей шеи. Что было чудесного и прекрасного в вашем письме от прошлого 9 ноября (теперь так красиво и живо передо мной — я обожаю вашу руку), это то, что оно было продиктовано, до последнего совершенства, возвышенным чувством того, что было как раз именно моим случаем в тот час, так что когда я думаю об этом, и о том, как я чувствовал это, когда письмо пришло, и о том, как изысканно и интересно этот существенный факт сделал его (сверх его существенного очарования), я не знаю, больше ли я поражен или пристыжен тем, что не провозгласил почти так же, как тогда и там, трогательное чудо. Но, по правде говоря, этот самый факт точности вашего прорицания, охватывающего земной шар, является реальным ответом на это. Вы написали, потому что вы так красиво и внезапно увидели издалека (и так восхитительно хотели положить свою руку на меня в результате:) увидели, я имею в виду, что я был в какой-то острой беде, и имели небесное желание просигнализировать мне ваше сочувственное чувство этого. Так, как я говорю, ваша восхитительная страница сама говорит мне, и так в тот час я приветствовал сладкий феномен. У меня было очень плохое лето, но я надеялся (и предполагал), что я более или менее стряхиваю его. Но пункты, которые я делаю, 1-е, что ваше психическое чувство ситуации абсолютно совпало по времени, и в Калифорнии, с тем, что происходило в Лэмб-хаусе, на другой стороне земного шара; и 2-е, в конце концов, что именно состояние, так открывшееся вам, было тем, что сделало слишком трудным для меня вибрировать обратно к вам с какой-либо пропорциональной пунктуальностью или грацией. Только это, вы видите, моя долгожданная и сравнительно тупая вибрация. Вот я, во всяком случае, дорогой Брюс, принимая вас снова прямо к моему старому сердцу, как эти бедные неуклюжие методы позволят. Слава Богу, тем временем, у меня нет сверхъестественных страхов о вас! ни тщетных мечтаний, что вы не в живом равновесии, теперь как всегда, которое подходит вам лучше всего, и секрет которого у вас есть храбрый. Я неспособен сомневаться в этом — хотя, в конце концов, я теперь чувствую, как чрезвычайно я хотел бы, чтобы вы сказали мне это, даже если бы только на одной стороне листа, как этот такой красивый (я возвращаюсь к этому!) пример, который у меня перед глазами. Вы можете сделать так много с одной стороной листа. Но о, за лучший подход к настоящей личной челюсти! Это действительно самое странное, эта интимная связь наша, которая была обречена состоять из зерна контакта (и еще!) на тонну разделения. Это к чести нашей, во всяком случае, что мы можем и действительно продолжаем касаться без более платитудинального вида демонстрации этого. Все же — демонстрируйте, как я говорю, в течение трех минут. Почувствуйте немного, чтобы помочь вам в этом, как нежно я кладу свои руки на вас. Этот адрес найдет меня до конца июня — но Лэмб-хаус, конечно, всегда. Я взял трех- или четырех- (или пяти-) летнюю аренду небольшой квартиры на этой приятной старой набережной Челси, чтобы впадать в спячку в будущем. Я возвращаюсь в деревню на пять или шесть месяцев лета и осени, но не могу вынести полного одиночества и заключения ее с декабря до конца весны. Ах, если бы у нас был только климат! — ваш или Фанни Стивенсон (если она все еще эксплуататор климатов) — я верю, я был бы в порядке тогда! Расскажите мне о ней — и расскажите мне о вашей матери. Я посылаю вам через Скрибнеров том реминисцентной болтовни...

Леди Ричи.

Леди Ричи имела в это время мысли (впоследствии оставленные) о поездке в Америку. Она была «Принцессой Королевской», конечно, как дочь Теккерея.

21 Карлайл Мэншнс, Чени Уок, Ю.-З. 25 марта 1913 г.

Дорожайший старый друг!

Я глубоко заинтересован и тронут вашим письмом с острова! — настолько, что я действительно помчусь к вам в этот (послезавтра) четверг в 5:15. Ваша идея (что касается вашей святой Самой!) самая храбрая и самая изобретательная, но требующая бесконечного количества вещей, чтобы быть сказанными о ней — и я думаю, я буду способен сказать их ВСЕ! Фурор, который вы вызвали бы там, слава, в которой вы бы плавали (или тонули!), была бы невыразимого резонанса и сияния; но я боюсь, это было бы просто фатальным Апофеозом, повергающим в прах возвышением. Дьявол этой вещи (для вас самой) был бы в том, что эта ужасная страна есть в каждом пульсе своего бытия и на каждом дюйме своей поверхности ревущее отречение и отрицание чего-либо похожего на Частную жизнь, и от ослепляющей и оглушающей Публичности вы могли бы почти погибнуть. Но мы будем чесать языками об этом — есть так много сказать — и для Хестер это было бы другим делом: она могла бы ехать на вихре и наслаждаться, в некотором роде, штормом. Кроме того, она не Принцесса Королевская — но только удаление Крови! Опять же, однако, мы об этом поговорим — в четверг. Я буду так обнимать шанс... Я нетерпелив для этого и являюсь вашим и Ребенка все так преданно,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Уильям Джеймс.

Подношение Генри Джеймсу от его друзей в Англии на его семидесятилетие (15 апреля 1913 г.) приняло форму письма, предмета столового серебра (описанного в следующем) и просьбы, чтобы он позировал для своего портрета.

21 Карлайл Мэншнс, Чени Уок, Ю.-З. 1 апреля 1913 г.

Дорожайшая Элис,

Сегодня приходит благословенно ваше письмо от 18-го, написанное после получения моей телеграммы вам в ответ на ваше предыдущее от 6-го (после того, как вы услышали от Роберта Аллертона о моей болезни.) Вы будете успокоены дальше — я имею в виду сверх моей телеграммы — письмом, которое я недавно отправил Биллу и Элис совместно, в котором я рассказал им о моем хорошем и продолжающемся улучшении. Я иду очень хорошо, все больше так — несмотря на то, что мне приходится считаться с такой большой хронической грудной болью, теперь такой укоренившейся и установившейся, странного «ложно-стенокардического», но тем не менее, когда она плохая, мучительного порядка... Более того, тоже, это удивительно, с какой большой болью можно с долгой практикой научиться постоянно и не слишком побежденно жить. Поэтому, дорожайшая Элис, не думайте об этом как о слишком черной картине моей ситуации: она настолько более яркая, чем я думал в определенные плохие моменты и сезоны прошлого, что я должен был бы, вероятно, когда-либо быть способен нарисовать. Сама сила работать в такой мере, в какой я могу, является бесконечной помощью к лучшему сознанию — и хотя так ослабленная по сравнению с тем, что она была раньше, она имеет тенденцию расти, отчетливо — что само по себе доказывает, что у меня есть некоторая твердая почва под моими ногами. И я повторяю до пресыщения, что мои условия здесь удивительно полезны и благоприятны.

Вы можете видеть, не так ли? как странно и отчаянно было бы «бросить» все, Лэмб-хаус, слуг, мисс Бозанкет, этот недавно приобретенный и ценимый ресурс, чтобы приехать, через грозное и дорогое путешествие, чтобы провести лето в (в лучшем случае) для меня знойном и (самая внутренняя внутренность 95 отдельно) совершенно бесплодном и пустом Кембридже. Дорожайшая Элис, я мог бы вернуться в Америку (мог бы быть доставлен обратно на носилках), чтобы умереть — но никогда, никогда, чтобы жить. Сказать, как вопрос влияет на меня, ужасно трудно из-за того, что он кажется таким образом легкомысленным по отношению к вам и детям — но когда я думаю о том, как мало Бостон и Кембридж были когда-либо моим делом, или чем-либо, кроме случайности, для меня, от родительской жизни там, которой я иногда и болезненно и проигрышно жертвовал, у меня суеверный ужас видеть их в конце времени снова протягивающими странные неизбежные щупальца, чтобы втянуть меня обратно и уничтожить меня. И тогда я никогда не мог бы ни совершить, ни позволить себе путешествие (у меня нет запаса вообще для той степени усилий.) Но вы поняли слишком хорошо — без моего дальнейшего высказывания — как мало я могу мечтать о каком-либо перемещении теперь — особенно ради среды, в которой вы и Пег и Билл и Элис и Алек были бы обременены обязанностью составлять всю мою жизнь... Вы видите мой капитал — приносящий весь мой доход, интеллектуальный, социальный, ассоциативный, на старой инвестиции стольких лет — мой капитал здесь, и позволить всему этому ускользнуть было бы просто стать банкротом. О, если бы вы только, с другой стороны, вы и Пег и Алек, могли идти рядом с моим креслом-каталке вдоль этой храброй набережной Темзы, я бы вернулся в него снова (оно было около трех недель назад уволено), и наполовину жил бы там ради вашей компании. У меня есть своего рода чувство, что вы были бы способны жить довольно приятно рядом со мной здесь — если бы вы могли однажды посадиться. Но, конечно, я со своей стороны понимаю все ваши нынешние осложнения.

16 апреля! Это действительно слишком мрачно, дорожайшая Элис, что, прерывая вышесказанное в час, когда я должен был, я был неспособен продолжать это так много дней. Ему теперь более двух недель; все же, хотя моя проверка была обязана тому, что я внезапно, как раз когда я отдыхал пером, должен был упасть извращенно в менее приличную фазу (чем я сообщил вам в момент написания) и [из которой я] должен был с некоторым трудом выкарабкаться снова, я теперь тем не менее способен послать вам не слишком плохие новости. Я выкарабкался довольно много, и все еще продолжаю верить в свою способность выкарабкаться в целом... Достаточно, если на данный момент я просто не мог, на время, водить перо сам — когда я «плохой», я чувствую себя слишком деморализованным, слишком ослабленным для этого; и это совсем не подходит для меня тогда толкать против зерна. Не чувствуйте, все же, что если я прибегаю этим утром к настоящей помощи, это потому, что я не чувствую себя иначе — ибо я действительно в более легком пути снова (я имею в виду, конечно, специфически и «стенокардически» говоря) и обстоятельства часа довольно объясняют мое продолжение таким образом. У меня был вчера день рождения, экстраординарный, чудовищный, предзнаменующий, совершенно публичный день рождения, из всех вещей в мире, и он нагромоздил признания и предположительно восхитительные осложнения и задолженности с такой скоростью вокруг меня, что короче говоря, мисс Бозанкет будучи здесь, я сегодня по крайней мере бросаюсь на ее помощь для продвижения корреспондентски — вместо того, чтобы заниматься моей собственной работой, которая, однако, продолжала идти не так уж плохо, несмотря на мои последние плохие две недели. Я расскажу вам в момент о моих сигнальных почестях, но хочу упомянуть сначала, что ваша хорошая записка, написанная по получении «Маленького мальчика», тем временем пришла ко мне и совершенной полнотой своей оценки доставила мне величайшую радость. Есть несколько вещей, которые я хочу сказать вам о форме и содержании книги — и я еще скажу; только теперь я хочу отправить это абсолютно сегодняшней американской почтой, и рассказать вам о почестях, немного, прежде чем вы удивитесь, в сравнительной темноте, над тем, что могло быть в американских газетах, которые вы, возможно, видели; хотя в двух или трех нью-йоркских более возможно, чем в бостонских. Я посылаю вам этой почтой копию вчерашнего «Таймс» и одну «Пэлл Мэлл Газетт» — два или три отрывка в которых, вместе, я предполагаю, были более вероятно, чем нет, воспроизведены в Н.Й. Но я посылаю вам прежде всего копию действительно очень красивого письма... вводящего в совершенно чудесный массив подписей (как я не могу не чувствовать) моих свидетельствующих и «представляющих» друзей: список, который вы, возможно, не можете вполне измерить очень очаровательный и выдающийся и «блестящий» характер без знания вашего Лондона лучше. Что я хотел бы, чтобы я мог послать вам, это огромный урожай изысканных, великолепных снопов цветов, которые превратили хороший стол в этой комнате, к тому времени, когда вчерашний день угасал, в такой цветущий сад комплиментарного цвета, как я никогда не мечтал, что я должен, на моих собственных скромных владениях, почти сбитый с толку смотреть, нюхать, почти совсем «плакать». Я думаю, что я должен и буду на самом деле компасировать посылку вам фотографии еще более сверкающей дани, брошенной на меня — действительно великолепной «золотой чаши», высочайшего интереса и самого совершенного вкуса, которая была бы, в крайности своей элегантности, слишком гордо фальшивой нотой среди моих маленьких вещей здесь, если бы она не случалась подходить, или сидеть, скорее, с совершенной грацией и комфортом, на середине моей каминной полки, где довольно хорошее стекло и некоторые другие счастливые случайности тона наиболее удачно сочетаются с ней. Это очень храбрая и художественная (точная) репродукция куска старого серебра Карла II; чаша или кубок имеющие ручки и особенно очаровательную крышку или покрытие, и стоящие на просторном круглом подносе или салвере; целое будучи выкованным из твердого серебра-позолоты и покрытым странными вырезанными маленькими фигурками (во вкусе времени) китайского намерения. Короче говоря, это очень красивая и почетная вещь действительно... Против давания мне портрета, предположительно Сарджентом, если я действительно преуспею в способности позировать для него, я абсолютно и успешно протестовал. Обладание, атрибуция или владение им, я настаивал, должны быть только их делом, делом подписывающихся друзей. Я посылаю Гарри копию письма тоже — но пошлите ему на это также. Вы видите, должна быть хорошая жизнь во мне все еще, когда я могу болтать так сильно. Книга появляется, чтобы быть действительно наиболее красиво принятой здесь. Она рассматривается на самом деле с самым высоким вниманием. Я надеюсь, она рассматривается немного в некотором таком вежливом свете вокруг вас самих, но я действительно не призываю к никаким «уведомлениям» вообще. Я совсем не хочу их. Что я действительно хочу, это лично и твердо и интимно окружить Пег и Алека и их мать и сжать их так сильно вместе, как совместимо со сжатием их так нежно! С этим приливом болтовни вы наверняка почувствуете, что я скоро буду у вас снова. И так я буду! Ваш, дорожайшая Элис, и дорожайшие все, всегда так и всегда так!

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Перси Лаббоку.

Копия письма благодарности Г. Дж. была отправлена каждому из подписчиков на подарок к дню рождения. Он в конечном итоге предпочел, чтобы их имена были даны в постскриптуме к его письму, которое следует в своей окончательной форме.

Диктовано.

21 Карлайл Мэншнс, Чени Уок, Ю.-З. 21 апреля 1913 г.

Мой дорогой благословенный Перси!

Я прилагаю вам herewith своего рода предварительное извинение за форму благодарности! Прочитайте его и скажите мне в среду, когда я рассчитываю на вас в 1:45, думаете ли вы, что это будет — как будучи с одной стороны не слишком помпезным или важным, а с другой не слишком свободным и легким. Я пытался вести средний путь между истерической эмоцией и мраморным бессмертием! К любому исправлению, которое вы предложите, я дам самое жадное ухо, хотя я действительно рассмотрел и обдумал мое выражение не мало, изучая про и контра относительно каждого тура. Однако мы будем серьезно говорить об этом. Вопрос о том, где именно и как мои адреса лучше всего фигурируют, когда вещь сведена к печати, вы, возможно, будете иметь свою идею о. Ибо это должно казаться вам, как это, безусловно, делает мне, что их имена должны в общем приличии быть все вытянуты снова... Но вы произнесете, когда мы встретимся — небо ускорит час!

Ваш, мой дорогой Перси, более чем когда-либо постоянно,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

P.S. Мне кажется, что маленькое расположение, которое действительно почти навязывает себя, было бы, чтобы напечатанная вещь начиналась с моей даты и адреса и моего Дорогие Друзья Все; и что полный список, занимающий даже три полные страницы или что-то еще, должен тогда и там вытянуться; после чего, как свежий абзац, тело моего маленького текста должно начаться. Что-либо еще влияет на меня как более неловкое; и я, кажется, вижу вас в полном согласии со мной относительно абсолютной необходимости, чтобы каждый Подписант, без исключения, был адресован.

Двумстам семидесяти Друзьям.

21 Карлайл Мэншнс, Чени Уок, Ю.-З. 21 апреля 1913 г.

Дорогие Друзья Все,

Позвольте мне признать с безграничным удовольствием необычайно щедрое и красивое письмо, подписанное вашим великим и ослепительным массивом и подкрепленное соответственно ярким материальным залогом, который достиг меня в мой недавний день рождения, 15 апреля. Это тронуло меня, как храбрые дары и благословения могут только делать, когда они приходят как сигнальные сюрпризы. Я, кажется, просыпаюсь к воздуху дыхания доброй воли, полную сладость которой я никогда еще не пробовал; хотя я спрашиваю себя теперь, как вторая мысль, как большая доброта и гостеприимство, в которых я так долго и так сознательно жил среди вас, могли не действовать согласно своей гениальной природе и некоторым вдохновенным применением. Совершенная грация, с которой она охватила только что прошедший случай для своей счастливой мысли, влияет на меня, я прошу вас верить, с эмоцией слишком глубокой для заикающихся слов. Я был привлечен в Лондон долгие годы назад как чувством, ощущаемым с еще более раннего, всего интереса и ассоциации, которые я должен был найти здесь, и я теперь вижу, как моя вера должна была погрузить более глубокие основания, чем я мог предполагать когда-либо измерить — как мое оправдание должно было как крепко расти, так и мудро ждать. Это так чудесно действительно для меня, когда я подсчитываю ваши многочисленные и различные, ваши дорогие и выдающиеся дружеские имена, принимая все, что они вспоминают и представляют, что я позволяю себе чувствовать себя одновременно высоко успешным и чрезвычайно гордым. Я никогда в малейшей степени не понимал, что я был одним или означал, что я был другим, но вы сделали большую разницу. Вы говорите мне вместе, делая один богатый тон ваших многих голосов, почти всю историю моего социального опыта, который я достиг правильной точки для проживания снова, со всеми видами старых времен и мест обновленными, старые удивления и удовольствия переудовлетворенными и перезахваченными — так что едва ли есть один из вашей выстроенной компании, но делает хорошим конкретное соединение, ускоряет отличную связь, освещает некоторый счастливый поезд и вспыхивает некоторым индивидуальным цветом. Я плачу вам мои самые лучшие уважения, пока я получаю от ваших двухсот пятидесяти пар рук, и больше, восхитительную, неоценимую чашу, и пока я обязуюсь сидеть, со всяким размещением к так заметно указанному «одному из вас», моему прославленному другу Сардженту. Со всяким размещением, я говорю, но с этим одним условием, что вы сами, в вашей силе и доброте, остаетесь хранителями результата его труда — даже как я остаюсь всецело преданно и благодарно вашим,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

P.S. И позвольте мне сказать ваши имена.

[Далее следует список двухсот семидесяти подписчиков на подарок к дню рождения.]

Миссис Дж. У. Протеро.

Мистер и миссис Протеро, уже находившиеся в Рае, предложили Генри Джеймсу приехать в Лэмб-хаус на Троицын день.

Диктовано.

Карлайл-мэншенс, 21, Чейн-уок, Ю.-З. 30 апреля 1913 г.

Дорогие мои друзья!

О, это мечта, чистое наслаждение, но мне пришлось бы сначала взобраться на отвесную гору. Ваши призывы почти неотразимы, а ваше общество божественно желанно, но если бы вы знали, насколько основательно и по скольким бесчисленным веским причинам я здесь обосновался, пока не смогу уехать в настоящий и продуктивный отпуск, вы бы по достоинству оценили мою жалкую мольбу о невозможности приезда. Я только что беседовал с Джоан и Кидд, беседовал так любезно, если не сказать нежно, в светлой кухне, которая каким-то образом впустила насмешливый луч света в каждую щель и трещинку этого опрометчивого плана. С этим ярким светом смешивались почтительные насмешки самих дам, которые достигли издевательского (хотя все еще глубоко почтительного) апогея при мысли о том, как они за пару идеальных часов вычистят или насильно вытащат из постели этот такой сонный и укутанный дом. Перед их настроем я опустил копье — тем более легко понимая, что их череда лондонских увеселений — это все еще такая свежая и пряная чаша для них, что чувствовать ее удаление от своих губ даже на мгновение для них почти невыносимо. А потом, грубая и жестокая правда заключается еще и в том, что я здесь, о, так совершенно устроен на данный момент и так лишен физической ловкости для любого рода кульбитов. Некоторое время назад, пока бушевал день рождения, я действительно оглядывался в поисках укромного уголка; но теперь наступил спад, и, поскольку на сцену здесь опустился лучший покой Троицына дня, я чувствую, что было бы своего рода логической ошибкой спешить туда, где социальная волна, опережая меня, разбивалась бы о праздничный берег. Я так жалко, так постыдно люблю не «путешествовать». Продолжать не делать этого — само по себе для меня самое захватывающее приключение. И я так хорошо работаю (не сглазить!) со своим замечательным секретарем; я бы действительно не осмелился просить ее присоединиться к нашему маленькому каравану, увеличив его до пяти человек, ради новой настройки. А с другой стороны, я не могу теперь оставить то, что мне так глупо нравится называть своей работой, ни на один драгоценный час. Простите мою ужасную грубость. Я напишу больше через день или два. Сами же нежьтесь в саду в свое полное удовольствие; культивируйте любезность Джорджа; крадите из дома любой том или комплект томов, который вам может понравиться; и продолжайте нежно думать о своем бедном, тяжеловесном и, видите ли, таком постоянном старом друге,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Уильяму Джеймсу-младшему.

Диктовано.

Карлайл-мэншенс, 21, Чейн-уок, Ю.-З. 18 июня 1913 г.

Дорогой Билл,

Я полагаю, что сегодня пытаюсь отправить краткий ответ и Гарри, и дорогой Пег (которой я, скорее, задолжал тома благодарностей); но сначала я вставляю эти несколько слов вам с Элис — по совершенно неверной причине: пара записок, только что полученных от вас, — это те, что пришли последними. Это потому, что я чувствую, будто беспокоил вас гораздо больше, чем помогал в столь интересном вопросе с именем Малыша. Это вовсе не было попыткой решения, в которую я на той неделе поспешно бросился, а лишь пара слов, которые, как я чувствовал, я абсолютно обязан произнести для собственного облегчения, чтобы предостеречь нас от того, чтобы кто-либо из нас снова пустился в свежую и, возможно, бесконечную карьеру утомительного и некрасивого «младшего». Видите ли, я сам страдал от этого ярлыка, помогавшего определить мою личность в течение сорока лет, все это время сильно его не любя, причем моя нелюбовь никогда ни в малейшей степени не была понята, а мое состояние не вызывало жалости; и я чувствовал, что не могу молчать, если есть хоть какая-то опасность, что вашего мальчика бездумно и с легким сердцем (de gaieté de cœur) пустят в такой же долгий путь; так вероятно и желательно очень, очень долгий в его случае, учитывая вашу молодость и «видность», короче говоря, вашу бессмертную продолжительность. Мне казалось, что я должен сделать что-то, чтобы отвести опасность, хотя я совсем не мог вдаваться в подробности того, что именно, как если бы мы только, и весьма приятно, обсуждали это на досуге и лицом к лицу — лицом к лицу с Малышом, я имею в виду; как бы я хотел, чтобы мы были! Различные способы уклонения или смягчения в том американском мире, где обозначения так скудны, а вариации, «социального» рода, так редки, трудно обсуждать на таком расстоянии; и, короче говоря, все, что я имел в виду своим выпадом, было просто намеком! Я так сочувствую бедному дорогому Гарри, который носит свой ярлык, — как будто я сам несу за это прямую ответственность! Впрочем, больше об этом ни слова.

К этому механизму меня неизбежно (и, по правде говоря, милосердно) подталкивают осложнения, возникающие из-за социально столь свирепого лондонского июня; ибо я чувствую натиск, атаку на свое время и свои силы, даже в моем столь упрощенном и дисквалифицированном состоянии; и мое главное усилие — не позволить этому состоянию быть потрепанным. Однако, конечно, мне удается невероятно упрощать и оберегать себя; нельзя не преуспеть, когда вопрос стал для меня столь жизненно важным. Что, собственно, является лишь предисловием к тому, чтобы рассказать вам, насколько самой интересной вещью в этом деле были в течение последних трех недель мои регулярные сеансы позирования для портрета Сардженту; их было уже около семи или восьми, не помню точно, и осталось всего пара. Так что дело, как я понимаю, почти закончено, и голова, по-видимому (на что я очень надеюсь), почти не требует доработки. Это, я полагаю, очень большой успех; многие компетентные и умные люди видели его и именно так характеризуют в самых сильных выражениях... Короче говоря, похоже, это будет одна из очень хороших работ Сарджента. Я почти в анфас, левая рука лежит на спинке стула, а кисть повернута так, что большой палец зацеплен за пройму жилета, и, следовательно, упомянутая кисть с немного согнутыми пальцами полностью видна и «проработана». Конечно, я сижу на стуле немного боком. Холст доходит как раз до того места, где моя цепочка для часов (такая, какая есть, бедняжка!) висит поперек жилета: последний, сам по себе, оказался великолепно (хоть он тоже бедняжка) и очень интересно проработан. Сарджент может сделать такие вещи столь интересными — такие вещи, как лацкан моего пальто, плечо и рукав тоже! Но что самое интересное, все согласны, это рот — ничего более живого и, как мне говорят, «выразительного» даже он никогда не писал! На самом деле я и сам это вижу; и, кажется, я чувствую, что работа будет всем тем, чего в лучшем случае (лучшем с таким субъектом!) можно было от нее ожидать. Я только жалею, что вы с Элис не присутствовали на некоторых сеансах — Сарджент любит, когда оживленные, симпатичные, красивые, разговорчивые друзья делают это, чтобы своим присутствием исправить слишком скорбные выражения лица. Я принимаю как должное, что вскоре у меня будет фотография, чтобы отправить вам, и тогда вы сможете частично судить сами.

Я скорблю о вашем несколько печальном отчете о собственных зимних рабочих результатах, хотя и делаю скидку на вашу привычную склонность к сгущению красок. Очевидно, истинный смысл этого в том, что вы все время становитесь настолько сильны, что просто неконтролируемой силой выбиваете из-под себя каждую ступеньку лестницы, по которой поднимаетесь все выше и выше. Но ступеньки, я надеюсь, все это время тщательно подбираются далеко внизу и бережно хранятся; это естественная забота и долг Элис, не говоря уже о ком-либо еще. Передайте всю мою любовь ей и прекрасному крошке! Я хочу сказать ей еще тридцать вещей, но моя способность говорить — слишком конечная величина. Я полагаю, что это застанет вас счастливо, и, надеюсь, очень удобно и продуктивно устроившимися в Чокоруа, где да будет лето благословенным для вас, а термометр низким, и поездки на автомобиле частыми! Теперь мне действительно нужно заняться Гарри! Но в любом случае перешлите это в Ирвинг-стрит ради сообщения о картине. Я хочу, чтобы они без промедления получили хорошие новости о ней.

Любящие вас оба, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Мисс Роде Броутон.

Диктовано.

Карлайл-мэншенс, 21, Чейн-уок, Ю.-З. 25 июня 1913 г.

Дорогая Рода,

Я отвечаю на ваше весьма одобренное письмо — если вообще можно одобрить одно! — с помощью этого механического средства по той простой причине, что, будучи в наши дни сильно ограниченным в свободном размахе руки и кисти, я обнаруживаю, что письма, которым так помогают, пишутся, тогда как те, для которых я слишком застенчив, слишком боязлив или слишком церемонен, чтобы считать что-либо, кроме моего жалкого царапанья пером, достаточно хорошим, просто не появляются на свет вовсе. Во всяком случае, меня очень трогает получать известия о вас от вашей собственной неунывающей руки; и это в некотором роде подбадривает меня относительно вас в целом, во время вашего изгнания из этого благословенного города (который, как видите, я продолжаю благословлять), что вы, по-видимому, в некоторой степени «в движении» и способны на храбрый подвиг загородного визита. Однако, имея брата, который предлагает вам садовое буйство роз, я не удивляюсь, а тем более радуюсь, что вы были вдохновлены и поддержаны.

Да, спасибо, дорогая Ф. Протеро была правдива насчет портрета, как и во всем: он теперь закончен, parachevé (я сидел в последний раз пару дней назад); и это, очевидно, не что иное, как действительно очень хорошая вещь, Сарджент в своем лучшем проявлении, а бедный Г. Дж. не в худшем; короче говоря, живое, дышащее сходство и шедевр живописи. Мне действительно очень стыдно так сильно и так громко восхищаться им — это так похоже на то, как если бы я привлекал внимание к своим собственным достоинствам. Увы, я не демонстрирую в нем ни одного «достоинства», а весь состою из большой и сочной округлости — по чему вы можете видеть, насколько это правдивая вещь. И мне жаль, что я перестал позировать, несмотря на повторяющиеся большие дыры, которые это пробивало в моих драгоценных утрах: Дж. С. С. — столь гениальная и восхитительная натура de grand maître, с которой приятно иметь дело, а его прекрасная высокая прохладная студия, выходящая на балкон, нависающий над очаровательным зеленым садом Челси, добавляет всему прелести. Ему всегда нравилось, чтобы пара друзей заходила, чтобы своим щебетанием разрушить чары застывшего уныния на моем лице; хотя вы, несомненно, подумаете, что этот эффект был достигнут лишь в малой степени, когда я скажу вам, что, сам находя работу по мере ее роста все более похожей на доктора Джонсона сэра Джошуа, и сказав об этом, проницательный друг подкрепил меня пару сеансов спустя, неудержимо разразившись тем же суждением...

Я, видите ли, застрял в Лондоне и с течением недель стал заметно лучше. На самом деле, дорогой старый город, если брать его на абсолютно упрощенных и ограниченных условиях, на которых я настаиваю (по сравнению со всей древней бурей и натиском), определенно идет мне на пользу, и погода остается прохладной — absit omen! — я не спешу бежать. Тем не менее, в течение двух недель я отправлюсь в Рай. Я только что с огорчением услышал, что дорогой Норрис приехал и уехал, не подав мне знака (я узнал по телефону из его клуба, что он уехал вчера). Это, конечно, было «вниманием», но к черту такое внимание. Мое воображение, паря над интервалом, нежно витает вокруг того времени, следующей осенью, когда вы будете, D.V., возвращены в Кадоган-гарденс. Я нетерпелив по поводу своего возвращения сюда, прежде чем я по-настоящему подготовился к отъезду. Пусть месяцы тем временем будут легки для вас! Ваша, моя дорогая Рода, всецело преданная,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Альфред Сатро.

Г. Дж. был с миссис Сатро на представлении пьесы Анри Бернштейна «Секрет» (Le Secret) с мадам Симон в главной роли.

Диктовано.

Карлайл-мэншенс, 21, Чейн-уок, Ю.-З. 25 июня 1913 г.

Дорогая миссис Сатро,

Да, какая печальная история борьбы с судьбой — пересказ всей нашей неудачи с встречей вчера на Тайт-стрит! Было очень жаль, что я не смог отправить вам телеграмму в субботу, но только на воскресном сеансе было решено перенести встречу с вероятной среды на вторник (поскольку среда неожиданно стала невозможной для Сарджента). И вчера был последний, самый последний раз — он закончился даже в 12:30. Любое прикосновение больше было бы просто вредным, и рука, на мой взгляд, теперь вся восхитительно на месте. Но вы должны увидеть это когда-нибудь, когда будете в городе — я легко могу это устроить. Я, кажется, понимаю, что буду здесь еще значительное количество дней: миссис Уортон, однако, приезжает из Парижа 30-го на неделю и, я опасаюсь, захватит меня в свой безжалостный автомобиль (простите за любое кажущееся невыгодное сравнение!) на большую часть времени, пока она здесь. По крайней мере, такова ее нынешняя программа, но souvent femme varie, и эта дама не в последнюю очередь. Я обращаюсь к вам, видите ли, таким механическим способом, без извинений, по той отличной причине, что в эти утренние часы это мой самый expéditif способ...

Почти больше, чем пропуск сеанса (на который, кстати, Хедворт Уильямсон зашел как раз в конце вместе с миссис Хантер), я скучаю по разговорам с вами о «Секрете» прошлой ночью и о чудесной демонической маленькой Симон; хотя о самой пьесе и необычайном театральном искусстве Бернштейна — больше, чем о чем-либо другом. Я думаю, наш друг критик прекрасно сказал о них в «Таймс» вчера — но было бы так интересно обсудить этот вопрос и в других его аспектах... Что больше всего остается, короче говоря, так это то, что пьеса каким-то образом представляет собой лишь случай, в отличие, так сказать, от ситуации; случай — это всегда вещь, скорее лишенная связей с жизнью в целом, а ситуация, драматически говоря, представляет интерес именно тем, что имеет эти связи. Именно поэтому «Секрет» не оставляет ничего, что можно было бы применить путем размышления и иллюстрации к нашему ощущению жизни в целом, а является лишь бесплодным маленьким примером, маленьким ограниченным уродством, сколь угодно любопытным и ярким, но без какой-либо морали или нравственности, старое доброе слово, вовлеченной в него или проецируемой из него как интерес. Отсюда столь неоплодотворенное состояние, в котором оставлены взаимные отношения! Поэтому, я думаю, это интересно только театрально, в отличие от драматического; даже если в этом смысле это более ценно, более просто театрально ценно, чем что-либо другое у Бернштейна. Для него это может считаться почти превосходным! И прекрасно сделано, во всех отношениях, да — за исключением толстой блондинки, чье, в конце концов, довольно недавнее падение приходится принимать так комфортно и сочувственно как должное. Однако, если бы она была более сильфоподобной и более приятной, она не казалась бы расплачивающейся за свое прошлое по требуемой ставке; и если бы она была хоть в чем-то другой, короче говоря, она бы казалась знающей, и заранее знающей, слишком много о том, что она делает, чтобы быть достаточно жалкой, достаточно жертвенной. Какое преимущество получают французы для своей драматической формы, своего прямого быстрого курса, будучи способными постулировать таких дам ради интереса, сочувствия, даже назидания, с таким прекрасным отсутствием того, что мы называем объяснением! Но на этом все: я должен отправить это на бегу. Постарайтесь провести несколько часов в городе в какое-то время, прежде чем я уеду; и поверьте мне, ваш всецело преданный,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Хью Уолполу.

Лэмб-хаус, Рай, 21 августа 1913 г.

...Прекрасными должны быть ваша корнуоллская земля и ваше корнуоллское море, идиллическим ваше корнуоллское окружение, подобно этому льстивому, этому чудесному лету, и наше здесь, несомненно, может претендовать лишь на скромное место рядом со всем этим. Но поскольку с вами ваша мать и сестра, о чем я с радостью слышу и кого благодарно благословляю, так и я могу сопоставить их с моими племянником и племянницей (первый со мной, увы, лишь на эти 10 или 12 дней), которые являются для меня крайним благословением. Моя племянница, очаровательная и интересная молодая особа и весьма разговорчивая, остается, надеюсь, на большую часть сентября, и я даже проклинаю этот необходимый предел — когда она вернется в Америку... Мне чрезвычайно приятно слышать, что ваша работа так храбро продвинулась, и я завидую вам в этом суверенном сознании. Когда она будет закончена — ну, когда она будет закончена, пусть некоторые из этих милых молодых людей, bons amis (ваши), придут ко мне за мелкой сдачей замечаний, которые, как я понял от вас на днях (вы были очаровательны в этом), они не раз звенели у вас в ушах, как из моего бедного старого кармана, и они увидят, вы увидите, какой монетой я им заплатил. Я тоже работаю с некоторой сокращенной регулярностью — когда меня не заставляют оступаться и спотыкаться обстоятельства (чертовски физические), не зависящие от меня. Эти обстоятельства имеют тенденцию, в целом (благодаря великой силе терпения в моем древнем организме), скорее больше поддаваться моему управлению, чем долгое время назад; но жить с плохим и хроническим ангинозным демоном, пожирающим жизненные силы, требует больших усилий. Однако я не собирался писать вам об этой стороне картины (кроме того, что это большая часть той же самой), и лишь бросаю взгляд в ту сторону, чтобы убедиться в вашей нежности, даже когда я могу казаться вам отсталым и пустым. Это не для того, чтобы эксплуатировать ваше сострадание — это только для того, чтобы иметь возможность чувствовать, что я не лишен вашего нежного понимания: насколько ваша цветущая юность (вот трещина в футляре скрипки!) может нежно понимать мой столь иначе обусловленный возраст... Мое желание — оставаться здесь как можно дольше осенью, насколько это может соответствовать моему состоянию — я мечтаю задержаться до ноября, если возможно: Чейн-уок и желтая река с черными баржами будут для меня более приятны, когда я вернусь к ним. Я полагаю, что вы тогда снова будете в Лондоне — я имею в виду к ноябрю, хотя такая черная бездна времени разделяет нас; и тогда, конечно, я могу ожидать, что вы приедете ко мне на пару дней. Это будет самого низкого рода «веселье» — так неуверен мой шаг; но мы как-нибудь заставим его послужить. Не говорите мне, кстати, по поводу веселья — «высокого» рода, в котором вы, по вашим словам, так валялись перед отъездом из города, — что я когда-либо спрашивал вас, почему вы валяетесь, или плещетесь, или ныряете, или головокружительно и возвышенно парите (в стихию веселья), или как бы вы это ни назвали: как будто я когда-либо замечал что-то, кроме абсолютной неизбежности этого для вас в вашем возрасте и с вашими естественными любопытствами, так сказать, и страстями. Это хорошее здоровое упражнение, когда оно приходит лишь приступами и краткими конвульсиями, и это всегда вещь, которую хорошо, и в значительной степени окончательно, сделать. Мы должны знать, насколько возможно, в нашем прекрасном искусстве, вашем и моем, о чем мы говорим — и единственный способ узнать — это жить, любить, проклинать, барахтаться, наслаждаться и страдать. Думаю, я не жалею ни об одном «излишестве» моей отзывчивой юности — я жалею лишь, в моем охладевшем возрасте, о некоторых случаях и возможностях, которые я не использовал. Плохая доктрина для внушения молодому идиоту или дураку, но уместная для молодого друга (прижатого к моему сердцу) с фондом более благородной страсти, сохраняющей, бросающей вызов, посвящающей, и которая всегда имеет последнее слово; молодого друга, который может окунуться, стряхнуть и снова пойти своим прямым путем, когда придет время. Но мы поговорим обо всем этом — уже совершенно поздно. Кто такой Д. Г. Лоуренс, который, как вы думаете, заинтересовал бы меня? Пришлите его и его книгу — под чем я просто имею в виду: привите мне, при удобном случае (не адресуйте мне том), насколько я могу быть привит. Я всегда стараюсь позволить чему-то подобному «приняться». В прошлом году, помните, пара невероятностей (в плане «принятия») все же немного просочилась в крепость. (Гилберт Кэннан был одной из них.) Я перечитывал бесконечную «Войну и мир» Толстого и поражен тем фактом, что теперь я протестую так же сильно, как и восхищаюсь. Его не стоит перечитывать, и именно это является ответом тем, кто идиотски провозглашает безнаказанность такой бесформенной формы, такой шлепающей рыхлости и такого отрицания композиции, отбора и стиля. У него огромный запас жизни, но расточительство, и уродство, и порок расточительства, порок отсутствия более тонкого исполнения, тошнотворны. Для меня он заставляет «композицию» восседать, для контраста, в ослепительном блеске!

Всегда ваш самый нежный из нежных, Г. Дж.

Миссис Арчибальд Гроув.

Лэмб-хаус, Рай. 22 августа 1913 г.

Дорогая Кейт Гроув,

Пожалуйста, не измеряйте моей неизбежной задержкой (в три или четыре — или пять дней) с ответом, ту степень удовольствия и благословенного облегчения, которую представляет для меня ваше самое доброе письмо. Я попал в последние годы в тяжелые времена, физически говоря, и должен делать вещи только тогда и так, как я довольно трудно могу, а не более оперативным образом. Но вы даете мне благословенный повод, и я сердечно благодарю вас за него. С тех пор, как та столь приятная встреча наша на Пикадилли к концу 1909 года — почти четыре долгих года назад — меня преследует ужасное чувство долга перед вашей добротой, который остался прискорбно невыполненным. Я вернулся в это место в тот же день — нашей счастливой встречи — чтобы на завтрашний день быть схваченным предвестниками жалкой болезни, которая мрачно развивалась, которая длилась активно, короче говоря, в течение двух долгих лет, и которая оставила меня на остаток моих древних дней сильно скомпрометированным и дисквалифицированным (хотя я должен был бы быть лучше от всего этого сейчас — я имею в виду лучше! — если бы я не был так намного старше — или старше!). Однако суть в том, что как раз когда я начал, в тот теперь далекий случай, оценивать то, что было мрачно передо мной — то есть был уложен в постель моим доктором здесь и медсестрой, приставленной рядом со мной (первой из целой процессии) — я услышал от вас в очень добрых выражениях, прося меня приехать и увидеть вас и Арчибальда в деревне — вероятно, в Поллардсе, вписанном в ваше нынешнее письмо. Что ж, я не мог даже подать вам знака — моя переписка так совершенно развалилась на месте. Мало-помалу в последующее время я подобрал некоторые из этих кусков — другие навсегда рассеяны по ветру — и этот конкретный кусок, видите ли, я подбираю сейчас, с легкой болезненной гримасой, только после этого прошествия лет! Это слишком странно и слишком некрасиво — или было бы так, если бы вы не вложили в него грацию, за которую, как я говорю, я едва ли могу достаточно поблагодарить вас. Худшее в таких катастрофах и упущениях — это то, что они требуют таких ужасных ретроспективных объяснений и что мужество падает от всего, что нужно рассказать, и так жалкий вид продолжается. Однако, повторяю, вы преобразовали его своим великодушным прощением — вы помогли мне рассказать вам маленькую частичку моей истории. Это было с вашей стороны прекраснейшим вдохновением, и я благословляю свой тяжеловесный том за его сообщение вам этого импульса. Совершенно помимо этого бальзама для моей пораженной совести, я радуюсь, что глупая книга увлекла и заинтересовала вас. Я получил удовольствие, написав ее, но я восхищаюсь щедростью вашей оценки. Но я хотел бы, чтобы вы рассказали мне также что-то большее о себе и о Гроуве, больше, я имею в виду, чем то, что вы столь идеально любезны — что я уже знал. Ваше «мы» имеет всеобъемлющую рыхлость, и я бы приветствовал больше точек над i. Почти единственная ваша деталь — это то, что вы были здесь в какое-то сравнительно недавнее время (я полагаю) и что вы только бросили на мой маленький дом прекрасный немой взгляд и пошли своей дорогой снова. Почему вы делаете такие вещи? — они придают вам почти вид ликования в них впоследствии! Если бы у меня была волшебная «машина» своя, я бы прыгнул в нее завтра и приехал бы увидеть вас в Кроуборо — я был там таким образом, благодаря послеобеденному подвозу от друга, ровно год назад. Единственная дочь моего брата Уильяма, восхитительная молодая женщина, и ее старший брат, весьма способный и выдающийся молодой человек, со мной в это время, хотя он тоже слишком кратко, и требуют от меня, или получают от меня, все внимание, на которое способны мои уменьшенные энергии в социальном (так сказать) и авантюрном плане, но если что-то возможно позже, я сделаю все возможное для этого. Я хотел бы, чтобы вы оба были мыслимы здесь на обеде. Попросите себя откровенно, не так ли — и подайте мне утвердительный знак. Я бы так хотел увидеть вас. Я вспоминаю себя с любовью к Арчибальду — я думаю о древних чудесах, образах, сценах — все теперь фантасмагорично. Ваш и его всецело преданный,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Уильяму Рафхеду, W. S.

Мистер Рафхед, в то время незнакомец, прислал Г. Дж. некоторую литературу того рода, к которой он всегда проявлял живой интерес — литературу о преступлениях. Следующее относится к дару публикации Юридического общества Эдинбурга, посвященной процессам над ведьмами во времена Якова I. За ней последовали другие тома того же характера, и переписка привела к ценной дружбе с дарителем.

Лэмб-хаус, Рай. 24 августа 1913 г.

Дорогой мистер Рафхед,

Я поддался вашему колдовству, то есть я прочитал ваши храбрые страницы в тот самый день, когда они попали в мое поле зрения — какое удовольствие, кстати, зависать над периодической страницей, столь материально красивой, как та, которой «располагают» шотландские члены вашей великой профессии! — по крайней мере те, кто достоин. Но лицом к лицу с моей перепиской, и с моим возрастом («определенным», очень определенным возрастом), и некоторыми его недостатками, я осознаю сокращенную природу моих бедных старых сокращенных энергий ответа в целом (когда-то довольно значительных); и отсюда, короче говоря, эта небольшая задержка. Ужасающий интерес и самая изобретательная яркость изложения — все это отвратительное дело в ваших руках, с фигурой невыразимого короля, вырисовывающейся сквозь дым котла, который он поднимает с более отвратительным эффектом, чем худшие образы ведьм, в которые он так нежно пытается превратить других людей. Он был поистине драгоценным случаем и как раз тем, который заставляет нас больше всего спрашивать, как время и место, связанные с ним, могли вообще пошатнуться под ним или успешно переварить его. Но все, коллективное состояние ума и ткань ужасов каким-то образом выпадают из нашей меры и чувства и превосходят наше понимание. Податливость жертв, чудо того, с чем их типы и характеры вообще «рифмовались» бы среди нас сегодня, требует большего изложения, чем оно может легко получить — даже как вы это изображаете или касаетесь этого; и есть слишком много вещей (в податливости), относительно которых тщетно спрашиваешь себя, что они могли слишком жалко означать. Это изъян в отношении интереса — что «психология» дела терпит неудачу из-за отсутствия более интимного света в данном, в любом случае. Не кажется достаточным сказать, что несчастные люди были податливы просто к пыткам, или их мучители просто к отвратительной искренности страха; ибо избирательность первых должна была основываться на некоторых аспектах или качествах, которые ускользают от нас, и вопрос о том, что могло сойти для последних за действительные явления, за верификации вменяемой вещи, слишком бездонный. И психология отвратительного Якова (о, «Приключения Найджела», которыми восхищался Эндрю Лэнг!) бесполезна в простых проблесках его «жестокости», которая ничего не объясняет, или если мы не получим все это и действительно не войдем в ужасную сферу. Однако я не хочу делать этого по правде, ибо жалкие аспекты существа каким-то образом оказывают медвежью услугу столь интересному и в целом столь симпатичному облику его чудесной матери. То, что у нее должен был быть только один отпрыск ее тела и что он должен был быть той конкретной смесью всех презренностей, «без исключения», слишком отвратительно, чтобы проглотить. Конечно, у него был ужасный папа — но он всегда был ретроспективно компрометирующим, и мой бедный довод просто в том, что он тем более таков, чем больше на него смотришь (как заставляет делать ваша богатая страница). Но я слишком настаиваю, и все, что я действительно хотел сказать, это: «Будьте очень великодушны, пришлите мне продолжение вашего нынешнего исследования — мой аппетит открылся и к нему; но затем вернитесь к дорогим старым человеческим и общительным убийствам, прелюбодеяниям и подделкам, в которых мы так приятно чувствуем себя как дома. И не говорите мне, ради милосердия, что ваш запас иссякает!» Я очень обязан вам за ту хорошую информацию о доступности тех современных дел — которыми я собираюсь воспользоваться. Для меня своего рода облегчение узнать, что зловещий Арран — я могу воспринимать такие видения слишком остро, но он был сделан зловещим для меня — не совсем ответил за вас. Здесь у нас был чудесный благодатный август — пусть поэтому у вас была некоторая благодать. И пусть вы не чувствуете ни малейшего давления от этого письма.

Ваш искренне, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

P. S. Только пришлите мне следующий «Юридический» — а затем словечко.

Миссис Уильям Джеймс.

Лэмб-хаус, Рай. 28 августа 1913 г.

Дорожайшая Элис,

Ваше письмо с Ирвинг-стрит от 16-го благословенно пришло, а Гарри, увы, не столь благоприятно, уезжает завтра, чтобы отплыть из Саутгемптона в субботу. Но хотя уже очень, очень поздно вечером (я не скажу вам, как поздно), я хочу, чтобы это поспешное слово ушло вместе с ним, чтобы выразить и мою радость от известия от вас, и мою радость от него, хотя это мало выразимо. Ибо как я могу сказать вам, что это значит для меня в это последнее время, что дети Уильяма, и ваши дети, должны быть таким интересом, такой поддержкой и таким благословением? Пегги и Гарри, вместе взятые, увенчали это лето легкостью и комфортом для меня, и я знаю, как это будет чем-то подобным для вас, что они сделали это... Это заставляет меня все время думать, как это должно вечно (вы почувствуете, я хорошо знаю) заставлять вас, о том, какой радостью он был бы для Уильяма — что-то столь горькое поднимается на каждом шагу от всего, что хорошо для нас и чего он лишен. Я не делил с детьми ничего счастливого в эти недели (а их было, слава богу, много), не обнаруживая, что эта конкретная тень всегда внезапно выпрыгивает из своего логова. Но почему я говорю вам об этом, как будто мне нужно было, и это не было с вами все время гораздо больше, чем может быть даже со мной? Единственное, что чувствовать это и говорить это, хотя нежность и невыразима, — это своего рода тусклое умилостивление его призрака, который тоскующе парит для нас — разве нет? — одновременно так сопричастно близко и все же так далеко в темноте! Однако я бросаюсь в воображение, что он может благословенно жалеть нас гораздо больше, чем мы когда-либо можем жалеть его; и великое дело в том, что даже наше чувство его как принесенного в жертву только держит его более интенсивно с нами... Спокойной ночи, дорожайшая Элис.

Г. Дж.

Говарду Стерджису.

Лэмб-хаус, Рай. 2 сентября 1913 г.

Мой самый дорогой из всех Говардов,

Я так жажду новостей о вас, что ничто, кроме этого акта агрессии, не поможет, и это даже при том, что я знаю (никто лучше!), какое тяжелое, если не сказать невыносимое бремя болезни — просьба о том, чтобы те, кто слишком страдает, чтобы кормить себя, кормили почту яркими отчетами о себе. Но хотя я ни в малейшей степени не воображаю, что вы не кормите себя (я надеюсь, очень регулярно и изысканно), это все же непреодолимая сдача чувствам, объектом которых вы являетесь — прямо-таки грубая привязанность, нежный интерес, неконтролируемая тоска. Послушайте, это не просьба о чем-либо, даже если я томлюсь в неведении — это просто обновленная «декларация» расположений, давно, я надеюсь, знакомых вам, и которые моя неопределенность сама заставляет меня хотеть, для моего облегчения, повторить. Смутное (которое выглядит как агуиш, но пусть связь особенно запрещает!) эхо о вас дошло до меня недавно от Роды Броутон — более или менее в том смысле, что она полагала, что вы все еще в Шотландии и все еще под опекой медсестры (что является моим грубым способом выражения); и это она приняла за не совсем значимое для вашего полного восстановления легкости. Однако она иногда богатый темный пессимист — что всегда более живописный цвет лица; и она могла в тот день лишь добавить более искусный штрих к своей щеке. Я отказываюсь верить, что вы не поднимаетесь нежными стадиями к прекрасному равновесию, если только на меня не обрушиваются чудовищные доказательства. Я сам мало-помалу оставил такой груз страданий позади — действительно совсем стряхнул, хотя и очень медленно, худшее из него, что медленность для меня вовсе не неблагоприятный аргумент, как и факт колебаний — вещь, которая не должна пугать. Идешь невыразимо окольными путями, но все же идешь — и так я пришел. Туда, где я есть, я имею в виду; что, несомненно, где я более или менее останусь. Я могу обойтись этим, за неимением чего-то более грандиозного — и это сравнительный мир и легкость. Это не то, чего я желаю вам — ибо я желаю и призываю на вас превосходную степень этих благословений, и действительно, это дало бы мне хороший толчок к положительной степени самому знать, что ваше сравнительное тихо продвигается вперед. Не обижайтесь на ползание — в нем есть внутренняя радость в лучшем виде, которой не знают прыжки и скачки. И я уверен, что вы имеете ее — даже если вы все еще только ползаете — в лучшем виде. Я живу здесь по-улиточному, и именно из своей скромной коричневой раковины я тянусь, о дорогой Говард, так нежно к вам. У меня — absit omen! — очень приличное маленькое лето. Моя совершенно замечательная племянница Пегги была со мной несколько недель; она будет еще около трех, и ее присутствие очень успокаивает и поддерживает. (Я не выношу жесткого одиночества в больших черных дозах, как когда-то мог.) ...

Но спокойной ночи и примите все мое благословение — все, кроме крошки для Уильяма. Ваш, дорогой Говард, так очень нежно,

Г. Дж.

Миссис Дж. У. Протеро.

«Молодой человек из Техаса» был мистер Старк Янг, который обратился к миссис Протеро за руководством в изучении книг Г. Дж. Г. Дж. был позабавлен просьбой, о которой рассказала ему миссис Протеро, и немедленно написал следующее.

Рай. 14 сентября 1913 г.

Это, пожалуйста, для восхитительного молодого человека из Техаса, который проявляет такие отличные наклонности. Я только хочу пойти ему навстречу, и я очень надеюсь, что он не подумает, что я этого не делаю, когда скажу ему, что следующие указания относительно пяти моих произведений (великолепное число — я горжусь данью его аппетита!) все основаны на коллективном, пересмотренном и снабженном предисловиями издании моих вещей Скрибнера (или Макмиллана), и что если он не намерен каким-то образом получить доступ к этой их форме, игнорируя любые другие, он лишается половины, или гораздо больше половины, моего доверия. Так что я таким образом дружески умоляю его —! Я предлагаю дать ему в качестве альтернатив эти два слегка отличающихся списка:

1. Roderick Hudson.
2. The Portrait of a Lady.
3. The Princess Casamassima.
4. The Wings of the Dove.
5. The Golden Bowl.
      —
1. The American.
2. The Tragic Muse.
3. The Wings of the Dove.
4. The Ambassadors.
5. The Golden Bowl.

Второй список, так сказать, более «продвинутый». А когда дело доходит до более коротких рассказов, вопрос более сложен (для характерного отбора) и требует отдельного рассмотрения. Приходите ко мне по этому поводу, дорогой молодой человек из Техаса, позже — вы получите свои маленькие пирожные, когда съедите свою говядину и картофель. Тем временем получите это от вашего замечательного друга миссис Протеро.

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Герберту Уэллсу.

Следующее относится к роману мистера Уэллса «Страстные друзья».

Лэмб-хаус, Рай. 21 сентября 1913 г.

Дорогой Уэллс,

Я не буду тратить время на то, чтобы сказать вам, как я заново тронут постоянством, с которым вы присылаете мне эти ваши чудесные книги — я слишком нетерпелив, чтобы дать вам знать, насколько чудесной я нахожу последнюю. Я обнажаю голову перед огромной способностью ее — перед высокой интенсивностью, с которой ваш талант поддерживает себя интересным и которая заставила меня впитать эту столь полнотелую вещь глубокими и продолжительными вкусовыми глотками. Я по своей природе и под влиянием собственных «предубеждений» критический, не наивный, вопрошающий, беспокойный читатель — и более чем когда-либо в этот конец времени, когда я совсем и полностью упираюсь против «художественной литературы дня» и не нахожу компании, кроме вашей и, в некоторой степени, одного или двух других возможных. Чтобы вообще читать роман, я заново совершаю, на мой взгляд, акт его написания, то есть переработки предмета в соответствии с моими собственными взглядами и переписывания формы и давления автора моим собственным видением и пониманием пути — это, конечно, я имею в виду, когда я вижу предмет в том, что он сделал, и чувствую его призыв ко мне как к таковому: чего, боюсь, я очень часто не делаю. Это порождает размышления и оговорки — это сама мера моего внимания и моего интереса; но нет никого, кто заставлял бы эти конкретные реакции меньше значить для меня, чем вы, когда они происходят — кто заставляет всю тележку с яблоками так убегать, что мне все равно, если я не опрокину ее, и я только хочу стоять с пути и видеть, как она едет. Это потому, что у вас есть столь позитивный процесс и метод ваш собственный (редкий и почти единственный исполнитель на этот лад вокруг нас — на самом деле абсолютно единственный силой вашего исполнения), что есть тревожная радость видеть, что он делает для вас и с вами. Я нахожу вас извращенным и нахожу вас, с одной стороны, бессознательным, как я могу только назвать это, но мой довод в том, что с этой душераздирающей утечкой даже иногда так близко играющей дьявола с лодкой, ваш талант остается столь пикантным и то, что вы делаете, столь существенным. Я обожаю округлую объективность, полностью и терпеливо достигнутую, и то, что я имею в виду под вашей извращенностью и вашей утечкой, это то, что ваша привязанность к автобиографической форме для такого рода предпринятой вещи, всего выражения актуальности, «до сегодняшнего дня», влияет на меня как жертвование тем, что я держу наиболее дорогим, драгоценным эффектом перспективы, незаменимым, по моей нежной мере, для красоты и аутентичности. Где не нужно так много вопросов об этом, как в богатом и ревущем импрессионизме вашего героя, его выражении собственного опыта, интенсивности и жадности в целом, вы великолепны, там ваша способность поразительно торжествует, и я пресмыкаюсь перед вами. Это путь взять вашу книгу, я думаю — с собственной картиной Страттона (я имею в виду его самого и его непосредственного мира, ощущаемого и видимого с такими раздраженными и, о, такими упрощенными нетерпениями) как ее предметом исключительно. Так взятая, она восхитительно выдержана, и жизнь, и сила, и остроумие, и юмор, воображение и высокомерие, и гений, с которыми вы поддерживаете это, огромны и все ваши собственные. Я думаю, эта проекция ярости размышлений и наблюдений и мировидений Страттона — в ее яркости и юморе и общей величине атаки — самая мастерская вещь, которую можно было сделать. Его Южная Африка и т. д., я думаю, действительно возвышенны, и я могу прекрасно обойтись с ним и его «идеями» в целом — он, и они, огромный успех. Где я нахожу себя сомневающимся, это где я собираю, что вы сами видите свой предмет более особенно — и где я скорее чувствую, что он ускользает от меня. То есть, говоря просто — ибо я не собирался затягивать это так сильно, а уже 2 часа ночи! — поразительно умный, сокращенный, импрессионистский отчет героя о героине и отношениях (которые последние, я полагаю, для вас, предмет) не влияет на меня как на реальный сосуд истины о них; короче говоря, со всей красотой, которую вы вложили в это — и многое из этого, особенно в конце, восхитительно красиво — я не даю ни гроша за отчет героя как отчет о деле. Вы не имели в виду сентиментальную «историю любви», я полагаю — вы имели в виду гораздо больше — и ваш путь поражает меня как не путь дать истину о женщине нашего часа. Я не думаю, что вы получаете ее, или во всяком случае даете ее, и все время слышишь вашу замечательную — вашу чудесную! — манеру отчета и голос (до прошлой недели, до прошлой ночи), а не, по моему убеждению, ее. В тех письмах, которые она пишет в конце, это для меня весь Страттон, вся маскулинность и интеллектуальное превосходство (самого реального), весь более ослепительный журналистский талант, чем я наблюдаю у какой-либо женщины где-либо (при всем уважении к умности, которую они демонстрируют), записывающей. Это не в этих терминах непосредственной — то есть ее притворной собственной непосредственной иронии и собственного всеобъемлющего сознания, что я вижу женщину сделанной реальной вовсе; и настолько это то, что я был бы тронут взять, как я говорю, такие свободы реконструкции. Но я ни в малейшей степени не хочу брать их, как я еще более подчеркнуто говорю — ибо то, что вы сделали, держало меня восхитительно внимательным и заставило меня почувствовать заново с благодарностью великому Автору всех вещей, какая это бесценная форма и неоценимое искусство! Продолжайте, продолжайте и делайте это, как вам нравится, пока вы продолжаете делать это; ваша способность высочайшей цены, ваш темперамент и ваша рука формируют одно из самых избранных сокровищ времени; мои эффузивные замечания — лишь знак моего беспомощного подчинения и бессильной зависти, и я ваш, мой дорогой Уэллс, всецело благодарно и преданно,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Логану Пирсоллу Смиту.

Мистер Пирсолл Смит прислал Г. Дж. «Стихотворения Дигби Макворта Долбена», молодого писателя, чье редкое обещание было прервано его случайной смертью в 1867 году. Его стихотворения были отредактированы в 1918 году с биографическим введением мистером Робертом Бриджесом, другом и современником Долбена в Итоне.

Лэмб-хаус, Рай. 27 октября 1913 г.

Дорогой Логан,

Я очень благодарен вам за другие дары, последовавшие за даром вашего визита, — начиная с вашего живого и очаровательного письма, хроники столь счастливого возвращения домой. Я получил огромное удовольствие от нашей так долго откладывавшейся возможности свободно побеседовать и считаю, что меньшая степень свободы не воздала бы ей должного. Мне нравится думать, напротив, что мы водрузили само знамя свободы, весьма твердо, в моей маленькой дубовой гостиной, и что оно будет висеть, лишь сравнительно отяжелев, до тех пор, пока вы не вернетесь в какой-нибудь благоприятный час и не поможете мне снова расправить его складки на ветру. Я высоко ценю щедрость ваших двух маленьких книг и уже по достоинству оценил весьма интересное содержание тома Бриджеса. (Небольшой прилагаемый путеводитель дает мне более или менее ключ к его собственническим притязаниям.) Раскрытие и образ удивительного юного Долбена произвели на меня самое живое впечатление, и я нахожу его личный отчет о нем очень красиво и нежно, по сути, просто идеально выполненным. Нельзя не завидовать ему обладанию такой памятью — восстановленной и переосмысленной, резко вырванной из зубов времени после стольких нагроможденных лет. Необычайно интересным я нахожу самого юного гения в силу его редкого особого дара, даже если те конкретные устремления, из которых он произрастает, весь их тон и аспект, имеют для меня нечто положительно антипатичное. Я имею в виду, что пугающе действует на меня столь преждевременная и прямая жадность до всей атрибутики сложного церковничества — как будто он никак не мог прийти к этому, или, как мы говорим, увлечься этим, через опыт в таком возрасте, так что в этом есть своего рода подтекст неискренности и простого подражательства, дешевой «романтики». Однако он явно родился с этой ложкой во рту, даже если он мог бы выплюнуть ее впоследствии — в чем я очень сомневаюсь, не правда ли? На самом деле, в этом и заключается интерес к нему — что привилегия такого редкого юного случая состоит в том, чтобы заставить бесконечно задаваться вопросом, как это могло или не могло быть для него, — и Бриджес, кажется мне, прав, утверждая, что ни один столь же юный случай никогда не давал нам оснований для такого удивления (в личном и эстетическом плане). Уступил бы его «ритуализм» большему количеству жизни и более долгим дням, и уступил бы его совершенно поразительный, но столь тесно связанный с ним дар вместе с этим (как будто неразрывно смешанный с ним)? Или пришло бы большое развитие вдохновения и формы? Конечно, невозможно сказать — и очевидно, что он мог быть только самым прекрасным и выдающимся, что бы ни случилось. Более того, именно таким, как мы его имеем, и как Бриджес так добросовестно представил его, он так трогает и очаровывает воображение — и то, что инстинктивное поэтическое мастерство было самой сутью, было самым укоренившимся из всего в нем, способность или механизм почти ненормальный, кажется мне показанным тонкостью его писем по сравнению с густотой и зрелостью его стихов. Но как можно говорить, и как он может быть чем-то иным, кроме как окутанным, для нашей восхитительной неопределенности, в серебряные туманы утра? — на которые нельзя даже пытаться дышать слишком сильно, тем более рассеивать их. Они — огромное счастье для него и оставляют его совершенно особенной маленькой фигурой в великом английском списке. Я иногда езжу в Виндзор, и в самый следующий раз я совершу паломничество в Итон в надежде увидеть его портрет.

Всегда преданный вам, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

К. Хагбергу Райту.

Лэмб-хаус, Рай. 31 октября 1913 г.

Очень дорогой Хагберг — (Не пугайтесь — это всего лишь я!)

Я давно собирался написать вам — на что, как я слышу, вы комментируете: «Какого черта тогда ты не написал?» Что ж, потому что моя бедная старая инициатива (это не что-то неприличное, хотя так выглядит) стала в эти дни из-за физического состояния крайне ослабленной и неспособной — и как только, несколько недель назад, я упустил определенный очень правильный и подходящий момент, само бремя, которое мне пришлось бы поднять в попытке смягчить эту провинность, казалось все более грозным каждый раз, когда я смотрел на него. Это бремя, или, скорее, для начала, эта провинность, заключалась в том, что я не подписал обращение о русских военнопленных, которое вы прислали мне для этой цели с таким благородным и трогательным доверием, и не имел порядочности написать вам ни слова смягчения или объяснения. Я должен был, чувствую теперь, подписать его, для вас и без вопросов, просто потому что вы просили — вопреки моему собственному частному суждению, на самом деле; ибо это именно то, что я хотел бы сделать для вас — публично и сознательно выставить себя дураком: как (даже при том, что я пресмыкаюсь перед вами в общем и целом) я чувствую, что подписание означало бы, что я сделал. Я чувствовал это в то время — но также просто хотел услужить вам — если это могло услужить вам! «Тогда какого черта ты не сделал?» — слышу я, как вы снова спрашиваете. Что ж, опять же, очень дорогой Хагберг, потому что я был встревожен и нездоров — очень, и неуверен — очень, и обречен на время плыть по течению, гнуться, совершенно беспомощно; позволив случаю выйти из-под моего контроля настолько, что я, казалось, не мог восстановить его или вернуться к нему. Тем больший позор мне, признаю, поскольку тогда вопрос был не в моей инициативе, а просто в отзывчивости и готовности пойти навстречу: во всяком случае, вопрос беспокоил меня, и я слабо медлил, намереваясь в то же время независимо написать вам — а затем мой позор накопился настолько, что сказать об этом было больше, чем я мог осилить: что и составляло сдерживающее бремя, упомянутое выше. Вы воздадите должное безупречной цепи моей логики, и когда я вернусь в город, как я теперь очень скоро сделаю (к 15-му — примерно — надеюсь), вы, возможно, воздадите должное даже мне — хотя я лично далеко не безупречен. Я имею в виду, когда мы сможем снова поговорить, в непринужденной обстановке, в той дорогой старой великолепной галерее — удовольствие, которое я немедленно постараюсь осуществить. Одной из причин, далее, моей неблагодарной неспособности попытаться сказать вам почему (почему я был в смятении по поводу подписания), было то, что, когда я действительно писал, я ужасно хотел иметь возможность предложить вам, со всей надеждой, приехать ко мне сюда на пару дней (возможно, вы бы восхитительно сделали это); но был на самом деле настолько неспособен, в моем тогдашнем состоянии, к любому приличному или изящному исполнению обязанностей хозяина — благодаря, как я говорю, моему зверскому физическому самочувствию — что это лишило меня всякого мужества. Сейчас я сравнительно лучше — но стремлюсь к Карлайл-Мэншнс и Пэлл-Мэлл. Больше всего, когда я прочитал ваше столь интересное уведомление о «Письмах» Толстого в «Таймс», я хотел подать вам знак — но даже эта инициатива провалилась. Пожалуйста, поймите, что ничто не заставит меня позволить вам сделать хоть малейшее признание этого. Я буду в ужасе, заметьте, если вы отнимете для меня хоть крупицу вашей столь истощенной и растраченной энергии для писем. Сохраните то милосердие, на которое я могу рассчитывать от вас, до нашей встречи. Я не теряю надежды немного смягчить вас по отношению к вашему самому верному

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Роберту Бриджесу.

Это продолжает тему, затронутую в письме к г-ну Логану Пирсоллу Смиту от 27 октября 1913 г.

Лэмб-хаус, Рай. 7 ноября 1913 г.

Мой дорогой Бриджес,

Как восхитительно получить от вас весточку в такой щедро признательной манере! — это заставляет меня быть очень благодарным Логану за то, что он сообщил вам о моем удовольствии от вашего прекрасного раскрытия юного Долбена — что кажется мне такой счастливой возможностью для вас, в столь эффективных условиях, спустя столько лет — я имею в виду, как будто вы достали карты из рукава. Мое впечатление от вашего тома было действительно очень живым — это вызвало у меня по-настоящему острое чувство благодарности вам: что является роскошью духа, весьма редкой и освежающей в мои годы. Ваш портрет вашего необычайного юного друга предполагает так много красоты, такую прекрасную юную личность, и все же предполагает это в такой судящей и, как чувствуется, правдивой манере, что эффект совершенно отличается от эффекта посмертной дани рано ушедшим в целом — это внушает особое доверие и уважение. Я могу себе представить, как трудно было сделать эту вещь — удерживая курс между слишком большим притязанием и слишком робким; и это лишь среди других сложных вопросов. Я чувствую, однако, что нет никакой необходимости, в отношении ноты вдохновения бедного мальчика, ни в какой тени робости — столь абсолютно выдающейся реальностью является эта нота, учитывая возраст, в котором она прозвучала: такая тонкость импульса и такая тонкость искусства — действительно совсем не знаешь, где скрывается такой другой пример — в подобном состоянии. Каким интересным и прекрасным было иметь такой близкий взгляд на него — в золотом возрасте, и иметь возможность восстановить и реконструировать с такой нежностью — взвешенного и ответственного рода. Как вы могли не испытать эмоцию, которая, как вы справедливо говорите, может быть таким необычайным (по случаю таким чудодейственным) ускорителем памяти! — и все же как вы могли также, я вижу, не чувствовать стеснения перед некоторыми из отступлений в этом направлении, к которым ваш предмет каким-то образом склонен! Ваш тон и такт кажутся мне идеальными — и редкий маленький образ встроен в них, так надежно и чисто, для долговечности — что является настоящей «услугой, от вас, литературе» и нашей сумме интеллектуальной жизни. И вы заставляете спрашивать себя как раз достаточно, я думаю, что бы он значил, если бы жил — не заставляя нас делать это слишком много. Я сам не совсем понимаю, что бы он значил, и результатом является странное согласие в его очаровательной, сверкающей катастрофе, которое отличается от того, что заставляют чувствовать большинство таких случайностей в случае молодых людей с высокими обещаниями. Однако я завидую вам ваш собственный юный опыт и постоянное чувство его в его реальности, точно так же, как вы имели и имеете их, и то, что вы смогли вмешаться с таким легким и окончательным авторитетом вкуса и нежности. Я говорю окончательным, потому что маленький чистый медальон будет висеть там именно так, как вы его обрамили, и ваш том является самим условием его висения. Не должно быть абсолютно никакого издания стихов без вашего введения. Это странно или аномально, учитывая, что представляют собой лучшие из них, благослови их! — но именно лучшие из них больше всего нуждаются в этом. Я слышу, как бедный юный дух взывает к вам из тумана, чтобы вы держались его. Но вы всегда будете. — Я обнаруживаю, что так рад писать вам, однако, что только сейчас осознаю, что ранние утренние часы становятся все больше...

Всегда преданный вам, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Андре Раффаловичу.

Это относится к подарку «Последних писем Обри Бердслея», под редакцией отца Грея (1904).

Лэмб-хаус, Рай. 7 ноября 1913 г.

Дорогой Андре Раффалович,

Я благодарю вас еще раз за ваше письмо и очень сердечно благодарю вас за том писем Бердслея, который меня очень тронул. Я немного знал его, и он сам был в моем видении трогательным и чрезвычайно индивидуальным; но я ненавидел его произведения и считал их необычайно низкими — и не мог найти (возможно, недостаточно пытался найти!) формулу, которая примирила бы эту низость, эстетически, с тем, что он был столь совершенным примером художественного духа. Но теперь личный дух в нем, красота натуры, раскрыты мне вашим письмом как чудесные и, в данных условиях и обстоятельствах, глубоко патетические и интересные. Аменность, интеллект, терпение и грация, и игра ума и темперамента — какое очаровательное и индивидуальное проявление!... И вы были очень правы, опубликовав письма, для чего притязание отца Грея действительно подтверждается. Бедный мальчик остается одним из немногих выдающихся образов в списке юного английского гения, жестоко подрезанного, жертвой жертв, учитывая живость его дарования. Я рад, что у меня есть три или четыре очень определенных — хотя одно из них довольно обескураживающее — воспоминания о нем.

Очень любопытна и интересна ваша маленькая история вашего переезда в Эдинбург — на социальный аспект и интимную идентичность которой вы, я полагаю, должны иметь много собранного света, чтобы пролить... И вы все еще достаточно молоды, чтобы найти, что La Province соответствует вашему случаю тоже. Именно потому, что я сейчас так далек от этого состояния, Лондон снова (в который я возвращаюсь 20-го) стал возможен для меня на более длительные периоды: я так стар, что должен бесстыдно упрощать, и упрощенный Лондон, который в суетливые и отвлеченные годы я тщетно призывал, теперь легко пришел ко мне и, к счастью, соответствует моему случаю. Я буду рад видеть вас там, но я не буду — благодарю вас, нет! — приходить обедать с вами в «Клэриджес». Не ходят в «Клэриджес», если упрощают. Я обязан теперь абсолютно никогда не обедать или завтракать вне дома (плохой физический недуг полностью навязывает это:), но я надеюсь, что вы придете пообедать со мной, раз у вас есть свободный выбор — на очень других яствах, чем в «Клэриджес», однако, если вы можете это вынести. Я рассчитываю на то, что у вас будет еще больше тогда рассказать мне, и остаюсь ваш самый искренний,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Генри Джеймсу-младшему

Цитируя некоторые ранние письма Уильяма Джеймса в «Заметках сына и брата», Г.Дж. не считал необходимым воспроизводить их с абсолютно буквальной точностью. Следующий интересный отчет о его процедуре был написан в ответ на некоторые вопросы его племянника по этому поводу.

Лэмб-хаус, Рай. 15-18 ноября 1913 г.

Дорожайший Гарри,

...Очень трудно, и даже довольно болезненно, пытаться выдвинуть постфактум соображения и эмоции, которые были интенсивными для одного в долгом брожении художественного процесса: но я должен, тем не менее, сделать что-то, чтобы помочь вам увидеть немного, возможно, как... редактирование тех самых ранних вещей не «жестко» имело для меня своего рода изысканную неизбежность. С момента тех моих недель в Кембридже в 1911 году, во время которых я начал, по внезапному повороту разговора с вашей Матерью, заигрывать с идеей «Семейной книги», эта идея приняла для меня особый свет, свет, который не менялся, через все виды разочарований и трудностей — и разочарований, и в котором, на самом деле, я довел дело до конца. Тот поворот разговора был зародышем, он уронил семя. Однажды, когда я «вспоминал» о некоторых делах вашего Папы и моей старой жизни времени, предшествующего, задолго предшествующего тому, как она узнала нас, о некоторых воспоминаниях о нашем Отце и Матери и остальных из нас, я побудил ее воскликнуть с самым щедрым признанием и ответом: «О Генри, почему бы тебе не написать эти вещи?» — с таким эффектом, что через некоторое время я обнаружил, что смутно задаюсь вопросом, не мог ли бы я сделать что-то в этом роде. Но это датировалось теми словами вашей Матери, которые дали мне импульс и определили дух моего видения — дух и видение, максимально удаленные от моей простой изолированной документации записей вашего Отца. Мы говорили снова, и еще раз, о «Семейной книге», и к тому времени, когда я уехал, я чувствовал, что каким-то образом нашел свое вдохновение, хотя идея могла быть только самой экспериментальной, и все во власти моего подвергания ее, возможно, побежденно, проверке. Это была такая очень особенная, деликатная и дискриминированная вещь, которую нужно было сделать, и управляемая только приличиями и соображениями, присущими ей самой, как я, очевидно, в борьбе с ней, все больше и больше обнаруживал. Это то, что я обнаружил прежде всего, наконец, работая над этими кембриджскими письмами в общую гармонию моего текста — общая цель которого должна была быть отражением всей аменности и счастья нашей юной жизни того времени на самом высоком уровне, который был совместим с совершенной правдой — показать нас всех в лучшем виде для характерного выражения и цвета, и разнообразия, и всего, что было бы очаровательным. И когда я наложил руки на письма, чтобы использовать их как столько штрихов и тонов в картине, я откровенно признаюсь, что, казалось, видел их в лучшем, или, во всяком случае, в другом свете, здесь и там, чем те грубые и довольно безграмотные копии, которые я имел от вас, показывали по их номинальной стоимости. Я снова оказался в таких близких отношениях с вашим Отцом, такое возрождение отношений, каких я не знал со времени его смерти, и что было страстью нежности к тому, чтобы сделать лучшее для него, что позволял материал, и что я, казалось, чувствовал его в комнате и у своего локтя, просящего меня об этом, пока я работал и пока он слушал. Это было так, как если бы он сказал мне, увидев, как я накладываю руки на слабые маленькие реликвии нашей общей юности: «О, но ты же не собираешься выдать меня, передать меня, в моей оборванности и моих бедных случайностях, совершенно без помощи, недружелюбно: ты собираешься сделать самое лучшее для меня, что можешь, не так ли, и раз ты, кажется, предъявляешь такие претензии ко мне, ты собираешься позволить мне казаться оправдывающим их, насколько я возможно могу?» И это было так, как если бы я продолжал духовно отвечать на это, что он может действительно доверять мне обращаться с ним с последним тактом и преданностью — то есть делать с ним все, что, как мне казалось, я чувствовал, ему нравится, ради поддержания уровня аменности. Это были маленькие вещи, самые маленькие, они казались мне все время, крошечные поправки в порядке слов, степенях акцента и т.д., к концу, чтобы он был более легко и привлекательно читаемым и тем самым более распробованным и любимым — с того момента, как не было излишества этих soins и никакого насилия, совершенного над его реальной идентичностью. Все, что значили письма, влияло на меня так, во всем деле, как будто только нашего старого мира, моего и его одного вместе, с каждым пунктом его, интимно известным и запомненным мной, что я осмелюсь сказать, я инстинктивно рассматривал это наконец как всю мою правду, чтобы делать с ней, что я хотел... У меня до последней точки есть инстинкт и чувство для слияний и взаимосвязей, для обрамления и окружения (как я думаю, я уже называл это) каждой части моего материала в каждой другой — и это создает опасность, когда рамка и круг слишком сильно играют на образе. Никогда больше я не отклонюсь от своей надлежащей работы — той, в которой эта опасность является противоположностью одной и становится правильностью и красотой...

Я могу упомянуть, однако, что ваше исключение, которое особенно бросилось мне в глаза — «бедный старый Авраам» вместо «бедный старый Эйб» — было случаем для изменения, который, я помню, казался совершенно неотразимым. Никогда, никогда под крышей нашего Отца мы не говорили об Эйбе, ни tout court, ни как об «Эйбе Линкольне» — это было немыслимо: Авраамом Линкольном он был для нас, когда он не был ни Линкольном, ни мистером Линкольном (западная нота и популяризация «Эйба» были совсем в стороне от нас тогда:) и форма имени в письме вашего Папы заставила меня задуматься, как далеко, как далеко в его странной другой компании, чем наша, я, должно быть, чувствовал его в то время. Вы скажете, что это было просто причиной оставить это так — и так в некотором смысле это было. Но я мог слышать, как он говорит Авраам, и не мог слышать, как он говорит Эйб, и первое вернулось ко мне как искреннее, также более серьезное и нежное и более похожее на нас самих, среди которых я не мог представить никакое восклицание «Эйб» под шоком его смерти как возможное... Однако я не притворяюсь, что подбираю какой-либо конкретный вызов моему появлению своенравия — я смог бы оправдать себя (когда способен) только из таких бездн ассоциаций, и взбалтывание их, для оправдания, — это просто напряжение, которое вызывает слезы.

Ваш, дражайший Гарри, со всей привязанностью, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Эдмунду Госсу.

Портрет Г.Дж. (вместе с бюстом работы г-на Дервента Вуда) был выставлен для подписчиков в студии г-на Сарджента на Тайт-стрит. «Небольшим изъяном в названии» было случайное пропущение имен подписчиков в печатном объявлении, разосланном им, вследствие чего письмо открывалось фамильярно «Дорогой» — без дальнейшей формальности. Частично чтобы исправить упущение, Г.Дж. «выставлял себя» каждый день рядом с портретом.

21 Карлайл-Мэншнс, Чейн-Уок, Ю.З. 18 декабря 1913 г.

Мой дорогой Госс,

Изысканный инцидент на Тайт-стрит счастливо завершился, у меня есть время передохнуть, чтобы поблагодарить вас за хороший том Флобера, который благополучно прибыл вчера и который счастливо помогает мне выйти из моего затруднения. Вы получите его обратно, как только я сделаю свое уважительное использование его.

Выставка Портрета подошла к самому блестящему концу сегодня, с очень большим наплывом людей. (В течение трех дней было огромное количество.) Это был большой и очаровательный успех — я имею в виду, Просмотр был; и сама работа была встречена с единодушием восхищения и, буквально, интеллекта, что я могу интимно засвидетельствовать. Ибо я действительно выставлял себя рядом с ним, каждый из дней, утром и днем, и перевод (совершенный Омар Хайям, quoi!) видимо оставил оригинал ни с чем. Я присутствовал — очень усердно; и действительно могу заверить вас, что это был самый красивый и безупречный эпизод. Небольшой первоначальный изъян (в названии) я стремился похоронить под горой цветов, пока не обнаружил, что совсем не нужно «объяснять его», как все (как дорогая Рани) говорили: они восклицали слишком горестно: «Ах, не говори мне, что ты не имел в виду этого!» После чего я оставил это в покое и быстро признал, что это был действительно цветок — пусть даже лишь маленький своенравный полевой цветок! — нашего успеха. Я грудно очень истощен любезностью и испусканиями голоса, но как только тракт немного заживет, я приду и попрошу быть услышанным в вашем кругу. Будьте тем временем в большом мире и покое, в полном отдыхе обо всем.

Всегда преданный вам, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Брюсу Л. Ричмонду.

Запланированная статья о «Новом романе» впоследствии появилась в двух номерах «Таймс Литерари Сапплемент» и была перепечатана в «Заметках о романистах».

Диктовано.

21 Карлайл-Мэншнс, Чейн-Уок, Ю.З. 19 декабря 1913 г.

Дорогой Брюс Ричмонд,

Ваше хорошее письмо день или два назад очень интересно и наводит на размышления и ставит передо мной так ясно, как возможно, вопросы, с которыми связано появление моей столь обильной Жорж Санд. Я обдумывал этот вопрос серьезно и скорее думаю, что мне лучше сказать вам сейчас сразу, в какой форме он давит на меня самого. Это заставляет меня рассматривать его в особом свете. Мне пришло в голову, что мне будет хорошо посоветовано (с моей собственной неясной точки зрения!) собрать в том и опубликовать в ближайшее время ряд несобранных работ, которые появлялись здесь и там в течение последних пятнадцати лет; они в основном касаются племени Романистов. Это включает мою просьбу вашего разрешения включить в Книгу статью о Бальзаке несколько месяцев назад, и моей первоначальной идеей было то, что если Ж.С. должна появиться в Приложении сразу, вы, вероятно, разрешили бы мне перепечатать ее также после приличного небольшого интервала. Как обстоят дела, и как я так хорошо понимаю это по вашему показу — случай для Приложения, я имею в виду — я боюсь, что мне действительно понадобится статья о Ж.С. для Тома до того, как у вас будет время выпустить ее по вашему полному удобству — единственное, что я хотел бы, чтобы вы рассмотрели. Что бы вы сказали на то, чтобы я отозвал рассматриваемую статью из ваших снисходительных рук и — поскольку возможность мерцает передо мной — сделал вам компенсацию в виде чего-то, адресованного с большей актуальностью и большим текущим значением к Весеннему Номеру о Художественной литературе, который вы упоминаете? (Слова, вы знаете, если можете простить мою непочтительность — я предчувствую на самом деле, что вы разделяете ее! — каким-то образом предполагают конкуренцию с огромным случаем «витринного оформления» из листового стекла в Селфриджес!) Ж.С. на самом деле не очень подходящая или близкая вещь для целей такого номера: эта леди как беллетрист слишком устарела и рококо в настоящее время, чтобы иметь большое отношение к любому из этих вопросов чисто и просто. Моя статья на самом деле имеет дело с ней совсем с другой стороны — как вы увидели бы, начав смотреть в нее. Если бы вы любезно вернули ее мне снова, я восстановил бы в ней четыре или пять страниц, которые я вырезал, отправляя ее вам — так чудовищно она округлилась! — и сделал бы ее тем самым еще более подходящей вещью для моей Книги, где она добавила бы себя к двум другим более ранним исследованиям того же предмета, как Бальзак из Приложения также сделает. И если вы спросите меня, что вы тогда выигрываете от вашей очаровательной щедрости, я просто осмелюсь сказать, что вырисовывается передо мной (хотя я только что назвал это мерцающим) концепция статьи, действительно связанной с нашей собственной настоящей почвой и воздухом — которая соберет несколько лучших из молодого поколения вокруг нас, полдюжины из которых, я думаю, я могу различить как поддающихся лечению, и попытаться сделать под их внушением что-то, что может иметь реальное отношение к нашим условиям, и некоторый интерес о них или помощь для них... Вы не возражаете, если я зайду так далеко, чтобы сказать даже, как потрепанный старый практик, что я иногда с тоской желал, чтобы я мог вмешаться немного по предмету Уведомлений о Романах в Приложении — в которых, откровенно говоря, я, кажется, видел, часто, так много упущенных возможностей! Конечно, проблема в том, что все рассматриваемые книги, или большинство из них по крайней мере, являются такими жалко бедными случаями сами по себе. Если бы не это, я думаю, я должен был два или три раза сказать вам: «Не позволите ли вы мне попробовать?» Но когда дело дошло до рассмотрения, я не мог, увы, вероятно, ни прочитать книги, ни притвориться, что уделяю время и мысли им. Это на самом деле только потому, что я наполовину убеждаю себя, что есть, как я говорю, полдюжины выбираемых случаев, что возможность парит передо мной. Рассмотрите на досуге просьбу, таким образом, изложенную? Я не хотел бы получить свою статью обратно абсолютно сразу, хотя в случае вашего любезного удовлетворения меня я хотел бы ее не очень долго.

Я действительно разрабатываю план подхода к вашему жилищу в условиях, наиболее благоприятных для того, чтобы я увидел вас, а также Елену, и это в должное время обрушится на вас, если не примет скорее форму моей попытки затащить вас обоих сюда!

Верьте мне, всецело ваш, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Хью Уолполу.

21 Карлайл-Мэншнс, Чейн-Уок, Ю.З. 2 января 1914 г.

...Я только что отправил ваше вложение П. Л. по адресу: I, Dorotheergasse 6, Вена; адрес, который я рекомендую вам взять на заметку; и я также сделал размышление, что ярость, или что бы то ни было, что Эдинбург внушает вам, должна, вы знаете, делать прямо противоположное иссушению источников вашего гения в написании мне — раз вы говорите, что ваше письмо было бы другим (как оно действительно могло быть длиннее), если бы вы не страдали так от всего, что окружает вас. Это самая юношеская логика из возможных — и юность ее (которая все же в некотором роде трогает меня) — это то, почему я называю вас регрессивным — в качестве длинного штриха нежности. Там был именно восхитительный предмет для вас, чтобы написать мне — предмет, по поводу которого вы сильно и обильно чувствуете; и в отношениях, которые живут общением, как наши, безусловно, должны, и были бы (если бы не голодание), такие случаи оплодотворяют. Однако, конечно, условия легкие, на которых вы извлекаете общение от меня, и всегда были, и всегда будут — так что, несомненно, есть точка зрения, с которой ваши оговорки (еще одно прекрасное слово) совершенно правильны. Я рад, во всяком случае, что вы читали Бальзака (чья «романтическая» сторона — это чушь!) и великого современника вашего собственного даже в его необдуманных пустяках. Я только что читал «Греховную улицу» Комптона Маккензи и нашел в ней неожиданное количество таланта и жизни. Действительно, очень интересное и замечательное исполнение, я думаю, несмотря на значительный, или большой, элемент расточительности и безответственности — выбора нет в нем — и в то же самое время столь чрезвычайно молодого (он тоже) и столь сбивающе с толку зрелого. У него есть особенность улучшения по мере продолжения, и располагает меня много читать, если смогу, его непосредственного предшественника. Вы должны сказать мне снова, что вы знаете о нем (я забыл, что вы говорили мне, более или менее), но в ваше собственное хорошее время. Я думаю — я имею в виду, я слепо чувствую — я должен быть с вами по поводу «Auld Reekie» — которая каким-то образом не имеет права быть такой красивой. Но я жажду иллюстраций — в ваше собственное хорошее время. Мы вышли из очень ясного и тихого Рождества — тихого для меня, за исключением довольно большого штурма корреспонденции. Это давит на меня до сих пор, так что это то, что я называю — и вы тоже — очень кратко... Я желаю вам самого приличного Нового года, который когда-либо был. Ваш, дражайший мальчик, со всей привязанностью,

Г. Д.

Комптону Маккензи.

Напомним, что Эдвард Комптон, отец г-на Маккензи, играл роль Кристофера Ньюмана в пьесе Г.Дж. «Американец», поставленной в 1891 году.

21 Карлайл-Мэншнс, Чейн-Уок, Ю.З. 21 января 1914 г.

Мой дорогой «Монти Комптон!» —

Ибо так, я думаю, я впервые услышал, как вас назвали — достойная старая актриса компании вашего отца, которая, когда мы репетировали «Американца» в каком-то гастрольном городе, в который я поехал для этой цели, показала мне с трогательным восторгом книгу рассказов, которую она приготовила для вас по случаю вашего дня рождения. Эта книга рассказов, взвешенная моим благословением на ней, очевидно, запечатала ваше призвание — ибо острота моего чувства, что вы действительно являетесь добычей призвания, была тем, что, прочитав вас, я был тронут подчеркнуть Пинкеру. Я рад, что он дал вам знать об этом, и доставляет мне большое удовольствие, что вы написали мне — единственным смягчением чего является узнавание от вас, что вы находитесь в столь длительном изгнании по состоянию здоровья. Пусть это головокружительное солнце Капри выжарит из вас каждый греховный юмор. Что касается этой неуступчивости, я намерен, откровенно говоря, спросить вашу Мать — с которой я уже в общении по предмету похода к ней, чтобы поговорить о вас! Ибо это, мой дорогой молодой человек, я чувствую как потребность: с силой, которую я нахожу и так сильно восхищаюсь в вашем таланте, ваш генезис становится, как и остальное, интересным и замечательным для меня; вы такой редкий случай того вида реакции от театра — и от столь большого театра — и реакция сама по себе редка — как редко происходящая; и когда она происходит, это в основном, я думаю, вдали от искусств вообще — это насильственно и полностью. Но ваше проталкивание прямо через дверь в литературу, а затем закрытие ее так плотно за собой и кладение ключа в карман, как будто — это поражает меня как необычное и блестящее! Однако не для того, чтобы вдаваться во все это, я вырываю эти слишком немногие минуты, а чтобы поблагодарить вас за то, что вы так сильно арестовали мое внимание, как эффектом «Карнавала» и «Греховной улицы», на том, чем я признаюсь, я по большей части (как следствие некоторых неблагодарных экспериментов) ничуть не легко обманут, поразительное проявление членом поколения, к которому вы принадлежите. Когда я писал Пинкеру, я читал только «Г.У.», но я теперь снял «Карнавал» в настойчивых коротких глотках — что есть то, как я принимал «Г.У.» и есть то, как я принимаю все, что я принимаю вообще; и я отдал себя еще больше удовольствию, совсем эмоции, общения с молодым талантом, который действительно движет меня держать его к отчету. Ваш поражает меня как очень живой и реальный и искренний, заставляя меня заботиться о нем — до беспокойства — заботиться прежде всего о том, что станет с ним. Вы должны, вы знаете, делать только некоторые очень прекрасные и зрелые вещи, действительно солидные и серьезные и очаровательные; но ваши опасности почти так же многочисленны, как ваши аспекты, и так как я просто монстр признательности, когда я читаю — под чем я имею в виду критическую страсть — я хотел бы положить серьезную и коммуникативную руку на вас и загипнотизировать или иначе околдовать вас в продолжение, как я чувствую, вы больше всего должны, вы знаете. Большой момент в том, что я так хотел бы лично видеть вас — чтобы мы могли поговорить; и я очень желаю, чтобы вы дали мне шанс в один из тех моментов, когда вы говорите мне, что склонялись к этому, а затем удерживались. Вы так умны, и это благословение — посредством чего я предфигурирую это как роскошь иметь попытку у вас. Я должен быть в городе до конца июня — я больше не впадаю в спячку в Рае; и если бы вы только появились немного до этого, это было бы отлично. Иначе вы должны действительно приехать ко мне туда. Я желаю вам всей прибыли от всего вашего опыта, некоторого из него в последнее время, я боюсь, довольно сурового, и всего опыта вашего гения — который я также желаю себе. Я думаю о «Греховной улице II» и остаюсь ваш самый искренний,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Уильяму Рафхеду, W.S.

Г-н Рафхед прислал Г.Дж. свое издание суда над Мэри Бланди, известной убийцей, которая была повешена в 1752 году за отравление своего отца.

21 Карлайл-Мэншнс, Чейн-Уок, Ю.З. 29 января 1914 г.

Дорогой г-н Рафхед,

Я поглотил нежную Бланди в одном пире; я благодарю вас очень сердечно за то, что вы так красиво предвосхитили мой аппетит; и я высоко ценю условия в целом, и заключительные в частности, в которых вы подаете ее. Вы рассказываете историю с отличным искусством и анимацией, и это совсем жемчужина истории в своем роде, История сама сложила ее как с лучшим композиционным методом, сильным чувством последовательностей и надлежащего марша, порядка и времени. Единственное, что, как всегда, хочется знать больше, больше, чем просто доказательства поставляют — и хочется этого даже тогда, когда, как в этом случае, чувствуешь, что вовлеченные люди были в конце концов такой ужасной простоты, такого примитивного состояния души и чувства, что выставка, которую они делают, говорит или выражает почти все, что было в них. Дорогая Мэри должна была состоять только из двух или трех частей, одной из которых была сильная и простая плотская близость, как бы, с вонючим маленьким Крэнстоуном. Тем не менее, также, хотелось бы получить проблеск того, как по-видимому нормальная молодая женщина ее класса, в тот период, могла рассматривать такое существо в таком свете. Свет бросил бы себя на Вкус, чувство пропорции, времени. Однако, дорогая Мэри была ясным варваром, просто. Enfin! — как всегда нужно заканчивать эти дела выдыханием. Я продолжаю избегать дальнейшего чувства —— и как я думаю, я сказал вам, я культивирую изысканное искусство невежества. Тем не менее, не Бланди, Притчарда и Ко. — там, извращенно, я весь за знание. Продолжайте питать во мне эту угасающую потребность, и верьте мне, всецело ваш,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Уортон.

Два романа, упомянутые в следующем, — это «В сторону Свана» г-на Марселя Пруста и «Жизнь и любовь» г-на Абеля Боннара.

21 Карлайл-Мэншнс, Чейн-Уок, Ю.З. 25 февраля 1914 г.

Дорожайшая Эдит,

Ближе всего я подошел к получению или обладанию интересными томами, которые вы так щедро имеете в виду, это то, что я имел заверение Бернштейна, когда встретил его здесь некоторое время назад, что он доставит себе удовольствие прислать мне прустовскую продукцию, которую он узнал от меня, что я не видел. Я пытался отговорить его от этого излишества, но ничто не помогло — он был слишком тоскующе настроен на это, и мы расстались с его утверждением, что я могу абсолютно рассчитывать на эту дань как прелестям бедного Пруста, так и моим собственным. Но depuis lors —! он был очевидно менее «en train», чем он был так добр найти меня. Так что я действительно буду «очень рад» получить «Свана» и «Жизнь и любовь» от вас в ваше полное удобство. Это действительно прекрасно с вашей стороны думать об этих маленьких делах доброты, маленьких словах любви (или это наоборот?) Что я хочу прежде всего поблагодарить вас за, однако, это ваша столь храбрая поддержка в деле моих лишенных десен. Что я делаю правильно, уже безошибочно. Это не сделает меня «здоровым»; ничто не сделает этого, и я не жалуюсь на приглушенное чудо; но это заставит меня меньше возражать против болезни — короче говоря, это сделает меня лучше. Как я говорю, это уже сделало так, даже с моей жертвой на данный момент несовершенной — ибо я «держу» не менее восьми чистых жемчужин, на передних сиденьях, пока не смогу справиться с ними в каких-то менее открытых и открывающих условиях. Тем временем тонны имплантированного и одомашненного золота и т.д. (чьи колпачки и коронки и мосты являются самыми анафемой для Де Во, который рассматривает их как столько установленного металлического яда) были, со всем, к чему они нежно цеплялись, менее заметно, искоренены; и этого достаточно, как я говорю, чтобы сделать заметную разницу в моем чувствуемом состоянии. Это момент, на время — и я избавляю вас от дальнейших деталей...

Ваш de cœur, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Д-ру Дж. Уильяму Уайту.

Диктовано.

21 Карлайл-Мэншнс, Чейн-Уок, Ю.З. 2 марта 1914 г.

Мой дорогой Дж. Уильям,

Я не буду притворяться, что это не помощь и утешение для меня иметь возможность поблагодарить вас за ваш столь блестящий и интересный поток из Суматры этим подлым способом — поскольку с точки зрения такой жизни, которую вы ведете, ничто, что я мог бы возможно сделать в моей бедной сфере и состоянии, не казалось бы менее подлым, чем что-либо другое, и я поэтому мог бы так же хорошо получить пользу от того, чтобы быть разборчивым. Я такой поклонник и жертва единственного впечатления и незаметного приключения, подобранного случайно и лелеемого, как бы, в секрете, что ваш масштаб операции и ощущения был бы для меня самой удушающей, самой фатальной из программ, и я просто сошел бы на берег на Суматре и отказался бы когда-либо снова встать в строй. Но это просто моя презренная способность, которая не хочет немного из пяти миллионов вещей, а только требует [много] из трех или четырех; относительно чего тогда, я признаюсь, мои требования непомерны. Но я так рад, для мира и для них самих, прежде всего для вас и Летиции, что многие великие персоны, и особенно вы двое, сконструированы на более благородных линиях, с более крепкими органами и более длинными дыханиями, не говоря уже о кошельках, что я нисколько не возражаю против того, чтобы вы делали такие вещи, если вы не; и совершенно положительно и богато наслаждаюсь сидением под теплым и ароматным спреем перечисления их. Продолжайте в том же духе, поэтому, и не позволяйте мне слышать, как вы осмеливаетесь пропустить хоть одну страницу, или уклониться от хоть одного предписания, программы и дозы!...

Я подписываю, с Дж. С. С., триста очень прекрасных фотографий Портрета, еще гораздо более прекрасных, что он сделал меня прошлым летом, и о которых я думаю, вы знаете — чтобы они были отправлены моим друзьям, из которых вы не наименьший; так что вы найдете одну на Риттенхаус-сквер по вашему возвращении туда, если с необычайно рассеянной жизнью, которую вы ведете, вы действительно вернетесь. С ней будет ждать вас вероятно это, которое я надеюсь, не будет отправлено ни чтобы встретить, ни чтобы последовать за вами; я действительно не могу даже в степени письма лично участвовать в вашем рассеянии, пока оно в худшем виде. Как смущена бедняжка Летиция должна быть поистине, если бы она только осмелилась признаться в этом, обнаружив себя столь ассоциированной; ибо это не ее природа; моя жизнь здесь, если бы она только согласилась разделить ее, была бы гораздо более конгруэнтной с той! Я не совсем понимаю, когда вы ожидаете достичь этих берегов — поскольку мой мозг кружится при мысли о вашем повторном отплытии к ним после того, как вы достигнете своих собственных в кульминации вашей оргии. Я осознаю все, на что эти страсти способны привести вас, и поэтому не буду удивлен, если вы действительно будете преследовать их без перерыва — буду на самом деле даже восхищен думать, что я могу видеть вас славно приближающимися, просто сидя прямо здесь у этого окна, которое так командует перспективой. Но прощайте, дорогие добрые друзья; собирайте свои розы, пока можете, и не пренебрегайте этим увядшим скромным старым бутоном, вашим любящим другом,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Генри Адамсу.

Книга, отправленная г-ну Адамсу, была «Заметки сына и брата», только что опубликованная.

21 Карлайл-Мэншнс, Чейн-Уок, Ю.З. 21 марта 1914 г.

Мой дорогой Генри,

Я получил ваше меланхолическое излияние от 7-го, и я не знаю, как лучше признать его, чем полным признанием его ничем не смягченной черноты. Конечно, мы одинокие выжившие, конечно, прошлое, которое было нашими жизнями, находится на дне бездны — если у бездны есть какое-либо дно; конечно, также, нет смысла говорить, если только кто-то особенно не хочет. Но целью, почти, моих печатных отступлений было показать вам, что можно, как ни странно, все еще хотеть — или по крайней мере можно вести себя так, как будто хочется. Созерцайте меня поэтому так ведущим себя — и по-видимому способным продолжать делать это. Я все еще нахожу свое сознание интересным — под культивацией интереса. Культивируйте его со мной, дорогой Генри — это то, что я надеялся заставить вас сделать — культивировать ваше для всего, что оно имеет общего с моим. Почему мое дает интерес, я не знаю, что могу сказать вам, но я не оспариваю или не ссорюсь с ним — я поощряю его с ужасной ухмылкой. Вы видите, я все еще, в присутствии жизни (или того, что вы отрицаете быть таковой), имею реакции — как можно больше — и книга, которую я послал вам, является доказательством их. Это, я полагаю, потому что я тот странный монстр, художник, упрямая окончательность, неисчерпаемая чувствительность. Отсюда реакции — появления, воспоминания, многие вещи, продолжают играть на нем с последствиями, которые я отмечаю и «наслаждаюсь» (мрачное слово!) отмечая. Все это требует делания — и я делаю. Я верю, что буду делать еще раз — это все еще акт жизни. Но вы совершаете их все еще сами — и я не знаю, что удерживает меня от того, чтобы назвать ваше письмо очаровательным! Вот мы и есть, и это благословение, что вы понимаете — я признаю действительно в одиночку — ваш всецело верный

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Уильям Джеймс.

«Минни» — это, конечно, Мэри Темпл, юная кузина из далекого прошлого, о которой идет речь в последней главе книги «Маленький мальчик и другие».

Карлайл-мэншенс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 29 марта 1914 г.

Дорожайшая Элис,

Сегодня суббота, утро, но прошло уже несколько дней с тех пор, как я получил твое дорогое и прекрасное письмо от 14 марта (в значительной степени посвященное моим «Заметкам»), и, хотя американская почта закрывается рано, я должен отправить тебе хоть несколько слов признательности, как бы наспех мне ни пришлось это делать. Я, конечно, надеялся, что ты найдешь в книге нечто из того, что я с таким трудом пытался в нее вложить, — и ты действительно нашла всё, и я ликую, ибо именно в беседах с тобой той ужасной зимой 1910–1911 годов ко мне пришел импульс для всей этой попытки. Тебе будет приятно узнать, что здесь книга, по-видимому, оценена совершенно необычайно, просто восторженно принята — едва ли возникают какие-либо трудности с тем, чтобы определить «лучшие части», разве что начальный отрывок и заключительная глава о дорогой Минни кажутся великим, прекрасным «успехом» всей книги. То, что мне удалось сделать для нее спустя столько долгих лет — судя по этому испытанию выраженным восхищением, — кажется мне чудесным ударом судьбы и благодеянием времени: мне действительно кажется, что я (с помощью ее писем и писем ——, а также твоего замечательного решения доверить их мне) заставил ее воскреснуть и жить дальше, наделил ее своего рода тусклым, милым бессмертием, которое помещает ее в вечность и сохраняет ее там, — и я не мог быть совсем уверен, что делаю это правильно; я так тревожился и волновался, удастся ли мне действительно добиться нужного эффекта — с тактом, вкусом и без излишнего напряжения...

Я считаю недели до того момента, когда Пег снова появится на горизонте, — как же восхитительно будет иметь ее рядом и легко общаться с ней, а главное — получить от нее все те подробности о вашем положении, по которым я так постоянно тоскую и которые может дать только живой разговор. Единственная тень на этой картине — мой страх, что она обнаружит, что бедный старый дядя гораздо менее способен «обслуживать» их социально (двух молодых женщин с большими светскими аппетитами), чем она, возможно, готова ожидать. И все же, в конце концов, она, вероятно, понимает, что мне пришлось полностью разорвать свои связи с обществом. Сложности и усилия при общении с людьми подкашивают меня, вызывая приступы стенокардии на месте, и мое состояние таково, что я живу каждый час и каждую минуту настороже. Так что я совсем не центр привлекательного круга — я сведен к самым скудным неизбежностям и занят сейчас, по сути, больше всего тем, чтобы просто спасти свою жизнь. Впрочем, благословенное дитя была свидетельницей моего состояния прошлым летом, мои письма, вероятно, достаточно отражали его с тех пор, — и я действительно нахожусь на лучшем уровне, чем когда она была у меня в последний раз. Иметь ее рядом со мной — это настоящая поддержка и радость, и я почему-то чувствую, что с ее замечательной способностью интересоваться близким и характерным, чем бы они ни были, у нее будет масса приятных и познавательных впечатлений и контактов, несмотря на мою неспособность «выводить ее в свет» или принимать у себя гостей для нее. Она знает это и приходит со всей своей снисходительностью, милосердием и щедростью — ради того сладкого блага, которое она сама может мне сделать. И я радуюсь, что с ней Маргарет П., которая поможет, укрепит и обогатит всю эту сцену. Номер 3 будет полностью и удовлетворительно готов для них, и у меня нет реальных опасений, что они не найдут его настоящим приютом покоя. Знамения и предзнаменования кажутся мне самыми благоприятными.

Политическая атмосфера здесь накалена до взрыва, как никогда прежде, — что произойдет, никто не знает; но это лишь делает мир более захватывающим и зрелищным. Напряжение никогда не было таким сильным, но оно, по крайней мере на время, спадет. Страх перед насилием разделяют все вокруг. Я заканчиваю это письмо довольно устало, ночью — я не мог отправить его раньше и, увы, пропустил почту. Но со всей любовью.

Твой любящий Г. Д.

Артуру Кристоферу Бенсону.

Карлайл-мэншенс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 21 апреля 1914 г.

Мой дорогой Артур,

Какая восхитительная вещь — это еще более интересное продолжение нашей удачной беседы! Я не могу не радоваться тому, что у вас появились вторые мысли (хотя ваши первые показались мне достаточно хорошими, чтобы не нуждаться в лучших), поскольку результатом стало ваше богатое и сердечное письмо. Единственное, что если ваши первые мысли терзали (или что-то в этом роде) вас самих, то эти, последующие, скорее терзают меня — своим предположением, что есть еще что сказать, чего вы не сказали: как, например, когда вы замечаете, что вам следовало либо ничего не говорить мне о ——, либо рассказать всё. «Всё» — это именно то, что я хотел бы получить от вас — всё, по сути, обо всём! — и как жаль, что мы не можем назначить еще один час для чаепития, чтобы я мог восполнить эту потерю. Вы явно живете в эти годы гораздо больше в потоке жизни, чем я, так что ни одно из ваших впечатлений не осталось бы без живого интереса для меня — и чем больше мы смогли бы поговорить о —— и его потоке, и даже о —— и его, тем больше я почувствовал бы вашу основу дружбы во всём и щедрость вашего отношения к ним. Я не думаю, что мы видим что-либо в наших друзьях, если не видим всего — насколько это в наших силах; и, конечно, нет большей заботы, которую мы можем проявить о них, чем щедро обратить на них свой ум. Не обращайте его слишком сильно на себя за то, что вы это сделали. Достоинство той «более грубой стычки», о которой вы так удачно говорите, именно в том, что она вытряхивает больше аспектов и вовлекает больше впечатлений, и что, в конце концов, вы, молодые люди, вместе таким образом, что из этого возникают яркие реальности — я же, в своем древнем уединении, хорошо знаю, имею представление лишь о более или менее отредактированном, пересмотренном, если не сказать вычищенном существе. Это неизбежно — то есть — для древнего уединения; но вы в самой гуще истории, и воздух ее был повсюду вокруг вас, и записи о ней — в той драгоценной шкатулке, которую, как я видел, вы поручили носителю. Так что с этим, о человек действия, постоянно прорывающийся и ощетинившийся свершениями, видящий (и чувствующий) вещи на поле боя, я не знаю, что вы имеете в виду под образом игрушек, данных вам, чтобы играть в углу, — как бы очарователен ни был этот образ. Именно угол я оспариваю — вы в центре рыночной площади, и я меняю фигуру на фигуру блестящего жонглера, выступающего к восхищению широчайшего круга среди вихря предметов, проецируемых так быстро, что их едва можно распознать, но которые, летая вокруг вашей головы, как-то угадываются как книги, и одна из которых, на самом деле, время от времени попадает в вашего разинувшего рот, ослепленного и всецело верного старого зрителя и друга,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Хамфри Уорд.

Ниже приводится одно из множества писем, написанных в ответ на соболезнования по поводу порчи его портрета, который в то время висел в Королевской академии, воинствующей «суфражисткой», которая, по-видимому, выбрала его для нападения как самое заметное и ценное полотно на выставке.

Продиктовано.

Карлайл-мэншенс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 6 мая 1914 г.

Дорогой и прославленный друг,

Я краснею, признавая этим грубым способом доброту, выраженную вами в вашем восхитительном героическом почерке. Но представьте меня как бедное существо, дополнительно поврежденное томагавком дикаря, а затем еще увидьте меня отбивающимся от удивительно высокого прилива почтовых соболезнований в этом дважды поврежденном состоянии. Я буквально вынужден прибегнуть к технике ради быстроты. И позвольте мне сразу сказать, что я понял мнение экспертов: мои раны действительно излечимы — такие редкие секреты восстановления теперь могут быть применены! Во всяком случае, их собираются опробовать на замечательной работе Сарджента, и я придерживаюсь того мнения, что они должны быть эффективны. Что касается нашего дискомфорта от ces dames, то это другое дело — и это ставит меня в тупик. Действительно, добрые дамы, которые утверждают, что для их пола добродетель — это способность смотреть на художественное достояние такого качества и редкости прямо в лицо только для того, чтобы быть побужденными кроваво разбить его, обращаются странным образом к доверию страны в том, какой характер они привнесут в ведение наших дел. Ценен для нас этот вид интеллекта! Драгоценна для нас эта степень чувствительности! Но я только что высказал эти соображения почти в тех же выражениях в записке дорогой Энн Ричи. Почтовое давление побуждает к разговорной бережливости! Однако я действительно надеюсь прийти к вам в четверг, либо немного раньше, либо немного позже, и тогда отброшу всякую бережливость и буду великолепно расточителен! Осмелюсь сказать, что я рискну взять с собой свою юную племянницу (единственную дочь моего брата Уильяма), которая проводит здесь пару месяцев рядом со мной; и, возможно, также юную родственницу, которая с ней. До скорой встречи, в худшем случае.

Ваш всецело преданный ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Томасу Сардженту Перри.

Продиктовано.

Карлайл-мэншенс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 17 мая 1914 г.

Мой дорогой Томас,

Как обычно, я с благодарностью стону под бременем ваших щедрот; последнее из них, в частности, переполняет эту чашу. Простите использование этой формы, чтобы сказать вам об этом: бывают времена, когда я падаю у дороги и могу подняться на ноги только с помощью твердого секретарского костыля. Я физически, физиологически говоря, попадаю в ямы немалой глубины, и хотя опыт показывает мне, что я почти всегда могу рассчитывать на то, что выберусь из них, мое положение, пока я на дне, затруднительно, и именно из такой глубины, так уж вышло, я сейчас обращаюсь к вам: не желая ждать, пока я снова окажусь на поверхности, ибо мои долги в таких случаях слишком обескураживают, чтобы смотреть им в лицо. Лилла написала мне нежные слова по получении фотографии портрета Сарджента, а теперь вы излили на раны, которые он так прискорбно получил, масло вашего сострадания и сочувствия. Я должным образом и с благодарностью собираю эти драгоценные капли, но даже убирая их в свой лучший реликварий, могу сказать вам, что, совершенно необычайно, искусный реставратор смог исправить повреждения, какими бы безнадежными они поначалу ни казались, и что я заверен (самим Сарджентом), что никто никогда не догадается, через что прошло полотно. Оно возвращается прямо в Академию, чтобы снова висеть на своем гвозде, и как только оно будет на месте, я пойду и украдкой взгляну на него. Я до сих пор одинаково боялся видеть его либо раненым, либо «подлеченным» — то есть в процессе лечения. Скажите Лилле, пожалуйста, для ее интереса, что успех работы, по-видимому, очень многим обязан свежести краски, вся поверхность более пластична для тонкого мастерства манипулятора, чем если бы она затвердела со временем, на манер знаменитых старых вещей, которые, я думаю, действительно превосходят другие только своей старостью. Поскольку я не сам писал картину, я чувствую себя таким же свободным восхищаться ею безмерно, как и любой другой поклонник; и именно в таких выражениях я и выражаюсь. Не буду, мой дорогой Томас, говорить сегодня много больше. Не беспокойтесь обо мне ни по одному из этих пунктов: я на значительно более твердой почве, чем в это время год назад, и промучился более двенадцати месяцев без удобства, под которым я имею в виду смертельную сложность, необходимости видеть врача. Если я смогу продолжать это разделение, у меня еще будет надежда. Я полагаю, что вы сейчас на villeggiatura и готовитесь к иррупции вашего питомника — который, однако, с вашей обширной безопасной сельской местностью, по которой его можно распределить, вероятно, не будет давить на вас до удушья. Я помню, как у меня возникло ощущение, что Хэнкок выдержит много людей. Засадите его здесь и там моей нежной мыслью, мелко смолотой и свободно рассеянной, и поверьте мне, ваш всецело преданный,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Уортон.

Упоминания в следующем письме относятся к автомобильному путешествию миссис Уортон по Алжиру и Тунису, а также к ее статье в Times Literary Supplement о «Критике художественной литературы».

Карлайл-мэншенс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 2 июня 1914 г.

Дорожайшая Эдит,

Да, я был даже по собственному ощущению слишком долго и слишком ужасно молчалив — неудивительно, что я узнал от дорогой Мэри Кэдвал (здесь с вечера субботы), что я казался вам не менее прискорбно таковым. И все же все это время в этом была некая возвышенная неизбежность — сверх тех общих реакций в пользу упрощающего и смягчающего mutisme, которые возрастают с моим возрастом и немощью. Я могу продолжать только всегда plus doucement, и когда вы находитесь в разных фазах вашего великого мирового кружения, само его дуновение издалека, через континенты и моря, вызывает во мне удивление и восхищение, сочувствие, любопытство, интенсивность зависти, а вместе с тем и смирения, которые я должен сдерживать и остерегаться из-за их нагрузки на мой поврежденный организм. Отношение, таким образом, ускользает от меня — и я чувствую, что оно должно ускользать и от вас, пьяной от глотков всякого рода и погруженной в видения, которые так совершенно и неизбежно поворачиваются спиной — или поворачивают вашу спину — к тому, что можно было бы самому de mieux vous offrir. Идея дергать вас, чтобы заставить оглянуться — оглянуться на эти мелкие убожества и бедности, и тем самым потерять самый тонкий блеск откровения, организованного тогда и там для вас или (великое дело!) вами, возможно: это всегда кажется мне несовместимым даже с минимумом скромности или осмотрительности с моей стороны — так что, в конце концов, я просто лежал, верный старый раб-ветеран, на дверном коврике вашего дворца приключений, достаточно гордый, чтобы поднять тревогу о любом вторжении, если бы я его заметил, но в остальном ожидая, пока вы снова не появитесь, перешагнув через мою распростертую форму. Этот любезный акт теперь совершен вами — поскольку я полагаю, что к моменту этого разговора вы вернулись в Париж, — я встаю, как видите, чтобы пожелать вам самого нежного и преданного добро пожаловать домой и сказать вам, что я верю, что «сохранился» вполне здоровым и приличным образом в домашнем холодильнике вашего отсутствия. Я немного смешиваю свои метафоры, comme toujours (или, скорее, comme jamais!), но главное — снова чувствовать вас в пределах досягаемости и в этом воздухе моего собственного маленького мирка, который для меня не является непроводником (это настоящая загвоздка, когда вы «в отъезде») того вашего великого глобального мира. Я не буду пытаться спрашивать вас об этой последней славе сейчас — ибо, хотя температура самого холодильника естественно поднялась с вашим приближением, я все же, надеюсь, продержусь достаточно долго, чтобы посидеть у ваших колен в каком-нибудь мирном уголке здесь и собрать чудесную историю. У меня были отголоски — даже в очень слабой и смутной форме, о попытке ограбления вас в анонимном восточном городе (смутность действительно овладевает мной!) — но к тому времени, когда мой звук возмущенного участия достиг бы вас, я взял свой Lit. Supp., чтобы обнаружить вас в такой силе по поводу предмета, который вы там рассматривали, по тому счастливому случаю, что прекрасная твердость и «ясность», даже если не милосердие, ваших нервов и тона явно опровергали любой страх, который я мог бы питать за эффект вашего раздражения. Я очень восхищался, кстати, тонким напряжением этого критического голоса из тени, отбрасываемой на песок пустыни, как я полагаю, силуэтом вашего верблюда. Прекрасно сказано, продумано, прочувствовано, неподражаемо jeté, статья вызвала большое внимание и восхищение здесь — и, вероятно, совершает объем миссионерской работы в диких сердцах, о чем мы еще получим какое-то сравнительно грубое или простодушное подтверждение. Я замечаю, что поток маленьких impayables рецензий извивается — но enfin ne désespérons pas.... Но о боже, я хочу видеть вас по поводу всего — и я ваш всецело любящий и ничуть не терпеливый,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Уильяму Рафхеду, W. S.

Это и следующее письмо относятся к дальнейшим подаркам в области литературы о преступлениях. Лорд-судья-клерк Маккуин из Брэксфилда был, конечно, прототипом «Уира из Эрмистона» Стивенсона.

Карлайл-мэншенс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 10 июня 1914 г.

Мой дорогой Рафхед,

(Позвольте мне совершить прыжок через формальный барьер!) Вы самый щедрый из людей, а также самый изобретательный из писателей, и моя скромная библиотека будет чрезвычайно обогащена вами в отделе, в котором она была слаба не по пропорции к тоскующему любопытству ее владельца. Я очень ценю ваш подарок мне в виде столь полного и живописного тома Бланди — ужасно информативного во всей современной связи — документы представляют собой такой хороший репортаж, что они заставляют манеры и тон, человеческую и социальную ноту жить таким образом, рядом с которым наша собственная общая выставка становится более успокаивающей для моей души. Ваше резюме процесса Бланди снова поражает меня как замечательный кусок сокращения (больших количеств — теперь, когда они представлены). Но как же хорошо, оказывается, умели делать репортажи о делах в те достенографические дни. Я нахожу вашего Брэксфилда прекрасной яркой вещью — и удовольствие от парковой страницы Juridical само по себе является удовлетворением; но признаюсь, ваш герой больше всего интересует тем фактом, что он так интересовал Р. Л. С., неизлечимо тоскующего шотландца, каким был Луис. Я довольно легко насыщаюсь, в прямом смысле, в основном «широкими» и монотонно массивными персонажами этого типа, грубыми по звучанию и с их тенденцией быть почти глупо здравомыслящими. История никогда не воздает им — никогда не воздавала, я думаю, — адекватной справедливости (вы должны помочь ей в этом здесь); и всё в порядке, и они многочисленно, основательно и тяжело были и есть. Но они лишь возобновляют, всегда (когда воспроизводятся), мой личный аппетит — по реакции — к тем, кто обращается со струной скрипки и ощупывает сущность. Таковы мои более естественные тайные привязанности. Но продолжайте с ними всеми, пожалуйста, — и продолжайте манить меня по галерее, по которой я не могу идти один и где, с вашего позволения, я братски связываю свою руку с вашей: галерея зловещей перспективы просто тянется таким образом прямо вдаль. Я в восторге, что фотография удостоится такой чести — оригинал (я не имею в виду меня, а улучшение Сарджентом меня) действительно великолепен, а я, не улучшенный, ваш всецело искренне,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Уильяму Рафхеду, W. S.

Мисс Мадлен Гамильтон Смит, к которой относится следующее, судилась по обвинению в отравлении в 1857 году.

Карлайл-мэншенс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 16 июня 1914 г.

Мой дорогой Рафхед,

Ваше подношение — драгоценная вещь, и я тронут им, но я также встревожен эффектом для вашего состояния, вашего будущего, для тех (и того), кто (и что) может, так сказать, зависеть от вас, от этих великолепных щедрот великодушия. Восхитительный отчет, как я полагаю, является большой редкостью и сокровищем, и я чувствую, как будто, принимая его, я вырываю хлеб, возможно, изо рта неизвестных поколений. Что ж, я с благодарностью склоняю голову, но только при условии, что он вернется, важный объект и отчужденная реликвия, в имение моего благодетеля после моей кончины. Странная и счастливая вещь произошла — ваш пакет и письмо нашли меня сегодня утром во власти приступа подагры (первого за три или четыре года, и, по-видимому, не суждено быть очень плохим, с замечательным средством, которое у меня есть, к которому я сразу прибег). Так что я лежал в покое большую часть дня с поднятой ногой и глазами, прикованными к поразительной Мадлен. Я прочитал ваш том прямо от корки до корки, с крайним интересом и удивлением. Он действительно представляет собой тип, идеальный случай, из которого нечего взять или добавить, и с той красотой, что она именно не страдала убого, а жила дальше, чтобы восхищаться вместе с остальными из нас, в течение стольких лет, редким произведением искусства, которым она была средством обогащения человечества. С каким самодовольством, должно быть, она смотрела на него сквозь долгую обратную перспективу, в то время (теперь двадцать лет назад), когда я слышал о ней как о замужней и уважаемой, после долгого периода в Австралии, близкой соседке, в Онслоу-Гарденс, моих старых друзей Лайона Плэйфэров. Они не знали или не видели ее (помимо факта ее пребывания там), но они дразнили меня, потому что если тогда это делало меня очень, очень старым, то теперь это нагромождает Оссу на Пелион для меня, что я прекрасно помню ее процесс во время его актуальности, и как он приходил к нам каждый день в Times, в Булонь, где я был тогда с родителями, и как они следили за ним и обсуждали его в напряжении, и как я до сих пор вижу странный вид «не доказано», впервые увиденный на печатной странице газеты. Я снова стою с ней, в летний полдень — мальчик 14 лет — в открытом окне над Рю Нев Шоссе, где я читал это. Только я не знал тогда о ее — дела — совершенной красоте и отличии, как вы говорите. Исключительно прекрасная вещь этот отчет, действительно — и очень великолепная защита. Она была поистине поразительной молодой особой, с условиями всего дела, придающими ему такой необычайный рельеф, и все же я удивляюсь все равно вердикту перед лицом столь ярко засвидетельствованных, и столь полно и столь ужасно, страданий ее жертвы. Удивительно, что доказательства того, через что он прошел в ту последнюю ночь, не покончили с ней. И как жаль, что она была почти дофотографической эпохи — я бы отдал так много за правдивый портрет ее тогдашнего лица. На всё это абсолютно неизбежное признание вы не должны мечтать, пожалуйста, отвечать ни единым словом. Я буду принимать, я предвижу, живейший интерес к литературному фальсификатору. Как мы можем быть достаточно благодарны за эти очаровательные перерывы в зловещей перспективе? Я опираю свой телескоп на ваше плечо и ваш всецело искренне,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Альфред Сатро.

«L'Histoire» — это «История моей жизни» Жорж Санд, посланная Г. Д. миссис Сатро в рамках подготовки к ее предполагаемому визиту в Ноан.

Лэмб-хаус, Рай. 28 июля 1914 г.

Дорогая миссис Сатро,

Я радуюсь, узнав из вашего щедрого письма, что стопка книг держалась вместе и, достигнув вас, произвела приличное впечатление. Также я очень рад, что вам представилась возможность взглянуть на Ноан — хотя признаюсь, я спрашиваю себя, какой эффект вульгаризация мест, «научно» говоря, свободным и легким (и непрерывным) автомобильным подходом может оказывать на их некогда сравнительно уединенный гений. Что ж, это именно то, что вы скажете мне после того, как вы constaté феномен в этом почти лучшем из всех случаев для его наблюдения. Ибо Ноан был таким застенчивым и отдаленным — и Ноан должен быть сейчас (переданный государству и общественности как их собственность) так очень сильно на виду. Читайте L'Histoire во всяком случае сначала — это обязательно, и чтение такой легкости! Да, мне очень нравится здесь, в этих прекрасных летних прохладах — хотя я желаю, чтобы мы не теряли так наш расцвет тайны из-за многолюдного натиска. Однако я обнимаю любую провинциальную приватность, на которую мы все еще можем претендовать в этот час общественного шума — так очень ужасен медвежий угол внешнего мира для моего чувства, под этими угрожающими конвульсиями. Я трусливо отвожу глаза и затыкаю уши — едва поворачиваясь даже для взгляда на семью Кайо. Какая семья и какой процесс — и какое предложение для нас, для самодовольных сравнений! Я хватаюсь за них жадно — при большом дефиците других источников какого-либо рода уверенности для нас. Можем ли мы пробиться даже сейчас, хотя я почти удивляюсь, заслуживаем ли мы этого! Это сомнение — причина, по которой я зарываю нос в свои розовые кусты и свою чернильницу. Каким судьей пьесы вы станете, с той скоростью, с которой Альфред и его машинистка продолжают снабжать вас! Обязательно посмотрите маленький домашний театр в Ноане, кстати — и судите, какую роль он играл в этом неуютном доме. Я тоскую по осеннему «забегу», когда вы расскажете мне все свои впечатления, и ваш всецело искренне,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Сэру Клоду Филлипсу.

Лэмб-хаус, Рай. 31 июля 1914 г.

Мой дорогой Клод,

Я не могу не поблагодарить вас на месте за ваше столь интересное и волнующее письмо, которое отражает мне, облегчающе в некотором роде, весь ужас и смятение, в которых я сижу здесь один. Я имею в виду, что это немного облегчает потрясенное чувство — разделить эту болезнь с товарищем по несчастью и иметь возможность сказать немного о том, что давит на одного. То, что человек сначала чувствует, что произносит, без сомнения, — это лишь интенсивная немыслимость чего-то столь пустого и столь позорного в эпоху, в которой мы жили и принимали за свою, как если бы она была высокой утонченности цивилизации — несмотря на все осознанные несоответствия; обнаружив ее в конце концов несущей эту мерзость в своей крови, обнаружив, что это было то, что она означала все время, — это как внезапно признать в своем семейном кругу или группе лучших друзей банду убийц, мошенников и злодеев — это просто похожий шок. Это заставляет нас задаться вопросом, с кем в мире мы теперь должны жить — и даже если при всем публично и международно так отданном мы можем жить, или хотим жить, вообще. Очень отвратительно для меня поведение этого клятвопреступного старого пастыря своего народа, австрийского императора, от которого, столь éprouvé и столь почтенного, можно было ожидать лучшего, чем столь заинтересованное и столь циничное выбрасывание на ветер всей моральной ответственности. Позорными кажутся мне в таком свете все активные великие мира сего, активные во зло, в наше время (чтобы говорить только об этом), от чудовищного Бисмарка вниз! Но il s'agit bien протестовать перед лицом такого мира — человек может только владеть своей душой в таком достоинстве, какое может быть достижимо с трудом. Почти худшая вещь — это то, что ужас, весь его, может стать интересным — к увяданию и разорению нашего бедного дорогого старого заветного источника интереса, и несмотря на возмущение человека от необходимости жить таким образом. Со всем этим также действительно ужасное чувство, что народ этой страны может вполне — по какой-то ужасной жестокой справедливости — получить что-то плохое за выставку, которая продолжалась так долго, их огромной материализованной глупости и вульгарности. Я имею в виду огромную национальную жертву бессмысленному развлечению, без искупающей идеи или щедрой страсти, которая заставляла человека спрашивать себя, с таких давних пор, как такая грубость и глупость и крикливость могли возможно не быть в конечном счете оплачены. Скорость, с которой мы можем стать свидетелями оплаты, может быть чудовищной — и тогда, без сомнения, человек будет жалостливо и жалко чувствовать, что намерение, в конце концов, никогда не было таким плохим — только глупость конституциональная и фатальная. Это действительно мрачное размышление, и которого вы касаетесь, что если что-то очень плохое действительно случится со страной, нет ничего подобного французскому интеллекту, чтобы реагировать — с дураком в фланели у калитки, грязным олухом и tutti quanti, представляющими так много нашего предпочтительного интеллекта. Однако, позвольте мне остановиться с мыслью, что когда я сведен к — или пришел к — цитированию Киплинга для аргумента, может быть что-то не так с моим выводом. Человек может только так мучительно ждать и так удивленно наблюдать.

Мне жаль слышать, что великое лондонское пиршество и дьявольщина (даже если вы получили больше дуновения, чем самого потока) оставили вас так сознательно истощенным и больным. Вы можете справиться с гораздо большим потоком, во всяком случае, чем я когда-либо мог, что это влияет на меня как грустное и неправильное, что это само по себе не должно быть чем-то вроде гарантии. Но если должно быть больше сближения, возможно, мы благословенно обнаружим, что мы все можем больше помогать друг другу. Я вполне вижу ваш пункт в принятии либо гранд, либо петти тура прямо сейчас совсем не как должное, и очень надеюсь, что если вы циркулируете в этой стране, какой-то прилив принесет вас в этот квартал — хотя признаюсь, что когда я думаю о сравнительном публичном развлечении, на которое вы так должны были бы броситься, я краснею, маня вас дальше. Я нахожу себя довольно оскорбительно самодовольным в условиях об установленной простоте моей собственной жизни — я не «делал» ничего так долго, и был отдан такой скудности и наготе, что я смотрю лишению в лицо как очень знакомому другу.

Ваш всецело преданный и испуганный, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

VIII Война (1914–1916)

Письма, которые следуют, рассказывают историю жизни Генри Джеймса в течение первого года войны словами, которые делают все остальные излишними. Прилив эмоций, на котором он был поднят и унесен вперед, был таким, каким только он мог описать; и неделя за неделей, в десятках писем друзьям в Англии, Франции и Америке, он высказывался от имени тех, кто чувствовал так же, как он, но у кого не было языка, достойного времени. Всем, кто слушал его в те дни, должно было казаться, что он дал нам то, чего нам не хватало — голос; в нем была трубная нота, которая не была слышна нигде больше и которая одна поднялась до высоты истины. Некоторое время казалось, что бремя возраста спало с него; он жил жизнями всех, кто действовал и страдал — особенно молодых, которые действовали и страдали больше всего. Его духовная бодрость выдерживала напряжение, которое было тем больше, чем больше был весь вес его возвышающегося воображения; но время пришло наконец, когда его телесная выносливость отказала. Он умер решительно уверенным в победе, которая была еще так далеко.

Он был в Рае, когда разразилась война, но очень скоро нашел мир сельской местности невыносимым. Он приехал в Лондон, чтобы быть в потоке событий, и оставался там почти непрерывно до конца. Его дни были наполнены многими интересами, главным из которых была возможность разговора с ранеными солдатами — в госпитале, в домах друзей, на улицах, когда он гулял; где бы он ни встречал их, вид неотразимо вызывал его сочувствие, понимание и восхищение. Рядом, в Челси, был центр для развлечения беженцев из Бельгии, и для них он был активен в благотворительности. Другим делом, в котором он был сильно занят и которому он оказывал помощь более чем одного рода, было дело Американского добровольческого моторно-санитарного корпуса во Франции, организованного сыном его старого друга Чарльза Элиота Нортона. Каждый контакт со значением войны, который не мог не принести ни один час, давал почти непреодолимый всплеск впечатлений, некоторые из которых перешли в серию эссе, написанных для разных благотворительных целей и теперь собранных в «На краю» (1919). Даже сверх всего этого он был способен отдать некоторое количество энергии другой литературной работе; и действительно, он находил необходимым цепляться, насколько это было возможно, за стабилизирующую непрерывность творчества. «Башню из слоновой кости» пришлось отложить — невозможно было больше верить в современную художественную литературу, предполагаемую представлять жизнь дня, которую великая катастрофа так опровергла; но он снова взялся за «Чувство прошлого», фантасмагорическую историю, которую он оставил из-за ее трудности в 1900 году — находя ее нереальность теперь достаточно далекой, чтобы быть вне досягаемости войны. Он также начал третий том воспоминаний, «Средние годы». Работа того или иного рода продвигалась с возрастающим усилием в течение лета 1915 года, последним из его писаний было введение к «Письмам из Америки» Руперта Брука. Он закончил это и провел канун своей последней болезни, 1 декабря, перелистывая страницы «Чувства прошлого», намереваясь продолжить его на следующее утро.

Тем временем, как все знают, его страстная преданность делу союзников привела его к шагу, который за все сорок лет жизни в Англии он никогда раньше не рассматривал. 26 июля 1915 года он стал натурализованным британским подданным. Опубликованные теперь письма дают полнейшее выражение его мотивам; казалось правильным позволить им сделать это, смешанным, как были его мотивы, со многими напряжениями, некоторые из которых были реакциями разочарования по поводу официального отношения его родной страны в то время. Если бы он дожил до того, чтобы увидеть Америку присоединившейся к союзникам, он испытал бы глубочайшую радость своей жизни; и, возможно, стоит упомянуть, что его отношения с американским посольством в Лондоне никогда не были такими близкими и дружескими, как они стали в течение тех последних месяцев.

Утром 2 декабря у него случился инсульт, вскоре сопровождавшийся другим, от которого он сначала оправился, но который сломил его через несколько дней. Его невестка с ее старшим сыном и дочерью приехали сразу из Америки, чтобы быть с ним, и он был способен наслаждаться их компанией. Он был доволен также знаком приветствия, предложенным ему в его новом гражданстве. Среди новогодних наград было объявлено о присуждении ему Ордена Заслуг, и знаки отличия были принесены к его постели лордом Брайсом, другом многих лет. В течение следующих недель он постепенно угасал; он умер 28 февраля 1916 года, за два месяца до своего семьдесят третьего дня рождения. Его тело было кремировано, и похоронная служба состоялась в Старой церкви Челси 3 марта, в нескольких ярдах от его собственной двери на тихом берегу реки.

Говарду Стерджису.

Лэмб-хаус, Рай. [4 августа 1914 г.]

Горячо любимый Говард!

Я думаю, одна из причин в том, что я так позволил молчанию и разлуке накопиться — усилие прорыва через массу становится в таком случае столь грозным; масса, таким образом, является чудовищной горой, которая блокирует прекрасную сцену и которую нужно объяснить. Я занят этим усилием в настоящий момент, однако — я прорываюсь через массу, бурю через гору, чувствую я, когда берусь за перо — и это, также, хотя я не, хотя я не буду, хотя я не могу особенно «объяснить». И почему я должен относиться к вам в это время дня — или, говоря буквально, ночи — как если бы вы внезапно начали не быть способными понять без вульгарной демонстрации на доске? Как я никогда не мечтал бы прибегнуть к этому способу публичного доказательства того, что я нежно и неустанно люблю вас, так почему я должен считать необходимым мелом написать там, что была, все те странные недели и месяцы, в течение которых я не подавал вам знака, абсолютная неизбежность в некрасивом появлении? Я называю их странными из-за неестественного лица, которое они носят для меня сейчас — но они имели в то время самый смертельно знакомый вид; вид всех других частей жизни, от которых человек отказывался и обходился без — даже если это не напоминало их в их сравнительной отбрасываемости. От них я научился поневоле наконец отворачивать голову, тогда как не было момента долгого отрезка, в течение которого я никогда не писал и не телеграфировал вам за щедрым разрешением прийти на чай или обед или и то и другое, не было момента, когда я не имел бы, от Челси до Виндзора, мои глаза нежно устремленными на вас. Вы казались скорее выходящими из их досягаемости, когда я был помещен в какое-то притворное заверение, что вы покинули К'акр ради Шотландии, но теперь, когда я слышу, каким-то столь же смутным голосом воздуха, что вы все еще дома — и это кажется более подтвержденным для меня — я интенсивно имею вас перед собой снова; да, и так ярко, что я даже представляю вас иногда смотрящим на меня. Я думаю, на самом деле, это в значительной степени великодушная печаль, которую я так ловлю от вас, которая заставляет меня чувствовать сегодня вечером, как мало дольше я могу выносить свой собственный черный воздух того, что я отпал, в то время как я все еще действительно и интенсивно держусь, и поэтому встаю на путь к вам снова, насколько это меня возьмет.

Скоро будет три недели, как я вернулся сюда из Челси — который я был способен покинуть, да, не подав вам знака. Это был случай, дражайший Говард, существенной неизбежности — знак, который вы сами должны в эти дни так узнавать во всех ваших упущениях и разочарованиях, всех ваших промахах от смертного акта. Даже вы должны знать их так со своей стороны — и вы должны чувствовать их просто как имеющие быть такими, как они есть (и как вы есть). Это был путь, которым подобные вещи должны были быть со мной — как я был; и это оскорбление нашего долгого и совершенного понимания не чувствовать, что вы имеете сокровища истиннейшей интерпретации всего, что угодно, в нашем общем состоянии. О, как я так хочу наконец, все же, иметь прямое слово или два от вашего благословенного «я» о вашей собственной доле этого сообщества! Я допрашивал кого угодно, кого мог в какой-то слабой степени предположить стоящим допроса по этому счету шоу, которое вы делаете — но конечно, я признаю, не получил ни слова какой-либо реальной ценности. Пять слов вашей собственной артикуляции — под которыми я имею в виду царапины вашего собственного пера — пойдут дальше со мной, чем любое количество окольной болтовни. Я слышу о хищных свободных женщинах, снова расквартированных на вас — и я стону в своей далекой боли; особенно когда я размышляю, что их глупый отчет был бы, что вы были в здоровье и радости совершенно именно по причине их. Я думаю, великая публичная чернота больше всего заставляет меня послать этот сигнал вам — как если бы я зажигал мерцание свечи, чтобы поставить против вас в моем окне.

5 августа. Свеча погасла прошлой ночью, и я боюсь, что теперь я зажигаю ее снова очень слабым лучом — ибо тщетно пытаться говорить, как если бы человек не жил в кошмаре самого глубокого оттенка. Как может то, что происходит, не быть для одного как огромный ужас черноты? Конечно, это то, что это для вас, дражайший Говард, даже как это для вашего бесконечно тошнотворного составителя этих строк. Погружение цивилизации в эту бездну крови и тьмы по беспричинному подвигу тех двух позорных автократов — это вещь, которая так выдает всю долгую эпоху, в течение которой мы предполагали, что мир, с каким бы уменьшением, постепенно улучшается, что иметь возможность принять все это теперь за то, к чему предательские годы все время действительно стремились и что означали, слишком трагично для любых слов. Но размышления человека на самом деле не выносят быть высказанными — по крайней мере, мы каждый делаем их достаточно для наших индивидуальных «я», и я не имел в виду душить вас под своими в дополнение к вашим собственным...

Но спокойной ночи снова — моя лампа теперь задута. Упоминал ли я вам, что я здесь не один? — имея со мной мою племянницу Пегги и ее младшего брата — оба «пойманные» на время, в некотором роде; хотя желающие, даже радостные, а также способные, нести своему бедному старому потрясенному дяде добрейшую компанию — очень похожую на ту, которую Уильям несет вам. Я обнимаю вас, и его тоже, и всегда ваш вернейший старый

Г. Д.

Генри Джеймсу-младшему.

Продиктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 6 августа 1914 г.

Дорожайший Гарри,

...Всё сейчас последнего ненормализма, и никакая конвульсия, никакое историческое событие такой огромности не могло когда-либо произойти в таком перевороте нескольких часов и с таким безмерным порывом — всё это, другими словами, такое беспрецедентное сочетание размера и внезапности. Никогда, конечно, с тех пор как мир начался, не было никакой внезапности такой большой, такой мгновенно мобилизованной, так же как не было равной огромности такой внезапной (если, в конце концов, это можно назвать внезапным, или более чем сравнительно таковым, что, теперь ясно видно, назревало в советах двух ужасных Кайзеров с хорошего времени назад.) Вступление этой страны в схватку было высшей неизбежностью — никогда не сомневайся ни на мгновение в этом; до нескольких коротких дней назад она все еще умножала себя по Европе, в великолепной энергии и настойчивости Эдварда Грея, ради мира, и ничего кроме мира, любым способом, которым он мог любым усилием или любой службой помочь сохранить его; и теперь была побеждена только тем, что можно назвать огромной аморальностью, глубоким заговором ради насилия, ради насилия и зла, австрийского и германского императоров. Пока торжественно гарантированный нейтралитет Бельгии был три или четыре дня назад преднамеренно нарушен Германией, в вызове всякому праву, в ее свирепом толчке добраться до Франции тем наименее укрепленным путем, мы все еще висели на балансе здесь; но с этим никакой «баланс» не был больше возможен, и импульс участвовать до предела в сопротивлении и возмещении стал таким единодушным и таким всеохватывающим делом в Палате общин и по всей земле, как это возможно представить. Это единственный свет, как можно назвать его, в такой тошнотворной черноте — что за час, здесь, все бреши мгновенно зажили, все разделения упали, ирландское разногласие, на которое Германия так ясно рассчитывала, высохло за ночь — так что есть сразу самое поразительное и интересное зрелище единой цели. Для себя, я делаю долгий вдох, что мы не должны были подвести Францию или уклониться от любой тени любого из последствий Антанты; по той причине, что мы входим только под последним принуждением, и с более чистыми руками, чем мы когда-либо имели, я думаю, в любом таком деле с тех пор, как такие дела были. (Ты видишь, как я говорю «мы» и «наш» — что так абсолютно инстинктивно и неотразимо со мной, что я чувствовал бы себя совсем жалким, если бы не делал!) Однако я не хочу, на сегодня, диссертировать об этой великой публичной беде, но только дать тебе наши личные новости посреди нее — ибо это удивительно, в как мало дней мы прыгнули в чувство нахождения посреди нее. Англия и Континент в настоящий час полны зависших и застрявших американцев — тех, кто не может добраться домой и ждет какого-то восстановления насильственно прерванного движения.... Но прощай, дражайший Гарри, сейчас. Это великое благословение иметь возможность писать тебе под этой помощью к ясности — это на самом деле всё, так что я буду продолжать. Я надеюсь, американское получение новостей организуется на сильных и здравых линиях, на которых оно должно быть. Пошли это, конечно, пожалуйста, как только сможешь своей матери и поверь мне твой преданнейший старый дядя,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Альфреду Сатро.

Лэмб-хаус, Рай. 8 августа 1914 г.

Дорогая миссис Сатро,

Я получил Ваше доброе письмо, но как же невозможно говорить о чем бы то ни было, прежде чем заговоришь о колоссальном общественном событии, — а после него говорить становится и вовсе невозможно! Но все же рискну написать о бедной, дорогой старой Жорж Санд и ее давней болтовне (да простит меня небо!): разумеется, эта автобиография (милое старое издание!) в некотором роде предупреждает, что будет откровенной и многословной, правдивой и яркой лишь в своей первой части и в отношении неинтимных сторон жизни автора в пору ее зрелости, но отстранится, как только ее личная драма начнет сгущаться. Видите ли, это книга, написанная в зрелые годы, а не в старости, и «густые» события, самые густые, ее примечательного прошлого были тогда еще совсем близко. Но как автобиография начал и ранней зрелости жизни она, право, лучше и веселее всего, что есть.

Да, как же Ваша нынешняя утрата Ноана смыта ужасным приливом Великой Интерлюдии! Это самое мягкое название для чудовищного события, на которое можно согласиться, — и признаюсь, я живу под его чернотой, как под погребальным саваном нашей убитой цивилизации. Я говорю «на нынешний момент» о Ноане, и Вы, будучи молодой и жизнерадостной, несомненно, обретете утраченные возможности в каком-то неисчислимом будущем; но то время кажется мне таким же, каким уже кажется прошлое — я имею в виду недавнее прошлое счастливых автомобильных прогулок майскими и июньскими днями в Сент-Олбанс и Уитли: разобщенное и сказочное, глупое, фантастическое, принадлежащее другой жизни и другой планете. Я нахожу огромной ошибкой с моей стороны, что я продолжал жить — когда, подобно другим, более здравомыслящим и благоразумным людям, мог бы этого не делать — вплоть до этого невыразимого разоблачения всего нашего прежнего рая для дураков. Оно бросает такой мертвенно-бледный свет — именно к этому мы так нежно стремились! Мои старые нервы едва ли могут это вынести, и я держусь лишь как могу. Я окунаю перо, или пытаюсь это делать, в чернильницу так часто, как могу; но кажется, будто чернил там нет, и я вынимаю его, чувствуя запах пороха, запах крови, такой же сильный, как и прежде. И все же я продолжаю — или намерен продолжать; ибо (скажите Альфреду для его собственного ободрения — ах, какой из меня ободритель!) я убежден, что мы все еще можем, он и я, создавать немного цивилизации, при помощи чернильницы, даже когда огромные ее куски вокруг нас уходят в бездну, — и что сохранение ее зависит от того, чтобы мы продолжали создавать ее вопреки всему, сидели смирно и не сдавались, — посему, в конце концов, да здравствует старое заблуждение, и снова наполним текучую стилографическую ручку — ибо я уверен, что Альфред пишет именно такой... Дни и виды здесь невероятно прекрасны — и такими же должны быть Ваши. Но пора прощаться, и я искренне Ваш, дорогая миссис Сатро,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Мисс Роде Бротон.

Лэмб-хаус, Рай. 10 августа 1914 г.

Дорожайшая Рода!

Это не фигура речи, а абсолютная правда: даже если бы я не получил Ваше весьма приятное и полное сочувствия письмо, я бы сегодня написал Вам. Я был на самом пороге этого последнюю неделю — так сильно мое желание подать Вам знак памяти и участия достигло предела; и, право, я должен — или могу — почти утверждать, что это письмо почти «пересекается» с Вашим. Единственное пятно на нашем единодушии — это то, что оно является единодушием в горе. Черна и отвратительна мне трагедия, которая сгущается, и я болен без надежды на исцеление от того, что дожил до того, чтобы увидеть это. Нам с Вами, украшениям нашего поколения, следовало бы избежать этого крушения нашей веры в то, что на протяжении долгих лет мы видели, как цивилизация растет, а худшее становится невозможным. Прилив, который нес нас, все это время двигался к этому как к своему великому Ниагарскому водопаду — и все же какое счастье, что мы этого не знали. Мне кажется, что это уничтожает все, все, что было нашим, самым ужасным ретроактивным образом — но я отворачиваюсь от чудовищной сцены! — Вы можете ненавидеть ее и краснеть за нее без моей помощи; мы оба можем сделать достаточно и сами. Природа и время года здесь обладают такой красотой покоя, прелестью света и летней грацией, что кажется немыслимым, будто прямо через Ла-Манш, синий сегодня, как краска, поля Франции и Бельгии предаются или вот-вот будут преданы немыслимой резне и страданиям. Стыдно восхищаться, наслаждаться, испытывать какое-либо нормальное удовольствие, и огромное сияющее безразличие Природы холодит сердце и заставляет меня задаваться вопросом, выражением какой бездонной тайны или даже злодейства является такая жестокая улыбка. Во всяком случае, посреди всего этого мы прогуливались в это странное воскресенье (9-е), моя племянница Пегги, ее младший брат и я, примерно в миле отсюда, в основном по благословенной траве, чтобы повидаться и выпить чаю с любезным старым ирландским другом (леди Мэтью, у которой здесь дом на лето), и час спустя ушли, неся с собой увесистый зеленый том, написанный восхитительной выдающейся рукой, который наша хозяйка только что прочла с таким сиянием удовлетворения, что перешла к легкой раздаче книг. Поздравляю Вас с тем, что Вы благополучно выпустили его до того, как на нас обрушилось это великое отвлечение, — ибо я совершенно остановлен посреди соперничающего усилия, обнаружив, что моя работа ни в коем случае не желает выполняться перед лицом происходящего. Картина маленьких частных приключений просто меркнет перед великим общественным. Я нахожу большое утешение в присутствии моих двух молодых спутников и, прежде всего, в том, что поймал своего племянника за фалду как раз в тот момент, когда он 1 августа безмятежно отправлялся на континент. Бедная Маргарет Пейсон застряла где-то во Франции — она тогда отправилась в путь, хотя, к счастью, не в Германию; и мы остаемся совершенно без вестей о ней. У Пегги и Алека четыре или пять близких родственников по материнской линии потерялись в Германии — хотя, будучи американцами, они, возможно, перенесут там все немного менее ужасно, чем если бы были англичанами. И у меня есть многочисленные друзья — они есть у всех нас, не так ли? — недоступные и невообразимые там; становится мучительно думать о них. Тем не менее, я верю, что мы снова соберемся в благословенной маленькой гостиной в Челси — это будет похоже на открытие салонов, так неудержимо, после французской революции. Так что просто сидите смирно, призовите свою героическую душу, дорогая Рода, и верьте, что я более чем когда-либо всецело Ваш,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Уортон.

Лэмб-хаус, Рай. 19 августа 1914 г.

Дорожайшая Эдит,

Ваше письмо от 15-го числа пришло — пусть это дойдет до Вас так же прямо, хотя, вероятно, не дойдет. Нет, я не буду делать его длинным — тем более что неуместность любого замечания, полное исчезновение всего перед лицом этих необъятностей оставляет меня таким же «всецело безмолвным и проклятым», как, по Вашим словам, оно оставляет Вас. Я нахожу это самым странным состоянием, до которого довелось дожить, — и все же, с его тотальным уничтожением, это каким-то образом жизнь. Мэри Кэдвал восхитительно здесь — интересная, яркая и полезная в высшей степени, а Бесси Лодж и ее мальчик имели небесную любезность сегодня днем приехать из города (поездом, разумеется) только ради чая — она даже украдкой зашла сначала в гостиницу пообедать — и уехала снова в 5:30, благородно добрая, красивая и хорошая. (Она отплывает на «Олимпике» со своей тетей в субботу.) Мэри К. дает мне ощущение интереса Вашего Парижа, которое заставляет меня понять, как он должен привязывать Вас — как он привязал бы меня на Вашем месте. Бесконечно волнующе и трогательно такое единение с этой всесторонне несравненной нацией. Я со своей стороны чувствую огромное единение здесь, где напряжение соразмерно степени, в которой мы чувствуем себя вовлеченными — другими словами, по горло, по глазам, если необходимо. Жизнь продолжается кое-как, но я нахожу ее кошмаром, от которого нет пробуждения, кроме как через сон. Я засыпаю, словно смертельно устал от действий, — но чувствую себя как озябшие старики в старых эпосах, немощные и беспомощные дома с женщинами, в то время как равнины звенят от битвы. Время года здесь монотонно великолепно — и мы немыслимо смотрим через синий пролив, этот прекрасный край, в сторону близости ужасов, которые совершаются прямо за ним... Я сам пытаюсь «работать» — даже если мне пришлось после экспериментов оставить попытки заставить определенных маленьких марионеток и их частное приключение стоять на ногах. Они отложены на полку — частное приключение так совершенно погублено общественным; но я ухватился за что-то другое, и нахожу усилие концентрации в некоторой степени противоядием. Кстати, о чем я бесконечно благодарю Вас за офранцуженную оду Д'Аннунцио — удивительная и великолепная вещь в своем роде, даже если она слишком уж — на мой «вкус» — склоняется к бранному и проклинающему. Латинский Ренессанс не должен быть слишком уж за счет этого — для чего его легкие ресурсы так велики... Что для меня великолепно в самих французах в этот момент, так это их отсутствие выражения... Пусть это не минует Вас! Я Ваш всецело преданный, нежный и верный старик

Г. Д.

Миссис У. К. Клиффорд.

Лэмб-хаус, Рай. 22 августа 1914 г.

Дорожайшая Люси,

Я знаю, что был совершенно поразительно молчалив — Ваша короткая карточка с выражением тревоги сегодня вечером (суббота) заставляет меня почувствовать это, — но Вы со своей стороны также почувствовали неизбежность этого отсутствия пустых и расплывчатых замечаний перед лицом таких чудовищных реальностей. Мое переполненное ими чувство просто не оставило мне ничего, что можно было бы сказать, — разрыв со всей благословенной старой пропорцией вещей был таким полным и окончательным, и я чувствовал, будто большинство моих друзей (от очень немногих из которых я вообще слышал) были так окутаны серьезностью и достоинством молчания, что было несправедливо писать им только для того, чтобы заставить их писать. И так оно и шло — все это бросало вызов выражению, так что человек просто смотрел на ужас и наблюдал, как он растет. Но я пишу сейчас, дорогая старая подруга, не для того, чтобы выразить тревогу или отчаяние, — и это главным образом потому, что есть высокая порядочность в том, чтобы не делать этого. Я ненавижу не владеть своей душой — и о, я хотел бы, пока я занимаюсь этим, владеть и Вашей для Вас тоже. Человек не владеет своей душой, если он не собирается с силами, на самом деле очень упорно, для этой цели; но в той мере, в какой он преуспевает, это означает подготовку, а подготовка означает уверенность, а уверенность означает силу, и это все, что нам нужно на данный момент. Ваши несколько слов выражают дурное предчувствие, которое я не разделяю — и которое даже наш прямой взгляд отсюда через синий пролив всех этих удивительных дней, в сторону немыслимых ужасов его почти другого берега, не заставляет меня разделять. Я нисколько не верю, что немцы будут «здесь» — с нами в целом — потому что я не верю — я не допускаю — что что-либо столь жалкое, как допущение этого нашим подавляющим Флотом, в условиях, делающих это столь невероятно трудным для них (немцев), вообще мыслимо. Все не будет для них так просто — как бы нелегко ни было нам самим. Я настаиваю на великой уверенности — я культивирую ее так решительно, как могу, и если бы мы были только ближе друг к другу, я думаю, я смог бы помочь Вам получить некоторую пользу от нее. Я был очень благодарен за то, что находился в этом месте все эти дни — я имею в виду этот симпатичный маленький старый дом, который каким-то образом смягчил кошмар. Человек изобретает искусства для его смягчения — некоторые из которых работают лучше других. Великое болезненное чувство, которое я нахожу, — это тщетность разговоров о катаклизме: это настолько невозможно, что я действительно почти могу говорить о других вещах!... Я полагаю, Вы видите довольно много людей — поскольку слышно, что их так много в городе, и я рад за Вас: одиночество в этих условиях мрачно, даже если общество безрадостно! Я пытаюсь читать и довольно успешно, а также даже писать, и нахожу, что усилие того стоит. Поднимите сердце, дорогая подруга, — я верю, что мы встретимся, чтобы обняться, оглянуться назад и рассказать друг другу, насколько ужасающе интересным все это «было». Я собираю всех вас с большой привязанностью и остаюсь Ваш, в частности, дорожайшая Люси, так твердо и нежно,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Уильяму Джеймсу-младшему.

Надиктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 31 августа 1914 г.

Дорожайший Билл,

Очень благословенна для меня сегодня утром, и очень благословенна для Пегги, Алека и меня, Ваша знаменательная и восхитительная телеграмма. Не знаю, сведущи ли мы оба в весе младенцев, но у нас сильные и, я нахожу, единодушные взгляды на их пол, которым Ваш маленький искатель приключений в этом мире горя был так любезен изящно соответствовать. Мы все трое искренне рады племяннику в нем, хотя бы потому, что рады маленькому брату. Мы убеждены, что именно так чувствуют его родители, и я надеюсь, что это чувство настолько счастливо для Элис, что приносит ей всяческую пользу. Восхитительно «все хорошо» в Вашей телеграмме: пусть оно идет прямо к лучшему и лучшему...

Наша радость по поводу Ваших хороших новостей — единственный проблеск чего-то подобного, который мы долгое время наблюдали; как, по-видимому, указывало (больше, чем что-либо, что мы до сих пор получали из дома) восхитительное письмо от Вас Алеку, которое он прочел мне вчера вечером. Да, действительно, мы погружены в самую атмосферу тревог и ужасов — и все они кажутся, там, где мы находимся, такими недалекими. Я писал два или три раза Гарри, а также Вашей матери с тех пор, как покинул Лондон, и Пегги и Алек в частности получили щедрые ответы от каждого. Но те, что получены до сих пор, скорее предполагают неспособность полностью осознать большие черные реальности всего дела вокруг нас, далеко и близко. Война, конечно, блокирует — Вы это осознали — любой другой объект и вопрос, любую другую мыслимость в жизни; и мне не нужно говорить Вам, какое это напряжение для нервов и веры бедного старого поврежденного семидесятилетнего дяди. Необычайно то, как каждый интерес и каждая связь, которые, казалось, все еще существовали ровно месяц назад, были уничтожены, как если бы они никогда не поднимали головы в мире вообще... Это не так, при размышлении, насколько можно «спокойно» размышлять, все, что я вижу; напротив, есть способ смотреть на то, что происходит, который положительно полезен, или почти, когда можно сосредоточиться на нем вообще — что трудно. Я имею в виду взгляд, что старая систематическая организация и освящение таких сил, которые сейчас выпущены на волю, их невыразимой подлости и безумия, подвергаются такому триумфальному проявлению в отношении отвратительности и безумия оных, что это то, с чем мы все вместе должны быть наиболее лицом к лицу, когда фактическая чернота дыма рассеется. Но я не могу вдаваться в это сейчас, как не могу сделать это письмо длинным, дорожайший Билл и дорожайшая Элис, или сказать что-либо прямо сейчас в отношении того, что происходит... Вы получаете в Бостоне, вероятно, столько же новостей, сколько и мы, ибо это в огромной, и вполне справедливой, степени под контролем властей, и ничего не доходит до нас, кроме того, что в интересах операций, мер предосторожности, всякого рода общественных распоряжений и соображений, на день и час. Эта страна предпринимает огромные усилия — насколько ее Флот касается, триумфально мощные и успешные; и предстоит еще много усилий. Грубо говоря, Германия, невероятно подготовленная и обладающая величайшей боевой мощью, когда-либо известной на земле, поставила все на колоссальный натиск, и все же она далека даже сейчас от того, чтобы сделать с ним то, что она полагала, что сделает за это время, или от того, чтобы сделать это так, как она изначально планировала. Ужасы распятия Бельгии, общая жестокость методов Кайзера, даже сейчас не полностью помогли, и есть шансы немалые, даже пока я пишу, что они не полностью помогут; то есть, что определенные вещи могут еще произойти, чтобы предотвратить их. Но все это на данный момент невероятно темно и ужасно. Мы как бы жмемся друг к другу здесь и пытаемся вести нашу жизнь в таком малом достоинстве и благочестии, как можем... Все больше и больше это большой факт в колоссальной общественной ситуации, что Германия наконец абсолютно заперта в морском отношении, со всеми морями, очищенными от каждого ее торгового судна. Она кажется теперь абсолютно закупоренной, ее торговля и связи мертвы, как дверной гвоздь, а британская активность в беспрепятственном владении морями. Это само по себе огромная услуга, неизмеримая и окончательно определяющая, конечно, оказанная этой страной Союзникам. Но после того, как я снова так благословенно склонился над дорожайшей Элис и пощекотал нового маленького младенческого феномена теперь уже вполне натренированным старым нежным носом, я должен откланяться и быть просто, дорожайший Билл, Вашим собственным всецело любящим старым дядей,

Г. Д.

Миссис У. К. Клиффорд.

Надиктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 31 августа 1914 г.

Дорожайшая Л. К.

Я снова сведен, как видите, к этой помощи в переписке, которой, как я чувствую, мне действительно повезло обладать под великим гнетом атмосферы, в которой мы живем. Это делает восстановление вдвойне трудным в случае рецидива старых недугов, и я несколько дней пролежал в постели с возобновившимся ударом вируса моей мрачной долгой болезни 1910-11 годов и сегодня впервые встал на ноги. К счастью, я теперь лучше знаю, как с этим справляться, и через некоторое время прихожу в себя. Но это оставляет меня тяжелым на руку. Человек тяжел во всем, если уж на то пошло, среди этих ужасов — о которых я не хочу и не могу распространяться, зависать и вчитываться. На этом пути лежит безумие, и нужно стараться экономить, а не распространять свои силы сопротивления — к колоссальному общественному итогу которых, я думаю, каждый из нас может, по-своему, индивидуально, и как бы неясно, внести вклад. С этой целью, очень прошу, не присылайте мне газет — я очень особенно умоляю Вас; это кажется так, будто Вы представляете нас живущими в лишении их или безразличии к ним: что каким-то образом является таким печальным образом. Мы пропитаны ими и живем по горло в них; все лондонские утренние к 8 утра, и каждый клочок вечерней к 6:40 вечера. Мы видим первые, таким образом, точно в тот же час, что и в городе, а последние формы, в которых появляются вторые, очень мало опаздывают. Они сейчас не очень бодрящие — но я могу только воспринимать вещи в ожидающем молчании — укрепляя себя невыразимо и держась кое-как (хотя Бог знает за что!) в присутствии совершений, столь беспричинно и позорно отвратительных, как разрушение Лувена и его сопровождение, за что я не могу поверить, что не будет великого дня расплаты. Письмо Фредерика Харрисона в сегодняшней «Таймс» было таким же облегчением для моих нервов и Ваших, и для нервов миллионов других, как и для его собственных великолепно тонких старых воспаленных; понимая под нервами все, что будет наиболее грозно кричать внутри нас для записанного проклятия истории. Я нахожу это более или менее беспомощное содействие при столь долго затянувшемся мученичестве восхитительной маленькой Бельгии самой интенсивной частью своей тоски, и моя единственная поддержка в этом — потерять себя в мечтах и видениях того, что должно быть сделано в конечном итоге, с реальным воображением и великодушием, и прежде всего с реальной материальной щедростью, чтобы помочь ее невообразимым рваным ранам зажить. Та же непостижимая ирония эфирного мира и безмятежности продолжает изливаться здесь с лица природы, которая «выдала» нам такое лето мягкости и красоты, которое было бы достойно лучшей причины. Оно все еще продолжается, хотя, конечно, мы были бы рады большему дождю; но случайные ливни даже той небесной росы не совсем подвели нас, и больше ее, по всей вероятности, теперь придет. Здесь нет никого в частности, о ком я мог бы Вам рассказать, и если бы не то, что Пегги со мной, я был бы довольно высоко и сухо в вопросе человеческого общения и контакта. Она интенсивно предпочитает оставаться со мной на данный момент — и если бы ей пришлось уехать, я думаю, я со своей стороны вскоре после этого должен был бы вернуться на свой лондонский насест; обнаруживая, как я это делаю, что почти абсолютное одиночество под натиском всех ужасов — это совсем не хорошо для меня. Однако это еще не практический вопрос... Я думаю о вас всех верно и нежно.

Всегда Ваш старый преданнейший Г. Д.

Миссис Уортон.

Этот момент был моментом расцвета «русской легенды», и, как и все остальные, Г. Д. с нетерпением приветствовал многочисленные свидетельства прохождения огромной русской армии через Англию во Францию.

Надиктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 1 сентября 1914 г.

Дорогая Э. У.,

Бросьте свой умный взгляд на картинку из сегодняшней «Дейли Мейл», которую я посылаю Вам и которую Вы, возможно, иначе не увидите. Пусть он отдохнет, со всей своей тонкой аналитической силой, на типах, одежде, шапках и сапогах так называемых бельгийцев, высадившихся — высадившихся откуда, боже мой! — в Остенде, и будьте поражены, как я был, как только вещь была показана мне сегодня утром замечающим Скиннером (моим храбрым доктором), гораздо более замечающим, чем многие люди вокруг нас. Если они не прямо со страниц исторического, или даже вымышленного, Толстого, я съем самую большую пару мужицких сапог в коллекции! При этом Скиннер рассказал мне о разговоре либо сегодня утром, либо вчера вечером, с его стороны, с человеком, чей друг или брат, я забыл кто, только что написал ему из Шеффилда: «Поезд за поездом русских проходят через здесь сегодня (воскресенье); они странно выглядящая компания!» Но огромное количество этого, по-видимому, подтверждающего свидетельства от увиденных поездов, содержимое которых рассматривали и удивлялись, в течение двух или трех дней продолжало поступать из разных кварталов. Сколько стоит! Я считаю воспроизведенный снимок, однако, настоящей жемчужиной доказательства. Какое благословение, в конце концов, наше — наше — утонченное визуальное чувство!

Это на самом деле не в ответ на Ваше собственное очень ценное письмо, полученное сегодня утром, — но оно тем не менее с благодарностью отмечено и получит свое независимое подтверждение. Мне лучше, спасибо, определенно; восстановление способности снова есть означает для меня все. Я очень оценил Ваше доброе маленькое письмо моей самой интересной и восхитительной Пегги, которую Вы оставили под очарованием.

Мой собственный маленький домашний участок здесь качается под моими ногами со вчерашнего дня, с решением немедленно пойти добровольцем моего бесценного и незаменимого маленького Берджесса! Я много ожидал и даже надеялся на это, но определенно уклонялся от ответственности давать толчок собственной рукой: я хотел, чтобы импульс проявился сам собой. Теперь оказывается, что он проявился с самого начала, внутренне — с отъездом маленького отряда из Рая в Дувр две недели назад. Ужасно порядочный маленький парень тогда почувствовал укол патриотизма и воинственного пыла и молчал из страха слишком сильно обеспокоить меня, поступив иначе. Но теперь прояснение произошло самым лучшим образом в мире, и я расстаюсь с ним через день или два.

...Это все теперь, кроме того, что я всегда Ваш слишком для машинисток,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Ричард Уотсон Гилдер.

Надиктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 2 сентября 1914 г.

Моя дорогая Хелена,

...Мы проходим здесь, как Вы можете себе представить, через настоящую огненную печь, самое острое испытание и самое колоссальное, даже на этих берегах, через которое поколения проходили с тех пор, как ведется какой-либо учет, и все же мягкое, как человек напоминает себе, по сравнению с рваными ранами Франции и мученичеством Бельгии. Это оставляет мало свободы ума для общего разговора, оно давит, все время, с каждым биением сознания; и если в первые дни я чувствовал в воздухе воспоминание о шоках и тревогах нашей Гражданской войны, и суете и делах 1861 года и т. д., то давление, о котором идет речь, уже стало гораздо более близкой и большой вещью, и более грозной и трагической, чем все, с чем мы, северяне, в те годы должны были столкнуться. Это проливает свет для меня скорее на то, каким было напряжение, каким оно должно было быть, на Юге — хотя с различием даже в той переписке. Юг был более обездолен, чем эти богатые страны, вероятно, даже в худшем случае окажутся, но, с другой стороны, немецкие орды, говоря только о них, неизмеримо более грозны и беспощадны, чем наши сравнительно доброжелательные северные армии когда-либо приближались к тому, чтобы быть. Однако я не собирался вдаваться в эти исторические параллели — так же, как я не чувствую себя способным, дорогая Хелена, вдаваться во многие пункты любого рода. Один из эффектов этого колоссального потрясения заключается в том, что всякая связь со всем, что было раньше, кажется, оборвалась в одну ночь, и ничего никогда не происходило, имеющего хоть малейшее значение или отношение, помимо того, что происходит сейчас. Поэтому, когда Вы выражаете мне так красиво и трогательно свой интерес к моим «Заметкам» о другой жизни и планете, как теперь можно только чувствовать, я должен приложить огромное усилие, чтобы привязать намек к моему нынешнему сознанию. Я знал, что Вы глубоко войдете в главу о Минни Темпл, и имели Вашу юную, Вашу более юную близость с ней на заднем плане моего сознания, даже пока я писал. Я имел в виду небольшое, очень небольшое число людей, которые были бы особенно затронуты тем, что я делал, и действительно знали бы, о чем я говорю, как масса других не могла, и Вы были, конечно, в этой выдающейся маленькой группе. Я мог только оставить Вас быть так глубоко тронутой, как я был уверен, Вы будете, и, конечно, я могу только быть рад, что дал Вам повод. Я помню, как Вы говорили мне давно, что Вам не разрешали в течение того последнего года иметь доступ к ней; но я сам, большую часть времени, был еще дальше, и все же яркость ее, пока она продолжалась, кажется, тем не менее, сохранилась для нас всех одинаково, только ожидая правильного нажатия пружины, чтобы проявить ее. Что наиболее жалко в свете сегодняшнего дня, мне показалось, это так трагически мало реальной заботы, которую она получила, мало было реального знания или присутствия духа, чтобы сделать для нее, так что она, вероятно, была принесена в жертву в степени и способом, которые были бы невозможны сегодня. Я благодарю Вас, во всяком случае, за то, что дали мне знать, что Вы, как Вы говорите, облегченно плакали. В остальном Ваша летняя жизнь в Новой Англии, среди Ваших изобилующих холмов, лесов и вод, не говоря уже о более интимном сильном аромате, который Ваши дети должны придавать ей, сияет на меня здесь, издалека через море, как земля более яркой мечты, чем легко думать о человечестве где-либо как о мечтающем. Я в восторге слышать, что эти вещи так комфортны и благоприятны у Вас. Интерес Вашей работы над Жизнью Ричарда не был бы интересен Вам, если бы он не был мучительным, и не был бы мучительным, если бы он не стоил того, чтобы его делать. Но, как я говорю, человек видит все без исключения, что было частью прошлой истории, через уничтожение дыма битвы, если не через что-то другое, и все вопросы, опять же, падают в обморок в неясное. Если у Вас есть что-то, что нужно сделать, держитесь за это крепко и делайте это с верой и силой; некоторые вещи, несомненно, в конечном итоге будут искуплены. Я не говорю об актуальностях общественной ситуации здесь в этот момент — потому что я не могу говорить вещи в воздухе о них. Но эта страна предпринимает самые огромные, самые бесценные и самые вдохновенные усилия, к которым она когда-либо должна была приложить руку, и хотя опустошительные гунны гремят, но прямо через пролив — который выглядит так странно безмятежно в нынешнем великолепии лета — она не потерпит неудачи, я убежден, в колоссальном спасительном достижении.

Ваш, моя дорогая Хелена, всецело любящий, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Уортон.

Следует упомянуть, что миссис Уортон приехала в Англию, но планировала скорое возвращение в Париж.

Надиктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 3 сентября 1914 г.

Моя дорогая Э. У.,

Это большая роскошь — иметь возможность продолжать таким образом. Я телеграфировал Вам сразу сегодня утром, как я буду очень рад взять Вашего лишнего молодого человека в качестве замены Берджесса, если он придет обычным путем, моим слугой полностью, не заимствованным у Вас (иначе, чем в смысле его возвращения к Вам, когда бы Вы ни захотели его снова); и оставаясь со мной на основе заработной платы, установленной мной с ним, и примерно такой же, как у Берджесса, если возможно, пока последний отсутствует...

Я боюсь, действительно, теперь, после этого прошествия дней, что «русская» легенда не очень особенно держится на воде — некоторая информация, которую я имею сегодня утром в виде положительного опровержения Военного министерства, указывает на это, если резкое опровержение мыслимо вопреки всему. Единственное, что остается необычайный остаток факта, который нужно объяснить: будучи неоспоримым из-за слишком большого схождения свидетельств, что поезда за поездами войск, виденные при свете дня и не узнанные бесчисленными наблюдателями и удивляющимися как английские, лились с севера и на восток в течение конца прошлой недели и начала этой. Кажется трудным, что должно было быть такое количество разнообразно рассеянного галлюцинации, заблуждения, фантастичности или чего-то еще — все же я сдаюсь!

Далеко не блестящие новости сегодня, конечно, и вероятно, я боюсь, подействуют на Вашу склонность вернуться в Париж; которую я считаю очень галантной, великолепной и идеальной, но которую в то же время я хорошо понимаю, внутри Вас, настоятельную силу. Я чувствую, что не могу взять на себя смелость высказать какое-либо уместное замечание по этому поводу вообще — какой-либо довод против него, который Вы нисколько не приняли бы во внимание, как только вещь решена для Вас, или какой-либо в пользу него, который Вам так интенсивно не требуется. Я понимаю слишком хорошо — в этом дьявол такого состояния ума обо всем. Какое бы решение Вы ни приняли и ни применили, Вы доведете его до своей самой высокой чести и достижения службы; на чем я снимаю перед Вами шляпу до земли и только желаю не беспокоить Вас пустыми словами... Я как бы жажду любого клочка действительно домашнего факта о Вас всех, который я мог бы извлечь из Фредерика, если он придет. Но я снова быстро доберусь до Вас таким образом и являюсь Вашим всецело верным

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Уортон.

Следует помнить, что первые новости о бомбардировке Реймсского собора предполагали большее разрушение, чем было на самом деле в то время. Разрушения, конечно, были доведены гораздо дальше до конца войны.

Лэмб-хаус, Рай. 21 сентября 1914 г.

Дорожайшая Эдит,

Реймс — это самый невыразимый и неизмеримый ужас и подлость — и что ужасно и разбивает сердце, так это то, что это «на веки вечные». Но никакие слова не заполняют бездну этого — ни касаются ее, ни облегчают сердце, ни зажигают искрой черноту; боль моего воя и тоска моего проклятия не смягчаются ни на тень, даже когда я клеймлю это как самое отвратительное преступление, когда-либо совершенное против разума человека. Он был там — и теперь все слезы ярости всех лишенных миллионов и все толпящиеся проклятия всех удивляющихся веков никогда не вернут ни камня его! И все же человек пытается — даже сейчас — пытается получить что-то от того, чтобы сказать, что мера так полна, чтобы перелиться наконец в своего рода мстительный потоп (хотя для всех камней, которые это заменит!) и что рука окончательного возмездия становится благодаря этому двигателем, действительно в некоторой степени соразмерным акту. Я положительно думаю, что это помогает мне немного, думать о том, как их можно заставить носить позор, в безжалостном свете истории, вечно и вечно — и даже не избавиться от него, когда они обезумели, буквально, от веса. И для этого приготовления должны были уже в этот час начаться: как они не могут быть как огромная сила, сражающаяся на стороне, сражающаяся в самых волокнах, Франции? Я думаю тоже как-то — хотя я не знаю почему, практически — о том, как ничто мыслимое не могло так проклясть и разбить их навсегда в нашей великой любящей искусство стране!

...Если Вы уедете в четверг, я не могу надеяться увидеть Вас снова в настоящее время, но все мои благословения на всю Вашу великолепную решимость, Ваше мужество и милосердие! Правильно ли Вы делаете, не забирая с собой никого из своих англичан — это еще не место для них. Фредерик будет ждать Вашего первого сигнала ему снова — и тем временем является очень большим благом для меня. Я хотел бы сделать что-то для Уайта, если (как я полагаю) он остается позади; устроить его в Атенеум или что-то в этом роде... Все почтение и привязанность к Вам, дорожайшая Эдит, от Вашего опустошенного и преданного старика

Г. Д.

Миссис Т. С. Перри.

Надиктовано.

Лэмб-хаус, Рай. 22 сентября 1914 г.

Моя дорогая Лилла,

Простите мое использование этой свирепой разборчивости, чтобы говорить с Вами моими теперь в лучшем случае дрожащими акцентами. Мы едим и пьем, и говорим и ходим и думаем, мы спим и просыпаемся и живем и дышим только Войной, и это достаточно горький режим, такой, как, откровенно говоря, я надеялся, что не доживу, разочарованный и охваченный ужасом, чтобы увидеть подобное. Не то, однако, чтобы нет возвышающей и волнующей стороны в этом, насколько эта страна касается, что делает невыразимо для интереса, заставляет человека часами забывать всю ужасность и цепляться за то, что это означает другим способом. Что это прежде всего означает, и означало для меня все лето, это то, что, глядя почти прямо отсюда с края пролива, в сторону горизонта, прямо за изгибом которого позорное нарушение Бельгии все эти недели поддерживалось, я не должен был сталкиваться с позором того, что мы не обнажили меч для вырезанных и замученных фламандцев, и не оставили нашу бесценную Францию, после данных клятв, справляться самой. Англия почти ползала в пыли перед Кайзером за мир до самого последнего часа, но когда его последний ответ был просто выпустить свои орды на Бельгию в молчании, без отчета об акте этой стране или Франции, помимо самого глупо высокомерного «Потому что я выбираю, черт возьми!» во всей записанной истории, начался для нас здесь процесс собирания себя, конец которого так далек от того, чтобы быть еще, что я чувствую его только как самое рудиментарное начало. Однако я сказал, что не могу говорить — и вот я говорю, и я не должен продолжать, это все уводит меня слишком далеко; я должен только чувствовать, что весь Ваш интеллект и все Ваше сочувствие, Ваше и дорогого Томаса, и тех каждого из Вас, интенсивно с нами — и что ужасающий и венчающий ужас постоянного разрушения Реймса, о котором мы только узнаем, даже не нужен, чтобы дать меру безумия свирепости и самомнения, против которого Европа делает стойку. Попросите Томаса написать мне участвующее слово: и думайте обо мне тем временем как об очень болезненно и шатко, но все еще всецело уверенно и верно Вашем,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Мисс Роде Бротон.

21 Карлайл Мэншнс, Чейн Уок, Ю.З. 1 октября 1914 г.

Моя дорогая Рода,

...Для себя, с необходимым отъездом Пегги от меня около трех недель назад, я больше не мог выносить одинокую (и банальную) сторону моего сельского уединения; я обнаружил, что просто съедал свое сердце в состоянии лишения общения (любого общения, которое считалось) и удаленности от источника информации — как наша информация идет. Так что, имея очень благословенно этот насест, чтобы прийти к нему, вот я здесь, пока воздух поверхностного лета все еще царит. Лондон волнующий, но интересный — в определенных аспектах я нахожу его даже вполне возвышающим — и само чувство, что огромное бремя напряжения человека разделяется, является своего рода облегчением, даже если оно показывает напряжение как так сильно отраженное обратно к человеку. Невероятно я понимаю потребность молодых людей искать убежище от этого в делании, изо всех сил — быть старым и дряхлым сейчас для мужского лица совсем не славно. Но если чувствовать, с потребляющей страстью, под призывом великого дела, есть какой-либо вид аттестации пользы, то я вношу свою нежную вибрацию... В течение этих нескольких дней в городе я почти никого не видел, и этот Лондон, который, на взгляд, невероятно полон людей (я имею в виду тех, кто не здесь обычно в это время года), также странный, довольно зловещий Лондон в том смысле, что «социальное общение» кажется (и наиболее естественно) едва ли существующим. Я боюсь, что даже Ваш салон, если бы Вы были здесь, неизбежно стал бы более или менее осведомлен о сокращении. Пусть это утешит Вас немного за то, что еще не установили его. Дорогую маленькую —— я попытаюсь увидеть — я скорблю глубоко над ее осложнением ужасов. У нас всех есть последние, но некоторые люди (и те наиболее милые и наиболее невинные) кажутся имеющими их с дополнительным дьявольским поворотом. Не «сладости» сладкому сейчас, а двойная доза горечи. Это все огромное напряжение и огромный кошмар и огромная невыразимость — но это не мое последнее слово или мое последнее чувство. Эта великая страна нашла, и все еще больше находит, определенные части себя снова, которые казались долгое время довольно потерянными. Но вот они теперь — великолепные; и мы еще не видели четверти их. Целое прижмет вниз шкалу фортуны. Что мы все вместе (в наших столь неравных путях) «вышли за» мы сделаем, сквозь толстое и тонкое и какую бы то ни было огромность оппозиции. Мы достаточно хотим и мы достаточно можем — как материально, так и волевым образом. Поэтому, если мы не достигнем, это будет только потому, что мы потеряли нашу существенную, нашу восхитительную, нашу самую здоровую и самую круглую идентичность — и это просто немыслимо для Вашего верного и привязанного старого

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Эдмунду Госсу.

Намеки в следующем относятся к статье г-на Госса о влиянии войны 1870 года на французскую литературу и к публикации в этот момент «Заметок о романистах» Г. Д.

Надиктовано.

21 Карлайл Мэншнс, Чейн Уок, Ю.З. 15 октября 1914 г.

Мой дорогой Госс,

...Ваша статья для «Эдинбургского» представляет восхитительный интерес, прекрасно сделана, из-за количества вещей, так счастливо и ярко выраженных в ней, и привязывающая в целом от ее эмоции и ее правды. Как много, увы, сказать по всему значительному вопросу (я имею в виду конкретный, с которым Вы имеете дело), должен человек чувствовать, что есть — и тем больше, чем дальше вокруг человек смотрит и думает! Это заставляет меня сильно хотеть увидеть Вас снова, и мы должны быстро договориться об этом. Я, вероятно, делаю в субботу что-то очень долгое не по порядку для меня — собираюсь провести воскресенье с другом недалеко от города; но как можно быстрее на следующей неделе я обращусь к Вам, чтобы Вы пришли и пообедали со мной: на самом деле почему бы не попросить Вас сейчас позволить этому быть либо во вторник, либо в среду, 20-го или 21-го, как Вам больше подходит, здесь, в 1:30? Слово об этом в любое время до вторника утра, и по телефону, а также любым другим способом, будет вполне достаточно.

Знаменательно, действительно, Ваше воспоминание, с такой точностью и авторитетом, об эффекте во Франции катаклизма 1870-71 годов, и интересно для меня как возвращение того, при чем я кажусь себе тогда почти близко присутствовавшим; так что чувство всего этого снова приливает для меня. Я помню, как смерть огромного старого Дюма нисколько не проявилась для невооруженного глаза, и как человек смутно слышал, что бедный Готье, «библиотекарь Императрицы», за день обнаружил, что все уходит из-под него и позволяет ему опускаться и опускаться! Какие аналогии, воистину, я боюсь, с некоторыми из наших нынешних аспектов и перспектив! Я не знал, пока Ваша страница не сказала мне, что Жюль Леметр был убит этим ударом: ужасно трагический и жалкий факт. Готье только что пережил все другое потрясение — оно привело к его смерти в начале 73-го. Счастливый Сент-Бёв, который ушел с дороги, с его несравненным проникновением, как раз в предыдущем году! Если бы я был у Вашего локтя, я бы предложил штрих или два о дорогой старой Жорж Санд, держащейся сквозь тьму в Ноане, но даже там дающей некоторые огни, которые пойманы в ее письмах момента. Прекрасно, что Вы ставите дело так, как Вы делаете для новых и более молодых бельгийцев, и утверждаете это с таким акцентом для Верхарна — в настоящее время, мне сказали, в этой стране. Огромно мое уважение к тем, кто преуспевает в продолжении, как Вы рассказываете о Гастоне Парисе, сделавшем это в течение той ужасной зимы и создавшем жизнь и силу деланием. Я сам нахожу концентрацию крайней трудности: пропорции вещей так изменились и бедные старые «ценности» человека получили такой шок. Я говорю себе, что это тем более причина, почему человек должен восстановить как можно больше из них и держать их в самом интересе цивилизации и чести нашей расы; насчет чего я, конечно, прав — но это требует некоторого делания! Потрясающе маленький факт, который Вы упоминаете (хотя, действительно, я принял его как должное) об абсолютном прекращении —— 's последней «большой распродажи» после 1 августа. Очень значителен его улов, к счастью — и если собран! — до кануна рокового часа... Все, что я сам слышу из Парижа, — это случайное слово от миссис Уортон, которая полна пылкой активности и изобретательной преданности там — действительно героическое погружение в брешь. Но это все теперь, кроме того, что я посылаю Вам том собранных (впервые) старых критических бумаг, публикация которых была организована весной, и книга тогда напечатана и просмотрена через прессу, так что для меня была своего рода болезненная неизбежность в ее столь гротескно и ложно-отмеченно выходящей сейчас. Но нет — я также говорю себе — ничто серьезное и прочувствованное и искреннее, ничто «хорошее», не является ничем, кроме как существенно в порядке сегодня, экономически и «привлекательно» ли это или нет! Положите мой том, во всяком случае, на высокую полку — чтобы быть снятым снова только в лучшем и более прямом свете, в рассвет которого я непобедимо верю. Дайте мне знать, однако скупо, о вторнике или среде и верьте, что я всецело верно Ваш,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Мисс Грейс Нортон.

«У. Э. Д.» — это Уильям Дарвин, зять Чарльза Элиота Нортона. «Ричард» — сын последнего, директор Американской школы археологии в Риме, в это время занимавшийся организацией санитарного автомобильного отряда из американских добровольцев во Франции. К несчастью, он скончался от менингита в Париже 2 августа 1918 года.

Карлайл Мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 16 октября 1914 г.

Мой очень дорогой старый друг,

Как мне отблагодарить вас за глубокий ум и сочувствие в вашем прекрасном и трогательном письме, полученном сегодня утром, или как выразить всю полноту признательности за порыв, побудивший вас написать его? Ибо поистине напряжение и гнет всего этого ужасающе огромного дела здесь таковы, что рука понимания и сочувствия, протянутая через океан, вызывает благодарный отклик, а среди всех наших откликов те, что выражают благодарность, по-видимому, не самые многочисленные: хотя, право, я не должен говорить так, словно в наших собственных огромных масштабах их не хватает! То, что мы можем чувствовать, или то, что отдельное, бедное, сопротивляющееся как может существо, может в таком масштабе чувствовать, и столь интенсивно и мощно, вместе с бесконечно многочисленными другими, подвергающимися тому же натиску, и такими сотнями тысяч, подвергающимися гораздо большему — это воистину его главное великое духовное пристанище; поскольку так много из тех, что нуждаются в служении, стали теперь лишь пучиной вод! Счастливы те из вашего и моего поколения, по правде говоря, кто смог, или, быть может, еще сможет, поступить так, как дорогой У. Э. Д. столь завидным образом сделал, и закрыть глаза, не испытывая чувства, что они покидают свой пост или уклоняются от долга. Мы чувствуем, не правда ли?, что мы достаточно долго придерживались своего и выполняли его, чтобы иметь право сказать: «О, этого не было в уговоре; это требование Судьбы лишь в обличье разбойника или мошенника, и с такими я дела иметь не буду»: — совершенством каковой удачи, как я только что услышал, спустя столь долгое время после события, была участь бедного дорогого прекрасного Жюля Леметра, который, нездоровый в конце июля и уехавший в свой родной край на Луаре, чтобы подлечиться, прочел в газете на следующее утро, что Франции объявлена война, и тут же упал в обморок, из которого так и не очнулся... Самые счастливые, почти завидные (за исключением тех, кто может подражать Уильяму) — это молодые деятели и участники событий, подобные нашему замечательному Ричарду (ибо я нахожу его столь замечательным!), которого я не могу достаточно похвалить и восхититься тем, что он бросился в Париж, где может принести больше всего пользы. Но я не буду больше много говорить сейчас, кроме того, что думаю о вас с чем-то, что я назвал бы живейшим возобновлением привязанности, если бы моя привязанность к вам когда-либо была менее чем живой! Я радуюсь всему, что Пегги смогла рассказать вам обо мне; но не впадайте и вы в ошибку, сожалея, что она вернулась. Я с момента ее отъезда не делал ничего, кроме как благословлял этот день; столь неподходящим местом становится это все больше и больше для тех, чья жизнь здесь определенно не устроена, и столь мало я мог бы вынести тревогу и ответственность за то, что она у меня на уме, в дополнение к тому, что я сам у себя на уме! Пусть я буду у вас на уме, дорожайшая Грейс, сколько вам угодно, ибо для меня изысканно чувствительно, что вы так верно и нежно это делаете; и это не приносит ничего, кроме добра — настоящего полезного добра, вашей, со всей привязанностью,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Уортон.

Отрывок (в переводе г-на Альфреда де Сен-Андре) из письма Г. Дж. миссис Уортон от 3 сентября (см. выше) был зачитан на заседании Французской академии и опубликован в «Journal des Débats». Отель «Иена» в то время был штаб-квартирой Британского общества Красного Креста в Париже.

Карлайл Мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 17 октября 1914 г.

Очень дорогой старый друг!

Вчера пришло ваше мужественное письмо с двумя столь примечательными вложениями, а также интересное письмо, данное мне почитать Дороти Уорд. То чувство, которое они вызывают у меня относительно вашего героического напряжения и доблести, я не могу выразить — как и не нужно мне этого делать для вашего полного убеждения в нем. Отправлено здесь, в Лондоне, ваше письмо было Уолтерами Гэями, по которым я алчу и жажду, хотя пока не удалось связаться иначе, как через телефонное сообщение от их имени час назад менеджером или кем-то еще из их отеля в Южном Кенсингтоне. Я, к величайшему сожалению, не могу увидеться с ними сегодня после обеда, как они предлагали, поскольку я записан на долгое беспрецедентное приключение — поехать на пару ночей в Ку-акр; в ответ на самое трогательное и неотразимое письмо от его хозяина. Дж. Л. и П. Л., по-видимому, оба будут там; и я на самом деле скорее приветствую перерыв на несколько часов в остальном непрерывном напряжении Лондона. Впрочем, позвольте мне даже не называть это в присутствии вашего огромного напряжения Парижа; которое, однако, все смешано в моем сознании с вашим, так что интенсивность вашего звучит все время как главная нота. Всем сердцем я благословляю грохочущую работу (хотя и не грохочущее что-либо еще), которая создает для вас изо дня в день надежный панцирь, непобедимую, если, быть может, не строго неуязвимую, броню. Так золотисто сияете вы прямо на меня — и на нас всех!

Живейший интерес для меня, конечно, представляет версия «Débats» того бедного старого отрывка о Реймсе из моего письма к вам во время того ужаса — в отношении которого я чувствую себя столь глубоко польщенным такой великой любезностью, оказанной ему, и щедрым переводом, за который я в первый же возможный момент напишу и поблагодарю Сен-Андре, от которого я также получил чрезвычайно показательную маленькую фотографию одного из аспектов поруганного собора, самую яркую картину невосполнимого разорения. Великолепен, поистине, и вправду драгоценен ваш отчет о речи того замечательного человека перед Реймсским трибуналом в час высшего испытания. Я всем душой вторю вашему живому поклонению ему и спрашиваю себя, могло ли когда-либо на земле быть что-то столь черно-гротескное (или гротескно-черное!), как возвышенно самодовольное предложение немцев стереть с лица земли как живую силу — подменяя ее, по-видимому, их чудовищным, их громоздким и сложным идиомом — расу, которая имеет своим родным несравненным тоном, такой формой, такой речью, таким охватом, таким выразительным сознанием, как человечество было в том случае почтено и, так сказать, преображено, будучи способным найти (при содействии г-на Луи Боссю!) в своих аккордах. Какое великолепное созидание жизни, со стороны этого превосходного человека, просто игрой ресурса, наиболее знакомого и наиболее необходимого ему!

Это все на данный момент... У меня все еще есть пять фунтов из вашего чека — желая лишь отдать их туда, где я практически вижу их использование. Я не посылал больше в Рай, но передал три пару дней назад в, по-видимому, весьма достойное и очень разумно работающее убежище для 60 или 70 человек, которое ведется, в самом братском духе, настоящим рабочим кружком в Хаммерсмите. Я распределю ваш остаток с такой же заботой; и я сопровождаю каждое из ваших пожертвований такой же суммой от себя. Мы отправляем отсюда теперь каждый день регулярно по 7 или 8 лондонских газет в отель «Иена».

Ваш со всей преданностью, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Томасу Сардженту Перри.

Надиктовано.

Карлайл Мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 25 октября 1914 г.

Мой дорогой Томас,

Я получил от вас пару писем в последнее время, за которые благодарю, но содержание которых доходит до меня, вы поймете, лишь сквозь все препятствия, угнетение и одержимость всех наших условий здесь — напряжение и гнет которых кажутся порой едва выносимыми. Тем не менее мы выносим их — на мой взгляд, великолепно; так что если в течение самых первых недель чувство огромного общественного ужаса, который, казалось, был назначен отравить последние остатки моего сознания, было не чем иным, как тошнотворным и подавляющим, то теперь я дожил, как и все мы, до совсем иного видения: я, по крайней мере, чувствую и проявляю такой интерес к нынешней блестящей деятельности, положению и службе этой страны, и ко всей той прекрасной важности ее, которая бьет по тебе отовсюду, что весь эффект достаточно возвышающий, волнующий и утешительный, чтобы провести тебя через любую тьму, любую унылость. Как я, кажется, сказал в нескольких словах несколько недель назад Лилле, дорогая старая Англия ничуть не менее здорова, менее фундаментально здрава, чем она была всегда, но на самом деле гораздо прекраснее и внутренне мудрее, и была назначена богами вновь обрести себя, без дальнейшего промедления, в некоторых из тех аспектов и на некоторых из тех сторон, которые она позволила слишком сильно покрыть налетом и коркой. Она делает это в великом стиле, и я могу лишь сказать, что нахожу это зрелище поистине великолепным для участия. После трех месяцев в деревне я вернулся в Лондон рано, уединение там совсем не помогало нервам или духу, и нахожу себя в этом месте сравнительно ближе к информации и к поддерживающему и наводящему на размышления контакту. Я не говорю, что все это в лучшем случае даже не остается во многом тем кошмаром, которым оно мгновенно начало быть: но проблески и просветы приходят, как из высоких и затуманенных, но смотрящих вдаль и, так сказать, многообещающих и предвещающих окон: в конце концов, я чувствовал бы, что потерял что-то, что служит жизни и знанию, если бы наш коллективный опыт, при всех его больших черных полосах, не был навязан нам. Пусть я, тем не менее, не выражаю себя так, словно я действительно могу так говорить обо всем этом: я не могу — это все слишком близко, слишком ужасно, слишком невыразимо и неизмеримо. Факты, или фальшивки, «новостей» доходят до вас, несомненно, так же, как они доходят до нас здесь — или, скорее, с гораздо большей вольностью: и на самом деле то, что я больше всего хотел сказать, это как глубоко я радуюсь сочувственному смыслу ваших слов, хотя немного из них ваши пара заметок посвятили этому. Вы говорите о некоторых других вещах — то есть о славном «Институте», и о нежной разрыве вашей связи с ним, и других делах; но я полагаю, вы поймете, когда я скажу, что мы так замкнуты, кругом, и так придавлены нашим единственным огромным сознанием общественной ситуации, что все звуки, кроме тех, что непосредственно принадлежат ей, пронзают густую среду лишь с приглушенным эффектом, и что, в конце концов, ничто действительно не дышит среди нас, кроме многочисленных реальностей Войны. Подумайте, каково это должно быть, когда даже интерес к Институту становится тусклым и слабым! Но я не буду пытаться написать вам ни слова действительно текущей истории — древней истории к тому времени, как она дойдет до вас: я отбрасываю себя назад через все наши тревоги и колебания, которым я стараюсь не быть во власти в данный момент, так или иначе, к некоторым глубоким основам, в которые я тоже не могу вдаваться, но которые становятся яркими и поддерживающими здесь в свете всего, что видишь, чувствуешь и с благодарностью принимаешь. Я нахожу общее сообщество, всю сцену энергии, чрезвычайно поддерживающей и вдохновляющей — столь великая вещь, во всех отношениях, присутствовать при этом, что она почти залечивает преследующее чувство всех ужасов: хотя, конечно, ничто не может смягчить огромный бельгийский, факт, не виданный веками, практически целой нации, безвредной и невинной, изгнанной в руины и нищету, страдающей самого отвратительного рода и в самом беспрецедентном масштабе — если только это не то, как Англия делает огромную пару нежнейших рук, чтобы собрать их в свое широкое, но столь переполненное лоно. Это самая преследующая вещь, но угнетение и одержимость достаточно тяжелы, и пробуждение к ним снова каждое утро после ночного забвения, если оно вообще было, — это действительно плохой момент, чтобы пережить. Вся жизнь, по сути, сводится к самой свирепой практике переживания плохих моментов... Стойте все вы на своих постах, и думайте и верьте, как вы можете действительно, ощутимо и морально помочь нам! Ваш, дорогой Томас, со всей преданностью,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Генри Джеймсу-младшему.

Надиктовано.

Карлайл Мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 30 октября 1914 г.

Дорожайший Гарри,

...Любые «новости», изо дня в день, были бы несвежими и плоскими к тому времени, как это дойдет до вас — и вы знаете в Нью-Йорке в момент моего написания, очень многое из того, что мы знаем о наших основаниях для тревоги и надежды, основаниях для действий и производства, моральных и материальных, во всяком роде и виде. Если бы у нас только был в этот момент лишний миллион людей, который теперь столь более или менее невероятный оптимизм и любезность нашего духа по отношению к Германии, в течение этих последних бездонных лет, не давали нам иметь или готовить, польза и эффект были бы небесными для размышления. И все же, с другой стороны, я отчасти утешаю себя тем сравнительно неловким и неуклюжим фактом, что мы только растем и собираем это количество подкрепления сейчас, сияющим светом, который он проливает на моральную позицию и отношение Англии, ее преимущественно неизлечимое добродушие, возвышенность или вопиющую глупость, едва ли знаешь, как это назвать, ее невинности перед лицом самых поразительно массовых и проработанных намерений агрессии, о которых «история дает пример». Так оно и есть, что, хотя страна стала в одночасье огромнейшей мастерской всякого рода подготовки, которую можно вообразить, людей приходится, в вопросе чисел, превращать в армии после, а не до — что всегда было милым старым способом Англии, и в прошлом удавалось быть достаточным. Материал и сырье, к счастью, однако, восхитительны — имев уже время показать, на какой лад они настроены; и, как я, кажется, писал вашей Матери на днях, чувствуешь ресурсы, как характера, так и материала, в плане людей и всякого другого рода субстанции, огромными; и так, не соглашаясь быть бросаемым туда-сюда коротким взглядом или новостями момента, отдыхаешь умом на одном или двух больших общих убеждениях — прежде всего, возможно, том, что уверенность в том, что последним опасением Германии была затяжная война, что это никогда не входило ни на момент в высокомерие ее программы, что у нее есть все причины находить такой случай ультра-изматывающим и такую перспективу ультра-мрачной: тогда как ничто другое не принималось как должное здесь, как абсолютная суровая необходимость, с самого начала. Но я пишу вам замечания совсем не так, как не собирался; у вас было много таких — по крайней мере, Ирвинг-стрит имела — раньше; и что я бы в тысячу раз скорее имел, это некоторые замечания оттуда, будь они только горячего сочувствия и участия — как, конечно, чем еще в мире они могли бы быть? Я так совершенно и страстно завербован, по глаза и выше моей старой головы, в величии нашего дела, что меня прямо тошнит не находить, что каждое воображение поднимается к нему: случай — случай неспособности подняться — тогда кажется мне столь низким и жалким проявлением! И все же я напоминаю себе, даже когда говорю [это], что случай никогда на самом деле ни разу не случался со мной — я лично не встречал никакого низкого подобия его; и поэтому должен был скорее сказать, что это так ужасающе повлияло бы на меня, если бы это было допустимо. Англия кажется мне, в настоящее время, в столь великолепной позиции перед миром, в отношении истории и логики ее действия, что я не вижу ни крупицы на весах ее правоты, которая не засчитывалась бы за свидетельство этого; и, короче говоря, это действительно «компенсирует» почти некоторые из огромных ужасов, которые постоянно атакуют наше видение, обнаружить, что можно быть на «стороне», со всем своим весом, которую никогда не предполагал, что она будет предложена тебе в таком совершенстве, и что должна быть лишь подвергнута все большему свету, чтобы сделать еще одну славу, так сказать, для своей привязанности, для своей ассоциации.

Суббота, 31 октября. Мне пришлось прервать это вчера, и теперь не могу сделать много из-за страха пропустить сегодняшнюю, субботнюю американскую почту. Только все, что я пытался вчера сказать, все больше и больше передо мной — все чувства и впечатления усиливаются по своей природе, как они это делают, изо дня в день под общим внешним давлением, буквально давлением опыта, который они получают из часа в час; такой опыт и такое давление, например, как то, что я остановился на несколько минут, когда начинал это снова, чтобы наблюдать из своих окон большое раскачивающееся тело Лондонских шотландцев, как полагают, марширующих мимо самым бодрым шагом с длинной линией свежезавербованных людей позади него. Это теперь в Лондоне, конечно, впечатления каждого часа, или каждого момента; но всегда есть особое большое волнение в коллективном прохождении шагающих и чуть-чуть развевающихся килтов и беретов, когда это не вопрос простого парада или упражнения, как мы привыкли видеть это, а намек, все в воздухе так помогает, реального куска действия, атаки или неотразимого натиска вперед, на самом поле. Подобным намеком, в общем смысле, было для меня вчера днем снова пойти увидеть моих — уже «моих»! — бедных бельгийских раненых в больнице Святого Варфоломея; с которыми это прямо бальзам для чувств установить что-то вроде полезного отношения, благодаря силе свободы речи, под чем я имею в виду использование идиомы, между нами — и благодаря снова моему столь пронзительному впечатлению их пораженного и лишенного терпения и мягкого фатализма. Ни один из тех, с кем я говорил в прошлый раз, еще не нашел тени ключа или следа какого-либо существа, принадлежащего ему, молодой жены или ребенка или родителя или брата, во всей густой темноте их рассеяния; и еще раз я почувствовал огромную силу таких потрясений, как происходящие сейчас, в вырывании и вывихивании предполагаемого и делании фактического чудовищным часа, что бы это ни было, все, что страдающее существо может чувствовать. Еще более интересным, и по-другому, естественно, был еще один час в Св. В. с парой палат британских раненых, только что вернувшихся, по необычайной удаче, из ужасающих боев вокруг Ипра, которые все еще продолжаются, но из которых их вывезли в их состоянии, сразу через Сен-Назер и Саутгемптон; трое или четверо из которых, все из Гренадерской гвардии, которые казались искренне рады приближению (не будучи на время совсем иначе посещаемыми,) поразили меня как вполне идеальный и естественный солдатский материал легкого, яркого и инстинктивного, и прежде всего, в этой стране, вероятно, вполне неисчерпаемого рода. Те, кого я упоминаю, были интеллектуальными образцами, конечно — один выбирал их скорее за их интеллектуальные лица; но легкость, как я говорю, добродушие, веселость и простота, без тени бахвальства, их индивидуальной приспособляемости к своей работе, произвели впечатление о них примерно такое же удовлетворительное, так сказать, как можно было бы желать... Но это все сейчас — и вы скажете, что этого достаточно! Всегда ваш любящий старый дядя,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Хью Уолполу.

Мистер Уолпол в это время находился в России.

Карлайл Мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 21 ноября 1914 г.

Дорожайший Хью,

Это великая радость — ваше письмо от 12 ноября только что пришло, к моему крайнему восторгу, и я отвечаю на него, видите, в течение очень немногих часов. Это, безусловно, лучшее письмо, которое вы когда-либо писали мне, и я тронут и заинтересован им больше, чем могу сказать. Позвольте мне сразу сказать вам, что я послал вам ту последнюю вещь в машинописной копии из-за тревожного расчета, что такая форма поможет обеспечить ее безопасное прибытие. Ваш собственный клочок был сигналом вероятного неприбытия чего-либо, что казалось хоть сколько-нибудь бросающим вызов разборчивости; поэтому я сказал себе, что то, что было вопиюще и явно разборчиво, предположительно дойдет до вас... Мне лучше воспользоваться этим шансом, однако, чтобы дать вам намек на наши дела, каковы они есть, а не предаваться простым догадкам и желаниям, нежным и верным, хотя бы они были, о ваших собственных случайностях. Лондон, конечно, под всем нашим напряжением очень интересен, для меня глубоко и бесконечно волнующий — но на основе и способами, которые заставляют жизнь, которую мы знали здесь, исчезнуть в серые туманы незначительности. Люди «встречаются» немного, но очень мало, каждая социальная привычка и конвенция разрушились, за исключением нескольких вульгарных людей и полных заблуждающихся (заблуждающихся, я имею в виду, о приличии вещей;) и для себя, признаюсь, я нахожу, что есть очень немногие люди, которых я хочу видеть — только те, к кому и к чьему состоянию чувств я действительно привязан. Беспорядочная болтовня об общественной ситуации и сплетни о ней более или менее плачущих женщин в частности действуют невыразимо на мои нервы. Глубины священного молчания, кажется мне, предписывают себя в присутствии святынь действия тех, кто, в немыслимых условиях почти, великолепно делает дело. Затем направо и налево все фигуры траура — хотя такие гордые прямые — над ударом, который пришел к ним. Там женщины восхитительны — матери и жены и сестры; матери в частности, поскольку это так много молодых жизней, прекрасного семени будущего, которые предлагаются и берутся. Скорость, с которой они берутся, ужасающа — но затем я думаю о Франции и России и даже о самой Германии, и видение просто подавляет и разбивает сердце. «Немецкие мертвецы, немецкие мертвецы!» — я прежде всего говорю себе — в таких гекатомбах они были безжалостно навалены теми, кто гнал их, сзади, к их судьбе; и это на момент почти заставляет меня забыть Бельгию — хотя когда я вспоминаю эту выпотрошенную страну, мое сердце сразу ожесточается ко всякому сыну гунна. Бельгию мы имеем огромно и поразительно с нами; если никогда в мире нация не была так изгнана, так с другой стороны была одна никогда так не принята в объятия другого. И голландцы были благородно гостеприимны! ...Чрезвычайно интересно то, что вы говорите о возвышенной новизне духа великого русского народа — о котором мы думаем здесь с самым уверенным восхищением. Я встретил поразительный образец на днях, который был, как ни странно, в канадском контингенте (он жил два или три года в Канаде и вызвался добровольцем там;) и который был такого роста, цвета лица, выражения, и прежде всего сияющей искренности, что делало его своего рода армейским корпусом в самом себе... Но спокойной ночи, дорожайший Хью. Я сижу здесь, пишу поздно, в теперь необычайной лондонской черноте тьмы и (почти) напряжения тишины. Тревоги, которые у нас были здесь до сих пор, ни к чему не привели. Пожалуйста, верьте в нежную верность, с которой я думаю о вас. О, за день возмещения и воссоединения! Я надеюсь для вас, что вы можете иметь великий и ужасный опыт службы скорой помощи на фронте. Ах, как я молюсь, чтобы вы также могли получить это благословение от вашего любящего старого

Г. Дж.

Миссис Уортон.

Мистер Уолтер Берри только что проезжал через Лондон на обратном пути в Париж из краткой экспедиции в Берлин. Возрожденная работа, которую Г. Дж. теперь вел, была «Чувство прошлого».

Карлайл Мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 1 декабря 1914 г.

Дорожайшая Эдит,

Уолтер любезно предлагает мне передать вам мое слово, и я не хочу, чтобы он ушел с пустыми руками, хотя поистине только бедный сморщенный осадок меня практически остался после подавляющего и сокрушительного эффекта слушания его на предмет трансцендентно высокого тона Берлина. Я пинаю себя за то, что так сплющен этим, и спрашиваю себя, более того, почему я должен чувствовать это в какой-либо степени как откровение, когда оно состоит на самом деле из ничего, кроме того, что один постоянно говорил себе — умственный взор постоянно моргал на это, как предположительно случай — все эти недели и недели. Это личная нота свидетельства, которая заставила это сбить меня с ног — что позволило этому быть природой и степенью моей невыразимой и бездонной чувствительности, где «наше дело» касается, и фантастическая сила, поразительная страсть, с которой мои привязанности вовлечены в него. Они растут все больше и больше так — и моя душа во всей связи одна огромная ноющая боль. Это заставляет меня уклоняться от жутких огней, когда я должен, несомненно, но лично смотреть на них — как под эффектом многих моих впечатлений здесь я часто делаю — или почти! На данный момент я совершенно сбит с толку — но я полагаю, я через некоторое время подниму себя. Я смею сказать, что касается этого, что я падаю довольно часто — ибо я нахожу, что я постоянно поднимаю себя. Так что даже в этот раз я не отчаиваюсь на самом деле. О Бельгии Уолтер был так восхитительно и невыразимо интересен — если слово не подло для масштаба такой трагедии — которую вы получите от него всю для себя. Если я не называю его Берлин просто интересным и покончу с этим, это потому, что сама способность внимания так перенапряжена им, что больно. Это берет вам всю мою любовь. Я вернулся к попытке работать — над одной из трех книг, начатых и заброшенных — в конце каких-то «30 000 слов» — 15 лет назад, и выловленных из глубин старого ящика в Лэмб-хаусе (я послал мисс Бозанкет вниз, чтобы выследить ее) как, возможно, предлагающую некоторый вызов предмета закону, по которому большинство вещей теперь погибает в общественном упадке. Это действительно кажется своего рода внутренне сопротивляющимся — и у меня есть надежды. Но я должен сплотиться сейчас, прежде чем вернуться к этому. Так что молитесь за меня, что я сделаю, и пригласите дорогого Уолтера преклонить колени рядом со мной и поверьте мне ваш верно нежный

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Т. С. Перри.

Надиктовано.

Карлайл Мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 11 декабря 1914 г.

Дорогая и столь сочувствующая Лилла!

Я был эти многие, под чем я имею в виду слишком многие, дни в получении вашего храброго письма и страстного сонета — комбинация, которая сделала мне, уверяю вас, немало добра. Я так ною и жажду, здесь более или менее на месте, с силой моего интереса к нашей общественной ситуации, я чувствую себя короче таким светящимся и вспыхивающим факелом, что я не могу иметь достаточно благословенной статьи, которую вы поставляете, мой стандарт того, что составляет достаточно, будучи столь высоким!... Ваш сонет поражает меня как очень хорошо сделанный — что все сонеты из «женских» перьев не являются; и так как вы призываете американскую ассоциацию с нами, вы делаете прекрасную вещь, призывая ее до рукоятки. Конечно, вы все можете сделать нам больше всего добра, просто чувствуя и произнося, как лучшие из вас делают — имея пришедшие на мой путь несколько обильных заявлений американской прессы, чем которые, казалось мне, не могло быть ничего лучше в пути идеального понимания и счастливого выражения. Я сказал себе в присутствии некоторых из них: «О, благословенно и чудесно чудо; сила событий, свет нашего Дела, абсолютно вдохновляет газетный тон там последней вещью, которую один когда-либо ожидал, что он будет иметь, стиль и вес стиля; так что все хорошие вещи буквально на нашей стороне сразу!»

Это восхитительно для меня слышать о вашем местном кружке вязания и шитья — это прямо идет к моему сердцу на самом деле поймать ваше эхо храброго щелчка игл в нежном Хэнкоке! Они щелкают под моей собственной мягкой крышей с утра до ночи, так что я не могу совсем сказать, почему я не нахожу свой суп приправленным шерстью хаки или мою салфетку непреднамеренно замененной большим серым носком. Но великая вещь в том, что это действительно жаль, что вы не здесь для участия в прекрасном старом английском трепете и пульсации всего, что идет вперед просто изо дня в день и что делает общую текстуру нашей жизни: вы бы щедро изобиловали смыслом этого, я чувствую, и были бы благодарны за это как своего рода бесценный, действительно лелеемый, «расовый» опыт. Один не должен был бы объяснять ничего вам — вы бы проглотили все это в глоток, вид глотка, в котором один должен предаваться, чтобы удержаться от срыва под положительной болью понимания и эмоции. Два дня назад я поймал этот глоток, дважды, в самом акте — слушая того дорогого и любезного Эмиля Бутру, делающего изысканный философский адрес Британской академии, который он приехал для цели этого, и затем слыша менее совершенного, все же крепко чувствительного и выразительного лорда-канцлера (Холдейна), произносящего ему, в ответ, благодарности избранной и интенсивной аудитории и их смысл прекрасного и чудесного и беспрецедентного унисона наций, который случай символизировал и праздновал. В самом тихом пути в мире Бутру просто избежал «срыва» в своей предварительной ссылке на то, что это значило и как он чувствовал, и точно так же добрый Холдейн задел тот же почти неизбежный несчастный случай, говоря за нас, всех нас присутствующих и все общественное сознание, когда он адресовал лектора впоследствии. Что было столь волнующим, было его будучи столь совершенно нерепетированным и немедленным — его приходя, на одной стороне и другой, так само по себе, и будучи своего рода вещью, которая не имеет с тех пор, как Бог знает когда, если когда-либо, нашла себя происходящей между нацией и нацией. Я своего рода желаю, чтобы США не были (хотя по необходимости, я признаю) столь отсутствующими из этого пира дружбы; это фигурирует для меня как такая необычайная роскошь, что вихрь времени повернул вверх для нас такую близость ассоциации с Францией и что Франция так изысканно отвечает на это. Я довольно попробовал качество этого последнего факта две ночи назад, когда английский офицер, самый здравый и острый полковник среднего возраста, обедал со мной и другим другом, и дал нам реальное видение того, что присутствие британских сил в поле теперь значит для столь необычайно интеллектуальных и отзывчивых французов, и что действительно беспрецедентное отношение (я действительно желаю к добру мы были в нем!) между парой братающихся и отвечающих взаимностью людей это представляет. Правда, конечно, в том, что британское участие было необычайно, совершенно чудесно, эффективным и поддерживающим, имело в нем качество подкрепления вне пропорции к его числам, хотя эти постоянно растут, и что весь интеллект чудесной Франции просто наводняет случай с признательностью и братством; эти вещи показаны в очаровательном пути, в котором французы больше всего могут показать подобное под полным вдохновением. Да, это ассоциация, что я позволяю себе в разгульные моменты желать, чтобы мы, в нашей высокой достойности быть из нее, не были так вне! Но я не должен, моя дорогая Лилла, идти бормотать дальше. Заступитесь с Томасом к эффекту его написания мне какого-то тщательно, какого-то интенсивно и безмерно участвующего слова, для дальнейшего освежения моей души. Она освежена здесь, так же как разорена, о временами так разорена: общим смыслом того, что созревает и умножается, постоянно умножается, от имени союзников — вне непосредственного круга чьих эффективно сохраненных и постоянно расширяющихся энергий мы достигаем через к слегка затуманенной, но невыразимой России с глубоко прочувствованным смыслом, что прежде чем мы все покончили с этим вместе, она собирается как-то выйти как самая интересная, самая оригинальная и самая мощная из нас всех. Пусть Томас возьмет к себе от меня, что так я обязуюсь от имени его избранных людей! Ваш и его и Дочери все интимно и верно,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Эдмунду Госсу.

Карлайл Мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 17 декабря 1914 г.

Мой дорогой Госс,

Это царапина постскриптума к моей записке сегодня вечером, отправленной вам — побужденная сознанием того, что не сделала в ней ни слова ответа на ваш вопрос о том, что я «думаю о вещах». Восстановленное давление этого вопроса заставляет меня как-то положительно хотеть сказать, что (я думаю) я не «думаю» о них вообще — хотя я пытаюсь; что я только чувствую, и чувствую, и всегда чувствую о них невыразимо, и ни о чем другом вообще — чувствуя так в терминах Вордсворта экзальтаций, агоний и любовей, и (нашего) непобедимого ума. Да, я своего рода разбираю притом, что через наше настаивание возрастающая цель бежит, и что видение одного ее окончательного эффекта (хотя только с помощью времени) становится все менее и менее тусклым, так что один кажется находит в моменты, это почти остро! И тем временем какая чисто самоубийственная запись для себя бизнес вчерашнего дня — женщины и дети (и младенцы на руках), убитые в Скарборо и Уитби, с их поворотом и бегством, как только они убили достаточно на момент. О, я действительно «думаю» достаточно, чтобы верить в возмездие за это. Так что я своего рода ответил вам.

Всегда ваш, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Мисс Грейс Нортон.

Это следует за письмом к мисс Нортон от 16 октября 1914 года, имеющим дело с работой во Франции ее племянника, Ричарда Нортона.

Надиктовано.

Карлайл Мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 1 января 1915 г.

Дорожайшая Грейс!

Я не трачу времени на объяснение снова, как я сведен к использованию этой техники абсолютным физическим эффектом на мой бедный старый организм огромного напряжения и угнетения наших условий здесь — не говоря уже о моральном эффекте, с которым другой, конечно, интенсивно смешан. Я могу сказать вам лучше таким образом, более того, чем любым более слабым искусством, какое огромное удовлетворение я имел вчера в час или два компании Ричарда; он щедро нашел время пообедать со мной в течение двух или трех дней, которые он вырывает у фронта, под срочностью дела. Я собрал из него, что вы слышите от него с определенной частотой и, возможно, некоторой полнотой — я знаю, это всегда его желание, чтобы вы должны; но даже так вы, возможно, едва принимаете в том, как «совершенно замечателен» он — хотя даже если вы в некотором роде делаете, я хочу поставить это на запись вам, для себя, что я нахожу его не смягченно великолепным. Это невозможно для меня преувеличить мое впечатление его интеллектуальной силы, его энергии и ясности, его галантности и решимости, или успеха, который непоколебимое применение этих вещей делает для него и для его предприятия. Не то чтобы я должен говорить, как если бы он и это были разными делами — он есть предприятие, и это, со своей стороны, есть его самое себя; и в конце концов это огромный тоник — среди многих тоников, которые мы имеем действительно, слава Богу! — получить смысл его богато благотворной деятельности. Он казался чрезвычайно хорошо и «в форме», и позволил мне пичкать его всеми вопросами, которые постоянное желание одного здесь для более близкого взгляда, объединенное с своего рода сжимающимся ужасом этого, учитывая все страдание, которое величайшая близость кажется раскрывает, заставляет одного беспокойно поддерживать. Что он, вероятно, сказал вам, с акцентом, письмом, это обобщение, наиболее печально навязанное ему — сравнительная выносимость факта раненых и больных рядом с опустошающим видом разоренных беженцев. Он может помочь первым гораздо больше, чем последним, и способность делать свою специальную работу с успехом более или менее поддерживающая и вознаграждающая; но вид несчастных людей с их деревнями и домами и ресурсами совершенно уничтоженными, и они просто смотрящие на черноту их руин, с самой одеждой на их спинах едва оставленной им, это ясно что-то, что совершенно разбило бы сердце, если бы один мог позволить себе позволить это. Если он не способен дать вам деталь многого из той трагедии, тем лучше для вас — за исключением, конечно, вашей тем самым теряющей также некоторые примеры того, как он преуспевает в случайных смягчениях вопреки всему, благодаря положительной, совершенно благословенной, свирепости его страсти не провалить никакой службы, которую он может с малейшей мыслимостью оказать. Он был наиболее интересным, он был совершенно восхитительным, относительно его отношения в вопросе выхода за пределы строгой работы перевозки военных больных и раненых, и их только, как древние «Женевские конвенции» ограничивают Красный Крест скорой помощи делать. Было некоторое формальное протестование, недолго назад, со стороны какого-то пустого агента этого (Красного Креста) тела, в отношении его подбирания пораженных и беспомощных гражданских лиц и видения их насколько возможно на их пути к какому-то отчаянному убежищу или облегчению; после чего он дал этому критику прямо в лицо всю философию своих действий и намерений, давая персонажу знать, что когда немцы безжалостно нарушили каждую Женевскую конвенцию, пытаясь обстрелять его и его машины и его раненых, когда они могли выследить шанс, он был абсолютно за делание в милосердии и помощи того, что они делают в своей ужасной жестокости, и мог быть зависим от перевозки не только каждого страдающего гражданского лица, но любых вооруженных и бредущих солдат, которых благословенный шанс мог предложить ему. Его протестующий посетитель остался пустым и безмолвным, но в то же время должным образом впечатленным или даже сбитым с ног, и Дик будет иметь, я думаю, насколько любой дальнейший или более серьезный протест касается, абсолютно свободную руку. Немцы нарушили с последним цинизмом как букву, так и дух каждого соглашения, которое они когда-либо подписывали, и это мало достаточно, что бедное возмездие, оставленное нам, не то «в роде», которое я думаю, мы можем описать себя как презирающих, но то в простом возмещении их разорения и простой скудной помощи нам, должно быть охвачено нами, когда мы можем охватить это.... Ричард сказал мне вчера, что аспект Лондона поразил его как претерпевший большое изменение с его последнего рывка — в смысле большей вопиющести давления войны; и один чувствует это совершенно на месте и без необходимости уезжать и возвращаться для этого. Соответствует с этим, несомненно, гораздо более тугое затягивание всего общественного сознания, работаемого на все виды явлений, которые очень проникают здесь, но которые несомненно сведены к некоторой расплывчатости, как сообщается вам через океан — когда сообщается вообще, как большинство из них не могут быть. До свидания во всяком случае для этого часа. Что я больше всего хотел дать вам, был сильный боковой ветер и переданная добродетель визита Дика. Я надеюсь, вы видите довольно больше, чем меньше Элис и Пегги, которым я успеваю писать довольно часто — и, возможно, вещи, которые если повторены вам, как я доверяю, они иногда есть, помогают вам к некоторому терпеливому допущению для вашего чрезвычайно привязанного старого друга,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Дакр Винсент.

Это относится к потере прекрасного старого тутового дерева, которое стояло на лужайке в Лэмб-хаусе.

Карлайл Мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 6 января 1915 г.

Моя дорогая Маргарет,

Это было восхитительно для меня слышать от вас даже на столь печальную тему, как мое бедное старое простертое дерево; которое было наиболее любезно с вашей стороны пойти и взглянуть на него с жалостью. Он мог бы продолжать некоторое время, я думаю, в отсутствие чрезмерного шторма — но как только ярость бури действительно спустилась, он был обязан уступить, потому что его бедное старое сердце было мертво, его огромный старый ствол полый. У него не было силы сопротивляться, оставшейся, когда юго-западный ветер схватил его за его обширную гриву и просто скрутил его голову вокруг и вокруг. Это очень печально, ибо он был созданием сада — он был им в лице; и теперь я чувствую на время, как если бы мне было все равно, что станет с ним — мой интерес полностью рушится. Но какое безумие говорить об этом простертии, среди всех простертий, которые окружают нас! Один слышит о них здесь со всех сторон — и они представляют (конечно, я говорю о бесчисленных великолепных молодых людях, павших в их цвете) сокрушительно черную сторону всего ужасного бизнеса, невосполнимую мертвую потерю того, что наиболее драгоценно, бесценного семени будущего. Воздух полон смысла всей той ужасности — эхо навсегда в ушах одного. Все же, я не хотел выть вам — и не пишу вам для этого. Лондон не веселый, но огромный и темный и влажный и очень видимо истощенный (как вполне может быть!) и все же также в смысле возвышающий и обнадеживающий, такое впечатление один получает здесь в конце концов об огромных ресурсах этой империи. Я имею в виду, что напоминания на каждом повороте столь велики. Я вижу несколько людей — вполне столько, сколько я могу сделать с; ибо я нахожу, что я не могу сделать с беспорядочной болтовней или сделать единственное новое знакомство — смотреть на одинокое новое лицо, кроме как раненых солдат в больнице, которых я вижу что-то и нахожу большого и трогательного интереса. Все же общие условия города я нахожу единственными, с которыми я могу сделать сейчас, и я более рад, чем могу сказать, думать о миссис Ллойд и ее дочерях, заменяющих меня, в их удобстве, в дорогом старом Л.Х. Я радуюсь слышать от вас о прекрасном взгляде Бо и я посылаю ему мое старое благословение — как я делаю его отцу, который должен взять хорошее утешение от него. Я боюсь с другой стороны, что все эти потопные и иначе опустошенные дни не способствовали веселости (я не скажу «наций» — что станет, навсегда, от этого? но) гольфистов чистых и простых. Я удивляюсь о вас много, и очень нежно, и желаю, чтобы вы не были столь далеко, или моя ловкость столь вымершей. Я нахожу, что я думаю с ужасом — положительным ужасом — о станции или поезде — более чем один или два раза в год. Горькая более того мысль для меня, что вы никогда не кажетесь теперь на пути прихода вверх...

Спокойной ночи, дорогая Маргарет. Ваш со всей преданностью,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Достопочтенному Эвану Чартерису.

Карлайл Мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 22 янв. 1915 г.

Мой дорогой Эван,

Я более глубоко тронут, чем могу сказать, получением вашего столь восхитительно яркого и интересного письма.... Я завидую вам интенсивно вашей возможности применить этот [дух наблюдения] в этих огромных исторических условиях и таким образом иметь руку свою в самом поразительном утверждении энергии и изобретательности человека («как бы неуместно»!), что, несомненно, когда-либо могло быть в мире. Ради Бога, продолжайте делать как можно больше заметок об этом, и верьте, с какой благодарной набожностью я захочу пройти ваше сокровище с вами, когда вы наконец принесете его домой. Такие впечатления, как вы должны получить, такие неисчислимые вещи, как вы должны видеть, такие невыразимые, как вы должны чувствовать! Ну, продолжайте все это, и прежде всего поддерживайте ту же благословенную уверенность в моей нежной признательности. Замечателен ваш отчет о том ночном визите в траншеи и дающий мне больше смысла и запаха и фантастической мрачности, общего упорядоченного и методизированного ужаса, чем что-либо еще вообще, что претендовало просветить нас. С бесконечным интересом я принимаю то, что вы говорите о быстроте, с которой вывернутость наизнанку ваших условий становится делом курса и банальностью — что я принимаю отчасти результатом огромной коллективности случая, не так ли? факт целостности напряжения и гнета или интимного слияния, как в общем горшке, всех разоблачений, всех сопротивлений, всей странности и всей многости! Но я не должен казаться ставящим слишком вопросительно мои бедные нащупывающие спекуляции. Только ждите исправить мои ошибки в каком-то лучшем будущем, и я пойму вас до земли. Мы добавляем день к дню здесь так же сознательно, или трудоемко, как вы делаете, без сомнения, на вашей стороне — это на самом деле как поднятие каждые 24 часа, прямо сейчас, очень мрачно мертвого веса и установка его на вершину кучи таких других, уже сложенных, что обещает бесконечно расти — так что простое достижение вверх добавляет все время к зверскому усилию. Лондон серый — в моральном тоне; и даже бомбы Цеппелина прошлой ночью в Ярмуте делают мало, чтобы заставить его покраснеть. Каким жалким ужасом, действительно, должно быть то опустошение и осквернение Ипра — низость демонизма. Я нахожу, слава Богу, что под вашим образом этого я по крайней мере могу покраснеть. Так случается, что я обедаю завтра (23-го) с Джоном Сарджентом, или скорее я имею в виду обед, и я приму как должное ваше разрешение прочитать ему ваше письмо. Я благословляю вас снова за это, и ваш со всей преданностью,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Комптону Маккензи.

Диктовано.

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 23 января 1915 г.

Мой дорогой Монти,

Я отвечаю на ваше столь интересное письмо немедленно, поскольку обнаружил, что в нынешних наших условиях не могу ручаться за какую-либо почтовую беглость, пусть даже сниженную в качестве или количестве, в неопределенном будущем. Моя сиюминутная беглость, какова она есть, вынуждена принять нынешнюю механическую форму; но как бы то ни было, я спешу сообщить, что был очень рад получить от вас весточку, пусть ваши новости и не отличаются особой жизнерадостностью. Я нежно соболезную вам и сопереживаю в связи с тем, что вы снова оказались прикованы к постели. Поистине, испытание вашего мужества продолжает оставаться огромным — и я до глубины души восхищаюсь тем чудесным образом, каким ваша добродетель, по-видимому, встречает его. Мне кажется, вы ведете поистине героическую жизнь, уровень которой нигде и никем не превзойден, — даже несмотря на то, что вся наша сцена изобилует столь великими примерами этого. Раз уж вы снова на ногах и за работой, пусть хотя бы она продвигается бодро, — в то время как я, по своему обыкновению, снова поражаюсь тому, что вы все еще находите это возможным в условиях, которые, боюсь, были бы для меня удручающе «сковывающими». Я благословляю вашу новую книгу, даже если в нашем последнем разговоре вы не дали мне ясного представления о том, о чем она. В присутствии любого подобного замысла я обнаруживаю, что хочу, чтобы предмет был способен вполне определенно заявить и провозгласить себя — как предмет; и когда вещь сообщается мне (заранее) в форме «такой-то делает то-то, это или другое» или «с таким-то случается то-то» и так далее, я своего рода жажду, чтобы мне представили выразимую идею или мотив, то, ради чего это делается; что, возможно, вы сочтете чрезмерным требованием. Я так не думаю, если человеку вообще оказывается хоть какое-то доверие; это единственное, о чем я хоть сколько-нибудь забочусь. Что автор сделает со своей идеей, я вполне готов подождать, но пока я вообще не вхожу в контакт с произведением, если эта основа не была предоставлена. Впрочем, утешьтесь: дорогой великий Джордж Мередит однажды начал объяснять мне, о чем будет роман, который он только что начал («Один из наших завоевателей»), не прибегая к иному искусству, кроме простого перечисления мне полудюжины событий, какими бы они ни были, которые занимали страницы, уже написанные им; так что я остался, как я чувствовал, совершенно без ответа на свой почтительный вопрос, — который он все это время с таким любезным видом поощрял и вознаграждал!

Но зачем я делаю эти ограничительные и нелицеприятные замечания? Я благословляю вашу книгу, а также тонкую руку и ум автора, в чем бы они ни заключались; и я с интересом склоняюсь над вашими замечаниями об отчаянной дилемме бедной, мечущейся и извивающейся Италии. Внушение этого дополнительного ужаса местного опустошения и страданий слишком тошнотворно для слов — я был способен лишь отвернуться от него; ибо, будь я ближе, боюсь, я бы лишь закутал голову в свой плащ и вовсе сдался. Правда, однако, в том, что итальянское дело производит на меня в целом довольно неприятное впечатление — не видя, как мы видим, их casus belli, и вынужденные видеть, как мы также видим, что они должны выискать хоть какой-то, чтобы придать себе хоть какой-то вид благопристойности. Я должен —

25 января.

Мне, увы, пришлось прерваться два дня назад, будучи в тот самый момент брошенным в постель, как я иногда бываю подвержен [этому], несколько подобно вам; хотя, к счастью, не в столь затяжной форме. Сегодня утром я снова на ногах, хотя все еще в довольно полуболезненном состоянии; но пытаюсь заново собрать мысли о том, что собирался сказать об Италии. Впрочем, мне, пожалуй, лучше этого не говорить — поскольку я, боюсь, придерживаюсь более отстраненного взгляда на ее позицию, чем, как я вижу, вы можете легко сделать на месте. Под чем я подразумеваю, что не очень понимаю, как в отношении двух наций, с которыми [она находится в] союзе (изначально столь неестественном, увы, в вопросе Австрии!), она может действовать образом, любым образом, который можно расценить как прямой. Я всегда ненавидел ее налаживание дружеских отношений с Австрией, а тем самым и с Германией, против Франции и этой страны; и теперь то, что она публикует, означает, что это было достаточно хорошо для нее, пока нечего было получить иным путем. Если есть что-то, что можно получить (любым другим союзом), она пойдет на это; но она тем самым выдает себя, в отношении всего своего недавнего прошлого, несколько болезненно, не правда ли? — и сделает это, особенно если она задумала вмешаться в дела Турции и таким образом опередить, ради выгоды или добычи или чего бы то ни было, своих собственных союзников. Впрочем, я не должен говорить так, будто мы и наши не должны быть рады ее помощи, какой бы ни была эта помощь. Ситуация такова, что не стоит смотреть дареному коню в зубы — что лишь доказывает, увы, как много отвратительных и ужасных [аспектов] имеют такие ситуации. Лично я не вижу, как она может решиться не оставаться, несмотря на все искушения, тише воды, ниже травы. Разве до нее не доходит с пугающей ясностью, что немцам достаточно лишь решиться безжалостно нарушить нейтралитет Швейцарии, чтобы, как они говорят, «оказаться в Милане, через Симплон, Сен-Готард или что там еще, всего за десять часов»? Фу! — не дайте мне говорить о таких мерзостях: не знаю, зачем я притворяюсь или пытаюсь это делать. Я тоже пытаюсь (не знаю, говорил ли я вам) зарыться носом в ежедневное делание чего-либо; и обнаруживаю, что, как бы мало я ни успевал в каждом конкретном случае, даже это малое поддерживает, разжигает и вознаграждает меня. Я теряюсь таким образом в тайне того, что «искусство» может сделать для человека, даже при том, что все благословенные вещи против него. И почему оно должно и как оно делает, и что это значит — вот «забавная вещь»! Впрочем, как я только что сказал, не стоит смотреть дареному коню в зубы и т. д. Так что не исследуйте сами это бедное животное, но верьте мне, ваш всецело преданный,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Мисс Элизабет Нортон.

«Брошюра» была его обращением от имени Американского добровольческого автомобильно-санитарного корпуса, включенным в книгу «На краю».

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 25 января 1915 г.

Дорожайшая Лили,

Для меня было величайшим интересом, было восхитительно получить сегодня вечером ваше столь щедрое и информативное письмо. Бедная маленькая брошюра, за которую вы меня «благодарите», — вещь беспомощная и пустая, за которую я бы покраснел, если бы условия ее создания не были так разборчиво на ней отпечатаны. Нельзя говорить о вещах, если вы не были там, чтобы узнать их, а если вы были там, чтобы узнать их, вы можете говорить о них еще меньше, чем когда-либо. Не имея почти ничего, на что можно было бы опереться, я должен был сделать свои замечания практически из ничего, и то, что эффект от них может быть лишь нулевым для подписывающейся публики, которая хочет постоянных и конкретных новостей о предприятиях, в которые ее попросили поверить раз и навсегда, я могу лишь слишком охотно поверить. Случай кажется иным здесь — я имею в виду по эту сторону моря, — где десятки и десятки подобных корпусов действуют во Франции — число санитарных машин исчисляется многими, многими тысячами на всей длинной линии — без того, чтобы для них стало необходимым, чтобы их работа публично фиксировалась. Я думаю, большая близость — здесь — странная и зловещая близость — составляет большую часть разницы; различные факты передаются личным — неопубликованным — отчетом, и они достаточно служат цели. Что кажется ясным, во всяком случае, так это то, что нет изобретамого средства для поддержания связи предприятия с американским сочувствием, и я с грустью отмечаю поэтому то, что вы говорите мне о неизбежном и недалеком конце. Оказанная помощь кажется мне самой щедрой — как это великолепно имеет место со всей помощью, которую Америка оказывает своим собственным широковещательным и полновесным образом; о чем вы рассказываете мне такие прекрасные интересные вещи из собственного опыта. Это заставляет вас всех казаться одной огромной и поразительной мастерской вместе с нами — ибо ресурсы и энергия производства, созидания и преданности здесь, конечно, не поддаются оценке. Я действительно полагаю, что, учитывая ваше более ограниченное отношение к войне, ваши денежные ресурсы более примечательны — даже если здесь (под чем я подразумеваю Англию, ибо весь случай, я полагаю, более затруднен во Франции) то, как бесчисленные призывы и требования бесконечно удовлетворяются и удовлетворяются, достаточно поразительно. Мне приятно, что вы выражаете себя так, как вы это делаете, — хотя как вы могли бы поступить иначе? — от имени просто священного дела, как я его чувствую, союзников; ибо здесь, по крайней мере, нужно чувствовать это так, чтобы выдержать под близким давлением всего того, что столь отвратительно и ужасно в том, что было выпущено на нас. Большую часть времени чувствуешь, что просто не можешь — душераздирающий аспект, уничтожение таких масс, в таком масштабе, великолепной молодой жизни, которая должна была быть продуктивной и плодовитой, подавляет любую веру, любое терпение, все аргументы и всю надежду. Я могу смотреть на горе лишенных, родителей, матерей и жен, и принимать его сравнительно как должное — то есть не заботиться о том, что они индивидуально страдают (поскольку они кажутся безразличными сами, как здесь, так и во Франции, необычайно благородным образом). Но безвозвратная потеря таких рядов за рядами лучшего молодого человеческого материала — жизни — это бездна, в которую можно просто смотреть в ужасе. И как будто этого было недостаточно, я обнаруживаю, что меня тошнит до самой души от очевидного ощущения сомнительной и зловещей фигуры мистера Вудро Вильсона, который, кажется, не осознает ничего, кроме различных изобретательных способов, которыми он может создавать нам трудности. Я могу читать его неправильно, но большинство моих корреспондентов на родине, кажется, читают, и они питают мой страх перед ним и низость его ноты, когда она врывается во весь этот героический воздух.

Но я пишу вам в ключе простого сетования — чего я не собирался делать. Как ни странно это может показаться, бывают времена, когда я очень приподнят — когда то, что может выйти из всего этого, кажется почти стоящим того. А потом черный кошмар снова овладевает полем — и, по сути, действуешь почти исключительно этими беспокойными чередованиями. Они поглощают жизненную субстанцию, но, возможно, мы износим их первыми. Меня глубоко трогает, что вы нежно говорите о дорогом старом Лондоне, к которому моя собственная привязанность в эти месяцы возросла в тысячу раз — точно так же, как это произошло в моей привязанности ко всем этим столь очень преимущественно порядочным и солидным людям. За эту расу стоит бороться, чрезвычайно — на самом деле я не знаю никакой другой, о которой можно было бы так сказать... Ну, продолжайте работать, чувствовать и верить за меня, дорогая Лили, и пусть Бог поддержит вашу правую руку и далеко разнесет ваш голос. Думайте обо мне тоже как о вашем бедном старом ноющем и все же не совсем рушащемся, на самом деле вполне цепляющемся за вас,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Хью Уолполу.

Мистер Уолпол в это время служил в Красном Кресте на русском фронте.

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 14 февраля 1915 г.

Дорожайший Хью,

«Когда ты пишешь», — говоришь ты, а когда же я пишу, как не ровно через час после того, как твое письмо от этого вечера, от 1 февраля, две недели назад день в день, попало мне в руки? Я в восторге от того, что получил его, и нахожу его не менее интересным, чем сердечным — изобилующим прекрасными реалиями. Многое, как оно говорит мне, действительно, я мог бы обойтись и большим; но это, конечно, всегда так в такое время, как это, и среди таких изумлений и томлений; и я с благодарностью извлекаю максимум из того, что есть. Основа, связь, способ занятости, на котором, и в котором, и под которым ты «уезжаешь», например, — это вопросы, которые заставляют меня чесать затылок и испускать долгие и печальные вздохи — но поскольку эти две вещи — то, чем я занимаюсь в эти дни большую часть времени, я не приношу их домой самым преступным образом тебе. Только я побужден умолять тебя на этот раз не бросаться в гущу военных операций, среди которых твое отсутствие даже минимума надлежащего зрения, по-видимому, может предать тебя разрушению, более или менее — на манер слепой четверти часа, описанной мне в твоем письме, предшествующем этому. Мне жаль, что черная тоска по дому так питается тобой среди твоих ужасных парадоксальных друзей, игрушки как их тел, так и их душ, чей отчет у тебя удивительно яркий; но я хорошо представляю твое состояние, которое имеет мое нежнейшее сочувствие — эта ностальгическая боль в худшем своем проявлении является призывом самого дьявола из дьяволов. Не дай ей разрушить заклинание твоей цели изучения русского языка, действительно овладения им — хотя даже когда я говорю это, я скорее вздрагиваю от того, что ты говоришь мне, что склонен не возвращаться в Англию до сентября следующего года. Я не ставлю это сожаление на счет моей потери вида тебя до тех пор — это придает своего рода личный поворот делу, которое мы все стыдимся вместе придавать любому делу сейчас. Но быть и быть в Англии — или во Франции, что сейчас так же одно и то же — в течение по крайней мере части этого невыразимого года влияет на меня как на что-то, о чем ты, скорее всего, пожалеешь, что пропустил; к этому — к пребыванию здесь — привязывается что-то столь суверенное и столь инициаторское в плане британского опыта. Я имею в виду, что это как если бы ты не имел полного общего британского опыта без него, и что это может быть жаль для тебя как для живописца британских явлений — ибо я не полагаю, что ты думаешь о воспроизведении только русского до конца своих сияющих дней. Впрочем, я спешу добавить, что чувствую самое большое отвращение к навязчивому советовать тебе — твое завершение года в России все зависит от того, что ты делаешь с драгоценным временем. Ты можешь принести домой плоды, которыми будешь полностью оправдан. Обратись действительно к тому, чтобы сделать это и довести это абсолютно до конца — и я, со своей стороны, поддержу тебя безгранично. Только принеси свои снопы с собой и собери золотую связку оных. Я ненавижу, сам, прекрасный старый британский ужас — как он процветал по крайней мере до сих пор, когда в отношении великого дела, которое на нас, мода так сильно изменилась — делать что-либо последовательно и серьезно. Так что если ты затянешь свое отсутствие, я поверю в твои причины. Тем временем я сам самого пламенного британского цвета — все это для меня невыразимо интимный опыт — если не подло применять такой термин, когда у тебя не было твоей драгоценной особы прямо против фактов. У меня были только мой бедный старый ум и воображение — но как можно иметь их здесь; и я живу частично в темных безднах и частично в высоких и, я думаю, благородных восторгах. Но как, в моем возрасте и в моих условиях, я мог бы прекрасно обойтись без этого! Я сопротивляюсь более или менее — раз уж ты просишь меня сказать тебе, как я «есть»; я сопротивляюсь и иду день за днем, потому что хочу этого, и ужасный интерес слишком велик, чтобы не делать этого. Но это же добавляет годы огромными лопатами к нашим бедным старым жизням (тем по крайней мере моего поколения:) так что не будь слишком долго в отъезде после всего, если хочешь когда-нибудь увидеть меня снова. Я в некотором роде вернулся к работе — после черного междуцарствия; и нахожу ее убежищем и опорой — но условия делают ее трудной, чрезвычайно, почти непреодолимо, я нахожу, в смысле гораздо ином, чем просто огорчительный и угнетающий. Предмет усилий стал сам по себе совершенно предательским и ложным — его отношение к реальности совершенно выдано и разбито. Реальность — это мир, который должен был быть способен на это — и как представить эту ужасающую способность, исторически скрытую, исторически впереди него? Как с другой стороны не представить ее тоже — не пуская в ход просто чепуху?

Мне пришлось прервать свое письмо прошлой ночью из-за чрезмерной поздности, и теперь я вижу, что неправильно датировал его. Сегодня вечер 15-го, послеполуденное время холодного серого воскресенья, какое мы находим зимним здесь, в нашей невинности ваших свирепостей климата; к которым на твоем месте я бы быстро поддался. То, что погребенный под полярной метелью и воющим тоскующим по дому снежным заносом ты не сдаешься полностью, есть, я думаю, доказательство очень превосходных ресурсов и того, что ты зарезервирован для большого будущего... Спокойной ночи, однако, теперь действительно, дражайший Хью. Я слежу за твоим приключением со всей нежной заботой твоего всецело верного старого

Г. Д.

Миссис Генри Кэбот Лодж.

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 16 февраля 1915 г.

Моя дорогая миссис Лодж,

Это действительно очень ужасно, что, получив самое доброе из маленьких писем от вас давным-давно (я не буду напоминать вам, как давно — вы, возможно, великодушно забыли это немного), я благодарю вас за него только в этот поздний день. Объяснения — тщетные вещи, и все же, если я брошусь на самое большое объяснение, которое когда-либо было в мире, в нем может что-то быть... К счастью, интерес и сочувствие растут (если вещи, которые начинаются с превосходной степени, могут расти), и я никогда не болен всей чудовищностью этого, но я становлюсь через некоторое время почти здоровым со всей добродетелью и порядочностью. Я пытаюсь жить в восхищенном созерцании этого, насколько это возможно, — и я думал, что уже знал, как глубоко я привязан к этой замечательной стране и к характеру ее людей. Я обнаруживаю, что не знал до сих пор реальной степени моей привязанности — которую я пытаюсь показать — то есть применить — интенсивность в малых и тщетных путях. Сегодня, например, я водил к своему дантисту выздоравливающего солдата — простого сапера из Королевских инженеров, — которого я выудил из госпиталя; вчера я ходил в магазины, чтобы отправить «пищевой шоколад» племяннику моего повара на фронт, водителю Биссету из артиллерии; и в момент, когда я пишу, я устраиваю на ночь молодого бывшего почтальона из Рая, который приехал, чтобы пройти врача завтра для Военно-морской бригады. Эти вещи, когда я пишу их, заставляют меня почти чувствовать, что я действительно выдвигаю перед вами неизбежность моего молчания. Но они не означают, пожалуйста, что я не живу очень интенсивно, в то же время, со всеми вами в Вашингтоне — где я нежно полагаю, что вы все питаете чувства, сенатор и вы сами, Констанс и тот восхитительный Гасси, в которые я могу войти с последней свободой. Я не буду вдаваться в подробности моего сочувствия — или, по крайней мере, в подробности того, что оно приписывает вам: но у меня есть общее сладкое доверие, своего рода богатство прорицания.

Лондон, конечно, не весел (слава Господу;); но я бы ни за что не хотел не быть здесь — есть впечатления, под которыми я чувствую это своего рода возвышающей привилегией. Ситуация не делает меня общительным — но, наоборот, очень разборчивым в людях, которых я хочу видеть. Я точно знаю тех, кого не хочу, но никогда я не относился более благосклонно к тем, кого хочу — и с ними общение имеет прекрасную интимность, которая выше всего прошлого. Но мы очень зрелые — и это часть гармонии — молодые и не очень молодые все ушли, чтобы быть убитыми, насколько они мужчины; и насколько они женщины, жены и невесты и сестры, они заняты тем, что просто выше похвал. Матери — чистые римлянки, и это все чрезвычайно идет каждому. На самом деле нет невест, кстати — молодые люди приезжают домой на три дня и женятся — затем снова в абсолютный ад этого. Но спокойной ночи теперь. Это было поистине изысканно с вашей стороны написать мне. Почувствуйте, и скажите Кэботу, что я беру на себя смелость просить его почувствовать, как полностью я рассчитываю на весь ваш дом. Это роскошь для меня знать, как я могу на Констанс. Ваш, дорогая миссис Лодж, всегда и всегда так верно,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Уильям Джеймс.

Старший племянник Г. Д. в это время был занят работой по оказанию помощи в Бельгии.

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 20 февраля 1915 г.

Дорожайшая Элис,

...Конечно, наш великий (семейный) публичный факт — это постоянно непостижимая и неуловимая деятельность Гарри здесь. «Здесь», говорю я, не зная ни в малейшей степени, где он сейчас находится — и мучение от того, что он проводит все это время по эту сторону моря, и от полной потери его в результате, действительно совершенно ужасно... Англия великолепна, не потревожена и не устрашена дикой яростью и ревущей политикой «бешеного быка» Германии по практике минирования и торпедирования против всех наций земли, или скорее моря — хотя, конечно, будет некоторое количество катастроф, и, вероятно, именно на нейтральных странах большинство из них падет.

22 февраля, после обеда. Мне пришлось прервать это два вечера назад, и с тех пор это замечание было знаменательно подтверждено — три нейтральных корабля были потоплены минами и торпедами, и один из них, как мы узнаем сегодня утром, — американский грузовой корабль. Я не полагаю, что что-то особенное «случится» для вас всех с Германией из-за этого инцидента в одиночку (экипаж был спасен;); все же это вряд ли улучшит отношения, и она обязательно повторит ущерб в какой-то форме, быстро, и тогда дело будет пахнуть керосином. Мистер Рузвельт далеко не дорог мне, но я не могу не согласиться с его утверждением, что сидение США в кротости и молчании под немецким отказом от каждого обязательства, которое она торжественно взяла на себя с нами, как инициативная сила в Гаагской конвенции, составляет невыразимый прецедент и делает нас плачевной фигурой.

Тем временем я нахожу это настоящей возвышающей привилегией жить в воздухе, столь не запуганном, как воздух этой страны, и чувствовать, какое доверие мы непреодолимо чувствуем к большому морскому гению, не говоря уже об огромных морских ресурсах этого народа. Это великий опыт. Я имею в виду, что весь процесс жизни здесь сейчас — даже если он так изобилует трагедией и жалостью, с которыми часто едва ли можно столкнуться. Но слишком много всего этого, чтобы сказать — и все, что я намеревался, это заметить, что пока Германия ревет и беснуется, новые армии, теперь наконец готовые, так о тихо транспортируются через дьявольский Ла-Манш. Тишина и устойчивое движение здесь, среди немецкого крика, сами по себе являются огромным — я собирался сказать удовольствием. Мы только что услышали от Берджесса о прибытии его полка в Гавр — они покинули Лондонский Тауэр всего несколько дней назад... Я иду завтра к Протеро, чтобы помочь им с чаепитием группы выздоравливающих солдат из госпиталя — миссис Дж. Г. Батчер, как тысячи, или по крайней мере сотни, других людей, посылает свою машину в определенные дни недели в разные госпитали за четырьмя поправляющимися пациентами — или столько, сколько в нее влезет — и они доставляются либо в ее дом, либо в какой-то другой, с которым договорились. Я «встречал» группы их таким образом несколько раз — для них нужны «правильные люди», и нет ничего более интересного и восхитительного и поистине очаровательного, чем я в основном нахожу их. В последний раз у Протеро были, на машине миссис Батчер, раненые бельгийцы — но завтра это будут британцы, которых я в целом предпочитаю, хотя бельгийцы более серьезно патетичны. Трудность с ними в том, что они так склонны знать только фламандский и почти не понимают французского — если только один из них, всегда включенный для цели, не может переводить. У меня был сегодня на обед очень порядочный и признательный маленький сапер в Инженерах, которого я первоначально нашел в госпитале и чьи зубы я приводил в порядок для него — по очень сниженным военным ставкам! Нет ничего, что я не стремился бы сделать для них, и их благодарность за малые милости, отличный материал, как они есть, почти выжимает сердце. Этот безвестный герой (великий атлет в беговом плане) снова полностью здоров и через день или два возвращается на фронт; но о, как они не любят ад этого (это выше всякого понимания,) и о, как они не позволяют этому иметь какое-либо значение! Чрезвычайно «люди» этой войной — я имею в виду их терпением этого и в этом — оправдают свое место под солнцем; хотя даже когда говоришь это, признаешь еще больше, как «высшие классы» в этой стране и других излились без остатка. То, как «общество» в целом, в Англии, великолепно подыграло, даст ему, я думаю, будет обнаружено, новую жизнь. Впрочем, общество, в войнах, всегда подыгрывает — и именно ими, и для них, оные в основном создаются...

23 февраля. Опять мне пришлось лечь в постель, но все в порядке, и мое письмо в любом случае не ушло бы к вам до завтрашней нью-йоркской почты. Тем временем мало что случилось, слава небесам, кроме того, что я ходил пить чай с маленькой Фанни П. и ее пятью выздоравливающими, и что это было очень успешное дело... Мы пичкали их съестным и потоками питья, и они расширялись, как всегда, и становились интересными и трогательными, в тепле цивилизации и сочувствия. Те, кто был у меня по обе стороны за столом, были людьми старой армии — я имею в виду, кто прошел через англо-бурскую войну, и поэтому были близки к сорока, и пропорционально более солдатскими; но нет ничего, никогда, что я не сделал бы для любого из них; они становятся сразу такими детьми истории, такими существами отличия...

Всегда ваш любящий ГЕНРИ.

Миссис Уортон.

Миссис Уортон, описывая путешествие, которое она совершила вдоль части французского фронта, упомянула, что штабной офицер в Сент-Мену прочитал некоторые из ее книг и показал свою признательность, облегчив ее визит в Верден.

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 5 марта 1915 г.

Дорожайшая Эдит,

Как я могу приветствовать и аплодировать достаточно вашему великолепному захватывающему письму — в котором, хотя оно дает мне все ваше зрелище и впечатление как невыразимо зловещее, я нахожу вас каким-то образом того же героического размера, что и то, что дало остальное на чудовищном максимуме. Я невыразимо завидую вам этим зрелищам и перенесенным штурмам максимумов — осужденный, как я, дряхлым возрастом и «низкой» немощью к бедным мелочным минимумам, когда на самом деле найти себя в более тесном контакте было бы так страшно интересно и вдохновляло и подавляло меня (как хочется быть подавленным.) Однако, поскольку моя подлая доля такова, какая она есть, следующее лучшее — это навалить вас на алтарь жертвы и злорадствовать над вашей подавленностью и требовать от вас служить мне еще больше и больше этого. На этом я даже настаиваю теперь, когда я вкусил вашего состояния и вашей субстанции — ибо ваше впечатление передано в степени столь яркой и трогательной, что все это (особенно те вечерни в церкви с трагическими кроватями в проходах) выжимает слезы из моих престарелых глаз. Какая голодная роскошь быть способным вернуться с вещами и дать их тогда и там прямо в ноющие пустоты: сделайте это, сделайте это, моя благословенная Эдит, на все, что вы стоите: скорее, скорее — «спасайте, спасайте Францию!» Ах, я бы спас ее, я, если бы не был разрушен сам слишком рано!... То, что это для вас, очевидно, найти себя в этих приключениях, как Уида, «любимое чтение военных». Ну, как я говорю, держите связь со своей публикой! Я глупо забыл сказать Фредерику сказать вам не мечтать возвращать мне те £6. 0. 0 (все, что он взял бы), но рассматривать их как вклад, который я действительно тогда в самый момент посылал вашим бельгийцам! Так что я телеграфировал вам день или два назад с этой целью, после слишком большого витания в облаках, и чтобы абсолютно предвосхитить любую реституцию. Это сделало ее такой легкой посылкой. Ну тогда до скорого — Оливер бесстыдно (не просит, но) воет о большем. Ваш всецело преданнее, чем когда-либо,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Достопочтенному Эвану Чартерису.

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 13 марта 1915 г.

Мой дорогой Эван,

Ваше письмо представляет такой интерес и красоту, что я должен поблагодарить вас за него немедленно. Мало представления вы можете иметь о том, как чувство вашего местонахождения, ваших видений, впечатлений и контактов волнует меня и заставляет меня удивляться, обогащает и возбуждает мою бедную маленькую частную жизнь... Короче говоря, вы влияете на меня как глотающий большие кружки опыта, в то время как я потягиваю это соединение из ликерной рюмки, не заполненной и на четверть. Единственное, что я могу сказать себе, это то, что я могу жить тоже, слава Богу, опытом моих друзей, когда я зависаю над ними в воображении, как вы должны принять от меня, что я делаю о вас. Вы помогаете мне значительно делать это своим отчетом о суповом возвращении гостеприимства вашим добрым французским приютившим, которое вы совершали — и это в частности вашим упоминанием восхитительных аспектов, которые они, и все, кто вокруг вас подобны им, представляют вашим умным английским глазам. Я радуюсь всем выражениям и свидетельствам о французах, чудесной и сердечной расе; всякое щедрое признание того, как они ведут себя сейчас, кажется мне имеющим высочайшее международное значение и важность, и, откровенно говоря, я хотел бы, чтобы больше этого находило путь в наши газеты здесь, столь поразительно (даже если беспорядочно) обильные о наших собственных делах. Мы должны хвалить и чтить и праздновать их — дела наших союзников — более публично и явно — но недостаток воображения здесь (кроме как о том — к отчету — великих вещей, которые не случились) часто является почти болезненным впечатлением. Я обнаруживаю, что действительно удивляюсь, могут ли люди обходиться без него, преуспевать без него, настолько! Встречаешь постоянные примеры своего рода непроницаемого состояния, которые сбивают с толку и скорее пугают. Впрочем, эти замечания — лишь плод того факта, что что-то шевелится во мне так глубоко и благодарно, почти до точки боли, при всяком воздаянии справедливости и почтения детям Франции! Продолжайте быть очаровательным и отзывчивым к ним — это сделает нам добро, а также сделает им. Я уверен, что их (ваших конкретных гостей) наслаждение вашим взволнованным обедом было изысканным.

Очень интересно, не меньше, ваша картина благословенной нерефлексии и отсутствия болезненного анализа, в котором вы живете — перед лицом всех возможностей; и удивительными достаточно, конечно, должны быть все изменения и провалы важности и ценности, самой чувствительности, разница вашего отношения к вещам и выпадение некоторых отношений вовсе... Но я ловлю в ваших замечаниях серебряную нить оптимизма, не выпирающую, но тонко мерцающую, и это доставляет мне массу удовлетворения. Несколько проблесков в последнее время приходили ко мне иначе, и действие Нев-Шапель (если я могу опрометчиво назвать его), о котором у нас есть отчеты в газетах, я полагаю, то, о котором вы говорите как об обнадеживающем. Великая вещь, которую мы делаем в Лондоне, однако, это напрягать наши уши для грома Дарданелл, который мы даже чувствуем, что получаем довольно прямо и довольно сильно, и в котором мы видим последствия самые огромные, поистине вне всякого настоящего выражения. Ничто во всей войне не заставляло меня зависать над ним в таком напряжении — хотя мы осмеливаемся даже почти предполагать. Я вижу немногих людей — и пытаюсь видеть только тех, кого положительно хочу; кого, par exemple, я ценю обмен серьезными замечаниями с больше, чем когда-либо. Но я в плохом состоянии для «рассказывания» вам вещей — и действительно, я бы думал низко о Лондоне, если бы было очень много чего рассказать. Несколько ночей назад я обедал с Мервином О'Горманом, моим довольно близким соседом здесь, и встретил довольно молодого и чрезвычайно интересного, на самом деле очаровательного, полковника Брэнкера, только что вернувшегося с фронта — обоих из которых высоких аэронавтических экспертов вы, вероятно, знаете. Я упоминаю их, потому что я извлек из них столь интенсивный трепет — вытягивая их — ибо они позволили мне — на тему все более и более раскрываемой близости британского темперамента с темпераментом завоевывающего летчика — и тем самым степени, в которой военное, или энергичное, будущее этой страны может быть в воздухе. Они выразили это так великолепно, что я пошел домой невыразимо радуясь (это может «значить» так много!) и как если бы сам тяжело паря. Но что я смехотворно замечаю вам? Великий пункт, который я хочу сделать, это живой прием, который я дам вам в апреле — спасибо за это знание; и что я всецело ваш верно,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Миссис Уортон.

Диктовано.

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 23 марта 1915 г.

Дорогая мадам и коллега,

Не воображайте ни на мгновение, что я не чувствую полного ужаса того, что мне пришлось ждать до сих пор, когда я могу воспользоваться этой помощью, чтобы подтвердить, как бедный бледный крючкотворский термин имеет это, получение от вас невыразимо великолепных щедрот. Я не буду пытаться объяснять или распространяться — об этом подлом провале выражения: идея «объяснения» чего-либо вам в эти дни, или любого распространения, которое не является исключительно распространением вашего собственного гения на ваши собственные приключения и впечатления! Я думаю, причина, почему я был так сбит с толку, одним словом, заключается в том, что все мои силы быть чем-то другим ушли на жизнь на ваших двух великолепных письмах, том из Вердена, и том после вашего второго визита туда; которые дали мне материю опыта и присвоения, которой я оказал полнейшую честь. Вся ваша запись возвышенна, и интерес и красота и ужас всего этого снова и снова призывали меня обратно к нему. Я рискнул поделиться им, ради блага дела и славы связи (моей), с двумя или тремя избранными другими — это я откровенно признаюсь вам — одним из которых был дорогой Говард, абсолютно такой же дорогой, как всегда через все, и которого я почти довел до потоков слез, слез понимания и сочувствия. Я знаю их наконец, ваши несравненные страницы, наизусть — и таким образом это действительно то, что я чувствую себя квалифицированным говорить вам о них. С двумя возвышенностями в вопросе, или между ними, пришли конечно также пара других одолжений, окружающих меня, давящих обратно на меня, моя попытка вклада в вашу парижскую работу: к которой извращенности я должен был склонить голову. Мне было очень жаль быть так вынужденным, но даже проклиная и скрежеща зубами, я получил ваш почтовый перевод обналиченным, и деньги, Бог знает, помогающе расходуемы здесь! Еще одной болью было ваше упоминание смерти Жана дю Брейля... Я не знал его, никогда не видел его; но ваш отчет о восхитительном манере его конца заставляет чувствовать, что хотелось бы даже просто увидеть его. Мы находимся в середине, самой середине, историй такого рода, жалких и ужасных, здесь тоже; дело Нев-Шапель, от странного, в смысле быть довольно ложным, гламура сначала брошенного, о котором мы постепенно оправляемся, кажется, взяло отвратительную дань офицеров, и другие огорчительные легенды (легенды ошибки и путаницы) как-то перерастают его тоже. Но болезненные подробности — это не то, что я хочу дать вам — чего-либо; вы по горло в своих собственных, и я гораздо скорее выбирал бы свои шаги к ясным местам, насколько есть такие! Я продолжаю пытаться и держать свое собственное существование одним, насколько я могу — место ясным от последнего уныния, я имею в виду: по-видимому, к чему это сводится, это то, что оно «полно» с последним, но одним.

Среда, 24-е. Мне пришлось прервать это вчера — и было время, по-видимому, с довольно унылой нотой, которую я звучал: хотя я не знаю, что у меня есть очень веселая, чтобы продолжать сегодня — кроме как то, что взятие большой австрийской крепости, которую я не могу ни написать, ни произнести, заставляет немного парить и петь. Это кажется действительно представляющим что-то, но сколько я не выдвигаю ни малейшей претензии измерить. На самом деле я думаю, что я не измеряю ничего вообще прямо сейчас, и не претендую — я обнаруживаю себя, гораздо больше, совершенно соглашающимся немым в присутствии безграничной огромности; и когда я хочу дать себе лучший возможный отчет об этом состоянии ума, я называю это благочестивой позицией ожидания. Поистине есть много чего ждать — но там я снова за это, и должен был бы покраснеть, предлагая вам посреди того, что я полагаю, является вашим более грандиозно настроенным состоянием, такое бледное извинение за живую веру. Вероятно, все, что не так с одним, это порочная склонность одного продолжать чувствовать все больше и больше, вместо того чтобы меньше и меньше — что было бы так бесконечно более удобно; ибо первый курс ставит одного действительно совершенно вне отношения почти ко всем остальным и заставляет одного кружить беспомощно вокруг внешних социальных краев как своего рода рыщущий пария. Впрочем, я пытаюсь быть настолько глупым, насколько могу...

Все это время, с этим, я не выражаю свою глубокую признательность за ваши щедрые замечания о том, чтобы снова поместить Фредерика в мое распоряжение. Я делаю совершенно хорошо в этих условиях без слуги; моя жизнь так упрощена, что вся острота нужды была уменьшена; короче говоря, я справляюсь — и это конечно удачно, поскольку вопрос в противном случае не был бы вообще практически растворим. Никакого молодого человека военного возраста я ни на мгновение не рассматривал бы — и на самом деле нет никого вокруг, откладывая физически неспособных (для армии) — и эти держатся крепко теми, кто может использовать их. Маленькие мальчики и пожилые люди доступны только — но вопрос вкратце не имеет ни малейшего значения. Вещь, которая больше всего успокаивает меня, продолжает быть дело с ранеными в такой скудной мере, как я могу; такие, например, как мое превращение в вокзал Виктория, вчера днем, чтобы купить вечернюю газету и там быть столь пораженным плохой хромотой бедного ковыляющего хаки выздоравливающего, что я спросил его с таким сочувственным эффектом, что, по тому, что я могу разобрать, я должен был обязать себя к поддержке его на остаток его дней — мелочь на счет запечатав компакт на месте. Это все помогает, однако — помогает мне; что так много, для чего я делаю это. Пусть это поможет вам рикошетом, даже немного тоже...

...До свидания пока, и верьте мне, менее неграциозно и неверно, чем вы могли бы хорошо, ваш желающий быть столь порядочным старый

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Томасу Сардженту Перри.

Диктовано.

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 27 марта 1915 г.

Мой дорогой Томас и моя дорогая Лилла:

Не обижайтесь пожалуйста на экономическую форму этого адреса, бережливую попытку сделать одно благодарное подтверждение служащим для обоих вас: ибо я думаю, что если бы вы были прямо сейчас на этой сцене самой, нет ни тени тревожного упрощения, которое вы бы не сразу идеально ухватили. Эффект самой большой и самой ужасающей сложности, которую мир когда-либо знал, каким-то образом, парадоксально, как мы привыкли говорить в Ньюпорте, эффект упрощения тоже — производящий, то есть, отчаянную нужду для оного, во всех видах путей, чтобы один не был погружен монстром мириады щетинок. Короче говоря, вы понимаете конечно, и как это то, что я должен был нелицеприятно писать вам, Лилла, в ответ на вашу освежающую услугу некоторого времени назад (хорошую о том, что вы визжали Прави Британия на чьей-то лекции, или по крайней мере сделали что-то совершенно столь же шумное и к пункту, и совершенно столь же полезное нашему священному делу). Этим исключительным преимуществом должны вы наслаждаться, я говорю, не имело ли самое полезное письмо от Томаса прийти ко мне только вчера, венчающее здание серии подобных щедрот, которые он был столь терпелив о моем бедном старом неизбежном молчании о...

Вы разжигаете меня столь едва ли меньше, Томас, вашей удивительной статистикой американского театра моего младенчества, à propos моей напечатанной болтовни о нем, что я мог почти найти это во мне, чтобы спросить из какого опубликованного источника это вы восстанавливаете призрачные маленькие факты. Они представлены в каком-то приобретаемом томе, который был бы возможен послать мне? Я спрашиваю с странным тусклым чувством, что они могли бы, или пальцевый том мог бы, действовать как благословенное маленькое отвлечение от нашей вечной одержимости здесь. Я достиг точки теперь, после восьми месяцев того угнетения, культивирования малых искусств побега, малых погружений в забвение и диссимуляцию; на самом деле я способен читать снова — ибо так долго эта сила была почти поражена — и хотеть стать столь диссоциированным, насколько возможно, от настоящего.

...Впрочем, я не намеревался быть черным — но только жемчужно-серым, как ваше письмо столь благосклонно подстрекает: ваше тоже, Лилла, ибо я держу вас вместе во всем этом. И я не, вы видите, претендую на то, чтобы угостить вас каким-либо клочком информации вообще — у вас больше публики, сотни видов, чем у нас, я полагаю: и частное в основном оказывается, в этих частях, идти только на одной ноге, после первого нежного взгляда на него. Я обедал вчера с премьер-министром, на шанс поймать какой-то проблеск между щелями — что было идиотским с моей стороны, потому что это в основном в тех кругах, что щели хорошо замазаны. Ближайшее, к чему я пришел к любому такому, было через мое быть сказанным членом семьи П.М., кого я не позволил бы вам идентифицировать ради мира, что она слышала его прямо перед обедом сказать трем или четырем членам правительства, и даже кабинета, собранным в доме, что что-то-или-другое было «самой неловкой ситуацией, с которой он когда-либо сталкивался»: с комментарием, что она, мой информатор, была в самом живом напряжении знать, на что он намекал в тех зловещих терминах. Которые я даю, однако, но как образец забитой щели, а не зияющей; восхитительный (как я думаю его, вполне нежно думаю его) Мастер Ситуации, имеющий в настоящее время присоединился к нам в самой безошибочной безмятежности силы и радости, и загадка остающаяся во всяком случае без малейшей претензии, или для того дела нужды, ключа. Это будет сто лет старым к тому времени, как мой маленький анекдот достигнет вас, и не иметь ни малейшего отношения к чему-либо, что в малейшей степени касается нас тогда. Но я должен оторвать себя от вас, и попытаться притом закрыть на какой-то возвышенной ноте — большой выбор которой сорта я чувствую, что мы для того дела совершенно обладаем. Ну, тогда, друг большой правдивости сказал мне пару дней назад, что друг его (я признаю, что это всегда друг кого-то другого), офицер верхнего командования, только что за пару дней с фронта, говорил ему о теперь огромной массе французских и британских войск, стоящих перед врагом как покрывающих, в плотной собранности вместе, 40 миль земли Франции — я не имею в виду в длине фронта, конечно, что было бы ничем, но в заднем охвате и просто стоящих, так сказать, в плотно упакованном доступном пространственном присутствии. Но там я на пункте — и я отрекаюсь от пунктов, они бросают вызов всему делу с, и ваш любящий старый

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Эдварду Маршу.

Копия этого письма была отправлена г-ном Маршем Руперту Бруку, который в то время находился в составе экспедиционных сил в Дарданеллах; письмо дошло до него за два дня до смерти. Разумеется, в письме речь идет о его сонетах «1914». Строка, подвергнутая критике в первом сонете, звучит так: «И худший друг и враг — лишь смерть».

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 28 марта 1915 г.

Дорогой восхитительный Эдди!

Я очень признателен Вам за то, что Вы нашли время и желание прислать мне публикацию с пятью отважными сонетами. Обстоятельства (если можно так назвать этот невыразимый предмет), которые привели к их созданию и которые, взятые вместе, кажутся огромным медным ложем для их гармоничной красоты, заставили меня читать их с таким волнением, которое каким-то образом исключает критический подход, отвергает отстраненность, необходимую для него, и заставляет меня просто желать — о, до чего же сильно! — быть тронутым ими, «любить» и восхищаться ими. Так что я приветствую их с радостью и совершенно искренне поражен их счастливой силой и правдой: мне кажется, они пришли в прекрасной, высокой красоте и искренности (хотя и не в каждой строке в равной степени — что, впрочем, редкость где бы то ни было); и сегодня вечером, в одиночестве у своей лампы, я перечитывал их снова и снова вслух, словно нежно проверяя и по-настоящему испытывая их; почти так, словно пытаясь достичь далекого автора, в каких бы невообразимых условиях он ни находился, каким-то чудесным, телепатическим внушением о том, что я пребываю в трепетном общении с ним. Что ж, они выдержали испытание почти со всем тем твердым совершенством или прямой неизбежностью, которые непременно должны быть в сонете, и помимо своей поэтической силы они обретают удивительный вес благодаря тому, что он имел право создать их, так сказать, и благодаря тому, что они возникли из столь редких реалий опыта. Великолепный Руперт — быть солдатом, который мог породить их для Музы! И не менее счастливая Муза, которая могла иметь роман с солдатом и при этом не чувствовать себя виновной ни в малейшем отклонении! По степени совершенства, я думаю, Сонет I стоит на первом месте, за исключением небольшого момента, который (возможно, излишне) беспокоит меня и о котором я вскоре скажу. Далее я ставлю III, с его великолепной первой строкой; затем V («В той богатой земле сокрыт прах более богатый!») и затем II. Я не говорю о № IV — я считаю его наименее удачным (несмотря на «Коснулись цветов и мехов, и щек!»). Но четыре счастливых сонета, на мой взгляд, очень благородны, звучны и гармоничны, и я снимаю перед ними и их автором шляпу самым заметным образом. Есть много вещей, которые просто нравятся, а есть вещи, которые нравится любить (по крайней мере, мне); и эти — из такого разряда. Моя оговорка по поводу № I касается последней строки — в том смысле, что я не чувствую удовлетворения от этого «но» перед последним словом. Возможно, это глупо, но я задаюсь вопросом, не могла бы эта строка звучать лучше: «И худший друг и враг — лишь смерть». В предыдущей строке есть «лишь», но повторение — или было бы — для меня не только не предосудительно, но имело бы положительное достоинство. Единственное, что еще заставляет меня поморщиться, — это рифма «given» и «heaven» в конце V; она была настолько чрезмерно опошлена, что я не считаю ее достойной компанией для остальной части сонета, который без нее, я думаю, поставил бы на второе место вместо III. Тот тип идеи, который он воплощает, — это то, что всегда так привлекает этого бедного старого англомана. Но это все — и это, мой дорогой Эдди, все. Даже не думайте отвечать на эти замечания в вашей суете и напряжении — одна мысль о том, что я мог бы этого требовать, наполнила бы меня ужасом. Единственный знак, который мне нужен, — это если у Вас будет возможность написать Руперту, в чем, я не сомневаюсь, Вы время от времени преуспеваете, передайте ему мое удовольствие и мою гордость. Если бы это хоть немного тронуло его, это бесконечно тронуло бы меня. На самом деле, если Вы захотите переслать ему этот сумбур, это избавит Вас от лишних хлопот, а я рискну его нетерпением. Я думаю о нем совершенно необычайно, и не менее — о Вас, мой дорогой Эдди, и остаюсь Вашим, со всей верностью и благодарностью,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

P.S. Я снова читал вслух V, сам себе (я читаю их очень хорошо) и обнаружил, что меня уже не так сильно смущает этот злосчастный баланс!

Эдварду Маршу.

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 30 марта 1915 г.

Мой дорогой Эдди,

После того как мое признание в получении этих прекрасных вещей было отправлено Вам, пришла Ваша записка, а теперь и Ваше совершенно благословенное письмо. Я называю его так, потому что оно свидетельствует о том, что я так счастливо доставил Вам то особое удовольствие, которое, я думаю, является самым прекрасным, что можно испытать, — радость, о которой Вы упоминаете и которой я сам радуюсь, видя ее в Вас. Действительно великолепный Руперт — и великолепны Вы в великодушии Вашего чувства!

Я по глупости упустил из виду то предварительное стихотворение с его столь очаровательной кульминацией образа. Но я думаю — если Вы не сочтете меня слишком спорным, — что Ваши рассуждения à propos «heaven, given» и т. д. несколько хромают в вопросе рифмы и смысла, или, другими словами, смысла и поэтического выражения. Заметьте, что, поэтически говоря, не смысл является выражением, «рифмой» или чем-то еще, а именно эти вещи и являются смыслом, и они настолько предают его, когда находят для «единственных» слов любые, кроме идеально правильных или (так сказать) тихо гордых. Впрочем, я не собирался погружаться в эти глубины — сейчас слишком много других глубин; я лишь хотел сказать Вам, как я сопереживаю, и оставаться Вашим, в этом, со всей верностью,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Эдит Уортон.

Лейтенант Жан дю Брёй де Сен-Жермен, выдающийся кавалерийский офицер, социолог, путешественник, был убит в бою под Аррасом 22 февраля 1915 года.

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 3 апреля 1915 г.

Дорожайшая Эдит,

От Вас продолжают поступать неисчислимые и неоценимые дары, ибо сегодня утром, после Вашего прекрасного письма, в котором Вы приложили копию необычайно тонкого и трогательного письма г-на Сегье, прибыли два Ваших выпуска Revue, содержащие «Диксмюд», о котором Вы мне писали. Это совершенно душераздирающе благородно с Вашей стороны — находить инициативу для оказания и запоминания таких услуг и таких заверений, ибо я сам смотрю почти на любое проявление инициативы так, как смотрел бы на проносящуюся кавалерийскую атаку по Бромптон-роуд, — до чего мы еще не дошли, хотя по тем или иным причинам вскоре, возможно, придется. На самом деле здесь окружен таким количеством утверждений энергии, которое Вы могли бы не уловить из некоторых отчетов о событиях, появляющихся в «Таймс», и все же паралич моей собственной способности делать что-либо, кроме как все больше и чрезмерно чувствовать — чувствовать так, что общение почти со всеми остальными становится невозможным, поскольку они живут и мыслят в таких иных категориях, — и все же этот паралич, dis-je, все больше поглощает все, кроме больного и бесплодного неустанного воображения. Я не могу действовать в Вашей возвышенной манере — и, по сути, его мучительная жизнь является практическим разрушением всякой другой, поэтому я и называю ее бесплодной. Но все же, до какой степени человек будет жить внутренне, мрачно, тоскливо и ужасно! — с этими жертвами нервного ужаса в церкви-лазарете, маленькой поющей сельской церкви с ее смертоносными рядами коек из Вашего письма о Вердене, и теми другими, изувеченными и оставленными без присмотра в «зловонном тепле конюшни» другого места и второго письма — все они живут со мной, преследуют и «сковывают» меня. И Ваш друг дю Брёй, и его друг, Ваш восхитительный корреспондент (в каком благородстве и блаженной адекватности выражения находит облегчение их чувство) — и это несмотря на то, что я никого из них не знал и не видел; Сегье вызывает в человеке до физической тошноты личную боль за Вашего друга и его друга, а его письмо заставляет меня чувствовать тот ужас, который испытывает он сам, словно моя привязанность поставлена на карту в этом деле. Но я не знаю, почему я утомляю Вас подробностями своего постоянно возобновляющегося опустошения. У Вас будет достаточно своих подробностей, хотя я вижу, что Вы не позволяете себе многого.

У меня еще не было часа, чтобы прочитать Ваши «Диксмюды», которые я на мгновение отложил из-за другого давления, но они не избегут моей нежной заботы — так мало сторон этого кошмара отразилось для меня в какой-либо форме красоты до сих пор; за исключением Вашего письма о Вердене. Это заставляет считать одни лишь «синие книги», «желтые книги» и отчеты единственным чтением, которое не является или не было ниже уровня; поскольку они не претендуют на выражение, а лишь дают материал. Так случилось, что когда пришли Ваши Revues, я читал Жоржа Онэ, и в одном из трех выпусков его «Парижских буржуа», которые только и появились здесь! И читал его, ma foi, с глубокой покорностью его чарам! Довольно забавно быть обязанным в наши дни этому гению, который сошел с креста, куда его давным-давно пригвоздил бедный побежденный Жюль Леметр, словно для того, чтобы творить новые чудеса, танцуя при этом на самой могиле Жюля. Но он на самом деле необычайно ярок, откровенен и забавен, с силой сердитого маленького горбуна и совершенной и вполне приятной вульгарностью страсти; также, вероятно, с совершенной громадностью vente — в чем находишь удовольствие.

Пасха помогла очистить Лондон в старой доброй манере — мы, кажется, действительно так сильно держимся за наши старые добрые обычаи. Я, правда, не знаю, что и думать о некоторых из них — и все же не позволяйте себе полагать из-за некоторых подобных проявлений, что стойкость и твердость страны не являются в целом глубже всего остального. Таково, по крайней мере, мое собственное непоколебимое убеждение — или впечатление. Это страннейший из народов — с его достоинствами и недостатками, столь необычайно являющимися частями друг друга; его своенравие в отказах — в некоторых из нынешних способов — такая часть его привязанности к свободе, к индивидуализму, который делает его силу силой совокупности индивидов, а его добровольность — столь сильным качеством. Но я верю, что последнее слово останется не за недостатками, а за достоинствами. Странно, что стране нужно еще большее потрясение — для нее самой; однако оно ей нужно, и она его получит — и будет действовать под его влиянием. Франция пережила свое в форме вторжения — и я не знаю, какой формы оно будет для нас. Но оно придет — и тогда мы будем — сырые и плотные, но не порочные, недостаточно порочные, и чрезвычайно способные, если только сможем высохнуть. Voilà, таков я, однако; и при этом так предан Вам,

Г. Д.

Эдварду Маршу.

Руперт Брук скончался на французском госпитальном судне в Эгейском море 28 апреля 1915 года, во время службы в составе Королевской военно-морской дивизии.

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 24 апреля 1915 г.

Мой дорогой, дорогой Эдди,

Это слишком ужасно и душераздирающе. Если оставалось еще какое-то глупое и отвратительное обезображивание жизни и надругательство над красотой, которое могли совершить наши ужасные условия, то эти вещи теперь достигли своего апогея, и никакой другой жестокий удар в личной сфере не может превзойти их, заставляя просто смотреть сквозь слезы. Человек думал, что он предупрежден и закален относительно того, что возможно, но видишь (или, по крайней мере, я чувствую), как исподтишка цеплялся за идею счастливого, благоприятного случая, мечту о том, что еще может быть в грядущие дни. Но почему я говорю о своей боли, как будто она имеет право дышать в Вашем присутствии? — что заставляет меня думать о Вас с последней нежностью понимания. Я необычайно ценю то, что видел его здесь в самый счастливый момент (на Даунинг-стрит и т. д.) два или три раза перед тем, как он покинул Англию, и я измеряю этим сокровище Ваших собственных воспоминаний и тяжесть Вашей собственной утраты. Какую цену и утонченность красоты и поэзии это придает тем великолепным сонетам, которые обогатят все наше коллективное сознание. Мы должны поговорить дальше и лучше, но пока мой единственный порыв — сказать Вам: примите эту боль и вкусите горечь во всей их «полноте» — знайте в полной мере, что с Вами произошло, и не упустите ни одного из тех тяжелых путей, которыми это придет к Вам. У Вас больше не будет отношений такой красоты, Вы больше не узнаете того смешения элементов, которые составляли его. А он был дышащим, благодетельным человеком — и теперь превратился в это! Но есть и то, что нужно сохранить, — его легенда и его образ останутся. Верьте, насколько я, мой дорогой Эдди, более чем когда-либо Ваш,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Дж. У. Протеро.

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 24 апреля 1915 г.

Дорогой Джордж,

Я не могу не поблагодарить Вас за Ваши интересные присылки, особенно, пожалуй, ту, что о «Здоровье солдата». Эта статья — действительно восхитительное изложение того, что больше всего поражает — единственная утешительная вещь во всем нынешнем ужасе, а именно: великолепное личное состояние людей в хаки, когда они переполняют город. Это представляет собой своего рода физическое искупление — и это что-то, это много, пока длится индивидуальный случай этого.

Что касается Президента, то он действительно начинает приходить в себя. Я чувствую, как будто это заставляет все остальное делать то же самое! Во всяком случае, это делает Ваш всецело преданный старый

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Уилфреду Шеридану.

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 31 мая 1915 г.

Мой дорогой, дорогой Уилфред,

Я получал известия от Клэр и Маргарет и писал им — с таким огромным воздействием на мои чувства, что даже если бы у меня не было их разрешения обращаться к Вам так напрямую и их впечатления, что Вы, вероятно, проявите ко мне терпение, я все равно совершил бы этот поступок, просто в силу — ну, позвольте мне сказать, нежной привязанности, и покончим с этим. Я действительно интересуюсь Вашими передвижениями и делами, всеми Вашими условиями, как если бы я был самой Маргарет — такие великие аналогии преобладают между тяжелым дядей и младенцем-дочерью, когда речь идет о следовании за своим объектом. Я вовсе не отвлекал свои мысли от Вас — не то чтобы я пытался! — с тех дней в начале зимы, в том маленьком лондонском доме, где Вы были так восхитительно интересны и ярки в своих первых инициациях и впечатлениях, а я так сильно расспрашивал Вас обо всем, и не знал, что больше чувствовать: Вашу острую игру ума или Вашу доброту к Вашему бедному старому посетителю, разинувшему рот. С тех пор я не упускал возможности узнать о Вас новости, хотя я собирал их любым способом, кроме написания Вам, — что мое уважение к Вашему обеспокоенному вниманию и общему перенапряжению запрещало мне считать приличным поступком. В то же время, когда я услышал, что у Вас в Кроуборо или где-то еще была острая болезнь, длившаяся некоторое время, я сам почувствовал себя по-настоящему больным от сочувствия — я не видел в этом ни малейшей уместности. И теперь мои чувства парят вокруг Вас с самой тесной верностью, и когда я думаю о жестком опыте и всех странных инициациях (так выражу свое чувство о них), которые, должно быть, обрушились на Вас, я теряюсь в благоговении перед этим видением. Ибо Вы — тот тип защитника своей страны, перед которым я снимаю шляпу самым жалким и полным образом — думающий, чувствующий, утонченный герой, который знает и сравнивает, морщится и преодолевает, и на чьих устах я обещаю себе однажды снова повиснуть с еще большим изумлением, чем прошлой зимой. Я хотел бы, чтобы я мог сделать для Вас что-то большее и лучшее, чем просто адресовать Вам эти тщетные слова; однако они, по крайней мере, не причинят Вам вреда, ибо несут в себе интенсивность доброй воли. Я не буду пытаться сообщать Вам какие-либо новости, ибо именно Вы создаете все наши — и мы сейчас действительно на пути, я думаю, к тому, чтобы сделать все мыслимое, чтобы поддержать Вас в этом и тем самым стать достойными Вас. Америка, моя огромная странная страна, подвергается насмешкам со стороны Германии таким образом, что это все больше похоже на злонамеренный замысел, и если это (очень скоро) действительно проявится, и этот груз последующего чудовищного негодования сможет сделать что-то иное, кроме как бросить себя на чашу весов, тогда мы будем поддерживать Вас с какой-то целью. Вес был бы так или иначе подавляющим. Но это огромные вопросы, и я хотел лишь на мгновение дать Вам свое самое преданное личное благословение. Думайте обо мне как о пребывающем в самом тесном поддерживающем общении с Клэр, и ни на мгновение не думайте, что я предлагаю — я имею в виду, осмеливаюсь — возложить на Вас малейшее бремя уведомления о настоящем, кроме как просто позволить ему напомнить Вам о нежной вере Вашего, мой дорогой Уилфред, со всей привязанностью,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Эдварду Маршу.

Том, присланный г-ном Маршем, был сборником Руперта Брука «1914 и другие стихи».

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 6 июня 1915 г.

Дорожайший Эдди,

Я благодарю Вас так сердечно за этот предварительный экземпляр тома Руперта, который Вы были правы (и благословенны!), чувствуя, что я буду чрезвычайно ценить. Я провел над ним невыразимые часы — душераздирающие, под чувством глупого исчезновения столь изысканного инструмента и столь изысканного существа. Огромна щедрость его отклика на жизнь и красота и разнообразие форм, в которых она прорывалась, и из которых эти дальнейшие вещи являются столь обогащающей выставкой. Его место теперь очень высоко и очень безопасно — даже если ходишь вокруг него с ноющей болью от необходимости принимать памятник за человека. На самом деле так жалко говорить о каком-либо «месте», кроме его места с нами, и в наших глазах и привязанности прежде всего, другое же было таким, что могло подождать и расти со всей уверенностью и силой, пока ждет. У него есть что-то, во всяком случае, чувствуешь в этом томе, что выделяет его необычайно даже в его известности — тот факт, что, будучи членом истинно высокой компании и поэтом сильных крыльев (ибо он кажется мне необычайно сильным), он обладает обаянием такого рода, которое не принадлежит никому из остальных, у кого есть своя красота и изобилие, свое отличие, сила и грация, что бы это ни было, но нет той конкретной вещи, как у него, и как он собирался продолжать иметь ее, поскольку это было самой его природой — под чем я подразумеваю природу его гения. Суть в том, что я думаю, он все равно обладал бы им, даже если бы стал больше и больше, и сильнее и сильнее (ибо это то, что он сделал бы), и тем самым был бы почти одинок в этой идиосинкразии. Даже о Китсе я не чувствую, что могу сказать, что он обладал обаянием — все это теряется в степени красоты, которая почему-то не дает ему шанса. Но в Руперте (не то чтобы я сравнивал их!) есть красота, столь великая, а затем обаяние, иное и играющее рядом с ней и отдающее самым качеством человека. К чему это сводится, я полагаю, так это к тому, что он трогает меня больше всего, когда он причудлив и личен, даже на поэтической высоте, или в поэтической чистоте, как он постоянно и есть. И он проникает в меня больше всего, когда он наиболее навязчиво (или преследуемо) англичанин — он черпает такую реальную магию из своего сознательного обращения к этому. Он необычайно таков даже в военных сонетах — не то чтобы это не было также в высшей степени естественно; и чтение этих более высоких вещей сейчас, которые впервые читал, пока он был еще там, чтобы быть изысканно поставленным на карту в них, так сказать, — это своего рода утонченность как восхищения, так и муки. Настоящее придает им такую искренность — как будто они хотели этого! Я обожаю ироничные и знакомые вещи, наиболее интимно английские — «Чилтернс» и «Великий любовник» (ближе к концу которого я узнаю опечатку, о которой Вы говорите, но, к счастью, настолько очевидную — чем вопиющее, тем лучше, — что Вам не нужно беспокоиться:) и «Похороны юности», ужасно очаровательные; и, конечно, «Грантчестер», который забронирован для бессмертия. Я наслаждаюсь «Грантчестером» — и как бы это заставило полюбить его, если бы не знал его. А так это сжимает сердце! И все же, в конце концов, что они делают, все они вместе, как не выражают снова, насколько жизнь была чудесной, переполненной, удачливой и изысканной для него? — со всеми его чувствами, столь обнаженными, действительно обнаженными, и все же никогда не получающими ни малейшего реального вреда. Мне кажется, что он имел в своей короткой жизни так много, что можно почти назвать это всем. И он не трагичен сейчас — он просто остановился. Это мы трагичны — Вы и его мать особенно, и любые другие; ибо мы не можем остановиться, а хотели бы. Портрет обладает чрезвычайной красотой, но почему-то разобщен. Однако великая красота действительно разобщает! Но спокойной ночи — с живым чувством, что я должен увидеть Вас снова, прежде чем покину город, — что, однако, будет не раньше начала июля. Надеюсь, у Вас меньше особого напряжения и стресса, и остаюсь Вашим со всей верностью,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Эдварду Маршу.

Это относится к фотографии Руперта Брука, присланной г-ном Маршем, и к смерти его друга Дениса Брауна, который был с Р. Б., когда тот умер. Письмо от Брауна, описывающее похороны Руперта Брука на острове Скирос, было прочитано Г. Дж. г-ном Маршем за день до того, как было написано следующее.

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 13 июня 1915 г.

Дорожайший Эдди,

Фотография чудесна и прекрасна — и насмешка! Я имею в виду, охвачена такой болью и таким уколом, что она устанавливает для зрения человека регулярно принятую, неутихающую боль. А теперь у Вас есть еще одна подобного рода, плод этого ужасного времени, — которую я предполагаю почти разделить с Вами, как знак нежности, которую я питаю к Вам. Я действительно хотел бы, чтобы ради этого я мог однажды увидеть Д. Б., доброго брата Д. Б., чтение Вами письма которого прошлой ночью, под уколом его исчезновения, призрак, рассказывающий о призраке, тронуло меня больше, чем я мог найти слов. Он был Вам братом почти так же, как был братом Руперту — и я почти чувствовал, что он практически немного был братом бедному старому мне, за что я так благодарю его дух! И это теперь конец его братства! О чем-то еще в его более позднем письме, что имело какое-либо отношение, Вы, возможно, когда-нибудь еще расскажете мне....

Ваш со всей верностью, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Комптону Маккензи.

Г-н Маккензи в это время был прикомандирован к штабу сэра Иэна Гамильтона в составе экспедиционных сил в Дарданеллах.

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 18 июня 1915 г.

Мой дорогой Монти,

Все это время я оставался постыдно в долгу перед Вами за интересные новости, и я погружен глубже в это состояние Вашим восхитительным отчетом из Дарданелл в сегодняшней «Таймс». Я существо отсталое, увы, в эти дни, когда так много всего движется вперед; наши общественные тревоги каким-то образом бьют для меня по корням написания писем, и я слишком часто остаюсь немым, не потому, что я не думаю и не чувствую тысячи вещей, а именно потому, что я делаю это с такой интенсивностью. Вы писали мне несколько недель назад, что закончили свой новый роман — информация, которая лишила меня дара речи (я имею в виду его ветреный порыв) — и теперь пришла таким образом большая часть остальной части приключения, для которого это так грандиозно освободило Вас и за которым я слежу с живейшим участием во всем Вашем великолепном чувстве этого и выгоде от этого. Признаюсь, я испытываю огромное удовольствие от факта воздействия чувствительной пластинки Вашего воображения, Вашего огромного внимания на все эти чудесные и ужасные вещи. Какие впечатления Вы получаете, поистине — и какой разрыв должен все это делать с ходом истории, который Вы практикуете до самого кануна. Я радуюсь, что Вы закончили и отсекли, или подоткнули и завершили что-то самодостаточное там — ибо как бы Вы могли когда-либо вернуться к этому, если бы не сделали этого? — под этим насилием разрыва с прошлым, который заставляет меня спрашивать себя, что станет со всем тем материалом, который мы принимали как должное и который теперь лежит там позади нас, как какой-то огромный поврежденный груз, сваленный на док и непригодный для человеческой покупки или потребления. Мне кажется, я боюсь, что обнаружу, что вижу Ваш недавно завершенный роман как сквозь тусклое стекло — что, однако, не помешает мне немедленно наброситься на него, когда он появится; поскольку я предполагаю, однако, что это вряд ли произойдет до конца лета — к тому времени Бог знает, какие еще чудовищные главы истории не будут совершены! Что я больше всего хочу сказать Вам, я думаю, так это то, что я радуюсь за Вас всем сердцем в той уверенности в здоровье, которая позволила Вам так опоясаться и отправиться в путь. Если знойный юг всегда был хорош для Вас, то не должно быть такого его количества, которого Вы сейчас не получаете — хотя я, естественно, сведен, видите ли, к совершенно жалко беспомощному и некомпетентному предположению. Я во всяком случае вишу вокруг Вас со всякими обетами и благословениями. Я чувствую, что не должен делать замечаний о колоссальном предприятии, в котором Вы участвуете, кроме как сказать, что я верю всем сердцем в окончательную силу Вашего натиска. Что касается наших новостей здесь, то их суть в том, что мы живем, глядя на Вас и все более материально поддерживая Вас. Мой комментарий о Вас слаб, но вера абсолютна, и я, мой дорогой Монти, Ваш более чем когда-либо верный старый

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

P.S. У меня есть Ваш адрес, со многими оболочками, от Вашей матери, но я чувствую скорее, что моя гора конвертов должна родить более живую мышь!

Генри Джеймсу-младшему.

Продиктовано.

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 24 июня 1915 г.

Дорожайший Гарри,

Я пишу Вам таким образом, даже несмотря на то, что пишу Вам «интимно»; потому что я в настоящий момент не в очень хорошей форме для свободной игры руки, и эта техника так помогает мне, когда есть какой-либо вопрос давления и оперативности, или, прежде всего, особой ясности. Это случай в настоящее время — по крайней мере, я чувствую, что не должен терять больше времени.

Вы будете удивляться, к чему относятся эти довольно зловещие слова, — но не пугайтесь слишком сильно! Это только то, что мое чувство о моей ситуации здесь под давлением событий дошло до такой точки, что, учитывая некоторые конкретные вопросы, способствующие этому, я договорился искать технического (юридического) совета не позднее сегодняшнего дня относительно точного modus operandi моего принятия гражданства в этой стране. Это состояние ума, вероятно, вовсе не удивит Вас, однако; и я думаю, что могу заверить Вас, что оно, безусловно, не удивило бы, если бы Вы сейчас были на месте здесь со мной и имели близкое видение всех обстоятельств. Мое чувство того, как все больше и больше способствует этому, набирало силу с тех пор, как началась война, и я таким образом ждал почти целый год; но мое чувство стало острым с информацией, что я могу поехать в Лэмб-хаус теперь только на положении иностранца под полицейским надзором — иностранца-друга, конечно, что очень отличается от иностранца-врага, но все же определенного технического аутсайдера во всей ситуации здесь, в которой мои привязанности и моя лояльность так интенсивно вовлечены. Я чувствую, что если я сделаю этот шаг, я просто исправлю позицию, которая стала неудобно и некомфортно ложной, делая мой гражданский статус просто согласующимся не только с моим моральным, но и с моим материальным, во всех отношениях. Если бы не война, я бы, конечно, продолжал быть тем, кем был, принимая это как самую простую, легкую и даже дружественную вещь: но обстоятельства теперь совершенно изменились, и чувствовать со страной и делом так абсолютно и пылко, как чувствую я, и не предлагать им свою моральную поддержку с совершенной последовательностью (моя материальная — слишком малая вещь), влияет на меня как стояние в стороне или блуждание в отстраненности без особого достоинства. Я провел здесь все лучшие годы своей жизни — они практически были моей жизнью: примерно через двенадцать месяцев я буду постоянно проживать в Англии в течение сорока лет, и нет ни малейшей возможности, в моем возрасте и в моем состоянии здоровья, когда-либо вернуться в США или вступить в какие-либо отношения с ними как со страной. Мое практическое отношение было к этой стране в течение столь долгого времени, и теперь мое «духовное» или «сентиментальное» вполне идеально соответствует ему. Я говорю Вам все это, потому что не могу не желать чрезвычайно посвятить Вас в это — но опять же я чувствую себя довольно уверенным, что Вы поймете меня слишком хорошо, чтобы потребовалось много слов. Истинная правда в том, что в деле такого рода, при таких необычайно особых обстоятельствах, собственное интимное чувство должно говорить и определять случай. Что ж, без спешки и без отдыха, мое сделало это, и с перспективой того, что я назвал исправлением, возникает чувство большого облегчения, большого исчезновения неловкости.

Я думаю, что даже если бы случайно Ваш столь рассудительный ум был склонен предложить какие-либо оговорки — я думаю, говорю я, что я тогда все равно просил бы Вас не запускать их в меня, если только они не покажутся Вам настолько важными, чтобы уравновесить мой собственный аргумент и, откровенно говоря, мою собственную абсолютную потребность и страсть здесь; что весь опыт прошлого года сделал совершенно невыразимо окончательным. Я не могу представить себе вообще, какими должны быть эти возражения, однако — мое долгое отношение к стране было тем, чем оно является. Рассматривайте мое действие как простой акт и предложение верности и преданности, признания и благодарности (за долгие годы бесчисленных отношений, которые так много значили для меня), и оно остается совершенно простым. Позвольте мне повторить, что я уверен, что я ни в малейшей степени не пришел бы к этому без этого потрясения, но человек находится в потрясении (я бы не хотел быть вне его тоже!) и человек должен действовать соответственно. Я чувствую все время также, что волна американской идентичности сознания с нашей собственной, по всему этому вопросу, поднимается и поднимается, и будет подниматься еще больше, прежде чем снова успокоится — так что каждый день разница ситуации уменьшается, а огромный фонд общего чувства увеличивается. Однако я на самом деле не имел в виду так много распространяться. То, что я делаю сегодня днем, я думаю, просто чтобы получить точную информацию — хотя я уже достаточно осведомлен о вопросе, чтобы знать, что после моего долгого существования здесь процесс натурализации очень прост и короток.... Мое последнее слово по этому вопросу, во всяком случае, должно быть тем, что мое решение абсолютно связано с моим самым сокровенным личным чувством. Я думаю, что это только сделает Вас радостным, однако, и я не добавляю ничего больше сейчас, кроме того, что я Ваш всецело привязанный старый дядя,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Эдмунду Госсу.

Четырьмя спонсорами Г. Дж. при его натурализации были г-н Асквит, г-н Госс, г-н Дж. Б. Пинкер и г-н Дж. У. Протеро.

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 25 июня 1915 г.

Мой дорогой Госс,

Примечательно, что я писал бы Вам сегодня вечером, даже если бы не получил Вашу интересную информацию о ——, относительно которого ничто извращенно низкое и публично пагубное меня вовсе не удивляет. Он умнейший идиот и самый пагубный талант, какой только можно вообразить, и я жду, не качнется ли он как-нибудь —!

Но il ne s'agit pas de ça; il s'agit того факта, что есть дело, о котором я хотел бы поговорить с Вами на днях, когда Вы обедали здесь, но медлил из-за того, что оно тогда еще не дошло до апогея. За эти дни оно дошло, и вкратце это вот что. Сила общественной ситуации теперь наконец определяет меня засвидетельствовать мою привязанность к этой стране, моему нежному месту жительства почти сорок лет (сорок в следующем году), подав заявление на натурализацию здесь: бросание моего невесомого морального веса на чашу весов ее судьбы — это geste, который лучше всего выразит мою преданность — абсолютно ничто другое не выразит. Поэтому мое решение принято, и Вы — первый человек, кроме моего адвоката (с которым я должен был проконсультироваться), которому был сообщен этот факт. Пожалуйста, уважайте на данный момент конфиденциальность этого. Я узнал с ужасом совсем недавно, что если я поеду в Сассекс (на два или три месяца в Рай), я должен немедленно зарегистрироваться там как иностранец и поместить себя под наблюдение полиции. Но это только повод для моего решения — это вовсе не причина. Сама склонность преследовала меня, как звучащий водопад Вордсворта преследовал его — «как страсть» — с самого начала войны. Но суть, пожалуйста, вот в чем: что процесс для меня действительно самый простой и может быть очень быстрым, если я смогу получить четырех почетных домовладельцев, чтобы засвидетельствовать их знание меня как уважаемого человека, «прилично говорящего и пишущего по-английски» и т. д. Доставите ли Вы мне огромное удовольствие, будучи одним из них? — подписав бумагу на этот счет? Я был бы очень признателен. И я был бы далее признателен, если бы Вы дали мне, если возможно, Ваше чувство по этому деликатному вопросу. Сказали бы Вы, что наш восхитительный друг Премьер-министр, возможно, был бы доступен для меня как еще один из четырех подписантов? — к которым, видите ли, придет великая историческая честь, если не сказать бессмертие, как мои спонсоры. Я не хочу обращаться к нему без Вашего столь квалифицированного чувства по этому вопросу — а он всегда был так прекрасно добр и очарователен ко мне. Я не буду делать ничего, пока не услышу от Вас — но его подпись (которую представитель моего адвоката, если не он сам, просто будет ждать его) чрезвычайно ускорила бы прохождение заявления и освобождение меня от «ограниченной зоны» иностранства в Сассексе — которую мне тяжело нести на своей спине ни дня дольше, чем нужно. У меня на уме мои другие два спонсора, но если бы я мог получить от Вас, в дополнение к Вашему собственному личному ответу, на который так основаны мои надежды, Вашу изобретательную префигурацию (подпитанную Вашей близостью с ним) относительно того, как П.М. «примет» мое обращение, Вы увеличили бы обязательства Вашего со всей верностью,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Дж. Б. Пинкеру.

Две статьи, упомянутые здесь, «Длинные палаты» и «Внутри края», были в конечном итоге посвящены благотворительным целям.

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 29 июня 1915 г.

Мой дорогой Пинкер,

Я рад услышать от Вас об условиях, в которых представитель «Нью-Йорк Трибюн» считает, что не будет никаких трудностей с гонораром за статью. Я, по сути, в течение последних трех или четырех дней значительно написал одну — относительно которой возникает вопрос, который, я надеюсь, Вы не сочтете слишком утомительным. Решив, что что-то максимально конкретное и «человеческое» будет моей лучшей картой, я сделал кое-что о британском солдате, его аспекте, темпераменте и тоне, и соображениях, которые он предлагает, как я видел его с начала войны в госпитале; где я на самом деле в значительной степени и постоянно видел его. Тема поддается, по моему чувству, многому; и я осмелюсь сказать, что я должен был бы иметь ее скорее для себя — хотя, конечно, нельзя сказать! Но что я чувствовал в связи с этим — сделав теперь более 3000 слов — это то, что я был бы очень благодарен за разрешение сделать их 4000 (без, конечно, увеличения гонорара). Я никогда не был хорош для простого отрывка, и есть так много, что можно сказать и почувствовать! Не могли бы Вы спросить ее, сообщая ей, о чем мой предмет, не помешает ли им эта лишняя тысяча. Если она действительно возражает против этого, я думаю, я буду тогда склонен просить Вас сделать какое-то другое применение моей маленькой бумаги (на основе 4000); в этом случае я предложил бы «Трибюн» другую идею, удерживая ее абсолютно до 3000. (Боюсь, я не могу сделать меньше этого.) Моим мотивом было бы, вероятно, в этом случае совершенно другая и менее «конкретная» вещь; а именно, выражение моего чувства того, как британец в целом чувствует себя по поводу своей изоляции, и своего пребывания в ней и ее части, даже через все это беспрецедентное напряжение. Это свелось бы к утверждению или картине его чувства того, как его морской гений всегда окружал и защищал его, проникая глубоко в его кровь и его кости; так что любое переосмысление его позиции в новом свете неизбежно дается ему с трудом, и все же делает процесс эффективным развитием, за которым интересно наблюдать. Я назвал бы эту вещь чем-то вроде «Новое видение» или, еще лучше, просто «Изоляция»: хотя я не говорю точно, что. Во всяком случае, я смог бы сделать из этого что-то интересное, и это, конечно, неизбежно приняло бы сочувственный оборот. Но я предпочел бы придерживаться вещи, которую я пытался, если я могу иметь небольшое дополнительное пространство....

Верьте мне, Ваш всегда, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Фредерику Харрисону.

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 3 июля 1915 г.

Мой дорогой Фредерик Харрисон,

Я нахожу Ваше столь интересное письмо на днях самым добрым и щедрым — оно меня очень тронуло. Миссис Харрисон написала мне незадолго до этого, еще более трогательно и с равной щедростью, и я чувствую, что мое запоздалое воспоминание о Вас великолепно признано. Это был самый исцеляющий факт для меня в израненном мире. Как великолепны Ваша смелость и активность и сила, столь продолженные, производства и внимания! Мне жаль говорить, что я нахожу любую такую силу в себе сильно ослабленной и уменьшенной — сведенной к тени того, чем она когда-то была. Все отношения вывихнуты и гармонии фальсифицированы, и человек спрашивает себя, какая польза в таком общем состоянии от любого направления ума, кроме как прямо к вещи, которая больше всего и только имеет значение. Однако все возвращается к этому, и человек делает то, что может, потому что это часть добродетели. Также я нахожу, что человек лучше от каждого успешного усилия привести свое внимание домой. Я только что прочитал Ваш «английский» обзор книги лорда Эверсли о Польше, которую Вы заставили меня сразу же захотеть получить и прочитать — даже несмотря на то, что Ваше яркое резюме заставляет меня также колебаться перед отвратительной старой трагедией, поверх которой перешиваются актуальные ужасы. Я благодарю Вас далее за то, что дали мне знать о Вашей статье в Абердинском журнале — хотя при размышлении я могу подождать ее, если она будет включена в Ваш том, который так скоро появится — я так прямо завладею этим. Что касается США, я боюсь, что страдаю почти больше, чем могу вынести, от условий предупредительной «дружбы», на которых моя страна довольствуется оставаться с автором таких систематических мерзостей — я покрываю голову своей мантией в присутствии стольких многословных дружеских обсуждений и разговоров и заверений и откладываний, все время, пока свирепствует такое отвратительное зло и жестокость. Втягивать в наши европейские страдания любую нацию, которая настолько удачлива, чтобы быть вне их, и способна оставаться вне с общим самоуважением, было бы прискорбным желанием — но это верно лишь до определенной линии компромисса. Я не могу не чувствовать, что для США эта линия была пересечена, и что они сами имеют большие опасности, из источника всех наших, с которыми нужно считаться. Однако человеку, к счастью, не нужно решать случай или назначать час — отношение между двумя странами влияет на меня как находящееся на крутом нисходящем склоне, внизу которого разрыв, и все, что происходит между ними, делает этот уклон более быстрым и толкает позицию дальше вниз. Материальный и моральный вес, который Америка смогла бы бросить на чашу весов своей производственной и финансовой силой, кажется мне огромным. О боеприпасах тогда не было бы и речи. Я имею в виду, что я верю, что воинственности Германии можно доверять, с одного месяца или одной недели на другую теперь, чтобы форсировать американскую руку. Должно быть, действительно полезно вам обоим дышать вашим прекрасным воздухом высот. Атмосфера Лондона сейчас не является положительно тонизирующей; но человек должен найти тон, и я, с более верной мыслью о миссис Харрисон, чем могу выразить, Ваш и ее привязанный старый друг,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Герберту Уэллсу.

Г. Дж. всегда был склонен нетерпеливо относиться к искусству пародии. Следующее относится к примеру этого в томе г-на Уэллса «Бун».

Карлайл-мэншнс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 6 июля 1915 г.

Мой дорогой Уэллс,

Вчера в клубе мне передали ваш том «Бун и др.», из вложенного в него листка я узнал, что вы любезно прислали его мне, однако, по-видимому, он довольно долго пролежал там невостребованным. Я только что прочел значительную часть его страниц — хотя и не все, — чтобы иметь возможность отозваться о нем со знанием дела; признаться, в этом отношении я впервые — или, вернее, второй раз в жизни — оказался побежден вашей книгой; в этот раз ее течение не увлекло меня за собой, как это неизменно и неотразимо происходило прежде (о чем я вам неоднократно сообщал). Впрочем, я попробую еще раз — я не хочу упустить ни крупицы того, что вы пишете, если это может принести свет или удовольствие; а пока я более или менее освоил вашу оценку Г. Дж., которая показалась мне весьма любопытной и по-своему интересной, хотя, разумеется, и не наполнила меня восторженным ликованием. Писателю, конечно, трудно полностью поставить себя на место другого автора, который находит его необычайно никчемным и пустым и считает нужным объявить об этом миру, — и, полагаю, ситуация не становится проще, если он к тому же с давних пор безмерно восхищался этим другим автором; ведь тогда возникает привычка принимать некую общую почву между ними как нечто само собой разумеющееся, и утрата этой почвы подобна обрушению моста, который делал общение возможным. Но я по натуре скорее опасаюсь пребывать в «блаженном неведении» или, по крайней мере, в глубоком заблуждении, нежели дорожу доказанной безопасностью, и тот факт, что столь блестящий ум, как ваш, может свести меня к столь абсолютному недоразумению, не может наслаждаться мной в той мере, в какой мне хотелось бы думать, что мной можно наслаждаться, заставляет меня страстно желать взглянуть на себя — насколько хватит моих нервов — вашими глазами. Я осознаю некоторые свои достоинства и, полагаю, не менее отчетливо сознаю и многое другое, относительно чего мне остается лишь желать, чтобы я обладал этим или мог обладать; поэтому я пытаюсь, ради возможного прояснения, проникнуться чувствами критика, для которого недостатки столь явно перевешивают. Трудность этого усилия, однако, заключается в том, что его невозможно поддерживать постоянно — приходится возвращаться к собственному ощущению своих сильных сторон, к собственному ощущению; и я, по крайней мере, должен был бы так поступить, думаю, даже если бы ваш портрет был написан более проницательной кистью. Ибо в противном случае я рисковал бы забыть, на чем зиждется моя поэтика и мое обращение к опыту. Они зиждутся на моем мериле полноты — полноты жизни и ее воплощения, что вам кажется такой пустотой того и другого. Я не хочу сказать, что не хотел бы сделать двадцать вещей, которых не могу, — многие из которых вы делаете так живо; но признаюсь, я спрашиваю себя, что стало бы в таком случае с некоторыми из тех, к которым я наиболее привязан и благодаря которым интерес, как мне кажется, создается наиболее прекрасно. Я придерживаюсь мнения, что интерес может и должен быть изысканно сделан и создан, и если мы, берущиеся за это, не создадим его, то никто и ничто не сделает этого за нас; хотя нет ничего более возможного, и даже, быть может, более верного, чем то, что мой поиск его, мое постоянное желание докопаться до сути, может повлечь за собой жертву некоторыми вещами, которые не лежат на прямой линии этого поиска. Впрочем, слишком много можно сказать, и я не думаю, что ваша глава достаточно вопрошающа, чтобы вы могли ожидать от меня всего этого. Прекрасное в художественной форме для меня заключается в том, что она открывает столь широко различающиеся окна внимания; но именно поэтому мне так нравится, чтобы окно обрамляло действие и процесс!

Искренне ваш, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Герберту Уэллсу.

В связи со следующим письмом г-н Уэллс любезно разрешил мне процитировать отрывок из его ответа от 8 июля 1915 года на предыдущее: «...Между нашими врожденными и сформировавшимися взглядами на жизнь и литературу существует, конечно, реальное и весьма фундаментальное различие. Для вас литература, подобно живописи, есть цель, для меня литература, подобно архитектуре, есть средство, она имеет применение. Ваш взгляд, как я чувствовал, был слишком заметен в мире критики, и я атаковал его в строках резкого антагонизма. И написание этой вещи о вас было первым моим избавлением от навязчивой идеи этой войны. "Бун" — это просто корзина для бумаг. Часть ее была написана до того, как я покинул свой дом в Сэндгейте (1911), и именно перебирая старые бумаги, я наткнулся на нее, нашел ее выразительной и продолжил в декабре прошлого года. Я предпочел бы называться журналистом, а не художником, в этом вся суть, и не было иного возможного антагониста, кроме вас самих. Но с тех пор, как это было напечатано, я сто раз пожалел, что не выразил наше глубокое и неизлечимое различие и контраст с большей грацией...». В следующем письме Генри Джеймсу от 13 июля г-н Уэллс добавляет: «Я не совсем понимаю ваши заключительные фразы, что, несомненно, показывает, насколько полно они определяют наше различие. Когда вы говорите: "именно искусство создает жизнь, создает интерес, создает значимость", я могу усмотреть в этом смысл, лишь предположив, что вы используете слово "искусство" для любой сознательной человеческой деятельности. Я же использую это слово для исследования и достижения, которые являются техническими и специальными...».

Продиктовано.

Карлайл-мэншенс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 10 июля 1915 г.

Дорогой Уэллс,

Я обязан сказать вам, что не думаю, будто ваше письмо хоть сколько-нибудь оправдывает дурные манеры «Буна», по крайней мере в той мере, в какой вы позволили себе их за счет вашего бедного старого Г. Дж. — я говорю «вашего» просто потому, что он был вашим самым либеральным, постоянным, жертвенным, самым восхищенным и обильным критическим образом с тех пор, как начал знакомиться с вашими трудами: о чем у вас есть обильные свидетельства. Ваше сравнение книги с корзиной для бумаг кажется мне совсем не удачным, ибо то, что бросают в этот сосуд, — это как раз то, что не предают огласке и не делают утверждением своей оценки своих современников. Я бы скорее уподобил ее сохраняющему портфелю или ящику, в который бережно убирается то, что не попало в корзину. И я нигде не вижу доказательств того, что мой «взгляд на жизнь и литературу», или то, что вы приписываете мне в качестве такового, берет верх и становится общественной угрозой, — настолько я, напротив, не осознаю, что мои произведения составляют пример, которому следуют в какой-либо измеримой степени, или дело, которое успешно защищается: я не могу не думать, что если бы это было так, я нашел бы тому некоторое подтверждение в их тиражах, которых, увы, я достиг в весьма преклонном возрасте в совершенно тщетной надежде. Но у меня нет взгляда на жизнь и литературу, настаиваю я, иного, кроме того, что наша форма последней, в особенности, восхитительна именно своим диапазоном и разнообразием, своей пластичностью и либеральностью, тем, что она довольно-таки живет искренним и изменчивым опытом отдельного практикующего автора. Вот почему я всегда так восхищался вашим столь свободным и сильным применением ее, тем особым богатым сосудом интеллектов и впечатлений, выплеснутых с собственной энергией, который составляет ваш гений; и именно поэтому в своем письме два или три дня назад я назвал любопытным и интересным то, что вы находите случай, который я собой представляю, лишь смешным и пустым до такой степени, что вам пришлось провозгласить свое ощущение этого. Любопытство и интерес, однако, в этой последней связи, конечно, для моего ума — это любопытство и интерес разрыва восприятия (восприятия правдивости моего разнообразия) со стороны таланта столь в целом пытливого и восприимчивого, как ваш. Конечно, для себя я живу, живу интенсивно и питаюсь жизнью, и моя ценность, какова бы она ни была, заключается в моем собственном способе выражения этого. Поэтому я останавливаюсь в изумлении перед тем фактом, что для вас мой вид (мой род ощущения выражения и род ощущения жизни в равной степени) не существует; и это изумление, признаю, является обескураживающим комментарием к моей идее о различной оцениваемости нашего пристрастия к роману и всей личной и интеллектуальной истории, симпатии и любопытства, стоящих за данным примером. Именно тогда, когда эта история и любопытство были определены способом, наиболее отличным от моего собственного, я хочу добраться до них — именно для расширения жизни, что является лучшим даром романа. Но это другое дело. Между тем я абсолютно не согласен с утверждением, что существуют какие-либо различия в восприимчивости к искусству форм литературы, эстетически определенных, и считаю ваше различие между формой, которая (подобна) живописи, и формой, которая (подобна) архитектуре, совершенно ничтожным и недействительным. Нет смысла, в котором архитектура эстетически «для использования», который не оставлял бы любое другое искусство точно таким же; и столь далеко от того, что литература не имеет отношения к литературному отчету о жизни и к тому, чтобы сделать его как можно более интересным, я считаю его релевантным в степени, которая оставляет все остальное позади. Именно искусство создает жизнь, создает интерес, создает значимость для нашего рассмотрения и применения этих вещей, и я не знаю никакой замены силе и красоте его процесса. Если бы я был Буном, я бы сказал, что любая претензия на такую замену — это беспомощный и безнадежный обман; но я бы не был Буном ни за что на свете, и остаюсь лишь искренне ваш,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Генри Джеймсу-младшему.

Карлайл-мэншенс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 20 июля 1915 г.

Дорогой Гарри,

Как мне достаточно выразить вам, насколько я тронут благодарностью и признательностью за ваше доброе письмо от 9 июля, только что полученное, и готовность к пониманию и сочувствию, выраженные в нем, которые являются таким благословением для меня! Я действительно приступил, после написания вам, в том смысле, который тогда объяснил — импульс и течение были просто неотразимы; и дело так счастливо развивалось, что сегодня утром я получил, вместе с вашим письмом, самое доброе письмо от министра внутренних дел, сэра Джона Саймона, я имею в виду в личном и частном порядке, сообщающее мне, что он только что постановил выдать мой сертификат о натурализации, который немедленно вступит в силу. Таким образом, он был прекрасно ускорен, «прошел» за пять или шесть дней с момента отправки моих документов, вместо обычного месяца или двух. Он дает мне свое благословение по этому вопросу, и все хорошо. Вам, вероятно, будет интересно узнать, что незаменимость моего шага для меня самого только росла с тех пор, как я подал заявление; как Мартин Лютер в Виттенберге, «я не мог иначе», и облегчение от чувства исправления существенной фальши в моем положении (как определено войной и тем, что произошло с тех пор, а также, в частности, тем, что не произошло) больше, чем я могу сказать. Я засвидетельствовал свою долгую привязанность здесь единственным способом, каким мог, — хотя я, конечно, не сделал бы этого, под вдохновением нашего Дела, если бы США сделали это немного больше для меня. Тогда я бы положился на это и был бы доволен этим; но поскольку этого, по прошествии года, не произошло, мне пришлось действовать самому, и я захожу так далеко, что вполне думаю, надеюсь, не безрассудно, что я подал пример и показал немного того, как это делается. Но довольно — вот оно!...

Всегда ваш любящий старый британский дядя, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Эдмунду Госсу.

Карлайл-мэншенс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 26 июля 1915 г.

Дорогой Госс,

Ваше доброе письмо заставляет меня почувствовать, что вам будет интересно узнать, что с 16:30 сегодняшнего дня я могу сказать: Civis Britannicus sum! Мой сертификат о натурализации был получен моим адвокатом сегодня утром, и несколько часов назад я принес присягу на верность в его офисе перед комиссаром. Странно то, что, кажется, ничего не произошло и я ничуть не чувствую себя другим; так что я совсем не вижу, насколько я стал ассоциированным, но что я был действительно слишком ассоциированным до этого, чтобы какое-либо номинальное изменение имело значение. Процесс только показал мне, кем я фактически был, — так что это скорее разочаровывает в отношении острых ощущений. У меня их нет, краснею признаться!...

Я бесконечно благодарю вас за ваш конфиденциальный отрывок, который весьма интересен и обнадеживает.... И позвольте мне упомянуть в обмен на ваше доверие, что друг сказал мне сегодня днем, что он был в течение нескольких дней в разговоре с ——, одним из американских военно-морских атташе, чью компетентность он оценивает высоко и которому он задал некоторый вопрос относительно военно-морского смысла состояния этих островов. На что последовал ответ: «Вы можете принять от меня, что Англия абсолютно неприступна и непобедима» — и —— повторил снова — «неприступна и непобедима!». Что мне, в некотором роде, пошло на пользу.

Позвольте мне прийти и посидеть на вашей террасе в какой-нибудь августовский день — мне всегда можно позвонить, вы знаете: мне это нравится — и верьте мне, ваш и вашей жены, всецело преданный,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Джону С. Сардженту.

Карлайл-мэншенс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 30 июля 1915 г.

Дорогой Джон,

Я рад слышать от вас, что вы пишете и отправляете миссис Уортон в том добром смысле, о котором вы упоминаете. Это доставит ей величайшее удовольствие и будет иметь огромное значение для ее начинания.

Да, я полагаю, многие американцы будут шокированы моим «шагом»; так много из них в эти дни, кажется, шокированы всем, что не является повторяющейся лестью и слюнявостью по отношению к Германии, с напоминаниями о древней «дружбе» и тому подобных вещах, со стороны нашего правительства. Я ждал долгие месяцы, с часами в руках, чтобы последнее показало хоть какой-то знак прекращения этих любезностей по отношению к такому врагу — самого малого было бы достаточно для меня, чтобы вернуться к этому. Но это, казалось, никогда не наступит, и искажение моего отношения, ставшее наконец для меня вещью, которую больше нельзя терпеть, я принял меры сам. США было бы действительно так легко «сохранить» (если бы они хотели!) искренне ваш,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Уилфреду Шеридану.

Карлайл-мэншенс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 7 августа 1915 г.

Дорогой Уилфред,

У меня есть храброе письмо от вас, которому слишком много дней — и причина этого в том, что я стал около двух недель назад британским подданным. Вы, возможно, не знали, что я им не был — это, полагаю, так мало проявлялось; но мне фактически пришлось делать вещи, не великой сложности, чтобы принять характер и засвидетельствовать мою нежную страсть к делу, за которое вы совершаете еще более грандиозную демонстрацию; так что теперь, во всяком случае, civis Britannicus sum, и в этом нет ошибки. Ну, суть в том, что это абсолютно естественное и неизбежное предложение моей верности — вещь небогатая, но моя собственная — и любезное принятие его властями, к которым я обратился, навлекли на мою преданную голову лавину писем, самых дружелюбных и приветливых, под которыми я все еще лежу, задыхаясь. Они невыразимо тронули и оправдали меня, но я отбрасываю их все сегодня вечером, как бы мало из них я еще смог ответить, чтобы сказать вам, что их эффект на меня в целом не идет ни в какое сравнение с гордостью и удовольствием, которые я испытываю, получая известия от вас, и что я нахожу вашу способность писать мне, и вашу милую заботу делать это, в ваших фантастических условиях, самой замечательной и прекрасной вещью, которая когда-либо случалась. Дорогим и восхитительным для меня является галантный добрый юмор вашего письма, который заставляет меня воспринимать то, что вы мне говорите, как если бы я был совершенно чудовищно близок к вам. Не знаешь, что сказать или сделать в присутствии общей и частной ирландской извращенности и невыразимости (как отражает ее ваша яркая страница); то есть, скорее, никто не знает, с каким-либо хорошим эффектом, кроме вас самих — это заставляет меня так часто спрашивать, не является ли это, когда все сказано и сделано и это вызвало дань нашей усмешки, гораздо большей проблемой, чем она того стоит, или когда-либо может стоить, и, короче говоря, слишком, совсем слишком, окончательно проклинающей и обескураживающей. Однако я готов, чтобы она проявляла свою грацию, пока вы там, чтобы дать им, вокруг вас, вашу изысканную заботу, и я могу вернуться к моему чувству вашего редкого психологического интеллекта. Ваше «Пиши мне» трогает мое сердце, а ваше «Я не думаю, что русское дело так плохо, как кажется» идет мне в голову — даже если сейчас оно кажется нам здесь довольно плохим. Но есть утешение в том, что оно, по-видимому, стоило врагу, прокляни его душу в ад, огромных затрат, и все еще способно делать это и продолжать оставлять его совсем не в покое. Я верю в этот огромный крепкий народ quand même — хотя упаси нас всех бог от дешевого оптимизма. Я едва знаю, что сказать вам о вещах «здесь», разве что я считаю, что мы на самом деле ни в коей мере не такие дураки, какими мы в основном стремимся казаться миру, и что в день, когда мы перестанем давать самый фантастический отчет о себе, возможный языком и пером, в тот день с нами будет что-то не так, и мы будем ложны нашему удивительно странному гению. Наш гений заключается, и всегда заключался, в том, чтобы настаивать urbi et orbi, что мы живем путаницей, и только путаницей — в то время как, все это время, наш природный характер никогда на самом деле не отрекается от своей стойкости или своей способности к действию. Мы были стойкими с самых древних времен, и ничуть не менее, чем когда-либо — только мы бы сделали лучше, если бы не тратили так много времени на написание в газеты, что мы невозможны и непростительны. Это, или кажется, странно связано с нашим гением быть вообще — так что временами я надеюсь, что никогда не увижу, как это уходит: это мантия, поверх которой страна поистине выковывает свою уверенность и воплощает свою веру. Но ночь убывает, и ранние часы буквально наступили — их малость даже уменьшается. Я придерживаюсь города, как видите — я обнаруживаю, что не жажду изъедать свое сердце, так сказать, в полном одиночестве в Сассекском уединении. Поэтому я продолжаю одалживать свой маленький дом в Рае друзьям и нахожу компанию в мягком гуле прибрежного Челси. Гул Лондона в целом мягкий, а падение профанной жизни абсолютно — ибо я не называю непрерывный и повсеместный военный топот (не футбол!) профанным, и весь этот квартал города просто ощетинивается солдатами, и по большей части чрезвычайно красивыми. Я действительно думаю, что мы должны заманивать их в гораздо больших количествах, чем мы допускаем, когда пишем в Times — иначе я не знаю, что мы имеем в виду под таким количеством. Спокойной ночи, мой дорогой, дорогой мальчик. Я надеюсь, у вас гармоничные новости о Клэр — ее отец только что приветствовал меня самым радушным образом в национальном стаде. Я в последнее время не писал ей, потому что в этих условиях мне абсолютно нечего сказать ей, кроме того, что я чувствую, что она в совершенстве невеста воина — и она это знает.

Ваш и ее, дорогой Уилфред, всецело преданный, ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Эдмунду Госсу.

Карлайл-мэншенс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 25 августа 1915 г.

Дорогой Госс,

У меня была плохая больная неделя, в основном в постели — с невозможностью взять перо в руки: иначе я бы раньше поблагодарил вас за столь щедрый дух того письма и сказал бы вам, с волнением, как сильно оно тронуло меня. Я действительно более подавлен, чем могу сказать, тем, что вы смогли позволить себе такую свободу ума и грацию размышлений, в эти темные дни, от имени моего бедного старого довольно усеченного издания, фактически полностью сорванного — которое имеет для меня гротескное сходство с чем-то вроде миниатюрного Озимандии Египетского («взгляните на мои дела, о могучие, и отчаивайтесь!») — вокруг которого одинокие и ровные пески простираются дальше, чем когда-либо. Это действительно согласие быть отброшенным немного в то, что когда-то было благословенной литературой, чтобы хотя бы ответить на вопрос, который вы так красиво побуждены задать — но мое само заявление по этому вопросу может быть, увы, только меланхоличной, испорченной путаницей. Это издание было, с точки зрения прибыли как для издателей, так и для меня самого, практически полным провалом; смутно говоря, оно не продается — то есть мой ежегодный отчет о том, что оно делает — все 24 тома — в этой стране составляет около 25 фунтов стерлингов от Макмилланов; и то же самое от Скрибнеров в США — немногим больше. Я вне всяких молитв где-либо; я остаюсь в своем возрасте (который вы знаете) и после моей долгой карьеры, совершенно, непреодолимо, непродаваемым. И первоначальная подготовка этой коллективной и селективной серии действительно включала крайность труда — все мои «более ранние» вещи — из которых «Бостонцы» были бы, если бы были включены, одной — были так интимно и интересно пересмотрены. Издание с этой точки зрения действительно является памятником (как Озимандия), которому никогда не было отдано ни малейшей интеллектуальной критической справедливости — или вообще не было уделено никакого критического внимания — и художественная проблема, включенная в мою схему, была глубокой и изысканной, и, более того, была, как я считал, очень эффективно решена. Только это заняло столько времени — и столько вкуса — другими словами, столько эстетического света. Никакой более коммерчески неблагодарной работы литературного порядка не было (Предисловия и все — они неблагодарны!) соответственно когда-либо достигнуто. Немедленное включение «Бостонцев» было скорее не одобрено издателями (Скрибнерами, которые были в целом и в высокой степени признательны: я не жалуюсь на них вовсе!) — и были причины, по которым я также хотел подождать: мы всегда предполагали, что эта работа в конечном итоге войдет. Пересмотр ее казался особенно грозным и трудоемким (по внутренним причинам), и поскольку другие вещи были более насущными и более быстро осуществимыми, я позволил ей подождать — с лучшими намерениями, а также в компании с небольшим количеством дополнительных временных пропусков. Но к этому времени она подождала, разочарование наступило; предприятие начало объявлять себя виртуальным провалом, и мы остановились там, где были — то есть когда вышло пара дюжин томов. С того момента, около семи или восьми лет назад, ничего не было добавлено к серии — и мало признаков сейчас, что когда-либо будет. Ваше доброе впечатление о «Бостонцах» сильно трогает меня — вещь не имела никакого успеха при публикации в Century (где она вышла), и покойный Р. У. Гилдер из этого периодического издания написал мне в то время, что они никогда не публиковали ничего, что казалось бы так мало интересующим их читателей. Я сам тогда чувствовал, что это был, вероятно, довольно замечательный подвиг объективности — но я никогда не был полностью счастлив по этому поводу, и, кажется, помню, что нашел предмет и материал, после того как я запустил его, под некоторым иллюзией, менее интересными и стоящими, чем я предполагал. Тем не менее, я хотел бы пересмотреть его для издания — он вышел бы гораздо более правдивой и любопытной вещью (он должен был быть любопытным с самого начала); но об этом не может быть и речи, или о пропорциональном Предисловии, которое должно было быть написано с ним, в настоящее время — или, вероятно, когда-либо в течение моей жизни. По поводу этих вопросов я в этот момент слышу от Хайнемана, что четыре или пять моих книг, которые у него есть, совсем (полностью) перестали продаваться и что он должен разбить пластины. Конечно, он должен; мне нечего сказать против этого; и обсуждаемые вещи в основном все в издании. Но таков «успех»! Я хотел бы написать это Предисловие к «Бостонцам» — которое теперь никогда не будет написано. Но подумайте о том, чтобы отметить сейчас, что это вещь, которая погибла!

Я делаю все возможное, чтобы чувствовать себя лучше, и надеюсь выйти сегодня днем, впервые за несколько дней! Я чрезвычайно с вами всеми по поводу перевода Филипа во Францию. Мы сейчас друг с другом, как никогда раньше, по всему, и я ваш и вашей жены больше, чем когда-либо,

Г. Дж.

Миссис Уилфред Шеридан.

Лейтенант Уилфред Шеридан, Стрелковая бригада, пал в бою при Лоосе, 25 сентября 1915 года.

Карлайл-мэншенс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 4 октября 1915 г.

Дорожайшая, дорожайшая Клэр,

Я дважды слышал от вашего добрейшего из отцов, и все же это доходит до вас (по бедным сбивающим с толку личным причинам) с ужасным опозданием. Мысль о том, чтобы предстать перед вами и перед миссис Шеридан с такими жалкими пустыми и беспомощными руками, сама по себе парализует; и все же, даже когда я говорю это, чувство того, как вся моя душа полна, даже до того, что она растерзана и разорвана, любимейшим образом Уилфреда и великолепием и преданностью, в которые он весь лучезарно завернут и заключен, [заставляет меня] спрашивать себя, не приношу ли я вам действительно что-то, в некотором роде, давая вам уверенность в том, как абсолютно я обожал его! Но кто может дать вам что-то, что приближается к вашему несравненному чувству того, что он был вашим, а вы его, до последнего обладания и обладающего сияния его? Я не могу притворяться, что произношу вам слова «утешения» — тщетнейшая из мечтаний: ибо что есть ваше страдание, как не мера его добродетели, его очарования и его красоты? — всего, за что мы так любили его. Но я вижу вас отмеченной и его славой тоже, и так интимно связанной с его благородной легендой, со светом ее вокруг вас, и вокруг его детей, всегда, и драгоценной привилегией заставлять его жить снова, когда кто-то приближается к вам; убежденный, как я есть, что вы подниметесь, несмотря на невыразимую рваную рану, к величию всего этого и почувствуете, как оно несет вас в состоянии возвышенной привилегии. Я видел и слышал его в течение часа того последнего отпуска, как раз перед тем, как он снова ушел; и то, что он заставил меня тогда почувствовать, и то, что его лицо, казалось, говорило, среди той группы родственников, в которой я был единственным аутсайдером (чем я тоже был необычайно горд), выше всякого выражения. Я не знаю, почему я осмеливаюсь говорить такие вещи — я имею в виду бедные вещи только мои, вам, всем пораженным и потрясенным, как вы есть — и тогда снова я знаю, как любое прикосновение его благородной человечности должно быть невыразимо дорого вам, и что вы будете продолжать получать аромат их, где бы он ни проходил. Я думаю с невыразимой нежностью о тех днях поздней прошлой осени, когда вы были в маленьком доме недалеко от Эджвер-роуд, и юмор и веселость и яркое сочувствие его разговора (о его тогдашних началах и условиях) заставляли меня висеть завороженным на его губах. Но что это за воспоминания для вас, и как можно говорить с вами вообще, не взбудоражив глубины? Ну, мы все в них с вами, и с его матерью — и могу ли я говорить о его отце? — и с его детьми, и мы цепляемся за вас и лелеем вас, как никогда раньше. Я живу с вами в мыслях на каждом шагу долгого пути, и я ваш, дорожайшая Клэр, всецело преданный и разделяющий,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

Хью Уолполу.

Карлайл-мэншенс, 21, Чейни-уок, Ю.-З. 13 ноября 1915 г.

...Я принимаю к сердцу эти благословенные корнуоллские слова от вас и благодарю вас за них так членораздельно, как позволяет мое бедное старое ослабленное состояние. Будет огромной вещью увидеть вас, когда ваши собственные условия позволят это, и в этом нежном видении я зависаю. У меня был настоящий ад лета и осени (то есть более конкретно с конца июля): из-за эффекта плохого — обостренного — сердечного кризиса, в течение первых недель которого я потерял ценное время, приписывая (по неверному совету) мое состояние ошибочным причинам; но я сейчас в лучших руках и, по-видимому, очень хорошо реагирую на очень полезное лечение. Но прошлый год заставил меня почувствовать себя на двадцать лет старше, и, откровенно говоря, как если бы мой погребальный звон прозвенел. Тем не менее, я культивирую, я по крайней мере пытаюсь, медный лоб. Я не позволю этой маске упасть, пока не услышу вашу захватывающую историю. Интенсивно верьте, что я реагирую цепко на каждое ваше схватывание меня, каждое прикосновение, и был бы так благодарен быть воссоединяющим звеном с вами здесь — где я не удивляюсь, что вы сбиты с толку. (Это будет действительно, насколько я обеспокоен, сбитый с толку, ведущий сбитого с толку.) Я «видел» очень немногих людей — я вижу как можно меньше, я не выношу их, и всю их беспорядочную болтовню, в основном; так что те, кто сообщал обо мне вам, должны были быть особенно шумными. Я оплакиваю всем сердцем вашу чуму фурункулов и бессонницы; я не знал первого, но последнее, увы, моя собственная актуальная доля. Я думаю, я узнаю ваш звон телефона, как только услышу его. Небо ускорит его, дорогой Хью, и сохранит меня всецело нежно вашим,

ГЕНРИ ДЖЕЙМС.

УКАЗАТЕЛЬ

A, B, C, D, E, F, G, H, I, J, K, L, M, N, O, P, Q, R, S, T, V, W, Y, Z

Эбби, Эдвин, т. I, 88, 232; т. II, 90, 186. Адамс, Генри, письма к нему, т. I, 431; т. II, 360. Айде, Гамильтон, т. II, 59. Эйнджер, каноник, т. I, 177. Александр, сэр Джордж, т. I, 146. Аллен, мисс Джесси, письма к ней, т. I, 379; т. II, 158. «Послы», т. I, 273, 354, 375-7, 413; т. II, 10, 245, 333. «Американец», т. I, 47, 325; т. II, 333. (драматическая версия) т. I, 146, 161, 166, 172-4, 176, 181, 185; т. II, 354. «Американская сцена», т. II, 4, 36, 45, 83. Андерсен, Хендрик, т. II, 74. Андерсон, мисс Мэри, см. Наварро, миссис А. Ф. де. Арчер, Уильям, т. I, 172, 176, 228. Арнольд, Мэттью, т. I, 125. «Письма Аспена», т. I, 86. Асквит, достопочтенный Г. Г., т. II, 460, 480, 481. «Неловкий возраст», т. I, 273, 292, 317, 319, 325, 333, 334; т. II, 241. Бейли, Джон, письмо к нему, т. II, 269. Балестье, Уолкотт, т. I, 148, 167, 186, 189. Бальфур, достопочтенный А. Дж., т. II, 49. Бальфур, Грэм, т. I, 386. Бальзак, т. I, 327; т. II, 254, 350, 351. Барнард, Фредерик, т. I, 88. Баррес, Морис, т. I, 221, 270. Бартоломью, А. Т., т. II, 127. Бердслей, Обри, т. II, 343. Белл, миссис Хью (леди Белл), письма к ней, т. I, 173; т. II, 231. Беннет, Арнольд, т. II, 261, 262. Бенсон, архиепископ, т. I, 278. Бенсон, Артур К., т. I, 217; т. II, 62, 112, 123. Письма к нему, т. I, 240, 251, 262, 278; т. II, 125, 364. Бернштейн, Анри, т. II, 319-21, 357. Берри, Уолтер В. Р., т. II, 297, 425. Письмо к нему, т. II, 217. «Лучший сорт», т. I, 273. Бигелоу, миссис, письма к ней, т. II, 159, 278. Билтмор, т. II, 25. Бьёрнсон, т. I, 220, 221. Бланш, Жак, т. II, 108-110. Бланди, Мэри, т. II, 356, 371, 372. Блоквиль, мадам де, т. I, 46. Бловиц, т. I, 154. Болт, Эдвард, т. II, 75. Бонн, т. I, 5. Боннар, Абель, т. II, 357. Бут, Фрэнк, т. I, 57, 98. Бозанкет, мисс Т., письмо к ней, т. II, 204. «Бостонцы», т. I, 86, 115, 121, 135, 325; т. II, 98, 498. Булонь-сюр-Мер, т. I, 5; т. II, 374. Бурже, Поль, т. I, 149, 154, 188, 195, 201, 205, 206, 230, 247, 274, 316; т. II, 56. Письмо к нему, т. I, 286. Бурже, мадам Поль, письма к ней, т. I, 292, 410. Бутру, Эмиль, т. II, 428. Брэксфилд, лорд-судья-клерк, т. II, 372. Бриджес, Роберт, т. II, 153, 337. Письмо к нему, т. II, 341. Брайт, Джон, т. I, 76. Брайтон, т. II, 61. Бродвей, т. I, 88. Брук, Руперт, т. II, 127, 380, 462-5, 468, 472-4. Брукс, Канлифф, т. I, 63. Броутон, мисс Рода, т. II, 13, 59, 75, 331. Письма к ней, т. II, 178, 238, 317, 389, 408. Браун, Денис, т. II, 474. Браунинг, Роберт, т. I, 7; т. II, 234. Браунинг, Роберт Барретт, т. I, 168, 169. Брайс, виконт, т. II, 381. Брин-Мор, т. II, 3, 27, 28, 53. Бёрн-Джонс, сэр Эдвард, т. I, 125, 196, 307-9, 339, 340. Бёртон, сэр Ричард, т. II, 256. Кадваладер, Джон, т. II, 82, 193. Калифорния, т. II, 32-4. Камбон, Поль, т. I, 143. Кэннан, Гилберт, т. II, 324. Карлейль, Томас, т. I, 122-4. Каро, Э. М., т. I, 46. Чемберлен, Джозеф, т. II, 12. Чепмен, Р. У., письмо к нему, т. II, 241. Шарм, Ксавье, т. I, 143. Чартерис, достопочтенный Эван, письма к нему, т. II, 436, 453. Чикаго, т. II, 31. Чайлд, Эдвард Ли, т. I, 50. Письма к нему, т. II, 10, 120. Чокоруа (Нью-Гэмпшир), т. II, 2, 18, 134, 165. Кларк, сэр Джон, т. I, 62. Клиффорд, миссис У. К., письма к ней, т. I, 381; т. II, 18, 29, 129, 171, 234, 392, 397. Колвин, леди, см. Ситвелл, миссис. Колвин, сэр Сидни, т. I, 111, 133, 156, 160, 177, 188, 189, 191, 204, 223; т. II, 278. Письма к нему, т. I, 224, 236, 330. Комптон, Эдвард, т. I, 146, 166, 167, 172-4; т. II, 354. «Уверенность», т. I, 43, 69. Конрад, Джозеф, т. I, 390, 405. Коппе, Ф., т. I, 154. Кори, Уильям, т. I, 262. Котс, миссис Эверард, письмо к ней, т. I, 346. «Конец покрытия», т. I, 298, 299; т. II, 6. «Крапи Корнелия», т. II, 139. Кроуфорд, Мэрион, т. I, 275, 319. Крейтон, епископ, т. II, 275. Крю, маркиз, см. Хоутон, лорд. Кертис, Джордж, т. I, 197. Кертис, мистер и миссис Дэниел, т. I, 87, 127, 166, 168, 169, 378; т. II, 76. «Дейзи Миллер», т. I, 43, 65, 66, 68, 92. Дарвин, У. Э., т. II, 412. Дарвин, миссис У. Э., т. I, 257. Доде, Альфонс, т. I, 41, 102-4, 154, 240, 241, 247, 269; т. II, 254. Письмо к нему, т. I, 108. «Смерть льва», т. I, 217. Де Вер, Обри, т. I, 16. Дью-Смит, миссис, письмо к ней, т. II, 55. Диккенс, Чарльз, т. II, 40, 138. Диккенс, мисс, т. I, 16. Дино, герцогиня де, т. II, 121. Долбен, Дигби Макворт, т. II, 337-9, 341-3. Доре, Гюстав, т. I, 45. Достоевский, т. II, 237. Дрезден, т. I, 148, 186. Дублинский замок, т. I, 238, 239. Дублин, Королевский госпиталь, т. I, 238. Дю Брёй, Жан, т. II, 457, 465. Дю Морье, Джордж, т. I, 143, 177. Письма к нему, т. I, 98, 212. Дюма, Александр, т. II, 410. Эдвардс, мисс М. Бетам, письмо к ней, т. II, 213. Элиот, Джордж, т. I, 42, 51, 61, 66; т. II, 40, 284. Эллиот, мисс Гертруда (леди Форбс-Робертсон), т. II, 95. Эмерсон, Р. У., т. I, 422; т. II, 290. Эммет, мисс Эллен (миссис Бланшар Рэнд), письма к ней, т. II, 107, 189. «Английские часы», т. II, 101. Эшер, виконт, т. II, 193. Этрета, т. I, 42; т. II, 257. «Европейцы», т. I, 43, 65, 66. Фосетт, Э., т. I, 285. Фезанди, учебное заведение (Париж), т. I, 4. Филиппи, Филиппо, т. II, 75, 80. «Более тонкое зерно», т. II, 139, 291. Фицджеральд, Эдвард, т. I, 260. Флобер, Гюстав, т. I, 41, 42, 46, 49; т. II, 256, 258. Флоренция, т. I, 21, 24, 35-7, 43, 57, 127. Флорида, т. II, 26, 30. Форбс-Робертсон, сэр Дж., т. II, 6, 96. Фокс, Лазарус, т. I, 15. Франс, Анатоль, т. I, 201; т. II, 277. Фуллертон, У. Мортон, т. II, 156. Галтон, сэр Дуглас, т. I, 177. Гарднер, миссис Джон Л., т. I, 342; т. II, 17. Письма к ней, т. I, 92, 238; т. II, 195. Готье, Теофиль, т. I, 46; т. II, 410. Гей, Уолтер, т. II, 414. Женева, т. I, 139, 140. Гилдер, Р. У., т. II, 498. Гилдер, миссис Р. У., письмо к ней, т. II, 401. Гиссинг, Джордж, т. I, 390. Гладстон, У. Э., т. I, 53, 96; т. II, 11. Глен, Уилфред фон, т. II, 233. Годкин, Э. Л., т. I, 285, 377. «Золотая чаша», т. I, 273; т. II, 10, 15, 28, 30, 41, 43, 209, 333. «Золотая мечта», т. I, 329. Академия Гонкур, т. II, 62. Гонкур, Эдмон де, т. I, 41, 102, 104, 154, 247; т. II, 260. Гордон, леди Гамильтон, т. I, 62. Госс, Эдмунд, т. I, 138, 148, 251, 362; т. II, 85. Воспоминания, т. I, 88. Письма к нему, т. I, 129, 172, 185, 202, 217, 220, 221, 223, 246, 332, 344, 378, 385; т. II, 19, 24, 246, 248, 250, 252, 255, 257, 274, 348, 409, 430, 480, 492, 496. Госс, миссис Эдмунд, письмо к ней, т. I, 201. Грейнджер, Перси, т. II, 233. Гревиль, миссис, т. I, 66, 71, 80. Грумбридж-Плейс, т. I, 364. Гроув, миссис Арчибальд, письмо к ней, т. II, 324. «Гай Домвиль», т. I, 147, 149, 210, 226-9, 232-6. Хаггард, Райдер, т. I, 156. Холдейн, виконт, т. II, 428. Харди, Томас, т. I, 190, 200; т. II, 108. Харленд, Генри, т. I, 203, 217. Харрисон, Фредерик, т. II, 204, 398. Письмо к нему, т. II, 483. Харрисон, миссис Фредерик, письмо к ней, т. II, 202. Гарвард, т. II, 21, 153, 188. Харви, сэр Пол, т. II, 93, 122. Письмо к нему, т. II, 47. «Готорн» (серия «Английские писатели»), т. I, 71, 72. Хэй, Джон, т. I, 264, 407; т. II, 26. Гейдельберг, т. I, 32. Хенли, У. Э., т. I, 386, 387. Хеннесси, миссис Ричард, т. II, 135. Хеншель, сэр Джордж, письмо к нему, т. I, 229. Хьюлетт, Морис, т. I, 345. «Высокая ставка», т. II, 6, 90, 94, 96. Холланд, Сидни, т. I, 63. Холмс, Уэнделл, т. I, 244, 295. Хосмер, Б. Г., т. I, 18. Хоутон, лорд, т. I, 52, 53. Хоутон, лорд (маркиз Крю), т. I, 238. Хоуэллс, У. Д., т. I, 10, 14, 30, 60, 267. Письма к нему, т. I, 33, 47, 71, 103, 134, 163, 197, 230, 277, 291, 349, 354, 375, 397, 407, 413; т. II, 8, 98, 118, 221. Хьюффер, миссис Ф. М., см. Хант, мисс Вайолет. Гюго, Виктор, т. I, 46. Юмьер, виконт Робер д', т. II, 78. Хант, мисс Вайолет (миссис Ф. М. Хьюффер), письмо к ней, т. I, 424. Хант, Уильям, т. I, 5, 7. Хантер, миссис Чарльз, т. II, 152, 195, 196, 208, 233, 320. Письмо к ней, т. II, 170. Хантер, миссис Джордж, письмо к ней, т. I, 258. Хантингтон, миссис, т. I, 23. Хантли, маркиз, т. I, 63. Хаксли, Т. Г., т. I, 52. Ибсен, т. I, 212. «Международный эпизод», т. I, 65, 67. Ирландия, т. I, 121, 153, 216. Италия, т. I, 37, 43, 106, 126; т. II, 80, 439, 440. «Башня из слоновой кости», т. II, 98, 154, 380. Джеймс, Джордж Эббот, т. II, 190, 196. Письма к нему, т. II, 110, 113. Джеймс, Генри: характер и методы работы, т. I, xiii-xxxi; рождение и ранние годы, т. I, 1-11; визиты в Европу, т. I, 11-14; обоснование в Европе, т. I, 41; жизнь в Лондоне, т. I, 42-44, 84, 85, 87; обоснование в Лэмб-хаусе, Рай, т. I, 150, 151, 272-4; повторные визиты в Америку, т. I, 276; т. II, 1-4; последний визит в Америку, т. II, 152, 153; обоснование в Челси, т. II, 154; семидесятилетие, т. II, 154, 307-12; натурализация в качестве британского подданного, т. II, 381, 477-81, 491, 492; последняя болезнь и смерть, т. II, 381; драматические произведения, т. I, 144, 161-3, 166-8, 179-83, 206, 234, 235; т. II, 6; собрание сочинений, т. II, 4, 70, 96, 98-100, 497-9; впечатления об Англии и англичанах, т. I, 21-3, 26, 27, 31, 42, 55, 58, 64, 68, 69, 74, 84, 85, 87, 96, 114, 124; т. II, 377, 416, 417, 435, 443. Джеймс, Генри-старший, т. I, 1-3, 9, 27, 83, 92, 97, 98, 111, 112. Письма к нему, т. I, 28, 32, 45. Джеймс, миссис Генри-старшая (мисс Мэри Уолш), т. I, 2, 82, 92; т. II, 47. Письма к ней, т. I, 19, 21, 32, 38, 67, 76. Джеймс, Генри-младший, письма к нему, т. I, 309; т. II, 16, 96, 239, 288, 345, 385, 419, 477, 490. Джеймс, мисс Элис, т. I, 1, 13, 84, 86, 112, 120, 140, 143, 148, 187, 189, 214-17. Письма к ней, т. I, 15, 62, 166. Джеймс, мисс Маргарет (миссис Брюс Портер), письма к ней, т. II, 36, 53. Джеймс, Робертсон, т. I, 1, 97; т. II, 152, 164. Джеймс, Уилкинсон, т. I, 1, 6, 7, 9. Джеймс, Уильям, т. I, 1-3, 5, 7, 9, 14, 42, 44, 84, 149, 275, 276, 295, 305, 338, 339, 343, 344; т. II, 151, 152, 166-8, 300, 329, 330, 345. Письма к нему, т. I, 24, 26, 50, 59, 65, 97, 102, 111, 115, 119, 139, 154, 170, 179, 210, 214, 227, 232, 244, 280, 315, 371, 415; т. II, 34, 42, 50, 52, 82, 134, 140. Джеймс, миссис Уильям, т. II, 151, 152. Письма к ней, т. I, 263, 301; т. II, 32, 194, 205, 299, 305, 329, 361, 449. Джеймс, Уильям-младший, письма к нему, т. II, 71, 314, 394. Джеймс, миссис Уильям-младшая, см. Раннеллс, мисс Элис. Джерси, графиня, письмо к ней, т. I, 192. Джонс, миссис Кадваладер, письма к ней, т. I, 395, 401. Жюссеран, Ж. Ж., т. I, 143; т. II, 26. Кембл, миссис Фанни, т. I, 67, 70, 83, 95, 128; т. II, 148. Письмо к ней, т. I, 78. Кемп, С. Э., т. I, 254, 255. Кейнс, Джеффри, т. II, 127. Киплинг, Редьярд, т. I, 156, 178, 188, 189, 249, 271, 339, 341. «Леди Барбарина», т. I, 103. Ла Фарж, Джон, т. I, 402. Лэмб-хаус, Рай, описание, т. I, 265-7; пожар, т. I, 312-14. Лэнг, Эндрю, т. I, 138; т. II, 275-7. Лэнгтри, миссис, т. I, 63. Лэпсли, Гейллард Т., т. II, 90, 110. Письма к нему, т. I, 285, 391; т. II, 62, 92, 267. Лоуренс, Д. Г., т. II, 324. Лейтон, лорд, т. I, 243. Леметр, Жюль, т. II, 413, 467. «Урок Бальзака», т. II, 3, 27, 30. «Урок мастера», т. I, 86, 192. Леверет, преподобный У. К., т. I, 7. Льюис, Г. Г., т. I, 61. Линкольн, Авраам, т. II, 347, 348. «Маленькое путешествие по Франции», т. I, 83. Лодж, миссис Генри Кэбот, письмо к ней, т. II, 447. Лондон, т. I, 42, 43, 54, 55, 59, 70, 74; т. II, 36, 37. Лоти, Пьер, т. I, 202, 203, 325, 327. Лоуэлл, Джеймс Рассел, т. I, 13, 56, 75, 115, 184, 197. Письмо к нему, т. I, 118. Лаббок, Перси, письма к нему, т. I, 390; т. II, 310. Лашингтон, мисс, т. I, 54. Лайалл, сэр Альфред, т. I, 177. Лидд, т. I, 362. Маккензи, Комптон, т. II, 353. Письма к нему, т. II, 354, 437, 475. Маккензи, мисс Мьюир, письма к ней, т. I, 283, 373, 382. Мак-Кинли, президент, т. I, 249, 379. Малверн, Грейт, т. I, 26, 28. Марбл, Мэнтон, т. II, 44, 83. Марш, Эдвард, письма к нему, т. II, 462, 464, 468, 472, 474. Мартин, сэр Теодор, т. I, 177. Мэтью, леди, т. II, 390. Мэтьюз, миссис Фрэнк, письмо к ней, т. I, 406. Мопассан, Ги де, т. I, 41; т. II, 256-60. Мельяк, т. I, 154. Ментмор, т. I, 76. Мередит, Джордж, т. I, 219, 241; т. II, 249-57, 438. «Средние годы», т. I, 1, 65; т. II, 36, 380. Милан, т. I, 78, 122. Милле, сэр Дж. Э., т. I, 76. Милле, Фрэнк, т. I, 88, 314. Монтегю, Эмиль де, т. I, 46. Морли, Джон, виконт, т. I, 52, 53, 372; т. II, 11, 251. Моррис, Уильям, т. I, 16-19, 340, 341. Моррис, миссис Уильям, т. I, 17, 18, 80. Морс, мисс Фрэнсис Р., письма к ней, т. I, 255, 294. Мюнхен, т. I, 32; т. II, 142, 143, 244. Мюссе, Альфред де, т. I, 8; т. II, 156, 157. Майерс, Ф. У. Г., т. I, 371. Письмо к нему, т. I, 300. Неаполь, т. I, 43. Наухайм, т. II, 152, 163. Наварро, А. Ф. де, письма к нему, т. I, 311, 348, 364, 368; т. II, 286. Наварро, миссис А. Ф. де (мисс Мэри Андерсон), письмо к ней, т. I, 328. Новая Англия, т. II, 19, 20, 135. «Новый роман», т. II, 350. Нью-Йорк, т. I, 99; т. II, 23, 25. Ньюпорт, т. I, 5-9. Норрис, У. Э., т. I, 218; т. II, 239, 319. Письма к нему, т. I, 242, 250, 361, 366, 425; т. II, 12, 22, 45, 58, 84, 87, 114, 160, 173, 211. Нортон, Чарльз Элиот, т. I, 10-12, 15, 353; т. II, 69, 118, 119, 295. Письма к нему, т. I, 30, 74, 91, 122, 183, 193, 306, 337. Нортон, мисс Элизабет, письмо к ней, т. II, 441. Нортон, мисс Грейс, письма к ней, т. I, 35, 54, 56, 69, 93, 100, 113, 126, 268; т. II, 67, 131, 165, 293, 412, 431. Нортон, Ричард, т. II, 380, 412, 431-3. «Заметки сына и брата», т. I, 1; т. II, 152, 290, 345, 360, 402. «Заметки о романистах», т. II, 118, 153, 227, 234, 350, 409. Обераммергау, т. I, 166, 169. Оне, Жорж, т. II, 467. Ортманс, Ф., т. I, 247. Осборн, Ллойд, т. I, 175, 176, 183, 201. Остерли, т. I, 192, 193. «Другой дом», т. I, 251; т. II, 6, 129, 131. «Протест», т. II, 6, 129, 183, 202, 209, 214, 280, 291. Оксфорд, т. II, 153, 188, 243. Оксфордская и Кембриджская регата, т. I, 53. Пэджет, сэр Джеймс, т. I, 177. Пэлгрейв, мисс Гвенллиан, письмо к ней, т. II, 81. Париж, т. I, 41, 43, 48, 51, 57, 149, 154; т. II, 5, 85, 86. Парсонс, Альфред, т. I, 88, 266. «Частичные портреты», т. I, 98, 110, 130. «Страстный пилигрим», т. I, 12. Патер, Уолтер, т. I, 221, 222. Пибоди, мисс, т. I, 115-17. Пелл, Дункан, т. I, 6. Перри, Томас Сарджент, воспоминания, т. I, 6-9. Письма к нему, т. II, 61, 146, 167, 367, 416, 459. Перри, миссис Т. С., письма к ней, т. II, 406, 427. Филадельфия, т. II, 25, 26. Филлипс, сэр Клод, письмо к нему, т. II, 376. Пинкер, Дж. Б., письма к нему, т. II, 15, 105, 482. Плейден, т. I, 150. Поллок, сэр Фредерик, т. I, 70. Портер, Брюс, письма к нему, т. II, 65, 164, 302. Портер, миссис Брюс, см. Джеймс, мисс Маргарет. «Женский портрет», т. I, 44, 132, 279; т. II, 333. «Портреты мест», т. I, 378. Пауэлл, Джордж Э. Дж., т. II, 257. Прево, Марсель, т. I, 220. Примоли, Джузеппе, т. I, 239. «Княгиня Казамассима», т. I, 86, 135, 325; т. II, 333. Проктер, миссис, т. I, 131. Протеро, Джордж У., письмо к нему, т. II, 469. Протеро, миссис Г. У., письма к ней, т. II, 313, 332. Пруст, Марсель, т. II, 357. «Вопрос о нашей речи», т. II, 3, 35. Квилтер, Роджер, т. II, 233. Раффалович, Андре, письмо к нему, т. II, 343. Рэнд, миссис Бланшар, см. Эммет, мисс Эллен. Редесдейл, лорд, т. II, 249. Ренан, Эрнест, т. I, 7. Репплайер, мисс Агнес, т. II, 26, 28. Рюбель, мисс Генриетта, письма к ней, т. I, 90, 225, 333; т. II, 139. «Ревербератор», т. I, 86. Реймс, т. II, 405, 407, 415. Ричмонд, Брюс Л., письмо к нему, т. II, 350. Ритчи, леди, письмо к ней, т. II, 304. Рошетт, учебное заведение (Женева), т. I, 5. «Родерик Хадсон», т. I, 14, 41, 132; т. II, 55, 333. Рим, т. I, 24, 25, 43, 56, 57; т. II, 74, 79, 80, 100, 101. Рузвельт, президент, т. I, 379; т. II, 273, 449. Розбери, граф, т. I, 77. Россетти, Д. Г., т. I, 18; т. II, 295. Ростан, Эдмон, т. I, 349, 368, 369. Рафхед, Уильям, письма к нему, т. II, 327, 356, 371, 373. Раннеллс, мисс Элис (миссис Уильям Джеймс-младшая), письмо к ней, т. II, 201. Рёскин, Джон, т. I, 7, 16, 20. Рай, т. I, 150, 245, 261, 262, 264-7, 272-6; т. II, 4-7. «Священный источник», т. I, 273, 356, 408, 409. Сент-Огастин (США), т. II, 27. Сент-Годенс, А., т. I, 255, 257, 259. Сан-Франциско, землетрясение, т. II, 50, 52, 65. Сан-Джиминьяно, т. I, 195. Санд, Жорж, т. I, 51; т. II, 56, 157, 227, 228, 350, 351, 375, 387, 410. Сэндс, миссис Мэлон, письмо к ней, т. I, 186. Сарджент, Джон С., т. I, 88, 102, 334; т. II, 154, 233, 309, 316, 318, 348, 359, 366, 368, 437. Письмо к нему, т. II, 493. Сондерс, Т. Бэйли, письма к нему, т. II, 155, 186. Саксмундхэм, т. I, 260. Сэйл, Чарльз, письмо к нему, т. II, 127. Шопенгауэр, т. I, 7. Скотт, Клемент, т. I, 228. Седжвик, Артур, т. I, 30. «Чувство прошлого», т. I, 349, 352, 355; т. II, 380, 425. Серао, Матильда, т. I, 292. Шекспир, Уильям, т. I, 424; т. II, 62, 164. Шеридан, Уилфред, письма к нему, т. II, 215, 470, 494. Шеридан, миссис Уилфред, письма к ней, т. II, 199, 499. «Осада Лондона», т. II, 119. Сиена, т. I, 149, 193-6. Саймон, сэр Джон, т. II, 491. Ситвелл, миссис (леди Колвин), т. I, 152, 177, 200. «Маленький мальчик и другие», т. I, 2; т. II, 153, 205, 289, 307-9. Смэлли, Г. У., т. I, 242, 243, 281. Смит, Голдвин, т. I, 52. Смит, Логан Пирсолл, письмо к нему, т. II, 337. Смит, мисс Мадлен Гамильтон, т. II, 373, 374. «Мягкая сторона», т. I, 273. Спенсер, Герберт, т. I, 60, 61. «Добыча Пойнтона», т. I, 149, 150, 246, 408. Стивен, сэр Джеймс, т. I, 177. Стивен, сэр Лесли, т. I, 16, 218, 270. Стивенсон, Роберт Льюис, т. I, 86, 120, 129, 139, 217, 219, 223-5, 236, 237, 330-2, 386, 387; т. II, 237, 371. Письма к нему, т. I, 110, 130, 132, 136, 152, 155, 158, 174, 181, 188, 190, 199, 204, 207. Стивенсон, миссис Р. Л., т. I, 394; т. II, 66, 303. Стори, Уильям Уэтмор, т. I, 13, 274, 411-13, 431. Стори, миссис Уолдо, письмо к ней, т. I, 411. Страсбург, т. I, 33. Стерджес, Джонатан, т. I, 304, 313, 331, 334, 376. Письмо к нему, т. I, 248. Стерджис, Говард О., т. II, 200, 267, 456. Письма к нему, т. I, 317, 428; т. II, 72, 74, 192, 330, 382. Стерджис, Джулиан Р., письмо к нему, т. I, 212. Стерджис, миссис Дж. Р., письмо к ней, т. II, 14. Сутро, миссис Альфред, письма к ней, т. II, 319, 375, 387. Сведенборг, т. I, 3. Суинберн, А. Ч., т. II, 246, 248, 249, 255-7, 275. Суиннертон, миссис, т. II, 194, 195. Саймондс, Джон Аддингтон, т. I, 378. Письмо к нему, т. I, 106. Сиракузы (штат Нью-Йорк), т. I, 84. Тэн, И., т. II, 226, 245. Талейран, т. II, 122. Темпл, мисс Мэри, т. I, 26; т. II, 361, 362, 402. Теннисон, Альфред, лорд, т. I, 53, 66. Терри, мисс Мэрион, т. I, 146, 235. Теккерей, У. М., т. II, 39, 40. «Театральные пьесы», т. I, 147. Тициан, т. I, 20. Толстой, т. I, 327; т. II, 237, 324. «Трагическая муза», т. I, 87, 136, 161, 163, 183, 325; т. II, 333. «Трансатлантические очерки», т. I, 13, 14. Тревельян, сэр Джордж О., письмо к нему, т. I, 432. Тургенев, Иван, т. I, 41, 42, 45, 46, 49, 85. «Поворот винта», т. I, 278, 279, 296, 298, 300, 408. Валломброза, т. I, 171; т. II, 5, 75, 81. Вандербильт, Джордж, т. I, 256; т. II, 25. «Бархатная перчатка», т. II, 5. Венеция, т. I, 87, 168; т. II, 5, 76, 77, 81. Вернон, мисс Анна, т. I, 21. Виардо, мадам, т. I, 45. Виктория, королева, т. I, 372. Винсент, миссис Дакр, письмо к ней, т. II, 434. Вогюэ, виконт Мельхиор де, т. I, 316. Ваньер, мадам, письма к ней, т. II, 76, 144. Вальдштейн, доктор Луи, письмо к нему, т. I, 296. Уолпол, Хью, т. II, 125, 126, 173. Письма к нему, т. II, 112, 122, 236, 244, 322, 352, 423, 444, 501. Уолш, мисс Мэри, см. Джеймс, миссис Генри-старшая. Уолш, мисс Кэтрин, т. I, 2, 13, 97, 143. Война, Гражданская в Америке, т. I, 9; т. II, 401. Война, Европейская, т. II, 379 до конца, повсеместно. Война, Англо-бурская, т. I, 331, 341, 342, 348. Война, Испано-американская, т. I, 280, 292. Уорд, миссис Хэмфри, письма к ней, т. I, 187, 318, 320, 323; т. II, 264, 265, 366. Уоррен, Эдвард, письма к нему, т. I, 261, 315; т. II, 31. Уоррен, сэр Т. Герберт, письмо к нему, т. II, 188. Вашингтон, т. I, 91. «Вашингтон-сквер», т. I, 43, 71. «Смотри и берегись», т. I, 12. Уэллс, Г. Дж., т. II, 44, 249, 266. Письма к нему, т. I, 298, 335, 388, 400, 404; т. II, 37, 137, 180, 229, 261, 333, 485, 487. Уортон, миссис, т. I, 395, 396, 402; т. II, 5, 35, 97, 117, 118, 266, 320, 411. Письма к ней, т. II, 56, 78, 90, 94, 104, 123, 142, 156, 161, 163, 168, 175, 197, 208, 227, 281, 357, 369, 391, 399, 403, 405, 414, 425, 452, 456, 465. «Что знала Мейзи», т. I, 150, 290, 293, 325, 408. Уиллер, К. Э., письмо к нему, т. II, 183. Уайт, доктор Дж. У., письма к нему, т. II, 88, 184, 272, 358. Уайт, миссис Генри, письма к ней, т. II, 117, 296. Уайльд, Оскар, т. I, 228, 233. Уилсон, президент, т. II, 301, 443, 469. «Крылья голубки», т. I, 87, 273, 399, 402, 405, 407, 408; т. II, 333. Уистер, Оуэн, письмо к нему, т. II, 148. «В пределах рубежа», т. II, 380, 441, 482. Уитт, Роберт К., письмо к нему, т. II, 280. Вольф, Альберт, т. I, 154. Уолсли, виконт, т. I, 238. Уолсли, виконтесса, т. I, 239. Письма к ней, т. I, 254, 369. Вуд, Дервент, т. II, 154, 348. Вулсон, мисс К. Ф., т. I, 105. Вустер, т. I, 28. Райт, К. Хагберг, письмо к нему, т. II, 339. Янг, Филсон, т. II, 235. Янг, Старк, т. II, 332. Золя, Эмиль, т. I, 41, 49, 50, 103-5, 160, 164, 209, 219.

Alterations/corrections made by the etext transcriber:
anl conversible=>and conversible
the Tyrol etc,=>the Tyrol etc.,
the Germans will he "here"=>the Germans will be "here"
crime ever perpetrated againt=>crime ever perpetrated against
overestrained by it as to hurt=>overstrained by it as to hurt
magnanimusly forgotten it a little=>magnanimously forgotten it a little
night a a young ex-postman from Rye=>night a young ex-postman from Rye

back

back