Электронная книга проекта «Гутенберг», «Железный паек», автор Джордж Абель Шрайнер

 

 

 Note:

 Images of the original pages are available through
 Internet Archive. See

 http://archive.org/details/ironrationthreey00schriala

 

 

ЖЕЛЕЗНЫЙ ПАЕК

ДЖОРДЖ АБЕЛЬ ШРАЙНЕР

ЖЕЛЕЗНЫЙ ПАЕК

Photograph from Henry Ruschin

AUSTRIAN SOLDIER IN CARPATHIANS GIVING HUNGRY YOUNGSTER
SOMETHING TO EAT

Moved by the misery of the civilian population the soldiers will often share their
rations with them. An Austrian soldier in this case shares his food with a boy in a
small town in the Carpathian Mountains, Hungary.

ЖЕЛЕЗНЫЙ ПАЕК

Three Years in

Warring Central Europe

BY

ДЖОРДЖ АБЕЛЬ ШРАЙНЕР

ILLUSTRATED

HARPER & BROTHERS PUBLISHERS

NEW YORK AND LONDON

The Iron Ration

Copyright, 1918, by Harper & Brothers

Printed in the United States of America

Published February, 1918

to my friend

Dr. Jerome Stonborough

man—scholar—philanthropist

TABLE OF CONTENTS

I  WAR HITS THE LARDER OF GERMANY1
II  WHEN LORD MARS HAD RULED THREE MONTHS    22
III  THE MIGHTY WAR PURVEYOR34
IV  FAMINE COMES TO STAY56
V  THE FOOD SHARK AND HIS WAYS70
VI  THE HOARDERS93
VII  IN THE HUMAN SHAMBLES115
VIII  PATRIOTISM AND A CRAVING STOMACH131
IX  SUB-SUBSTITUTING THE SUBSTITUTE144
X  THE CRUMBS161
XI  MOBILIZING THE PENNIES173
XII  SHORTAGE SUPREME195
XIII  "GIVE US BREAD!"213
XIV  SUBSISTING AT THE PUBLIC CRIB245
XV  THE WEAR AND TEAR OF WAR265
XVI  THE ARMY TILLS275
XVII  WOMAN AND LABOR IN WAR293
XVIII  WAR AND MASS PSYCHOLOGY305
XIX  SEX MORALITY AND WAR325
XX  WAR LOANS AND ECONOMY353
XXI  THE AFTERMATH368

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Austrian Soldier in Carpathians Giving
    Hungry Youngster Something to Eat Frontispiece
Proving-ground of the Krupp Works at EssenFacing p. 30
A Levy of Farmer Boys off for the Barracks"66
German Cavalrymen at Work Plowing"66
Street Scene at Eisenbach, Southern Germany      "96
Castle Hohenzollern"188
Traveling-kitchen in Berlin"260
Street Tram as Freight Carrier"260
Women Carrying Bricks at Budapest"296
Village Scene in Hungary"296
Scene in German Ship-building Yard"378

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Железный паек» — это название пищи, которую солдат носит в своем ранце, находясь в полевых условиях. Ее разрешается съесть только тогда, когда командир сочтет это необходимым и разумным. Когда выдается железный паек, не требуется никакого приказа о том, что солдат должен есть. Он в это время голоден — изнурен. Обычно к этому моменту он уже находится на половинном, третьем или четвертном пайке. Железный паек — это последняя еда, которая у него есть. Возможно, завтра появится еще, но это не является мотивом для командира, разрешающего съесть этот паек. Ему приходится иметь дело с тем фактом, что его люди находятся на грани истощения.

Поскольку население государств, известных как группа воюющих Центральных держав, находится в положении, схожем с положением солдат, потребляющих свой железный паек, я выбрал название этого экстренного приема пищи в качестве заголовка для книги, которая рассказывает о жизни в Центральной Европе под влиянием войны.

Этой жизни писатели уделяли мало внимания. В центре внимания были военные операции, с одной стороны, и нехватка продовольствия — с другой. Как и в какой степени они были связаны и каким образом их переносила общественность, остается непонятным. Если смотреть издалека, война, голод и все, что с ними связано, образуют настолько запутанную мозаику в мрачных тонах, что о них складывается лишь самое общее впечатление.

Здесь я описал жизнь Центральной Европы в военное время в ее социальных и политических аспектах. Главной стороной этой жизни была борьба за хлеб. Слова молитвы Господней — «Хлеб наш насущный даждь нам днесь» — вскоре приобрели огромное значение для жителей Центральной Европы. Однако этот крик был обращен к правительству. Результатом этого стало введение зонирования распределения продовольствия. В чем заключалось это регулирование, показано здесь.

Можно заметить, что я уделил продовольственным вопросам очень пристальное внимание. Жизнь Центральной Европы в военное время невозможно было описать иначе. Все усилия и мысли были направлены на добывание скуднейшего пропитания. Мужчины и женщины больше не стремились к жизненным удовольствиям, а лишь к самым необходимым условиям существования. Днем все трудились и боролись за еду, а по ночам мужчины и женщины строили планы, как облегчить эту страшную борьбу.

Стало трудно добыть даже буханку хлеба. Вопрос заключался не только в удовлетворении самых простых жизненных потребностей путем тяжелейшего труда; прожорливость сборщика налогов и алчность военного поставщика не знали границ. Приходилось вырывать куски изо рта бедняков, чтобы получить доход для войны и фунт плоти для Шейлоков.

Борьба за хлеб была настолько напряженной, что мужчины и женщины стали смотреть на все остальное в жизни как на нечто второстепенное. Это привело к распущенности в половых вопросах. Мобилизации и человеческие жертвы, связанные с войной, усугубили эту распущенность.

Но обо всем этом рассказывается в книге. Здесь я скажу, что война крайне пагубна для всех слоев мужчин и женщин. Когда человеческое общество доходит до осознания того, что в жизни ничего не значит, если нет еды, интеллектуальный прогресс прекращается. Когда хлеб действительно становится неснижаемым минимумом, маски сбрасываются, и мы видим человека во всей его наготе.

Будь я достаточно самонадеян, я мог бы утверждать, что эта книга содержит правду, только правду и всю правду о Германии и Центральной Европе. У меня есть необходимая база для столь смелого заявления. Я почти в совершенстве владею немецким языком. Немецкая литература, традиции и мышление мне не чужды. Три года контактов в качестве газетчика со всем немецким и центральноевропейским предоставили все возможности для наблюдений и изучения, о которых только можно было пожелать. И пламя Великой войны освещало мое поле деятельности, четко выделяя плохое, которое стало еще хуже, и хорошее, которое стало еще лучше.

Но нет такого человеческого разума, который мог бы правдиво и безошибочно охватить каждую черту и фазу такого бедственного события, как участие группы воюющих Центральных держав в Европейской войне. Я, по крайней мере, не могу представить себе такой разум. Тем более я не мог бы претендовать на то, что обладаю им.

То, что я здесь написал, — это попытка правдиво отразить условия и обстоятельства, которые через год после начала войны вызвали по всей Центральной Европе — в городах, поселках, деревнях и селах — крик: «Дайте нам хлеба!»

В течение первых двух месяцев Европейской войны я был прикомандирован к Гааге от Ассошиэйтед Пресс Америки. Затем мне приказали отправиться в Берлин, а позже предоставили полную свободу действий в Австро-Венгрии, Румынии, Болгарии и Турции. Когда военные операции, помимо великих фронтов в Центральной Европе, утратили значительную часть интереса общественности, я вернулся в Германию и Австро-Венгрию, уделяя после этого Балканам и Турции столько внимания, сколько позволяли случайные поездки. В течение трех лет я видел каждый фронт и имел самые широкие возможности ознакомиться с темой, рассматриваемой в этой книге, — жизнью в Центральной Европе в условиях войны и голода.

Здесь вы встретите большинство персонажей, активно направляющих судьбу Центральной Европы — монархов, государственных деятелей, военачальников и тех, кто находится в более скромных сферах. Вы также встретите простых людей. Рядом с алчными хищниками стоят те, за чей счет они питались. Прусский милитаризм предстает таким, каким я его обнаружил. Я верю, что прусский милитаризм, который я описываю, — это настоящий прусский милитаризм.

Методы автократа мне не по душе, и, будучи в некоторой степени приверженцем последовательности, я помнил об этом во время написания. Автор может быть таким же автократичным, как и правитель. Его деспотизм принимает форму навязывания другим своих мнений. Обычно он считает себя столь же непогрешимым, как и те, чьи действия он, возможно, критикует. Но поскольку доктрина непогрешимости является опорой всего плохого и деспотичного как в мышлении, так и в управлении, мы вполне можем позволить себе держаться от нее подальше. Если бы немецкий народ считал свои правительства — а в Германии много правительств — менее непогрешимыми, он не потерпел бы абсолютизма прусского юнкерства. В этой мере ответственность за Европейскую войну должна лежать на плечах народа — хорошего народа, серьезного, законопослушного, бережливого, непритязательного, трудолюбивого, старательного, умеренного и милосердного.

Несколько лет назад на южноафриканском вельде шла борьба между республиканизмом и монархизмом. Я был участником этой борьбы — на стороне республиканцев. Я признаю, что наше правительство было не таким хорошим, как могло бы быть. Я признаю, что наша республика в действительности была патриархальной олигархией. И все же там был принцип. Буры предпочитали быть бюргерами — гражданами, — а не подданными. Слово «подданный» подразумевает государственную собственность на личность. Слово «гражданин» означает, что в пределах разумно возможного личность является равноправной, а не подчиненной. Некоторым это может показаться незначительной причиной для потери 11 000 мужчин и 23 000 женщин и детей, которую понесли буры, защищая этот принцип. И все же та же самая причина привела к Американской революции. За ту же причину стояли Вашингтон, Джефферсон и Линкольн. За ту же причину сегодня стоит каждый хороший американец, включая мою скромную персону.

S.

New York, January, 1918.

ЖЕЛЕЗНЫЙ ПАЕК

ЖЕЛЕЗНЫЙ ПАЕК

I ВОЙНА УДАРЯЕТ ПО КЛАДОВОЙ ГЕРМАНИИ

Пресса и правительства стран Антанты были уверены, что Германию и Австро-Венгрию можно будет поставить на колени голодом примерно через шесть месяцев после начала Европейской войны. Газеты и власти Центральных держав поначалу высмеивали это утверждение, но значительно присмирели, когда в Лондоне начал расти поток «приказов тайного совета» о контрабанде. Сначала условная контрабанда стала контрабандой. Вскоре неконтрабандные товары стали условной контрабандой, и вскоре после этого британское правительство выступило даже против ввоза в Германию американских яблок. Это, как некоторые думали, было последней каплей. Однако конец мерам по борьбе с контрабандой еще не наступил. Вскоре нейтральные страны Европы, имеющие физический контакт с Центральными державами, обнаружили, что не могут экспортировать продовольствие в Германию, не отчитываясь за него.

Неудивительно, что уже в сентябре 1914 года утверждалось, что слоны в Берлинском зоопарке были забиты на мясо. Я тогда был прикомандирован к Гааге в качестве корреспондента американской телеграфной службы новостей и имел много дел с «отчетами» того времени. Моей задачей было информировать американскую общественность настолько надежно, насколько позволяли условия.

Я не публиковал ничего о предполагаемом забое слонов и других обитателей берлинских зоологических учреждений, прекрасно зная, что эти истории абсурдны. И потом, я не был в том настроении, чтобы смотреть на стейк из слона так, как другие. Большинство людей питают своего рода предубеждение против тех, кто отходит от того, что считается «обычным» меню. Мы фыркаем на тех, кого подозреваем в гиппофагии, несмотря на то, что наши более волосатые предки делали поедание прекрасного жаркого из конины важной частью своих религиозных церемоний. Я больше не могу этого делать с тех пор, как обстоятельства однажды заставили меня отведать мула. И это был не очень хороший мул. Чтобы некоторые не были шокированы этой кажущейся извращенностью, добавлю, что это произошло во время недавней англо-бурской войны.

Это заявление, особенно с учетом дополнения, должно служить заверением в том, что я действительно квалифицирован писать о продовольствии в военное время, и здесь нет никакого «шоунизма».

Продовольственные условия в Германии интересовали меня чрезвычайно. Ожидалось, что голод будет воевать за союзников. Я не был уверен, что этот вывод верен. Германия с открытыми глазами пошла на риск британской блокады. Это оставляло место для веры в то, что кто-то в Германии хорошо обдумал это дело.

Но первая немецкая еда, которую я увидел, тем не менее вызвала у меня особое любопытство. Под стеклянными крышками, стоявшими на буфете маленького ресторана в Ваалсплатце, я заметил сэндвичи. Были ли они настоящими сэндвичами или «реквизитом», выставленным специально для меня? В те дни всеобщее мнение заключалось в том, что немцы привезли в свои приграничные города всю еду, которая у них была внутри империи, чтобы агенты Антанты были обмануты и поверили, что продовольствия в наличии много.

Ваалсплатц — это вторая половина Ваалса. Два полугорода составляют один целый город, который на самом деле не является целым городом, потому что голландско-немецкая граница проходит между двумя половинами. Но города-близнецы очень дружелюбны. Я так и подозревал. По этой причине наличие сэндвичей в Ваалсплатце ничего не значило. Какая у меня была гарантия, что, увидев меня, сэндвичи не переправили через границу в Германию, чтобы я мог найти египетские яства там, где, как говорили, обитает тощий призрак голода?

Именно так работали агенты по пропаганде голода в те дни. А дорогая, доверчивая публика, ни разу не задавшись вопросом, возможно ли почти за одну ночь довести до голода два государства, которые были близки к экономической самодостаточности, проглотила все это — наживку, крючок, леску и грузило.

Мой метод действий немного отличался от этого. Я купил три сэндвича по десять пфеннигов — два с четвертью американских цента — за штуку и нашел их действительно вкусными. Также было обнаружено, что немецкое пиво по-прежнему так же хорошо, как и всегда.

Мои дела в тот день не завели меня в Германию дальше кладбища, которое находится на полпути между Ваалсплатцем и Аахеном. Там я, так сказать, на лету поймал человека, которого искал, а затем тайно вывез его из страны в качестве своего секретаря.

Я не видел никакой другой еды, кроме сэндвичей, и, спрыгнув с мчащегося трамвая, заметил, что на кладбище копают могилу. Ах! Гавань спасения для жертвы голода!

Я сказал что-то в этом роде человеку, которого тайно вывозил в Голландию. Роджер Л. Льюис посмотрел на меня с презрением и жалостью в глазах, как сказал бы романист.

«Ты с ума сошел? — спросил он. — Да у немцев еды больше, чем им нужно. На самом деле, они нация обжор».

Поскольку мистер Льюис направлялся в Лондон, я не мог написать о сэндвичах и могиле на кладбище. Это были неоспоримые факты. Я их видел. Но проблема была в том, что они не были связаны друг с другом и имели с жизнью только те связи, которые обычно имеют. Однако сторонник теории голода не смотрит на вещи в таком свете.

Четыре недели спустя я был в Берлине. Служба отправила меня туда, чтобы докопаться до сути слухов о голоде. Казалось, что со starvation что-то не так. Он не прогрессировал достаточно быстро, и я должен был увидеть, насколько правы экономисты Антанты.

В большом ресторане на Лейпцигерштрассе в Берлине я нашел очень интересное меню и плакат, говорящий о еде. Меню было достаточно щедрым. Оно предлагало обычный ассортимент закусок, супа, рыбы, антре, релеве, жаркого, холодных мясных блюд, салатов, овощей и сладостей.

На столе стояла корзина, наполненная булочками. Официант ждал моего заказа.

Но сделать заказ оказалось не так просто. Я пытался примирить щедрость списка блюд с надписью на плакате. Эта надпись гласила — тяжелыми черными буквами на белом картоне, в рамке из широких алых линий:

SAVE THE FOOD!

The esteemed patrons of this establishment

are requested not to eat unnecessarily. Do

not eat two dishes if one is enough!

The Management.

Это был мой первый день в Берлине, и, столкнувшись в то же самое утро в Бентхайме, на голландско-немецкой границе, с прекрасным образцом немецкой тщательности и уважения к закону, я был в замешательстве, что делать в сложившихся обстоятельствах. Хотя я знал, что администрация ресторана не может меня арестовать, если я выберу более двух блюд, я также убедился, что стейк из слона — это басня. Я не был уверен, что заказ «обычного» обеда не вызовет недовольства. Это то чувство, которое испытываешь в первый день в стране, находящейся в состоянии войны. Я видел так много военных прокламаций правительства, все в тяжелых черных и красных тонах на белом, что ресторанный плакат действительно значил для меня больше, чем было необходимо.

Я попросил официанта помочь мне. Будучи уроженцем страны, он, несомненно, знал, как далеко я могу зайти.

«Вам не нужно обращать внимание на эту вывеску, сэр! — сказал он. — Никто больше этого не делает. Вы можете заказать все, что хотите — столько блюд, сколько пожелаете».

Я хотел узнать, был ли плакат результатом правительственного постановления.

«Не напрямую, сэр. Правительство посоветовало отелям и ресторанам экономить продовольствие. Администрация здесь, конечно, хотела внести свой вклад и напечатала эти знаки. Сначала наши посетители прислушивались к ним. Но теперь все возвращаются к старым привычкам питания, и администрация, конечно, хочет заработать как можно больше денег».

Войне тогда было около двух месяцев.

Того, что сказал официант, было для меня достаточно. Я сделал заказ соответствующим образом и во время обеда много общался с официантом. Казалось, что к большой доле природной проницательности он добавил, в ходе многочисленных путешествий, неплохое общее образование. Когда я покинул ресторан, я стал богаче на хорошую картину продовольственных условий в Берлине, какими они были до того момента под влиянием намерений прусского правительства.

До сих пор власти делали очень мало для «регулирования» продовольственных вопросов, хотя проблемы уже были на горизонте, и с ними приходилось иметь дело беднякам города. То, что экономия должна была практиковаться, было ясно уже тогда. Правительство советовало экономить в потреблении, и различные патриотические общества и учебные заведения давали советы. Но фактического вмешательства в вопросы общественного обеспечения до сих пор не происходило.

Немецкое правительство пыталось встретить английское «бизнес как обычно» политикой «питание как обычно». Считалось, что сокращение потребления пищи может подавить военный дух. Быть полным энтузиазма, будучи голодным, может быть, и возможно для сверхчеловека. Для обычного гражданина это тяжелая работа.

Никто также не находил причин отказываться от мысли, что Европейская война не продлится долго. Действительно, западный фронт был скован маршалом Жоффром, но тогда не было причин полагать, что он не будет снова приведен в движение, и в этом случае надеялись, что немецкий генеральный штаб покажет миру прекрасную картину быстрого и решительного наступления в операциях на открытой местности. После этого война должна была закончиться.

Из шести месяцев, которые должна была длиться война, согласно планам, существовавшим в устах сплетников, два уже прошли, а конца все еще не было видно. Неприятное чувство охватило многих, когда уединение обнажило реальность. Это я узнал за свою первую неделю в немецкой столице.

Я должен упомянуть здесь, что говорю по-немецки почти идеально. Вооруженный таким образом, я вторгался на рынки и в магазины, ел сегодня в изысканных залах «Адлона» и делил завтра стол с каким-нибудь извозчиком, а также преуспел в получении доступа в некоторые семьи — богатые, не очень богатые и бедные.

В течение трех недель я установил к собственному удовлетворению и удовлетворению службы, что, хотя о нехватке продовольствия в Германии пока не могло быть и речи, скоро наступит время, когда талии — которые тогда вовсе не были тонкими — уменьшатся. Тенденция цен на продовольствие была направлена вверх, и по мере их роста все больше людей увеличивали потребление основных продуктов питания, особенно хлеба. Поскольку эти продукты были костяком экономического организма страны, вскоре нужно было что-то сделать, чтобы ограничить их потребление до абсолютно необходимого.

Первый шаг в этом направлении должен был быть сделан вскоре. Появился военный хлеб — Kriegsbrot. Он был в большей степени опорой жизни, чем считалось, несмотря на свое название. К примерно 55 процентам ржи добавлялось 25 процентов пшеницы и 20 процентов картофельной муки, сахара и жира. Хлеб был очень вкусным, а картофельные элементы в нем предотвращали его быстрое черствение. Он был вкуснее всего на третий день, и в поездках на фронт я хранил хлеб до недели, не замечая ухудшения.

Но немец в прошлом жил хорошо, и было нелегко отучить его от привычек, которые он культивировал в условиях изобилия пищи. Дело дошло до того, что когда кто-то хотел почистить дорогие обои, пекаря просили доставить дюжину горячих буханок пшеничного хлеба, которые, разрезанные пополам вдоль, затем натирались по обоям — с отличными результатами в отношении внешнего вида комнаты и помойного ведра, из которого кормили свиней.

На эту тему у меня был разговор с женщиной из высшего класса. Она призналась, что сама это делала. Обои были лучшего сорта и настолько радовали ее глаз, что она не могла вынести того, чтобы их удалили, когда они обесцветились от воздействия света и пыли.

«Это было грешно, конечно, — сказала она. — Я верю, что в Книге Книг сказано, что хлеб не следует выбрасывать, или что-то в этом роде. Что ж, мы стали небрежными. Мне стыдно, когда я думаю об этом. Моя мать никогда бы этого не позволила. Но все так делали. Кажется теперь, что мы собираемся платить за наши прегрешения. Вся Германия пала на злые пути, которые приходят от слишком большого процветания. Из бережливого народа мы превратились в любящий роскошь. Война пойдет нам на пользу в этом отношении. Она покажет нам, что простая жизнь предпочтительнее той, которую мы вели последние лет двадцать».

Затем графиня возобновила свое вязание и рассказала о том, что у нее на фронте шестеро сыновей, один зять и четыре автомобиля.

«Но что меня больше всего беспокоит, так это то, что мои поместья были лишены стольких рабочих и лошадей, что я, возможно, не смогу должным образом заниматься выращиванием урожая, — продолжила она. — Мои управляющие пишут мне, что они отстают от графика вспашки и посева на две-три недели. Погода тоже не благоприятствует. Что с нами будет в продовольственных вопросах, если эта война продлится год? Как вы думаете, она продлится год?»

Я, конечно, не знал.

«Вы должны очень хорошо знать англичан, — сказала графиня. — Как вы думаете, они действительно намерены уморить нас голодом?»

«Они сделают это, если того потребует военная ситуация, мадам, — ответил я. — Ваш народ совершит ошибку, если недооценит упорство этой расы. Я говорю по собственному опыту на южноафриканских равнинах. Вы не должны ожидать никакой пощады от англичан. Они могут много ошибаться, но у них всегда есть воля и ресурсы, чтобы исправить свои ошибки и извлечь из них выгоду, даже если они не могут учиться быстро».

Графиня так и думала.

Я получил хорошее представление о немецком производстве продовольствия несколько дней спустя, будучи гостем графини в поместье недалеко от Берлина.

Поля там использовались наилучшим образом при интенсивном земледелии, хотя их почва была лишена своего естественного запаса питательных веществ еще столетия назад.

Я полагаю, что поместье было бедной «сельскохозяйственной землей» еще тогда, когда в Новой Англии собирали первые урожаи. Но разумная обработка и, прежде всего, рациональные методы удобрения всегда поддерживали его в прекрасном состоянии производства. Максимум урожая получали почти каждый год. Обученные агрономы руководили работой, и, хотя использовалась техника, ни одна из них не применялась в тех отделах, где это стало бы причиной потери продукции — то, против чего не всегда застрахован любящий покой фермер.

Идея заключалась в том, чтобы вырастить на площади все, что можно вырастить, даже если чистая прибыль от менее тщательного метода обработки была бы такой же большой. Запрос показал, что аграрная политика немецкого правительства благоприятствовала этому курсу. Высокий защитный тариф, при котором работал немецкий производитель продовольствия, оставлял комфортную маржу прибыли, независимо от того, насколько хорошими могли быть урожаи конкурента. Поскольку Германия импортировала небольшое количество продовольствия даже в годы, когда урожаи были обильными, большие урожаи не вызывали падения цен; они просто удерживали иностранные продукты питания вне страны и тем самым увеличивали торговый баланс в пользу Германии.

Посещая некоторые небольшие фермы и деревни в окрестностях поместья, я обнаружил, что примеру, заданному научно управляемым поместьем графини, следуют повсюду. Аграрная политика правительства уничтожила всякую конкуренцию между крупными и мелкими производителями, и деревенские фермеры и управляющие поместьями так хорошо ладили, что поместье в действительности было своего рода сельскохозяйственной опытной станцией и учебной фермой для тех, кто не изучал сельское хозяйство в учебных заведениях, которые посещали очкастые управляющие графини.

Я начал понимать, почему Германия была способна практически выращивать на площади меньше, чем штат Техас, продовольствие для почти семидесяти миллионов человек, а затем оставить лесному хозяйству и пустошам четверть этой площади. Было также объяснение, почему Германия была способна экспортировать небольшие количества ржи и ячменя в обмен на пшеницу, которую она не могла выращивать сама с выгодой. Климат северной Германии не очень подходит для выращивания пшеницы. Если бы он был подходящим, Германия не импортировала бы никакой пшеницы, видя, что площадь, ныне отведенная под выращивание сахарной свеклы и картофеля, могла бы быть сильно сокращена без ущерба для внутреннего потребления. Как есть, страна экспортировала до войны почти треть своего производства сахара, и большая часть спирта, полученного из картофеля, поступала на внешний рынок либо в сыром виде, либо в форме промышленных продуктов.

Но война нанесла удар по этой прекрасной схеме. Мало того, что в поместье не хватало рабочих рук и тягловой силы, но и в деревнях было не лучше. Около шести миллионов человек были тогда мобилизованы, и из этого числа 28 процентов пришли непосредственно с ферм, а еще 14 процентов ранее также были заняты в производстве и распределении продовольствия. Чтобы выполнить крупные заказы на сено, овес и солому для армии, скот приходилось держать на лугах — пастбища в американском смысле слова в перенаселенной Европе встречаются редко — и это привело бы к нехватке навозного удобрения, самого важного фактора в удобрении почвы.

Перспективы были достаточно мрачными и представляли собой полный контраст с легким военным духом, который все еще владел городским населением.

Интервью с немалым числом немецких правительственных чиновников и людей, связанных с прусским Министерством сельского хозяйства, подтвердили впечатления, которые я получил в ходе своего продовольственного расследования. На данный момент всего было достаточно. Но это было только на данный момент.

Общественное обеспечение в значительной степени зависит от продуктов животноводства. Есть молочное хозяйство, например. Хотя коровы могут жить на траве, они не дадут много или хорошего молока, если сено и трава не дополняются жирообразующими кормами. Такого корма Германия производит недостаточно из-за климатических условий. Индийская кукуруза не созреет в северной Европе, а хлопок вообще исключен. В прошлом индийская кукуруза импортировалась в основном из Венгрии, Румынии и Соединенных Штатов, а продукты из хлопкового семени также привозились из Соединенных Штатов. Румыния все еще продолжала продавать индийскую кукурузу в первые месяцы войны, но Великобритания наложила запрет на жмых из хлопкового семени и тому подобное как на контрабанду. Если хлебная корзина еще не была подвешена высоко, то кормушка определенно начала становиться очень недосягаемой.

Однажды я обнаружил, что каждый рекламный «столб» на улицах Берлина громко призывал к двум вещам — проведению переписи животных по всей Пруссии и совету, что следует забить как можно больше свиней. Бедные свинки! Скоро для них должен был наступить сезон открытой охоты.

Мягко, очень мягко прусское и другие немецкие государственные правительства начали закручивать гайки в фермерской индустрии — то, что они так хорошо лелеяли. Без сомнения, это было больно. Но помочь было нечем. Обнаружилось, что кормов для животных не хватает. Власти впервые вмешались в поток спроса и предложения. Были созданы Кормовые комиссии и Кормовые центры, и после этого фермер должен был обосновать, почему он должен получить то количество корма, которое просил. Нововведение ударило по самым низшим в первую очередь — среди них по свиньям.

В них и на них было навалено много жира путем целенаправленного кормления со скрытым мотивом. Свинки хорошо стояли в славе, для которой они предназначены. Но нехватка откормочного корма вскоре заставила бы их жить более или менее за счет собственных запасов жира. Это нужно было предотвратить, естественно. Многие считают, что забитая двухсотфунтовая свинья лучше, чем живой дикий кабан. Нож начал свою смертельную работу — начался забой невинных свиней.

К многочисленным странным культам и кастам, которые существуют, мы должны добавить немецкого деревенского мясника. Он занят только тогда, когда приходит «урожай» свинины, но почему-то он, кажется, бросает вызов закону, что только постоянная практика делает совершенным. Он работает с ноября по февраль каждого года, но когда приходит следующий сезон, он, по-видимому, так же хорош, как и раньше.

Но в 1914 году деревенский мясник был занят на фронте. Таким образом, получилось, что менее опытные люди отвечали за сохранение продуктов из свинины. Результат можно было предвидеть, но этого не сделали. Фермеры, стремясь не потерять ни унции жира и не особенно желая скармливать животным свой выращенный дома зерновой корм, забили своих свиней. Это было достаточно хорошо, в некотором роде. Но тонны колбас, которые были сделаны, и тысячи тонн маринованной и копченой ветчины, лопаток, боков бекона и прочего были во многих случаях неправильно вылечены, и огромные количества их начали портиться.

Теперь дело дошло до того, что не стало ни свиней, ни свинины.

Этот случай заслуживает особого внимания по той причине, что это первая трещина, которая появилась в дамбе, призванной сдерживать высокий поток инфляционных цен и нехватки продовольствия.

История со свинками не оставила немецких фермеров в лучшем расположении духа. Они без необходимости пожертвовали значительной долей своего годового дохода. Цена на свинину упала до более низкого уровня, чем тот, который был известен за двадцать лет, а тем временем фермер начал покупать то, что ему нужно, на рынке, который показывал резкие кривые вверх. К этому добавлялось бремя военных налогов.

Но даже это было не все. Входя в тесный контакт с берлинскими властями, я смог оценить качество их усилий по экономии продовольствия. Я узнал, например, что прусское и другие государственные правительства никогда не намеревались приказывать убивать свиней. Максимум, что ими было сделано, — это совет фермерам и сельским жителям забивать всех животных, которые достигли своего максимального веса и чье содержание при системе сокращенного пайка не окупилось бы.

Ревностные чиновники в провинциях придали этому делу другой аспект. Стремясь подчиниться малейшему предложению тех, кто выше, эти люди интерпретировали данный совет как приказ и распространяли его как таковой. Фермеру, у которого хватало ума поставить это под сомнение, обычно говорили, что то, что он не сделает по совету, ему позже прикажут сделать.

Я смог установить в связи с этим предметом, что все, что плохо в немецком, и особенно в прусском, правительстве, редко имеет свое начало в высших местах. Именно правительственное бюро — Amtsstube — порождает качества, за которые правительство в Германской империи заслуженно ненавистно. В любом министерстве я получал самое лучшее обращение — гораздо лучшее, например, чем я мог бы надеяться получить в любом ведомстве в Вашингтоне, — но все было иначе, когда мне приходилось иметь дело с каким-нибудь официальным подчиненным.

Этот класс, как правило, поступает на государственную службу после того, как много лет был профессиональными унтер-офицерами. К тому времени человек становится настолько основательно сержантом, что его полезность в других сферах жизни должна считаться законченной. Вместо этого немецкое правительство делает его чиновником. Произведенный эффект не является счастливым.

Именно член этого племени однажды сказал мне, что я не должен думать. Признаюсь, я не знал, смеяться или плакать, когда услышал это.

Этот случай имеет некоторое отношение к обсуждаемому здесь предмету, и по этой причине я кратко сошлюсь на него.

В американском посольстве в Берлине привели мой паспорт в надлежащий вид, как они думали. Мистер Харви был уверен, что это так. Но на границе обнаружилось, что кто-то ошибся. Десятая армия, в чьем ведении я оказался, изменила паспортные правила, и американское посольство в Берлине, казалось, не слышало об этом изменении.

Очень бойкий сержант пограничной службы хотел знать, как я посмел путешествовать с несовершенно визированным паспортом. Ничего другого не оставалось сказать, кроме того, что я думал, что паспорт в порядке.

«Sie haben kein Recht zu denken» («У вас нет права думать»), — прорычал человек.

Это замечание ошеломило меня. Здесь был человек, достаточно дерзкий, чтобы отказать другому человеку в праве думать. Что дальше?

Результатом некоторых моих подходящих замечаний стало то, что вскоре я был под арестом и отправлен на интервью с ландратом — президентом округа в Бентхайме.

Ландрат, однако, отсутствовал — охотился, как я помню. Вместо него я нашел так называемого асессора. Я могу сказать о человеке, что он был самым оскорбительным правительственным чиновником или служащим, которого я когда-либо встречал. Он не сказал и десяти слов, когда это стало для меня очевидным.

«Ах! Вы думали, что паспорт в порядке, — издевался он. — Вы так думали! Разве вы не знаете, что опасно думать?»

Тут мое терпение покинуло меня. Я сделал несколько замечаний, которые не оставили сомнений в уме чиновника, что я оставляю за собой право думать, будь то в Германии или в Аиде.

Через две недели я вернулся в Берлин. Я не склонен делать гору из каждой маленькой кочки, с которой сталкиваюсь, но я счел необходимым довести инцидент в Бентхайме до сведения соответствующих властей.

Что я хотел знать, так это следующее: была ли раса, которая в прошлом породила некоторых из лучших мыслителей, принуждена к запрету на мышление бывшим сержантом или асессором со шрамами от мензурного фехтования?

Конечно, это было не так, мне сказали. Эти двое были чрезмерно усердны. Они будут наказаны. Я не должен чувствовать, что меня оскорбили. Ревностный чиновник может использовать такого рода язык. В конце концов, какой особый вред был в том, что сказали не думать? И сержант, и асессор, вероятно, имели в виду, что я не должен предполагать, заключать или принимать вещи как должное.

Но я решил прояснить свою позицию. В конце концов мне это удалось, хотя прибегнуть к диаграммам и тому подобному казалось необходимым, прежде чем забрезжил великий свет. То, что немецкие власти имели право внимательно следить за своими границами, я был последним, кто стал бы отрицать. Нельзя было найти вину и в чиновниках, которые выполняли этот важный долг со всей тщательностью, на которую были способны. Если эти чиновники чувствовали склонность предупреждать путешественников против предположений и догадок, спасибо им, но эти чиновники были виновны в грубейшей непристойности, отказывая рациональному взрослому человеку в праве думать.

Те, кто годами искал определение милитаризма, могут считать, что выше они получили лучшее объяснение этого. Фраза «У вас нет права думать» — это самый хребет милитаризма. Во времена войны люди не могут думать, потому что милитаризм абсолютен. Для тех, кто достаточно антимилитарист, чтобы продолжать думать, существуют цензура и законы о подстрекательстве, оба из которых работали достаточно гладко в Германии и странах ее союзников.

Может быть задан вопрос: что это имеет общего с едой и тому подобным? Очень много, мой ответ.

Класс мелких чиновников должен был стать машиной, с помощью которой производство, распределение и потребление продовольствия и предметов первой необходимости должны были быть изменены в соответствии с потребностями дня. Этот класс должен был стимулировать производство, упрощать распределение и ограничивать потребление. Немалая задача для любой группы людей, верили они в данное Богом право думать или нет.

Было достаточно просто ограничить потребление — издать необходимые указы с этой целью, а позже принять меры по обеспечению исполнения. Аксиома «У вас нет права думать» подходила к этому случаю достаточно хорошо. Но с распределением было иначе. К этой сфере экономики относится тот ультрасовременный класс немцев, член треста и синдиката — промышленные и коммерческие короли. Эти люди переросли запреты казарменного двора. Фельдфебель был для них теперь шуткой, и, к сожалению, их вновь обретенная свобода сидела на их умах так неловко, что часто соскальзывала. Класс в целом тогда занимался этим делом и обычно побеждал.

Похожее положение дел преобладало в производстве. Приказать фермеру, что он должен выращивать, было легко, но природа не принимает приказов ни от кого, включая могущественного чиновника.

II КОГДА ЛОРД МАРС ПРАВИЛ ТРИ МЕСЯЦА

Германия создала великолепную экономическую структуру. Ее процветание было огромным — слишком огромным, на самом деле.

Страна имела аспект нуворишей, как это случается, когда на народ, который в прошлом довольствовался малым, внезапно обрушивается больше, чем он может изящно усвоить. Германия, с которой я был знаком по путешествиям и литературе, была страной, в которой мужчины и женщины умудрялись жить комфортно благодаря применению тщательности и трудолюбия — страной, в которой много времени уделялось культивированию ума и наслаждению плодами, которые приходят от этой похвальной привычки.

Это были вещи, которые я сгруппировал под заголовком «культура». Это были также вещи, как я вскоре должен был узнать от серьезных мужчин и женщин страны, для которых слово все еще означало многое для большинства. Но дух выскочки — Protzentum — стал безудержным. Промышленные классы разили им.

Из деревень и маленьких городов, все еще являющихся самим воплощением бережливости и порядка, я видел, как поднимались большие кирпичные казармы промышленности, увенчанные огромными дымоходами, извергающими черные облака дыма. Окраины больших городов и мегаполисов были настоящими лесами дымовых труб — частоколы, которые окружали интересы тысяч капитанов индустрии, живших в городе, когда не посещали международные летние и зимние курорты и не делали себя ненавистными своими крайне плохими манерами — торговой маркой всех выскочек.

Я вскоре обнаружил, что существуют две отдельные и различные Германии.

Это был не вопрос классов, а вопрос наличия в одних и тех же границах двух миров. Один из них напоминал мне о Гете и Шиллере, о Канте и Гегеле, а другой — обо всем, что ультрасовременно и цинично. Более старый из этих миров все еще возделывал поля на принципе, что где берешь, там должен давать. Он все еще производил с той честностью, которая лучше рекламы, и продавал за стоимость сырья и труда плюс разумная прибыль.

В новом мире было иначе. Жадность была ключевой нотой всего и вся. Короли индустрии и торговли забыли, что для того, чтобы жить самим, мы должны позволять жить другим. Эти люди были достаточно мудры, чтобы конкурировать как можно меньше друг с другом. Каждый производитель принадлежал к какому-то синдикату — тресту, — чьей манией было захватить честными или нечестными средствами каждое иностранное поле, которое можно было насытить.

Я использовал слово «насытить» намеренно. Промышленники Германии, кажется, не были довольны просто входом на иностранный рынок и затем снабжением его с тем хорошим тактом, который делает товар и его производителя уважаемыми. Вместо этого они начали сбрасывать свои товары на новое поле в таких массах, что вскоре к действительно хорошему товару приклеилось клеймо дешевизны в цене и качестве. Правильное чувство пропорций предотвратило бы это. Нет сомнений, что немецкие производители и экспортеры должны были продавать дешевле иностранных конкурентов, и ни один разумный человек не может найти вину в этом, но то, что ради «загребания» рынков они должны были перейти к дешевой торговле, было не чем иным, как преступно глупым — национальным бедствием.

Меня еще нужно убедить, что Германия не была бы столь же процветающей — и это в лучшем смысле, — если бы ее промышленность была менее подчинена желанию захватить как можно больше мировых рынков. Эта политика привела бы к получению лучших цен, так что национальный доход из этого источника был бы таким же большим, если не больше, когда сырью и труду придается их надлежащая социально-экономическая ценность.

Некоторые производители действительно придерживались этой политики — символом которой являются старые склады и их конторские помещения вдоль Везера в Бремене, истинно и прекрасно символизирующие ее. Но большинство из них были охвачены манией объема в экспорте и постоянно растущего личного богатства.

Население Германии не смогло получить свою долю этого богатства. Хотя профсоюзы позаботились о том, чтобы рабочие не были полностью проигнорированы, фактом было то, что большой класс жил в том своеобразном роде нищеты, который происходит от того, что ты являешься движимым имуществом государства, с одной стороны, и вьючным животным капитанов индустрии — с другой. Правительство действительно обеспечило пособия по болезни и пенсии по старости, но они, по сути, были немногим больше, чем обещанием, что, когда человек будет изработан до костей, он все еще сможет влачить существование. Несколько институтов правительственного патернализма в Германии — это то же самое, что рай для вечного инвалида. И мне кажется, что нет необходимости быть прикованным к постели всю жизнь, когда врач способен вылечить. В данном случае мы должны сомневаться, что врач был готов вылечить.

Те доброжелательные идеалисты, которые могут не соглашаться со мной в этом вопросе, вероятно, никогда не имели возможности вблизи изучить зловещую цель, скрывающуюся за всеми усилиями правительства, которое занимается благополучием отдельного человека. Сфера деятельности правительства должна начинаться и заканчиваться заботой о совокупности граждан. Правительство, которое должно заботиться об отдельном человеке, не имеет raison d'être (смысла существования), и то же самое следует сказать об отдельном человеке, который нуждается в такой заботе. Одному следует позволить погибнуть вместе с другим.

Чем глубже я погружался в эту «Новую Германию», тем менее благоприятное впечатление она на меня производила. Вскоре я обнаружил, что проявленная алчность привела к результатам, крайне пагубным для нации. Рабочие классы крупных промышленных центров, безусловно, были хорошо обеспечены жильем и питанием. Но это была казарменная жизнь. В лучшем случае доход был невелик, и обычно он расходовался полностью, особенно если человек хотел сделать все возможное для своих детей. Действительно, вклады в немецких сберегательных кассах были необычайно высоки, но расследование показало, что вкладчиками были в основном мелкие предприниматели и фермеры. Только у них были и стимул, и возможность копить. Всем остальным, будь то государственные служащие или промышленные рабочие, приходилось полагаться на пособия по болезни и пенсии по старости, чтобы не стать обузой для общества, когда их полезность подходила к концу.

Я обнаружил, что великолепное социально-экономическое здание Германии населено в основном представителями класса выскочек, мужчинами и женщинами, которые одевались безвкусно, говорили слишком много и слишком громко и постоянно навязчиво бросались в глаза.

Чтобы проиллюстрировать относительное положение двух миров, которые я обнаружил в Германии, я могу использовать сравнение: новый мир занимал все лучшие этажи, в то время как старый довольствовался подвалом и чердаком. В подвале жили непосредственные производители, а на чердаке — интеллигенция, обедневшая аристократия, государственные чиновники, представители свободных профессий и армейские офицеры.

Поскольку продовольствие — это то, что нужно каждому, и, нуждаясь в нем, человек должен получить его любой ценой, люди, которые в прошлом «насыщали» внешние рынки, внезапно обратили свое внимание на дела внутри страны. Британская блокада сделала экспорт невозможным. Заморский канал дохода был закрыт. Эксплуатацию пришлось направить в другие сферы.

Германское правительство предвидело это и под предлогом военной необходимости, которая, конечно, действительно существовала, начало применять политику ограничений на железнодорожном транспорте. Об этом будет сказано в другом месте. Здесь я отмечу, что с самого начала военная чрезвычайная ситуация была тесно переплетена с социально-экономической потребностью.

Верховный жрец алчности обнаружил, что правительство, будучи владельцем железных дорог, сдерживает концентрацию жизненно важных товаров и предметов первой необходимости. Но это, в конце концов, не было серьезной проблемой. Пока продовольственный спекулянт и скупщик товаров владел товаром, он всегда находил способ заставить публику платить за него. Продавал ли он вещь в Кельне, Ганновере, Берлине или Штеттине, в конечном итоге не имело большого значения, лишь бы цены были хорошими. Все, что было нужно, — это открыть Filiale — филиал — на месте, и все было в порядке.

Но пока реального дефицита не было. Товары лишь начинали становиться дефицитными время от времени.

Население начало экономить продовольствие. Прилавки и полки розничных торговцев были еще полны, а склады оптовиков только что получили урожай года.

О накоплении запасов пока никто всерьез не задумывался. Германия не воевала сорок три года, и обычно продовольственное снабжение было настолько щедрым, что лишь немногие пессимисты, предвидевшие долгую войну, считали необходимым запасать еду на будущее.

Только на четвертый месяц войны цены на продовольствие продемонстрировали устойчивую тенденцию к росту. Понять, почему это так, было несложно, и объяснение властей казалось весьма правдоподобным. Всякий раз, когда возникала необходимость хотя бы намекнуть на возможность дефицита, правительство заботилось о том, чтобы уравновесить свое заявление утверждением, что если каждый будет делать то, что подобает в данных обстоятельствах, дефицита никогда не возникнет. Если люди будут есть военный хлеб, то, как утверждалось, о нехватке хлебных продуктов не может быть и речи.

Это, конечно, очень обнадеживало. Торговцы прибегали к немалой маскировке. Я никогда не видел столько еды, наваленной в витринах магазинов, как в те дни. По пути из отеля в офис службы мне приходилось проходить через Мауэрштрассе. На этой улице четыре продавца продуктов соревновались друг с другом, выставляя свой товар на всеобщее обозрение. Один из них был мясником. Его витрина была большой и вмещала почти тонну мясных продуктов.

Я не удивлен, что те, кто проходил мимо витрины — а их нужно было считать тысячами — получили впечатление, что еда в Германии никогда не станет дефицитом. Дальше был еще один мясной магазин. Его владелец делал то же самое. По соседству с ним была пекарня. Военный хлеб и булочки, торты и пирожные, которых хватило бы, чтобы накормить бригаду, постоянно были выставлены на показ. Четвертый магазин продавал бакалею и то, что в Германии известно как Dauerware — продукты длительного хранения, такие как копченое мясо, колбасы и консервы. Хозяин действительно старался изо всех сил. Некоторое время его «главным экспонатом» был огромный немецкий орел, сформированный из сервелатов, каждый из которых был четыре фута длиной и толщиной с палицу Геркулеса. Я думал, что они сделаны из папье-маше, но обнаружил, что они вполне настоящие.

Но у такой маскировки есть свои благие цели. Люди никогда не бывают так голодны, как тогда, когда знают, что еды мало.

Различные правительства земель Германии нанимают самых способных экономических экспертов в мире. Эти люди знали, что в конечном итоге показуха не поможет. Тогда потребуется содержание, и его придется произвести, если хотят избежать неприятностей. Однако как действовать дальше, было непростым вопросом. Из продовольствия нации должны были складываться доходы правительства и стоимость войны. Об этом нужно было помнить.

Утверждения прессы Антанты о том, что Германия будет задушена голодом в течение шести месяцев, были вдоволь высмеяны в немецких газетах. Это было все очень хорошо. Все знали, что за шесть месяцев этого сделать нельзя, и мой первый обзор продовольственной ситуации показал, что этого нельзя сделать и за год. Но что, если война затянется? Натиск на Париж ни к чему не привел. Гинденбург действительно преподал русским основательный военный урок при Танненберге. Но это и определенные успехи на Западном фронте не были решающими, как все начинали понимать. Более того, русские добились больших успехов в Галиции, и до сих пор австро-венгерская армия показывала себя с самой худшей стороны — даже против сербов.

Таким образом, ответы в немецкой прессе на программу голода Антанты вызвали у немецкой общественности больший интерес к продовольственному вопросу. Пропаганда и высмеивание имеют свою ценность, но также и свои недостатки. Они никогда не бывают пуленепробиваемыми для мыслящего человека и в конечном итоге скорее ослабят, чем укрепят то самое, что призваны защищать.

«Qui s'excuse s'accuse» («Кто оправдывается, тот обвиняет себя»), — говорят французы.

Прусское правительство начало кампанию против расточительства продуктов, связанного с мусорным ведром. Отныне все бытовые отходы должны были разделяться на пищевые остатки и мусор. Пищевые отходы, картофельные очистки, кожура фруктов, неиспользованные части овощей и тому подобное должны были использоваться в качестве корма для животных.

Через неделю после того, как правила были обнародованы и введены в действие, я провел перепись полученных результатов. Они были достаточно щедрыми и показали, что, по крайней мере, берлинцы пока не очень-то ограничивали себя, несмотря на военный хлеб.

Photograph by Underwood & Underwood, N. Y.

PROVING-GROUND OF THE KRUPP WORKS AT ESSEN

The guns shown represent types of artillery used in modern warfare on land and sea.

Примерно в то же время я смог убедиться, что в сельских районах Германии пока мало практиковалась какая-либо экономия, хотя создание правительством кормовых центров было достаточным предупреждением. Фермеры сидели у самого источника всей еды и жили в свое удовольствие, попутно растрачивая большую часть своих запасов, отправляя своим родственникам на фронт огромное количество еды, в которой мужчины не нуждались. Немецкий солдат был хорошо накормлен, и вся еда, отправляемая ему, в общем-то, была пустой тратой. Было несколько странно, что правительство не только разрешало эту практику, но и фактически поощряло ее. Но власти еще так же мало знали о сохранении продовольствия, как и население.

До сих пор перевозки, связанные со снабжением крупных населенных пунктов продовольствием, двигались по своим обычным каналам, разумеется, с учетом помех, вызванных мобилизацией. Способности немцев как организаторов даже в значительной степени преодолели это. Время от времени случались задержки, но резервные запасы в городах пока компенсировали их.

В обычное время все люди едят слишком много. Немцы в этом отношении были скорее правилом, чем исключением. Большинство мужчин весили на 20–60 фунтов больше, чем следовало, и женщины также сильно страдали во внешности и здоровье от ожирения. Класс выскочек, в частности, славился этим. Немецкий аристократ почти никогда не бывает тучным — это признак того, что он умеет обуздывать свои аппетиты.

До войны большинство немцев питались следующим образом:

Кофе и булочки рано утром. Нечто вроде завтрака около девяти часов. Обед между двенадцатью и часом. Кофе или чай около четырех часов дня. Ужин с семи до восьми, а поздний ужин в одиннадцать или двенадцать был обычным делом. Во многих случаях это составляло шесть приемов пищи, и эти приемы пищи отнюдь не были легкими. Они включали мясо дважды даже для более бедных слоев населения в городе.

Шесть приемов пищи против трех не обязательно означают, что люди, привыкшие к этому, едят вдвое больше, чем те, кто довольствуется трехразовым питанием. Но они означают, что по крайней мере 35 процентов еды выбрасывается. Перенасыщенная пищеварительная система отказывается работать должным образом. Она все еще усваивает те пищевые элементы, которые легче всасываются, что затем приводит к ожирению, в то время как действительно ценные компоненты обычно выводятся, не произведя того эффекта, который является целью правильного питания.

Было действительно примечательно, до какой степени в данном случае излишество стало резервом, на который могло рассчитывать германское правительство. Добрые 35 процентов всей потребляемой пищи можно было не потреблять, и это в такой же мере увеличило бы средства общественного пропитания.

Я склонен полагать, что враги Германии упустили из виду этот факт при расчетах элементов, приведенных для того, чтобы показать, что в течение шести месяцев с начала войны голод охватит страну. Экономисты и политики Антанты рассчитывали на реальное производство и потребление в мирное время и не понимали, что решительный народ, чьей полной дисциплине не хватало только одного — экономии в еде, — вскоре приобретет мышление аскета.

Было нелегко отказаться от удовольствий полного желудка, поскольку в прошлом он обычно был переполнен. Но, как говорят немцы: «В нужде черт ест мух».

На эту тему прусское и другие правительства земель Германии сосредоточили все свои усилия в ноябре 1914 года. Было использовано тысяча методов пропаганды. «Ешьте меньше» — таков был совет, который звучал по всей империи. Я не думаю, что без поддержки правительства это увещевание помогло бы в долгосрочной перспективе, хотя на тот момент к нему прислушались многие. Именно тот факт, что конец войны уже не казался таким близким, послужил causa movens (движущей причиной) для экономии продовольствия. Военный дух был все еще очень силен, и немцы начали возмущаться утверждением своих врагов, что они будут побеждены своими желудками, как настаивали в то время некоторые ученые университетские профессора. Не последней ценностью пропаганды было то, что она подготовила немецкую общественность к радикальным изменениям в распределении продовольствия, которые должны были произойти в скором времени.

III МОГУЩЕСТВЕННЫЙ ВОЕННЫЙ ПОСТАВЩИК

Трех месяцев хватило, чтобы возвести на престол Kriegslieferant — военного поставщика. Он был вездесущ и шумен. Его время сенокоса пришло. В качестве потребителя у него было правительство, которое не могло купить достаточно, а вещи, которые он продавал, он забирал у публики, которая была по-настоящему патриотична и готова к жертвам. Это было веселое время. Прошли те дни, когда ему приходилось беспокоиться о внешних рынках, небольшой прибыли и большом обороте. Он больше не имел дела с долями центов. Контракты на тысячи его не интересовали. В Военном министерстве он мог подобрать кусочки бизнеса, которые исчислялись круглыми миллионами.

Однажды я присутствовал на похоронах, которые проводил гробовщик, веривший в масштабный подход. Человек в гробу всегда получал большую зарплату, и семья жила соответственно. Когда он умер, ничего не осталось. Но гробовщик и вдова решили, что похороны должны быть пышными. Так и было, и когда все закончилось и было оплачено, женщина была вынуждена обратиться к родственникам за финансовой помощью. Деятельность военного поставщика была того же качества.

Берлинские отели делали огромный бизнес. Отели «Адлон», «Бристоль», «Кайзерхоф» и «Эспланада» были переполнены до чердаков — военными поставщиками. Когда его группы не были заперты на совещаниях, его можно было увидеть расхаживающим по залам и фойе с важностью, излучаемой от него, как свет электрической дуги. В столовых его еду можно было услышать, когда его голос не возвышался в шумных приказах в лучшем стиле сержанта-инструктора. Менеджеры и официанты танцевали вокруг него — заведение, город, страна принадлежали ему.

«Wir machen's» («Мы сделаем это») — был его пароль. Армия могла сделать свою часть, но в конце концов военный поставщик выиграет войну.

Экспресс, в котором я ехал из Оснабрюка в Берлин, остановился на станции Ганновер. Поезд был переполнен, и в моем купе сидели три военных поставщика, которые, казалось, были членами одной группы, несмотря на то, что их разговор заставил меня поверить, что они держат в руках все: от миллиона тонн сена до тысячи армейских транспортных повозок. Дела шли хорошо, и трио было в хорошем настроении, как и следовало ожидать от людей таких внушительных размеров и с таким количеством бриллиантов на мясистых пальцах неухоженных рук. Один из них был заметным владельцем булавки для галстука, увенчанной камнем из Кимберли, который весил пять карат, если не больше. Он был одним из самых счастливых людей, которых я когда-либо видел.

Я сидел у окна, место, которое было уступлено мне, потому что от окна дуло. Но я могу переносить такой дискомфорт гораздо лучше, чем парфюм на толстом человеке, и я не возражал.

Через некоторое время мое внимание привлекла высокая молодая женщина в черном на платформе. Она разговаривала с кем-то в моем вагоне, и тайные движения ее руки к горлу заставили меня сделать вывод, что ее охватило сильное волнение. Без сомнения, она прощалась с кем-то.

Я видел это тысячу раз прежде, так что это не могло быть просто поверхностным любопытством, которое побудило меня оставить свое место с целью увидеть другого актера в этой маленькой драме. Женщина была необычайно красива, и то, как она сдерживала свое сильное волнение, показывало, что она была голубых кровей высшей пробы. Мне не терпелось узнать, что это за человек, которому эта женщина дарила столько своей преданности.

Высокий офицер прислонился к полуоткрытому окну в соседнем купе. Я не мог видеть его лица. Но крой его спины и плеч, а также силуэт головы выдавали его статус.

У них, казалось, не было слов. Женщина смотрела в лицо мужчине, а он, судя по застывшему положению головы, смотрел в ее.

Я увидел достаточно и вернулся в купе. Вскоре послышался крик кондуктора: «Bitte, einsteigen!» («Пожалуйста, все в вагон!»). Женщина подошла к борту вагона и подняла правую руку, которую офицер поцеловал. Она сказала что-то, чего я не расслышал. Затем она снова сжала губы, в то время как мышцы ее щек и горла двигались в агонии. Это было драматическое расставание — возможно, последнее.

Поезд начал движение. Военный поставщик напротив меня теперь увидел женщину. Он толкнул локтем своего коллегу и привлек его внимание к объекту, который его заинтересовал.

«Королева!» — сказал он. «Интересно, как она выглядит в своем будуаре. Жаль, что я не видел ее раньше. Мог бы остаться и проводить ее домой».

«Стоило бы того», — сказал другой. «Интересно, кого она провожала».

«Судя по тому, как она это переживает, я бы сказал, что это кто-то, кто ей дорог. Класс, а, что?»

Мужчина встал с сиденья и прижался лицом к окну, хотя он не мог увидеть женщину больше, чем видел раньше.

Я думаю, это самый крайний случай, когда я видел столь отвратительно вульгарный цинизм.

В некотором смысле я сожалел, что военному поставщику не дали возможности остаться. Я уверен, что у него были бы причины пожалеть о своем предприятии.

Через несколько дней я отправился в Вену, радуясь, что уезжаю от горластых военных поставщиков в германской столице. Этот сброд размножался, как мухи летом, и не было места, куда бы он не проник.

Хотя это меня, по сути, не касалось, военный поставщик начал меня раздражать. Я мог узнать его за милю, и мои добродушные друзья, казалось, сделали своей целью в жизни познакомить меня с людьми, которые неизменно оказывались обладателями контрактов с правительством. Факт в том, что, хотя война была великой, Kriegslieferant был еще больше. Когда мне было трудно попасть к высокопоставленному чиновнику, какой-нибудь добрый друг всегда предлагал мне обсудить этот вопрос с герром коммерческим советником таким-то, чье влияние на власти было велико, учитывая, что он только что заключил контракт на многие миллионы.

И «коммерческий советник» был бы готов, я знал. Если бы он мог представить иностранного корреспондента определенного уровня здесь и там, это было бы водой на его мельницу. Упомянутый чиновник мог интересоваться пропагандой, а военный поставщик был обязан интересоваться. Вывод заключался в том, что дело Германии можно было продвигать таким образом. В некоторых случаях так и было. Время от времени военный поставщик тратил деньги на обед для иностранных и местных корреспондентов. Его имя не появлялось в депешах, но Kriegslieferant следил за тем, чтобы власти узнали о его деятельности. После этого норма прибыли по контракту могла вырасти.

Для человека, у которого сформировалось яростное предубеждение против военных поставщиков, Берлин был не самым комфортным местом.

Мне либо не везло, либо полмира превратилось в военных поставщиков. Во всяком случае, один из них был моим попутчиком по пути в Вену. Человек торговал кожей. У него был контракт на материал для 120 000 пар армейских сапог, и теперь он ехал в Австрию и Венгрию с целью его закупки. Он был интереснейшим человеком. До войны он торговал шкурами для перчаток, но теперь занялся смежной отраслью, чтобы «внести свою лепту». Отечество в час нужды зависело от усилий своих сыновей. Что касается него, то он не остановится ни перед чем, чтобы обеспечить победу. Он мог бы быть дома, занимаясь своим обычным делом, вместо того чтобы мчаться туда-сюда в поисках кожи. Но долг есть долг.

Я мог бы заставить человека признать, что он получил небольшую прибыль от своего патриотического начинания. Но это не имело бы смысла. Я боялся, более того, что это без необходимости затянет разговор. Когда военный поставщик наконец устал от моего невнимания, он взял свои бумаги, а я стал осматривать страну, через которую мы проезжали.

За лучшими сельскими пейзажами в Центральной Европе мы должны отправиться в Австрию. Дома крестьян, как в деревнях, так и на фермах, имели очень привлекательный вид. Я заметил, что стены были недавно побелены. На ставнях была свежая краска, а новая черепица среди старой показывала, что люди поддерживают свои крыши в хорошем состоянии, что было больше, чем делало правительство с государственным зданием в то время. Процветание все еще улыбалось повсюду.

Поезд мчался через маленькие городки и деревни. На железнодорожных переездах пухлых малышей, идущих в школу, задерживал сторож. Пышная девица гоняла гусей по двору. В другом месте мужчина пилил дрова, а женщина наблюдала. Из дымоходов к небу вился дым очага.

Трудно было поверить, что страна находится в состоянии войны. Но группы людей в форме на станциях, а также новобранцы и резервисты, сгоняемые вооруженными людьми по проселочным дорогам, не оставляли в этом сомнений. Если бы этого было недостаточно для меня, был еще военный поставщик.

В Австрии, как и в Германии, полям уделялось самое пристальное внимание. И это внимание было заботливым. Эксплуатации в нем не было места. Хотя сезон был поздним, я все еще мог разглядеть, что вспашка и удобрение были выполнены очень тщательно. Живые изгороди и заборы были в хорошем состоянии. Напрасно я искал вестника неряшливого земледелия — ржавый плуг в поле, оставленный там, где животных отпрягли от ярма. Повсюду царил порядок, а значит, человеческое счастье не могло отсутствовать.

На хороших дорогах было много движения урожая, и многие водяные мельницы казались очень занятыми. Картофель и сахарную свеклу собирали, чтобы добавить их изобилие к большим стогам зерна и сена. Я прокрутил в уме некоторую статистику населения и сельскохозяйственного производства и пришел к выводу, что Австрии действительно повезло иметь такой большой запас производства продовольствия сверх потребления.

То, что я решил для себя в поезде, по-видимому, подтвердилось в Вене. Там я не нашел даже следа нехватки продовольствия. Произошло небольшое повышение цен на продукты, но это было пренебрежимо малой величиной в такие времена.

Венские рестораны и кафе подавали пшеничный хлеб, масло и сливки, как и раньше. В одном месте я насчитал тридцать семь различных видов тортов и пирожных. Все пили кофе со взбитыми сливками — Kaffee mit Obers — и никто не думал о сохранении продовольствия. В то время как берлинское меню было, мягко говоря, щедрым, венское было просто расточительным. Даже меню известного заведения Hardman на Кернтнер-Ринг, отнюдь не экстравагантного места, насчитывало не менее ста сорока семи отдельных позиций à la carte.

Я подумал о стейке из слона и поразился воображению некоторых людей. Казалось, что в Австрии до таких деликатесов было еще далеко. Смесь венской кухни, австрийского вина и венгерской музыки оставила бы любого под таким впечатлением.

Но не все то золото, что блестит!

В отеле, где я остановился, разместилась небольшая армия немецких закупщиков продовольствия. От некоторых из них я узнал, какими могут быть продовольственные условия в Германии через год. Эти люди были знакомы с потребностями своей страны и считали неуместным быть оптимистами. Отток рабочей силы с ферм и нехватка удобрений были тем, чего они боялись больше всего. Они скупали все подряд почти по любой цене, и другие делали то же самое в Венгрии, как мне сообщили.

Эти люди не были строго военными поставщиками. Большинство из них закупали товары для обычных торговых каналов, но они покупали таким образом, что это неизбежно вело к высоким ценам. Это был вопрос получения количества, и если его нельзя было получить по одной цене, его приходилось покупать по более высокой.

За два дня я установил, что военные поставщики в Вене были более алчными, чем в Берлине. Но я скажу в их пользу, что у них были лучшие манеры в общественных местах. Они не были такими шумными — факт, который, я думаю, очень помогал им в бизнесе. Лично я предпочитаю отполированного Шейлока грубому обжоре. Это слабость, которая стоила мне денег время от времени, но, как и многие наши слабости, она составляет часть светской жизни.

Венские отели были полны Kriegslieferanten. Портье и официанты обращались к ним «барон» и «граф», и за это дарование дворянских грамот их вознаграждали поистине королевскими чаевыми. Но на этом дело и заканчивалось.

Я беседовал с портье отеля «Бристоль», когда подошел военный поставщик и захотел узнать, не пришли ли для него телеграммы — военный поставщик никогда не пользуется почтой.

«Nein, Herr Graf» («Нет, господин граф»), — ответил портье.

Военный поставщик, казалось, был склонен винить в этом портье. После нескольких замечаний, в которых он обвинял в неряшливости кого-то и всех сразу в такой безличной манере, что даже я почувствовал себя виноватым, он отвернулся.

Портье — я знал его один день — казалось, питал ко мне большое доверие, несмотря на то, что до сих пор он не видел цвета моих денег.

«Этого парня следовало бы повесить!» — сказал он, глядя на вращающуюся дверь, которая бешено крутилась под импульсом, который придал ей разгневанный военный поставщик. «Он свинья!»

«Но как граф может быть свиньей?» — спросил я в шутку.

«Он вовсе не граф», — заметил портье. «Видите ли, это привычка у нас, легкомысленных венцев. Парень снял один из наших лучших люксов, и титул графа прилагается к этому. Вам может быть интересно узнать, что много лет назад тот же люкс занимал принц Бисмарк».

Нет причин, по которым в любящей традиции и обожающей дворянство Австрии титул графа не должен после этого прилагаться к любому человеку, занимающему столь почетный люкс. Тем не менее, это своеобразный менталитет, который превращает почетного графа в животное с нечистоплотными привычками в течение нескольких секунд.

Гранд-отель был поистине цитаделью австро-венгерских военных поставщиков. Каждая комната была занята ими, и великолепная столовая заведения была забита ими во время еды. Обед был грандиозным событием. Kriegslieferanten были в смокингах и с выпирающими манишками, а дамы носили все свои драгоценности. Две пары военных поставщиков были натурализованными американцами, и одна из них подцепила меня раньше, чем я успел понять, что произошло.

Пока я был в Вене, я должен был быть их гостем. Похоже, человек заключил контракт с австрийским Военным министерством на многие тысячи тонн консервированного мяса. Он подумал, что его друзья «на родине» могут заинтересоваться этим и что нет лучшего способа сообщить им эту новость, чем через депешу в мою службу. Нет никаких сомнений в том, что статус военного поставщика лишает человека чувства меры.

Чтобы увидеть венского военного поставщика во всей красе, нужно было дождаться полуночи и посетить места, которые он часто посещал, такие как кабаре Femina, Trocadero, Chapeau Rouge, Café Capua и Carlton. Венский полусвет никогда не знал таких транжир. Память о некоторых безрассудных американских туристах растворилась в небытии. Шампанское лилось реками, а теплицы не могли удовлетворить спрос на цветы — наконец-то хоть какой-то дефицит. Цыганские скрипачи брали не меньше пяти крон, а официанты называли вечер неудачным, если чаевые падали ниже того, чем они раньше довольствовались за месяц.

Все это шло из карманов публики, и когда эти карманы начинали показывать дно, правительство услужливо увеличивало денежную массу за счет печатного станка. Деньги были нужны всем. О завтрашнем дне почти не думали, и самый здравый момент, который был у большинства людей, наступал, когда они приходили к выводу, что это времена, в которые хорошо позволить злу дня сего быть достаточным для него. Никогда не знаешь, когда русские могут перевалить через Татры и Карпаты, и в этом случае все будет кончено. Легкомыслие, столь характерное для австрийцев, достигало степеней, которые заставляли серьезного наблюдателя удивляться. Après nous le déluge («После нас хоть потоп») было девизом того времени. Пока было достаточно еды, шампанского и женщин, чтобы разделить это, русские могли забрать остальное.

Я размышлял, как долго это может продолжаться. Военная ситуация могла быть урегулирована немцами, и рано или поздно они взяли бы ее в свои руки. Это я узнал в Берлине. Но немцы были бессильны в австро-венгерских экономических ведомствах. Хотя Двуединая монархия была полностью самодостаточной в вопросах продовольствия до войны, казалось очевидным, что растрата ресурсов, которая происходила, в конечном итоге могла привести только к одному результату — нехватке всего.

Несмотря на это, австрийские правительственные чиновники были крайне оптимистичны. Заморить голодом Австрию и Венгрию! Да это было совершенно исключено — ausgeschlossen! В каком-то статистическом бюро на Шварценбергштрассе мне дали цифры, которые должны были показать невозможность замысла Антанты сломить страну голодом. Эти цифры были внушительными, признаюсь, и после того, как я их изучил, у меня сложилось впечатление, что голод действительно еще далеко. Казалось, что режим Штюргка все-таки знал, что делает, как мне говорили в правительственных учреждениях. Все будет хорошо, даже если война будет долгой.

Две недели спустя я был на Галицийском фронте. По пути туда я проезжал через северную Венгрию. Амбары в том районе ломились. Урожай был хорошим, сказали мне. Каждый разъезд был забит вагонами, груженными сахарной свеклой и картофелем, а в полях крепкие женщины этой расы, в коротких юбках и высоких сапогах, доставали из земли еще больше свеклы и еще больше картофеля. Сбор этих урожаев был задержан из-за отсутствия мужчин, вызванного мобилизацией. К тому времени, как я добрался до Нового Сонча в Галиции, тогдашней штаб-квартиры австро-венгерского главного командования, я полностью убедил себя, что программа голода Антанты совершенно исключена.

Я обнаружил, что солдаты хорошо накормлены. Колесные полевые кухни распространяли аппетитные запахи по всей округе, и то, что их продукция была хорошей, было видно по прекрасному физическому состоянию людей.

Установив это, и поскольку русские подходили слишком близко, неделю спустя у меня появилась возможность посетить Будапешт. В этом городе все ели, не думая о будущем, и ели хорошо, что подтвердит любой, кто когда-либо садился за будапештский мясной пёркёльт, из которого американский гуляш является своего рода выродившимся потомком. Единственное, что еще стоит упомянуть, это то, что отель «Астория» был единственным местом в городе, не полностью занятым военными поставщиками.

Поездка по центральной и южной Венгрии лишь дополнила и подтвердила то, что я уже сказал здесь, и когда позже я взглянул на Хорватию и части Сербии, известные сегодня как Мачва, я начал понимать, почему римляне считали эти части столь необходимыми для себя. Почва и климат здесь — лучшие, о которых только может мечтать фермер. Районы славятся своим производством свинины и чернослива.

С русскими, прочно обосновавшимися в Галиции, и с австро-венгерскими войсками, изгнанными из Сербии, моя полезность как военного корреспондента временно подошла к концу. Я вернулся в Будапешт, а позже посетил Вену и Берлин. Продовольственная ситуация не изменилась. Австрия и Венгрия потребляли, как и раньше, а Германия скупала все подряд. Курс немецкой марки был все еще высок, несмотря на первый выпуск казначейских облигаций, подкрепленный щедрой сдачей большого количества золота немецким народом. Покупаемые запасы все еще были в изобилии по всей юго-восточной Европе.

Несмотря на это, тема еды проникала повсюду. Более обеспокоенное, чем оно было готово признать, германское правительство собирало каждую крошку. Несколько нейтральных правительств, среди них голландское, датское, швейцарское и норвежское, уже объявили частичное эмбарго на продовольствие, и германское правительство решило встретить это. У него в руках были средства сделать это наиболее эффективно.

Была Голландия, например. Ее правительство уже тогда сократило экспорт продовольствия в Германию до истинного минимума, как я узнал во время поездки в Гаагу в декабре. Это было хорошо, но не без последствий. В Голландии, в Лимбурге, есть единственная шахта бурого угля. Выход невелик и подходит немногим более чем для производства газа. Но стране нужно было откуда-то брать уголь, если ее железные дороги должны были работать, колеса промышленности — вращаться; если корабли должны были идти, а города — освещаться и отапливаться.

Большая часть угля, потребляемого в Голландии в прошлом, импортировалась из Бельгии. Но эта страна была в руках немцев. Британское правительство поставило получение бункерного угля в зависимость от условий, которые голландское правительство сочло необоснованными. Голландцы оказались между молотом и наковальней. Уголь они должны были получить, и Германия была единственной страной, готовой поставить этот уголь — при условии, что будет quid pro quo (услуга за услугу) в натуральной форме. Ничего не оставалось, как принять условия немцев, которые заключались в обмене угля на продовольствие.

Бартер, который предшествовал заключению этих договоренностей, был очень тесным и упорным. Голландское правительство не хотело обижать британское правительство. С другой стороны, оно не могло позволить себе навлечь на себя немилость немцев. У меня была возможность заняться этим делом, и когда мое расследование было завершено, у меня сложилось впечатление, что германское правительство не оставило ничего, чтобы получить от голландцев всю еду, которую можно было получить. Проявленная и примененная настойчивость была такова, что ее было трудно примирить с тем легким образом, в котором тема еды обсуждалась в Берлине. Казалось, что подсчеты продовольствия и скота, которые были проведены по всей Германской империи, дали повод для беспокойства.

В январе 1915 года меня отправили на Балканы с целью изучения политической ситуации там. Находясь транзитом в Румынии, я еще раз провел инвентаризацию в Берлине. Никаких больших изменений в условиях продовольственного снабжения заметить было нельзя. Военный хлеб был, конечно. Но те, кто не хотел его есть, не были обязаны это делать. В Вене жили, как и раньше, а в Будапеште хвастливо указывали на свои полные столы.

Но в Бухаресте я снова столкнулся с продовольственными реалиями. Тысячи немецких комиссионеров скупали все, до чего могли дотянуться, и с ними сотрудничали сотни австро-венгров, которые долгое время были жителями Румынии, и многие из которых занимали высокое положение на зерновой бирже Брэилы.

Случай заставил меня остановиться в отеле «Палас», который был штаб-квартирой зерновых закупщиков. В лобби заведения тысячи тонн зерновых переходили из рук в руки каждый час.

Я проявил некоторый интерес к торговле, разговаривая с человеком за стойкой.

«Да, сэр! Все эти люди — немецкие зерноторговцы», — объяснил мне балканский портье. «Этот отель — их штаб-квартира. Если вы случайно не симпатизируете им, никакого вреда не будет, если вы переедете в другой отель. В городе их много».

Но я не против того, чтобы со мной говорили откровенно, и поскольку у меня не было особых интересов в зерноторговцах любого рода, не было причин, по которым я должен был переезжать, особенно потому, что портье пригласил меня сделать это. К тому времени я также достаточно путешествовал по воюющей Европе, чтобы знать, что осторожность — лучшая часть доблести, и что невозмутимость — лучшая страховка от неприятностей. Немецкие зерноторговцы делали хороший бизнес.

Покупать было легко, но экспортировать — не так просто. Премьер-министру Брэтиану не нравились сделки, которые происходили, и он передал руководству румынских государственных железных дорог, чтобы движение осуществлялось как можно медленнее. Есть способы и средства преодолеть такого рода инструкции, и немецкие зерноторговцы их нашли. Далеко от меня вести здесь полную запись взяточничества в Бухаресте. Я могу, однако, заявить, что деньги оставили глубокие шрамы на многих довольно хороших характерах в те дни. Влияние и убеждение chanteuses et danseuses (певиц и танцовщиц) кабаре на Каля Викторией часто играли большую роль в экспорте зерновых. Я получил личное знание о случае, в котором четырехкаратный бриллиант обеспечил немедленное освобождение восьми тысяч тонн пшеницы, а в этой пшенице было зарыто большое количество сырого каучука, на плитах которого стояло имя крупного производителя автомобильных шин в Петрограде. Такие вещи случаются, когда дамы принимают участие в военном снабжении.

Моей специальной миссией теперь было изучение политической ситуации на Балканском полуострове и, наконец, закончить где-нибудь в Турции. Я сделал и то, и другое.

В Софии правительство было болезненно нейтральным в те дни. Пока не было причин, по которым немцы должны были покупать там зерно, но контракты заключались на следующий урожай. Шерсть также покупалась, и много шкур уходило на север в Германию и Австро-Венгрию. Но сделки были вполне респектабельного рода. О взяточничестве не могло быть и речи.

Проблема была в том, что грузы, полученные в Болгарии, никогда не достигали места назначения, если взятки не двигали поезда. Сербы удерживали центральные участки Дуная, который, в дополнение к этому, был скован льдом как раз тогда, и все грузы из Болгарии, идущие на север, должны были перевозиться через Румынию. Доставить их в эту страну было достаточно просто, но чтобы вывезти их, требовалось больше наличных, больше бриллиантов и значительное количество шампанского. За один месяц цена этого напитка в Бухаресте подскочила с восемнадцати до сорока франков, и, как будто желая отомстить, немцы вскоре начали пополнять полки «шампусом», сделанным вдоль Рейна.

Исследовав и описав Болгарию, я отправился в Турцию, где в Константинополе, в июле того же года, я наткнулся на первую очередь за хлебом, сформированную людьми, «у которых была цена».

Османская столица получает свои продовольственные запасы обычно по водным путям, которые дают доступ к городу — Босфор с севера и Черное море и Дарданеллы с юга и Средиземного моря. Оба этих пути торговли и движения были теперь закрыты. Русские держали вход в Босфор хорошо патрулируемым, а французы и британцы следили за тем, чтобы ничто не входило в Дарданеллы, даже если они сами не могли далеко зайти в пролив, как восемь месяцев пребывания с турецкими вооруженными силами на Дарданеллах и на Галлиполи сделали очень понятным для меня.

Анатолийская железная дорога, вместе с несколькими неважными ответвлениями, была теперь единственным средством достижения сельскохозяйственных районов Малой Азии — вилайета Конья и Киликийской равнины, например. Но линия однопутная и была как раз тогда очень перегружена военными транспортами. Результатом этого было то, что Константинополь съел те запасы, которые были, а затем ждал еще.

Было еще, конечно. Османская империя — сельскохозяйственное государство, и была бы им в большей степени, если бы население могло найти способ обходиться без коз и курдючных овец. То, что ее столица и единственный крупный город должны были остаться без хлеба уже в июле 1915 года, было трудно поверить, но это факт.

В мае того же года я совершил поездку по Анатолии, Сирии и Аравии. К тому времени урожаи в Малой Азии хорошо продвинулись, и пшеница почти созрела. Эти урожаи были хорошими, но, как и урожаи предыдущего сезона, которые еще не были вывезены из-за войны, они были малоценны для жителей Константинополя. Их нельзя было достать.

Я ненавижу оценки, и по этой причине не буду заниматься ими здесь. Но факт в том, что от Эрегли, на Каппадокийской равнине, до Эскишехира, на Анатолийском высоком плато, я видел достаточно пшеницы, гниющей на железнодорожных станциях, чтобы снабжать Центральные державы в течение двух лет. Не только каждый сарай был заполнен зерном, но фермеры, которые пришли позже, были вынуждены хранить свое под открытым небом, где оно лежало без какого-либо укрытия. Дождь и тепло заставили зерно сверху буйно прорасти, в то время как внутри кучи оно гнило. Железная дорога и правительство обещали помощь день за днем, но оба были не в состоянии привезти ее по единственному пути, который был отдан почти полностью под военные перевозки.

Так вышло, что лавки хлебников в Константинополе были осаждены тысячами голодных людей, и лишь ничтожная их часть получала хлеб, обещанный по талонам, выданным полицией. Однако это было еще не все. Спекулянты и торговцы быстро поняли, что им представился шанс заработать, и не замедлили им воспользоваться. Цены росли до тех пор, пока бедняки не смогли покупать ничего, кроме кукурузной муки. Скупка оливок усугубила бедственное положение масс, а правительство, с той некомпетентностью, которая типична для власти в Турции, не предприняло ничего, что имело бы практическую ценность. Хотя младотурки некоторое время боролись с коррупцией, многие партийные лидеры вернулись к прежним привычкам, в результате чего мало что было сделано для пресечения алчности торговцев, которые придерживали товары ради спекуляции и взвинчивания цен.

Тем не менее, люди в константинопольских хлебных очередях были скромны в своих обычных запросах. Турки и левантийцы неплохо обходятся диетой из хлеба и оливок, с добавлением небольшого количества плова — рисового блюда — и маленького кусочка мяса, обычно баранины, раз в день. С чашкой кофе для турка и стаканом красного вина для левантийца это вполне приемлемый и хороший рацион, что подтвердит любой эксперт по диетологии.

У меня была возможность обсудить нехватку продовольствия в Турции с Халиде Эдиб-ханым, ведущим турецким деятелем феминистского движения и просвещения.

Она назвала две причины. Одной из них была нехватка транспорта, о которой я уже упоминал как о предмете своих собственных наблюдений. Другая заключалась в некомпетентности османского правительства. Она придерживалась мнения, что в регионе Босфора достаточно продовольствия, но спекулянты придерживают его в ожидании более высоких цен. Это тоже не было для меня новостью. Но было интересно услышать мнение турецкой женщины об этой гнусной практике. К несчастьям войны алчные люди добавляли свою жажду наживы, а у людей в Стамбуле не хватало мужества сказать им «нет». Тот факт, что такие люди, как Энвер-паша и Талаат-бей, взявшие на себя ответственность за вступление Турции в европейскую войну, теперь боялись положить конец продовольственной спекуляции, показывал, какую власть экономический пират может иметь над обществом. То, чего не достигли флот и военные силы союзников у Дарданелл и на Галлиполи, сделали продовольственные акулы. Перед ними лидеры младотурок отступили.

IV ГОЛОД ПРИХОДИТ НАДОЛГО

Тот факт, что продовольственный вопрос стал острым прежде всего в таком сугубо аграрном государстве, как Османская империя, служит наглядной иллюстрацией того, что в производстве продовольствия человеческий труд является самым важным фактором. Лучшие почвы и климат теряют свою ценность, когда земледелием приходится пренебрегать из-за нехватки рабочих рук. Растения, обеспечивающие нас хлебом, — продукт эволюции. В свое время они были просто травами, что доказывает их склонность возвращаться в это состояние, если их предоставить самим себе в климатических условиях, допускающих естественное размножение. Считается, что «овсяная трава» в южноафриканском вельде — как раз такой случай.

Но помимо всего этого, каждый сезон сбора урожая показывает, что человеку, чтобы иметь хлеб, нужно пахать, сеять, возделывать и жать. Когда почва больше не может обеспечивать зерновые культуры необходимыми питательными веществами, становится необходимым внесение удобрений.

Я уже показывал, что в Константинополе выстраивались хлебные очереди, в то время как в анатолийских вилайетах пшеница гнила вдоль железнодорожных путей. Это было связано с дефектами и препятствиями в распределении. Но была и другая сторона. Я совершил несколько поездок по Фракии, той части Османской империи, которая находится в Европе, и обнаружил, что ее богатые долины и равнины могли бы обеспечить турецкую столицу всей необходимой пшеницей, если бы почва возделывалась. Однако этого сделано не было. Мобилизация забрала так много людей с чифтликов — ферм, — что о надлежащей обработке полей не могло быть и речи. В результате возник дефицит зерна, и продовольственные акулы получили возможность взимать тяжелую дань с населения.

Для спекулянта наступают тяжелые времена, когда товаров в изобилии. Тогда он не в состоянии собрать все запасы. Возникает утечка, которую он не контролирует, и эта утечка в конечном итоге приводит его к поражению. Хорошо известно, что скупка пшеницы невозможна и является опасным предприятием до тех пор, пока от 15 до 30 процентов зерна остается вне контроля. Это количество представляет собой сверхприбыль, на которую рассчитывает спекулянт. Отсутствие контроля над ним означает, что объем предложения, доступный потребителю, достаточно велик, чтобы удерживать цену близкой к ее нормальным кривым, которых спекулянт должен придерживаться, если не хочет потерять деньги на своей скупке.

Но многое зависит от того, насколько коррумпировано правительство. Клика турок и испанских евреев в Стамбуле и Пере скупила урожай пшеницы во Фракии в 1915 году, а Анатолийская железная дорога была не в состоянии доставить достаточно хлеба из Анатолии и Сирии. Результатом стали хлебные очереди.

В Австрии и Венгрии дела обстояли не намного лучше. Здесь производство также упало примерно на одну пятую, а многочисленные военные поставщики, вытесненные из бизнеса более разумными системами армейских закупок, переключили свое внимание на продукты питания любого рода. В Германии то же самое происходило в несколько меньшей степени.

Поскольку в Центральных державах тем временем были введены хлебные талоны, а качество и цена хлеба были зафиксированы, можно задаться вопросом: почему в этих странах возникла нехватка хлеба, если раньше они производили полностью 95 процентов своих хлебных запасов?

Ответ заключается в том, что, во-первых, производство сократилось, а во-вторых, имело место массовое придерживание товаров спекулянтами.

Необходимо помнить, что регулирование хлебного рынка до сих пор состояло из попыток правительства обеспечить население хлебом по разумной цене, при этом распределение не было поставлено под эффективный контроль. Алчность продовольственных акул взвинтила цены на хлеб, и только вмешательство правительства могло сдержать жадность торговцев. Но населению нужен был дешевый хлеб, и необходимо было обратить внимание на скудность предложения. Фиксированные цены должны были обеспечить первое, а ограничение потребления — преодолеть второе.

Видно, что такой порядок действий развязал руки продовольственным акулам. Они могли покупать, как и прежде, и продавать когда и кому угодно. Так вышло, что, пока массы в Германии и Австро-Венгрии были вынуждены есть военный хлеб в установленных количествах, те, кто был более обеспечен материально, по-прежнему имели свои изделия из пшеничной муки. Власти не были в неведении относительно этого, но имели веские причины не вмешиваться. Настало время, когда финансовые ресурсы страны должны были быть «мобилизованы», и это делалось путем изъятия у населения всех свободных денег и их концентрации в руках продовольственных спекулянтов, чтобы их можно было обложить налогом и дать им возможность покупать военные займы. С этими людьми было легко иметь дело. Очень часто они были банкирами, королями промышленности и торговли. Обеспечение правительства средствами на войну было для них вопросом прибыли.

Хлебный талон не способствовал справедливому распределению, да и не был предназначен для этого. Его единственной целью поначалу было налогообложение продовольствия таким образом, чтобы те, кто желал покупать больше еды, чем предписывал талон, должны были дорого платить за это удовольствие. Что это было социально-экономической несправедливостью, было ясно тем, кто рассуждал достаточно глубоко. Но терпеливая толпа принимала все за чистую монету, как она принимает большинство вещей, на которых стоит печать власти.

У меня нигде не возникало трудностей с тем, чтобы получить столько пшеничного хлеба и мучных блюд, сколько я хотел. Не было даже необходимости просить об этом. Само собой разумелось, что я принадлежу к тому классу, которому не нужно есть военный хлеб и обходиться без пудингов и пирожных, и этого было достаточно. Хотя предполагалось, что у меня должен быть хлебный талон, мало кто когда-либо спрашивал его. В ресторанах, которые я посещал, я обычно находил булочку, спрятанную под салфеткой, которая для этой цели, как правило, была сложена способом, известным как «епископская митра».

Но для многих прошла эра достаточного питания. Хлебный паек в Берлине составлял триста граммов (десять с половиной унций) в день, а в Вене — двести десять граммов (семь и две пятых унции). Вместе с нормальным запасом других съестных припасов, например, муки для готовки, эти пайки на самом деле не были скудными, а в моем случае они были щедрыми. Но для большинства теперь вопрос заключался в том, чтобы платить ненормально высокие цены за мясо и тому подобное, так что достаточного количества хлеба стало не хватать больше, чем когда-либо.

Было довольно странно, что в Австрии хлебный паек был меньше, чем в Германии. В прошлом эта страна производила больше хлеба на душу населения, чем ее союзник, и могла бы импортировать его из Венгрии, если бы условия были иными. Венгрия в прошлом экспортировала пшеничную муку во многие места, во многом благодаря высокому качеству своего зерна. Теперь, внезапно, она тоже столкнулась с нехваткой.

Дело в том, что Австро-Венгрия мобилизовала большую часть своего мужского населения и по этой причине испытывала острую нехватку сельскохозяйственной рабочей силы в сезоне 1915 года. Крупные резервные запасы были истощены из-за отсутствия предусмотрительности, и, что еще хуже, урожаи того года не были благоприятными из-за погоды. Тем временем большая часть пшеницы перешла в руки спекулянтов, которые выпускали ее только тогда, когда им платили их цену. В Австрии хлебный талон был удобным ответом на все жалобы, а в Венгрии, где хлебный талон еще не был широко введен, продовольственные акулы имели такую поддержку правительства, что критика их методов была бесполезна. Время от времени можно было услышать предприимчивого редактора — до тех пор, пока он не доходил до своей типографии, где цензор заставлял удалять такие дерзости из набора.

Перспективы продовольственного обеспечения в Австро-Венгрии были не из приятных. Для улучшения ситуации потребовалось бы жесткое регулирование.

В Германии было не лучше, как показала поездка в Берлин. Продовольствие действительно стало проблемой в Центральных державах Европы.

В 1915 году под посевы была отведена та же площадь; она была даже несколько увеличена по совету правительств засеять все залежные земли. Но урожай был нехорош. Нехватка квалифицированных фермеров, недостаток тягловой силы и дефицит удобрений сделали именно то, чего следовало ожидать. Кроме того, вегетационный период был неблагоприятным. Год был дождливым, и большая часть зерна сгнила даже после созревания.

С целью изучения условий на месте я совершил несколько поездок в сельские районы. Крупные землевладельцы, фермеры и жители деревень рассказывали одну и ту же историю. Не хватает рабочих рук, нехватка лошадей и других тягловых животных, мало навоза и плохой сезон.

Одним из людей, с которыми я обсуждал аспекты ведения сельского хозяйства в условиях, навязанных войной, был Иоахим барон фон Бредов-Вагениц, крупный землевладелец в провинции Бранденбург. Как владелец поместья, которое было весьма успешным благодаря научным методам ведения хозяйства, он был хорошо квалифицирован для обсуждения ситуации.

Он пробовал паровую вспашку и нашел ее несовершенной. Человек был на грани того, чтобы поверить, что Мать-Земля противится такому обращению. Было сделано все возможное, чтобы паровая вспашка была не хуже других способов. Но что-то, казалось, пошло не так. В посевах не было жизни. Это был вопрос удобрения, заключил мой собеседник. Теория, которой придерживались, о том, что в почве достаточно резервных питательных веществ для получения хорошего урожая хотя бы один сезон при посредственном удобрении, была, очевидно, неверной или верной лишь в той мере, в какой это касалось определенных сельскохозяйственных культур.

Барон Бредов использовал в своем хозяйстве около шестидесяти русских пленных. Некоторые из них работали хорошо, но большинство проявило способности только в уклонении от работы.

Пожилые люди и женщины делали все возможное, чтобы получить что-то от земли, но они были не в состоянии, во-первых, выдержать физическую нагрузку, а во-вторых, им не хватало необходимого опыта в тех областях, которыми занимались мужчины на фронте.

В других местах Германии история была той же самой. Было просто невозможно не учитывать потерю почти четырех миллионов мужчин, которые к тому времени были изъяты из сельского хозяйства и теперь потребляли больше, чем когда-либо прежде, не производя при этом пока ничего.

Чтобы показать, что это означало на самом деле, позвольте мне привести несколько факторов, которые легко понять. Население Германской империи составляло тогда, в круглых цифрах, 70 000 000 человек. Из этого числа 35 000 000 составляли женщины. Из 35 000 000 мужчин все лица от рождения до пятнадцати лет были фактически только потребителями, в то время как те, кому было за пятьдесят, находились примерно в том же классе. Принимая во внимание, что средняя продолжительность жизни в Центральной Европе составляет пятьдесят пять лет, мы обнаружим, что число мужчин-производителей в 1915 году составляло около 20 000 000, и из этого числа около половины находилось либо на фронтах, либо на военной подготовке. Из этих 10 000 000 примерно 4 200 000 ранее занимались производством и распределением продовольствия. Мне не нужно говорить, что эта армия составляла самый лучший элемент в производстве продовольствия по той простой причине, что она состояла из мужчин в расцвете сил.

Обследование в Австрии показало не только те же условия, но и указало на то, что худшее еще впереди. Австрия и Венгрия имели тогда под знаменами около 5 000 000 человек, из которых, в круглых цифрах, 2 225 000 были выходцами из полей и пищевой промышленности, так что в Дунайской монархии сельское хозяйство было в еще худшем положении, чем в Германии.

Крупные землевладельцы в Австрии и Венгрии рассказывали ту же историю, что и барон Бредов. Опыт совпадал в точности. Они тоже обнаружили, что невозможно получить необходимую рабочую силу ни за любовь, ни за деньги. Ее просто не было в стране, и для многих австрийских и венгерских сельхозпроизводителей труд русского военнопленного был почти равен нулю. Русские чувствовали, что их заставляют работать против интересов своей страны, и многим из них, казалось, больше нравилось безделье в лагере для военнопленных, чем работа, которая ожидалась от них в поместьях, хотя здесь они были почти свободны.

Я особенно помню опыт графа Эрдеди, венгерского дворянина и владельца нескольких крупных поместий. Перепробовав все виды доступной мужской рабочей силы, он наконец решил возделывать свои земли с помощью женщин. Это дело ни в коем случае не было успешным, но когда он сравнил результаты с соседями, то обнаружил, что, в конце концов, женщины справились гораздо лучше, чем мужчины в соседних поместьях. В качестве приметы времени я должен упомянуть здесь, что граф Эрдеди, уже немолодой человек, неделями напролет выполнял самую тяжелую сельскохозяйственную работу, труд, в котором ему помогали его американская жена и две дочери, одна из которых могла управлять плугом не хуже любого мужчины.

Война перестала быть делом, которое затрагивало исключительно массы, как это часто бывает. Мужчин, которые никогда раньше не занимались физическим трудом, теперь можно было увидеть идущими за плугом, возделывающими посевы, управляющими жнейками и обмолачивающими зерно. Управляющие фермами, большинство из которых были молодыми и здоровыми образованными людьми, давным-давно были призваны под знамена в качестве офицеров запаса, так что, как правило, владелец, который в прошлом жил очень легко, теперь сталкивался с полным отсутствием руководителей в своих поместьях, в дополнение к нехватке рабочих рук и тягловых животных.

Но крупным сельхозпроизводителям было не вполовину так плохо, как мелким фермерам. Я приведу случай, чтобы показать условия на небольших фермах и в деревнях.

Земля недалеко от Линца в Австрии особенно плодородна и в основном принадлежит мелким собственникам, которые вступили во владение ею во время Крестьянской революции сороковых годов. Я посетил нескольких из этих людей и приведу здесь типичный пример того, с чем им пришлось столкнуться в сезоне урожая 1915 года.

«Правительство вполне может ожидать, что мы будем собирать такие же, если не лучшие, урожаи во время войны», — сказал один из них. — «Для благородных господ, которые сидят в министерских кабинетах, это мало что значит. Здесь, на местах, все иначе. Их циркуляры очень интересны, но факт в том, что мы не можем выполнить предложения, которые они делают».

«Они оставили мне моего младшего сына. Он совсем мальчишка — всего восемнадцать. Других парней — троих — которые помогали мне вести это хозяйство, я потерял. Один из них был убит в Галиции, а двое других попали в плен. Возможно, я никогда больше их не увижу. Говорят, что мои двое сыновей в плену. Но я ничего о них не слышал».

«Мои урожаи были бы лучше, если бы я не пытался следовать некоторым советам из правительственных циркуляров. Моим долгом было вырастить все, что я мог, на своей земле, говорили они. Я сомневался в мудрости засевать слишком много, когда мне некому помочь».

«Было бы лучше, если бы я последовал собственному суждению и вспахал половину земли, а другую оставил под паром, в этом случае для урожая в следующем году было бы лучше. Вместо этого я засадил все поля, использовал много семян, потратил много своего труда, сначала на вспашку, затем на культивацию, а позже на сбор урожая, и теперь у меня фактически меньше отдачи, чем обычно я получал с половины земли».

Записи этого человека показали, что с тридцати акров он собрал то, что обычно дали бы ему пятнадцать. Поспешишь — людей насмешишь, и в его случае спешка была равносильна попытке сделать двумя парами слабых рук то, что раньше делали три пары сильных рук. Фермер объяснил, что за несколько лет до войны он мало работал, чувствуя, что заслужил отдых.

Да и душа его не лежала к работе. Один из его сыновей был убит. Двое других были в плену, а четвертого, Франца, могли призвать под знамена в любой день. Ему казалось бессмысленным продолжать. Какой был смысл в чем-либо, теперь, когда его семья была разорвана на части таким образом?

Photograph from Brown Brothers, N. Y.

A LEVY OF FARMER BOYS OFF FOR THE BARRACKS

The fact that millions of food-producers of this type were taken from the soil caused
Central Europe to run short of life's necessities.

Photograph from Brown Brothers, N. Y.

GERMAN CAVALRYMEN AT WORK PLOWING

As food grew scarcer the German army began to cultivate the fields in the occupied
territories to lessen the burden of the food-producer at home.

Налоги, конечно, были выше. С другой стороны, он получал немного больше за свои продукты, но не настолько, чтобы компенсировать убытки, понесенные из-за плохих урожаев. В то время как производство на его земле упало примерно до половины от нормы, он получал в среднем на 15 процентов больше за то, что продавал, а это теперь была едва ли треть того, что он продавал в другие годы, учитывая, что из того малого, что он вырастил, он должен был удовлетворять потребности своей семьи и тех немногих животных, что остались.

Соседи этого человека рассказывали похожую историю. Некоторые из них добились немного лучших результатов в производстве, но ни в одном случае урожай не превышал 80 процентов от нормы. Они тоже не были удовлетворены ценами, которые получали. Покупатели комиссионеров руководствовались постановлением о минимальных ценах, которое проводило в жизнь правительство, и часто они классифицировали товар как низкосортный, чтобы опуститься ниже этой цены — как это позволяли правила. Эти люди чувствовали, что их обирают. Но возмещения не было. Если они отказывались продавать, власти могли принудить их, и вместо того, чтобы столкнуться с реквизицией, они позволяли агентам продовольственных акул делать свое дело. Мысль о том, что правительство эксплуатирует их, обескураживала и отражалась на производстве продовольствия.

Такое положение дел было почти везде. Трудоспособные мужчины были изъяты из сельского хозяйства, точно так же, как они были изъяты из других экономических сфер. Рабочая сила была не только дефицитной, но и настолько дорогой, что мелкий фермер не мог позволить себе ее купить.

И тогда я обнаружил, что в сельских районах война выглядела гораздо более реальной для людей. Там она действительно породила мысль, что все в жизни суета. Городским людям в этом отношении было гораздо лучше. У них тоже были свои мужчины на фронте. Но у них было больше развлечений, даже если эти развлечения обычно заключались не более чем во встречах со многими людьми каждый день. У них, кроме того, было волнующее ощущение, которое приходит от игры с высокими ставками. Когда перспективы были мрачными, они всегда находили какого-нибудь оптимиста, который подбадривал их; и сообщение о какой-нибудь победе, какой бы маленькой и незначительной она ни была, поддерживало их дух днями напролет. В деревне было иначе. Еженедельная газета старалась быть жизнерадостной. Но ее оптимистичные предположения о военном будущем были видны глазам, привыкшим иметь дело с реальностями природы.

Я посетил много австрийских деревень и везде находил одну и ту же психологию. Австрийский фермер устал от войны к декабрю 1914 года. Когда я снова занялся им год спустя, он был в отвращении и ему стало наплевать, кто правит в Будапеште. Конечно, было бы иначе, если бы русские добрались до Вены. В этом случае они взяли бы свои вилы и косы и показали бы им.

Венгерский фермер был в том же настроении. Если бы войну можно было закончить тем, что итальянцы не продвинулись бы дальше Вены, все было бы хорошо, но чтобы русские были в Будапеште — об этом не могло быть и речи; ни на минуту.

Тем временем австрийское и венгерское правительства, перенимая теперь многие приемы из книги немцев, призывали к увеличению производства продовольствия в следующем сезоне. Узкоспециальные книги перерабатывались на повседневный язык фермера. Указывалось, какие виды вспашки будут наиболее полезными и что можно опустить в случае, если это невозможно сделать. Также объяснялось, как и когда удобрять в сложившихся условиях.

Листовки были составлены с добрыми намерениями, но обычно упускали из виду тот факт, что у каждой фермы есть свои проблемы. Но это подталкивание фермера и его почвы было не совсем безрезультатным. Оно вызвало довольно тщательную обработку полей осенью 1915 года, а также привело к использованию удобрительных материалов, которые раньше не замечались. Навозные ямы были вычищены, и даже земля вокруг них была вывезена на поля. Хотя животная моча уже высоко ценилась как удобрение, теперь ее сохраняли с большей осторожностью. Каждая крупица древесной золы была сохранена. Использовался гумус на лесных почвах и в лесах. Ил из рек и прудов разбрасывался по близлежащим полям, а в северной Германии материнский слой торфяных отложений измельчался и добавлялся в почву в качестве питания для растений.

V ПРОДОВОЛЬСТВЕННАЯ АКУЛА И ЕЕ МЕТОДЫ

В Центральной Европе существовали две школы военных экономистов, и у них были свои последователи в каждом из нескольких правительств, которые регулировали продовольствие — его производство, распределение и потребление. Эти два элемента, естественно, противостояли друг другу, и время от времени из этого возникала немалая путаница.

Военные сформировали одну из этих школ — радикальную. Эти люди хотели распространить на все население дисциплину казарменного двора. На время они хотели, чтобы все государство управлялось по военным принципам. Все производство должно было идти на нужды государства; все распределение должно было осуществляться в интересах войны, а все потребление, будь то богатых или бедных, должно было измеряться военной ценностью индивида. Предлагалось, чтобы каждый человек в нескольких государствах получал ровно свою долю имеющегося продовольствия и ни крошкой больше. Богатый человек должен был есть ровно столько, до доли унции, сколько получал бедняк. У него не должно было быть большей доли одежды, топлива и света.

Это казалось очень справедливым большинству людей. Это привлекало даже другую школу, но не нашло одобрения у тех, кто был заинтересован в сохранении старой системы социальной экономики. То, что предлагали военные, было больше, чем когда-либо требовали социалисты. Осуществление этой меры стало бы абсолютным триумфом социал-демократов Центральной Европы.

Но к этому центральноевропейский политик и капиталист не был готов. У капиталиста возникал вопрос: какая польза от победы в войне, если социализм таким образом станет верховным? Было бы гораздо лучше потерпеть военное поражение и сохранить систему прибыли.

Борьба была весьма интересной. У меня была возможность обсудить ее с человеком, чье имя я не могу назвать по той причине, что ему может не поздоровиться — а я не веду войну против отдельных лиц. Во всяком случае, этот человек сейчас генерал в германской армии. Тогда он был полковником и считался способнейшим сочетанием политика, дипломата и солдата, которое было у Германии, что он, собственно, и доказал.

«Вы социалист», — сказал я ему. — «Но вы, кажется, этого не знаете».

«Я социалист и знаю это», — сказал полковник. — «Эта война сделала меня социалистом. Когда это дело закончится, и я останусь в живых, я стану активным социалистом».

«И причина?» — спросил я.

На этот вопрос полковник не ответил. Он не мог. Но я косвенно узнал, каковы были его причины. Мало-помалу он раскрыл их мне. Он устал от бойни, тем более устал, что не видел, как кровавая распря такого рода добавляет что-либо к благополучию человека.

«Когда война достигает тех масштабов, которые она имеет сегодня, она перестает быть военным упражнением», — сказал он однажды. — «Народы Европы сегодня вцепились друг другу в глотки, потому что одна группа капиталистов боится, что потеряет часть своих дивидендов в пользу другой. Единственный способ, которым мы можем с ними поквитаться, — это стать социалистами и обуздать наших хозяев».

Казалось бы, нет прямой связи между этим настроением и экономической тенденцией военных в регулировании продовольствия. И все же она есть. Люди в окопах очень хорошо знали, за что они воюют. Они понимали, что теперь, когда борьба началась, они должны продолжать ее, но они также твердо решили, что их голос будет услышан позже.

Случай, который я привел, не является единичным. Я нашел другой в генеральном штабе генерала фон Штайна, который тогда командовал сектором на Сомме.

В лагере военных экономистов был также тот правящий элемент, который умудряется влачить существование благородной нищеты на самую маленькую плату, выдаваемую чиновнику такого класса где бы то ни было. Эта фракция также выступала за самые радикальные меры военной экономики.

Но в конечном итоге это было простым делом — сдерживать этих экстремистов. У их оппонентов всегда был очень веский аргумент, что для ведения войны нужны деньги и что эти деньги нельзя получить, если старая система будет полностью свергнута. После этого сказать было почти нечего. Делать что-либо, что сделало бы невозможными военные займы, было бы изменой, конечно, и это считалось заходом слишком далеко.

Регулирование впоследствии свелось к попытке антикапиталистов урезать их «bête noire» (пугало) настолько, насколько это было возможно и безопасно, и усилиям экономических консерваторов прийти на помощь своим друзьям. То одни, то другие одерживали верх, и каждый раз капитал и общественность либо выигрывали, либо проигрывали. Это зависело отчасти от сезона. Когда нужно было делать военные займы, антикапиталистическая школа немного ослабляла хватку, а когда заем был подписан, она возвращалась к своей старой тактике, чтобы встретить, как и прежде, очень эффективное пассивное сопротивление консерваторов.

Я могу упомянуть здесь, что многое из того, что было сказано об эффективной организации германских правительств, — это чепуха, гниль в чистом виде. В случае с австрийским и венгерским правительствами это утверждение никогда не делалось, никогда не могло быть сделано, и никакие мои замечания не нужны. То, что ошибочно принимали за эффективную организацию, — это абсолютное послушание власти, которое веками воспитывалось в немцах. И это послушание не полностью воспитано казармой, как некоторые утверждали. Это скорее высокое уважение к муниципальному праву и любовь к порядку, чем страх перед сержантом, которые находят выражение в этом послушании. Как извлечь пользу из этого качества, конечно, требует организаторских способностей. Но как бы ни рассматривалась эффективная организация немцев, остается фактом, что немецкий народ, в силу своей любви к порядку, весьма восприимчив к импульсам правящего класса. Этим и объясняется вся немецкая эффективность.

В начале 1915 года произошли некоторые изменения в распределении. Однако это была исключительно военная мера. Движение на германских государственных железных дорогах было необычайно интенсивным, и пути, подвижной состав и движущую силу нужно было беречь, если хотели избежать срыва длинных линий коммуникаций между французским и русским фронтами. О социальной экономике не было и речи. Целью было сохранить железные дороги пригодными для военной службы.

Но к августу 1915 года военные экономисты сумели приложить руку к экономическим делам. Нельзя сказать, что их усилия поначалу были особенно удачными. Но германский генеральный штаб состоял и состоит из людей, быстро обучающихся. Эти люди тогда усвоили по крайней мере одну здравое понятие, а именно то, что, имея железные дороги нескольких штатов под военным контролем, они могли «добраться» до промышленных и коммерческих баронов, которых они так сердечно ненавидели.

«В интересах военного ведомства» был введен ряд социально-экономических новшеств. Первым из них была зона распределения. Нет сомнений, что это была умная идея. Она была настолько здравой в то же время, что друзья торговых лордов в правительстве были вынуждены принять ее.

Устройство работало примерно так. Оптовый торговец мукой в западном Ганновере мог иметь хорошего клиента в городе Магдебург. До сих пор ему было разрешено отгружать товар этому клиенту по своему желанию. Этому должен был прийти конец. Теперь он мог отгружать товар только в ту точку, где мог доказать, что мука не нужна ближе к месту ее хранения. Но доказать это было нелегко — фактически невозможно.

Поскольку германские государственные железные дороги в прошлом обеспечивали большую часть доходов нескольких правительств, это был немалый шаг. Но он был сделан, и с самыми благотворными последствиями. Перевозка грузов туда и обратно прекратилась, и продовольственная акула осталась в проигрыше.

Официально это было сделано для того, чтобы сохранить железные дороги. Фактической целью было обуздать торговых лордов, лишив их одного из аргументов, почему цены на предметы первой необходимости должны быть высокими.

То, что было достигнуто в этом случае, должно заинтересовать любую общину, и по этой причине я проиллюстрирую это примером «экономических потерь», обнаруженных в Соединенных Штатах.

Возможно, вы ели стейк из «Канзас-Сити» в Сан-Антонио, штат Техас, если не в Корпус-Кристи или Браунсвилле. (Я приемный «уроженец» этого региона и непомерно горжусь этим.) Если бы вы исследовали историю этого стейка, я думаю, вы были бы несколько удивлены. Бычок, который произвел этот стейк, мог быть выращен в долине Рио-Гранде. После этого животное совершило поездку в Оклахому, где лучшее пастбище добавило больше мяса на его спину. Еще позже фермер в Миссури откормил бычка на самых сливках своей почвы, а после этого его отвезли в Канзас-Сити или Чикаго, чтобы забить и отправить на «хранение».

Тогда до вас могло бы дойти, что в цене этого стейка скрыто огромное количество потраченных впустую усилий, хотя не больше, чем в печенье, которое было пшеницей в Северной Дакоте, мукой в Миннеаполисе, печеньем в Сан-Франциско и лакомым кусочком после стейка. Вы были бы действительно тупым человеком, если бы сейчас вам не пришел в голову какой-нибудь экономический короткий путь. Стейк мог быть произведен на техасской траве и северотехасской кукурузе и тому подобном, и ему никогда не нужно было путешествовать дальше Сан-Антонио. Печенье могло бы получить свою форму в Миннеаполисе.

Так было в Германии до того, как военные социальные экономисты вмешались в схему, хотя потери были отнюдь не такими большими, как в случаях, которые я привел, учитывая, что вся империя немного меньше, чем штат «Одинокой звезды».

Но та небольшая перевозка, которая была, должна была прекратиться.

Зимой 1915-16 годов эта зарождающаяся экономическая идея все еще находилась в зачаточном состоянии, однако. Несколько правительств все еще рассматривали ее исключительно как меру для сохранения своих железных дорог. Более того, они боялись придать этому принципу слишком широкое применение. Во-первых, расширение схемы на социально-экономическую структуру казалось технически сложным. Было понятно, что сокращение движения на рельсах — это одно, а упрощение распределения — совсем другое. Чтобы осуществить первое, министру железных дорог нужно было просто связаться с начальниками «дирекций», как называются районы железнодорожного сообщения. Начальники передавали инструкции своим руководителям отделов, и после этого все было в порядке.

Но распределение — это другое дело. В этом случае несколько правительств не имели дела с машиной, настроенной на выполнение малейшего импульса сверху и которая так же легко передавала импульсы с другого конца. Отнюдь нет. Не вмешиваться в распределение, пока это не было абсолютно необходимо, считалось лучшим курсом, особенно потому, что все такое вмешательство должно было бы проводиться по линиям, тысячу раз начертанным центральноевропейским социалистом.

Но продовольственную акулу нужно было как-то обуздать. Беспорядки из-за их недобросовестных методов нарастали. Указы о минимально-максимальных ценах, которые были изданы, были очень хороши, но до тех пор, пока была возможность спекулировать и накапливать, они были для масс скорее вредом, чем пользой.

Позвольте мне показать вам, как действовала продовольственная акула. Случай, который я привожу, австрийский, но я мог бы назвать сотни подобных примеров в Германии. Я выбрал этот случай, потому что знал этого человека в лицо и присутствовал на нескольких заседаниях его суда. Сначала я кратко обрисую, какой закон он нарушил.

Чтобы пресечь то, что было известно как цепная торговля по всей Центральной Европе, Kettenhandel, правительства постановили, что продукты питания могут распределяться только таким образом: производитель может продавать комиссионеру, но комиссионер может продавать только оптовику, а оптовик — только розничному торговцу.

Это кажется достаточно рациональным. Но ни комиссионеру, ни оптовику не нравилось придерживаться этой схемы. Несмотря на закон, они передавали один и тот же товар друг другу, и каждый временный владелец товара добавлял прибыль, и немалую. Чтобы установить необходимый контроль, розничный торговец должен был требовать от оптовика накладную, по которой товары перешли в его руки, в то время как оптовик мог заставить комиссионера представить документальное подтверждение того, сколько он заплатил производителю. Согласно схеме, мельница или другое учреждение, где собирались товары, считалось производителем.

Мистер Б. купил у компании Fiume Rice Mills вагон лучшего риса, вагон в Центральной Европе обычно составляет десять тонн. Он привез рис в Вену, и там, как можно себе представить, был жадный рынок. Но он хотел получить большую прибыль, а это было невозможно, если бы он занимался продажей риса способом, предписанным правительством. Оптовик или розничный торговец, которому он продавал, мог пожелать увидеть накладную, и тогда он обязательно сообщил бы о нем властям, если бы прибыль была больше максимума, который установило правительство. Чтобы преодолеть все это, он сделал то, что делали многие другие, и таким образом получил на одном вагоне риса, который он продал измученному голодом сообществу, аккуратную маленькую прибыль в три тысячи пятьсот крон.

Однако что-то пошло не так. Мистер Б. был арестован и предан суду по обвинению в завышении цен посредством цепной торговли. Когда рис попал в Вену, он продал его подставному лицу. Подставное лицо продало его другому подставному лицу, и мистер Б. купил его снова у второго подставного лица. Таким образом он получил необходимые цифры в накладной и навязал их оптовику. Суд был снисходителен в его случае. Он был оштрафован на пять тысяч крон, получил шесть недель тюрьмы и лишился лицензии на торговлю. Preistreiberei — а именно — взвинчивание цен не окупилось в этом случае.

В конце концов, такого рода работа была крайне грубой по сравнению с некоторыми другими образцами, хотя более изысканные разновидности пиратства обычно требовали попустительства какого-нибудь государственного чиновника, обычно человека, связанного с управлением железными дорогами. Многие из этих чиновников плохо оплачивались, когда началась война, и правительство не видело возможности платить им больше. Острое желание поддерживать благородную нищету, которая идет рука об руку с центральноевропейским чиновничеством, и очень часто реальная нужда заставляли этих людей сбиться с пути.

Был небольшой случай, который затронул триста вагонов пшеничной муки. Хотя у Венгрии и Австрии тогда не было пшеничной муки на экспорт, мука фактически экспортировалась через Швейцарию в Италию, хотя эта страна тогда находилась в состоянии войны с Дунайской монархией! Тридцать два человека были арестованы, и двое из них покончили с собой, прежде чем закон наложил на них руки. Странность заключалась в том, что мука пересекла австро-венгерскую границу в Мархегге, где груз был осмотрен военной пограничной полицией. Затем она проследовала через Австрию как груз «цемента в мешках», прошла как таковой в Швейцарию, и там агенты продовольственных акул в Будапеште передали ее итальянскому покупателю. Никто бы не узнал об этом, если бы не то, что груз из тридцати вагонов потерпел крушение. И вот, цемент оказался мукой!

У них были похожие случаи в Германии, хотя большинство из них касалось цепной торговли текстилем. Беспощадное применение закона совсем не сдерживало спекулянта, точно так же, как смертная казнь никогда не преуспевала в полном искоренении убийств. Всегда находился кто-то, кто рисковал, и именно утечка, а не общая схема распределения, наносила весь ущерб. Все, что однажды выходило из канала законного бизнеса, должно было оставаться вне его, если те, кто отвечал за отклонение, не хотели вступить в конфликт с законом, и всегда находились те, кто был только рад купить такие запасы. Оптовик получал больше, чем максимальная цена, которую он мог бы запросить у розничного торговца, а потребитель был рад получить товар почти по любой цене, чтобы увеличить свой запас.

Но правительства не хотели слишком сильно тормозить экономический механизм. Они зависели от этого механизма в плане денег для ведения войны, и потребовалось бы большое количество людей для контроля за системой распределения, которая эффективно пресекала жадность посредников. Этих людей не было в наличии.

Схема минимально-максимальных цен, кроме того, показала себя дефектной. В теории это было очень хорошо, но в регулировании продовольствия часто возникает вопрос: правительство предполагает, а индивид располагает. Минимальная цена была пределом, который любой потенциальный покупатель мог предложить продавцу. В случае с фермером это означало, что за килограмм (2,205 фунта) картофеля он получит, скажем, пять центов. Никто не мог предложить ему меньше. Максимальная цена должна была защитить потребителя, который за тот же картофель должен был платить не более шести с половиной центов. Посредники должны были вписаться в эту схему как могли. Один и полцента должны были покрыть транспортные расходы, операционные издержки и прибыль. Маржа была достаточной в схеме распределения ферма-склад-магазин-кухня. Но она не оставляла ничего для спекулянта, будучи предназначенной для стимулирования производства и облегчения бремени, которое нес потребитель. Не последней целью схемы было удержание денег вне рук продовольственных торговцев, которые накапливали бы свою нечестно нажитую прибыль. Правительству нужен был активный поток валюты.

Все это было достаточно хорошо, пока запасы продовольствия не были действительно скудными. Но когда они стали скудными, на арену вышел другой фактор. Все начали накапливать. Количества, которые власти выпускали для потребления, однако, не предназначались для хранения. Хранение продовольствия некомпетентными людьми — это самое расточительное дело, как показала резня свиней, и накопление, кроме того, давало больше еды богатым, чем бедным; поэтому в то время его нельзя было поощрять слишком открыто, несмотря на доходы, которые от него поступали.

Но накопителя трудно победить. Потребитель знал и доверял розничному торговцу, розничный торговец был в лучших отношениях с оптовиком, а алчный комиссионер знал, где достать товары.

Он делал фермеру лучшее предложение, чем минимальная цена, которую он обычно получал. Он платил шесть центов за килограмм картофеля или даже семь. Затем он продавал таким образом, что картофель доходил до потребителя за одиннадцать центов через «продовольственный спикизи» (подпольный магазин). Посредник и розничный торговец теперь получали четыре цента с килограмма вместо полутора центов; за вычетом их расходов они получали чистую прибыль от двух с половиной до трех с половиной центов на 2,205 американских фунта картофеля. Такого рода торговля исчислялась десятками тысяч тонн. Продовольственная акула косила сено, пока погода была хорошей. Весь спектр человеческого питания был в его власти, и часто правительство закрывало глаза, потому что продовольственная акула щедро подписывалась на следующий военный заем.

Зимой 1915–1916 годов я совершил несколько поездок по стране, чтобы посмотреть, как идут дела. Однажды я оказался в Моравии. До меня доходили слухи, что здесь продовольственные спекулянты нашли настоящий рай. Это было правдой. Рядом с товарной станцией в Брюнне обосновался торговец картофелем. Он скупал картофель в любых количествах, по сути, являясь лишь агентом «Венского банковского синдиката», который занимался продовольственными комиссионными операциями в качестве побочного бизнеса. Не знаю, почему правительство допускало это, если не считать того, что данная «концессия» была своего рода quid pro quo за подписку на военные займы.

Подъехал пожилой чешский фермер. На его санях было около тридцати мешков картофеля, тщательно укрытых соломой и одеялами. Продовольственный спекулянт осмотрел груз и предложил минимальную цену для этого сорта, которая в тот день составляла восемнадцать геллеров за килограмм, что равнялось примерно полутора американским центам за фунт.

Фермер запротестовал. «Моя дочь в Вене говорит мне, что ей приходится платить тридцать шесть геллеров за килограмм», — сказал он.

«Это не соответствует максимальной цене, установленной правительством, которая сейчас составляет двадцать один геллер», — невозмутимо заметил агент.

«Все это очень хорошо, сэр! — ответил фермер. — Но вы так же, как и я, знаете, что когда моей дочери нужен картофель, она должна платить тридцать шесть геллеров или столько, сколько потребует розничный торговец. Она пишет мне, что, стоя в очереди за продуктами, она никогда ничего не получает. Поэтому она ведет дела с человеком, у которого картофель есть всегда».

У продовольственного спекулянта не было времени на разговоры. Подъезжали другие фермеры.

«Восемнадцать геллеров, или ничего», — сказал он.

Фермер немного подумал и продал.

Читатель, не посвященный в условия военного продовольственного снабжения, может спросить: почему этот фермер не отправил дочери нужный ей картофель? Конечно, он не мог этого сделать. Ему мешала система зонирования распределения. Эта зона была средством, которое правительство использовало для регулирования и ограничения распределения и потребления, не давая деньгам возможности обесцениться в руках людей, которые могли не подписаться на военные займы. Зонирование «мобилизовало» гроши, концентрируя их в банках и делая доступными для нужд войны в массовом порядке.

Тем не менее факт оставался фактом: дочь фермера, покупая картофель тайком, возможно, приобретала именно тот продукт, который был выращен на земле её отца. Кто в таком случае получал разницу в восемнадцать геллеров? Конечно, посредники. Очень вероятно, что бедная женщина, чтобы прокормить своих детей, могла бы с большей пользой использовать два килограмма по тридцать шесть геллеров вместо одного, но это соображение не беспокоило продовольственных спекулянтов, известных как «Венский банковский синдикат».

Однажды та же группа продовольственных спекулянтов позволила двум миллионам яиц испортиться на товарной станции в Вене, потому что цена их не устраивала. Банковский синдикат как раз в то время агитировал за повышение цен на яйца и надеялся, что максимальная цена будет увеличена. Но правительство в этом случае проявило некоторую медлительность, и прежде чем цена выросла «согласно постановлению», яйца стали неприятным воспоминанием для грузчиков. Естественно, в этом случае никого не привлекли к ответственности. В то время я понял, что банковский синдикат предъявил австрийскому правительству своего рода ультиматум, который гласил: «Нет прибыли — нет военных займов». Правительство сдалось.

Тот факт, что многие из этих спекулянтов были еврейского происхождения, вызвал возрождение антисемитизма в довольно мягкой форме. Некоторые христианские газеты много писали об этом, но правительственные цензоры вскоре положили этому конец. Сейчас было не время для того, чтобы «горшок называл котел черным». Продовольственные спекулянты были выходцами из всех слоев общества, и австрийское дворянство было представлено в их рядах весьма неплохо.

Был, например, случай с княжеским домом Шварценбергов. Семья эта, вопреки тому, что может подразумевать фамилия, не имеет сколько-нибудь значительной доли немецкой крови. В наши дни она является сугубо богемской, и именно в Богемии расположены её обширные поместья и владения. Управляющие Шварценбергов скупили почти всё, что выращивалось в пределах владений семьи. Зимой 1915–1916 годов они взвинтили до небывалых высот цены на чернослив. Чернослив тогда был настоящим лакомством, и для большинства людей в Центральной Европе он стал единственным фруктом, который можно было достать зимой. Его питательная ценность велика, а поскольку каждый пфенниг и геллер должен был приносить максимум продовольственной ценности, спрос на чернослив вскоре значительно превысил предложение — так, по крайней мере, все думали.

Но проблема была не в нехватке. Урожай, по сути, был хорошим. Фруктовые сады, если они не пострадали от нехватки меди для производства купороса и бордоской жидкости для уничтожения вредителей, не пострадали от войны. Деревья плодоносили как обычно, и урожаи фруктов в целом были такими же, как и до войны. Не было и увеличения операционных расходов, за исключением небольшой дополнительной платы тем, кто собирал урожай.

Но Шварценберги и некоторые другие решили, что они тоже хотят получить немного военной прибыли. Они также были крупными инвесторами в военные займы.

Пока эта скупка ограничивалась черносливом и другими фруктами, проблема не казалась такой уж серьезной — по меркам того времени. Но деятельность этого конкретного синдиката на этом не остановилась. Его члены торговали всем, что производила земля.

В первые месяцы войны различными военными властями были выделены определенные сельскохозяйственные районы, из которых армии должны были снабжаться продовольствием, фуражом и тому подобным. Идея была неплохой. Армии были прожорливыми потребителями, и схема, которая концентрировала необходимые припасы на как можно меньшей территории, означала большую экономию времени и усилий при осуществлении поставок.

Это было бы очень хорошо, если бы правительства закупали все припасы напрямую у производителя через посредничество закупочного отдела интендантской службы. Однако это было не так. Правительство продолжало закупать через военных поставщиков, которых, правда, немного ограничили, но только в обмен на другие привилегии. Будучи в хороших отношениях с военными, эти люди могли продавать из зон снабжения армии то, что не требовалось войскам — например, птицу, масло, жиры и яйца. Эти небольшие побочные доходы приносили очень хорошую прибыль. Помню, как в одной из поездок я обнаружил, что под Прагой можно купить целого гуся по цене, за которую в Вене можно было купить лишь два фунта. Поскольку богемские гуси — птицы отнюдь не маленькие и весят от девяти до двенадцати фунтов, это было соотношение пять к одному. Когда в городах масло было почти неизвестным продуктом, я мог купить в Богемии любое количество по вполне разумной цене — двадцать семь американских центов за фунт. В Вене же после того, как продовольственный спекулянт получал свою долю, оно стоило один доллар и тридцать центов за фунт.

Система зон военного снабжения сделала экспорт из затронутых районов в крупные населенные пункты невозможным, за исключением случаев получения специального разрешения, которое было нелегко достать человеку, не имевшему «защиты», как говорили в Австрии. Продовольственный спекулянт всегда вмешивался. При этом он преследовал своего рода двойную цель. Дефицит взвинчивал цены в городах, и когда правительство убеждали в том, что действующая максимальная цена «несправедлива по отношению к фермеру», у спекулянта был резерв, из которого он мог черпать.

Я обнаружил подобное положение дел в Галиции. На самой окраине Кракова я попал в настоящий край изобилия. Военная зона полностью изолировала этот район, и в то время как в других местах люди неделями не видели масла, здесь его использовали для готовки, а свиной жир служил смазкой для осей. В конце концов зона была открыта для гражданского потребителя. Но эта уступка принесла пользу только продовольственным спекулянтам. В населенных пунктах цены остались прежними.

Я обнаружил схожие условия в Германии, хотя причина была не совсем такой же.

В Мекленбургских государствах до сих пор существует система государственного и общественного управления, которая дошла до наших дней со Средних веков без особых изменений. У них до сих пор нет конституции, и, полагаю, у них не было бы железных дорог, если бы их соседям не нужно было добираться друг до друга через эти княжества. Эти две страны — действительно «крутые яйца». И мекленбуржцы под стать своему правительству. Насколько я понимаю, какой-то просвещенный правитель однажды предложил своему народу конституционное правление, но в ответ получил лишь отказ.

В Мекленбурге было припрятано достаточно продовольствия, чтобы покрыть весь дефицит Германии на три месяца. Но никто не мог его оттуда вывезти. Имперское германское правительство не имело права голоса в этом вопросе. Отдельные германские государства так же ревностно относятся к своим законным правам, как любой американский штат. А мекленбургское правительство имело мало влияния на своих фермеров. Случай был довольно интересный. Здесь было абсолютное правительство, которое было более бессильно в своих отношениях с подданными, чем конституционная Австрия. Но мекленбургские фермеры были единодушны, и это качество часто сильнее, чем регулярно установленная конституция — оно сильнее по той причине, что может быть неписаной конституцией.

Погреба и амбары Мекленбурга были полны до краев. Но на этом всё и заканчивалось, пока однажды имперское германское правительство не закрутило гайки. Впрочем, мекленбуржцы были хорошими покупателями военных займов. Упрямые фермеры часто предпочитают прямые методы.

В Вестфалии были похожие продовольственные «острова», и от Оснабрюка до Северного моря провизию приходилось буквально вырывать с помощью лома. Там фермер был крестьянином старого доброго типа; с ним обычно было трудно иметь дело. Было показано, что, хотя он не возражал против того, чтобы его причисляли к низшему сословию — Bauernstand, — он также культивировал кастовую независимость. Он снимал шапку перед правительственным чиновником, но при этом твердо решал не выпускать свой урожай из рук способом, который ему не по душе.

Пассивное сопротивление — это слишком для любого правительства, каким бы абсолютным и сильным оно ни было. Его можно преодолеть только лестью.

Тайному скупщику продовольствия, конечно, везло больше. Он знал, как впечатлить и убедить тугодума, а затем заставлял дорогую широкую публику платить за это социальное достижение, что, возможно, и правильно. Он также сорвал план правительства. Мобилизованные таким образом гроши не всегда шли на военные займы.

Людям на высоких постах это, конечно, было известно. Они понимали, что рано или поздно придется что-то сделать, чтобы направить этот департамент военной экономики в нужное русло. Призывы не делать запасов и не спекулировать в интересах нации были хороши, но ни к чему не привели.

Тем не менее, не стоило проводить крупную операцию на жизненно важных органах социально-экономического организма, которая одна могла исправить положение. Лечение продолжалось летом 1916 года. Те, кто им занимался, были введены в заблуждение призрачной надеждой на хороший урожай.

В августе того же года у меня было интервью с доктором Карлом Гельферихом, первым немецким продовольственным диктатором. В тот момент он был против дальнейшего регулирования продовольствия. Он и так совершил чудеса. Все это знали, хотя он был весьма скромен в этом отношении. Дальнейшее регулирование экономической машины казалось ему нежелательным. Он не хотел полностью разрушать и перестраивать промышленный и коммерческий организм государства, а предварительные отчеты об урожае были таковы, что дальнейшее вмешательство в тот момент казалось излишним.

В итоге урожай ржи в Германии оправдал ожидания. Однако пшеницы было мало. Овес был хорош, но картофель показал плохие результаты, как и ряд других культур в том году.

Урожай в Австрии в целом был разочаровывающим. Весна была очень влажной, а лето — необычайно сухим. Когда пришло время сбора урожая, затяжные дожди погубили еще 10 процентов зерновых. Картофель не дал хорошего урожая. В Венгрии перспективы были столь же обескураживающими, а отчеты с оккупированных территорий в Польше, Сербии и Македонии показывали, что то, что вырастили «экономические войска» и оккупационные силы, потребуется армиям.

Чтобы чаша тревоги переполнилась, Румыния объявила войну. Различные правительства приняли меры, чтобы предоставить отпуска как можно большему числу сельскохозяйственных рабочих, чтобы урожай был собран должным образом. Вступление Румынии в войну сделало это невозможным. И момент для вступления был выбран действительно удачно. Благодаря более теплому климату Румыния успела собрать добрые три четверти урожая к августу, а кукурузу можно было оставить собирать старикам, женщинам и детям. Но в Центральных государствах всё было иначе. Большая часть пшеницы была собрана, и часть ржи тоже была убрана, но основная масса полевых культур, от которых зависело питание населения, всё еще оставалась в полях.

Я никогда не переживал столь мрачного времени. Появился новый враг, и этот враг распространялся по всей Трансильвании. Нехватка рабочей силы была больше, чем когда-либо прежде, а погода — еще более неблагоприятной.

Каковы были условия в Австрии и Венгрии в то время, я смог выяснить во время нескольких поездок на румынский фронт. Зерновые, которые давно должны были быть под крышей, стояли в полях, теряя зерна, когда их не гноил дождь. Те, кто остался собирать урожай, героически боролись с огромной задачей, но не справлялись с ней. Если когда-либо призрак голода и бродил по Центральным государствам, то это были те самые дни.

Все это оставляло продовольственного спекулянта в покое. Он прибирал к рукам всё, что мог, и был готов крепко сжать кулаки, когда придет время.

VI. Спекулянты

Тот факт, что деловые отношения в Центральной Европе очень часто являются семейными и дружескими делами, оказался почти непреодолимым препятствием для государственного регулирования продовольствия. Это привело к росту того, что за неимением лучшего термина я назову «продовольственным подпольем».

Слово Kundschaft можно перевести на английский как «круг клиентов». Термин «торговля» здесь не подойдет, по той причине, что отношения между старыми клиентами и лавочником обычно самые близкие. Торговец мог знать мать женщины, которая покупает в его лавке. Он мог также знать её бабушку. Во всяком случае, несомненно, что клиентка отоваривается в этом магазине с тех пор, как переехала в этот район. Лояльность в Центральной Европе заходит так далеко, что клиент дважды подумает, прежде чем сменить магазин, а если смена всё же происходит, это становится почти делом личного оскорбления. Лавочник будет чувствовать, что сделал для клиента всё возможное, но не нашел признательности.

Не будучи искушенным в европейских обычаях, я имел несколько случаев столкнуться с этой особенностью.

Находясь в Вене, я обычно покупал курительные принадлежности у маленькой женщины, которая держала табачную лавку («Traffic») на Аллеештрассе. Я, конечно, не появлялся там, когда был на фронте, и, совершая много таких поездок, мои покупки были довольно нерегулярными. Женщину, казалось, это беспокоило.

«Очень странно, сэр, что вы временами совсем не заходите, — сказала она. — Может быть, вы не удовлетворены моими товарами? Они такие же, как те, что вы получаете в других местах, вы же знаете».

Это было чистой правдой. В Австрии торговля табаком является государственной монополией, и одни и те же марки покупают во всех магазинах.

«Я не всегда бываю в городе», — объяснил я.

Вскоре мне предстояло получить дополнение к моему воспитанию. Те, кто знает венцев, лучше всего поймут, что произошло.

«Вы иностранец, сэр, — продолжила женщина, — и от вас нельзя ожидать, что вы знаете обычаи этой страны. Могу я дать вам небольшой совет?»

Я ответил, что никогда не отказывался от советов кого бы то ни было.

«Вы получите гораздо лучшее обслуживание от лавочников в этой стране, если станете постоянным клиентом, особенно в наши дни. Видите ли, здесь так принято. Курительных принадлежностей, как вы знаете, уже не хватает, и я боюсь, что через некоторое время их на всех не хватит».

Этот совет не пропал даром, тем более что я обнаружил, что женщина действительно желала мне добра. Она рассчитывала на меня как на одного из тех, кого она намеревалась снабжать куревом, когда дефицит станет хроническим, что вскоре и должно было произойти. И она собиралась делать это, потому что я был таким «приятным парнем». После этого я старался сообщать о своем отъезде всякий раз, когда мне приходилось покидать город, и обнаружил, что даже спустя долгое время после того, как «табачная очередь» стала фактом времени, женщина каждый день откладывала для меня десять сигарет. Моя небольшая торговля стала одной из тех вещей, на которые женщина рассчитывала — и она не хотела никакой непостоянности с моей стороны в ответ на заботу о моем благополучии.

Можно представить, к чему привела бы нехватка продовольствия в таких условиях. Лавочник заботился бы о своих постоянных клиентах, прежде чем кто-либо другой смог бы хотя бы увидеть еду.

Однако правительственные постановления были менее предвзятыми. Различные продовольственные карточки, которыми снабжались потенциальные покупатели, должны были приниматься по предъявлении, пока была в наличии оговоренная ими квота.

Из этого и родилось продовольственное «подполье». Лавочник знал, что такой-то клиент нуждается в различных товарах, и откладывал их. Клиент мог никогда их не получить, если бы стоял в очереди, поэтому он заходил позже через заднюю дверь или приходил поздно ночью, когда в окне висела табличка «Все продано».

Если бы эта незаконная торговля остановилась на этом, всё было бы еще терпимо. Но этого не произошло. Вскоре она выродилась в дикую гонку за продовольствием с целью накопления запасов.

Пока что различные правительства не были особо заинтересованы в методах распределения, которые действительно приносили пользу. Путь от оптовика к розничному торговцу был всё еще открыт. Продовольственные карточки выдавались населению для ограничения потребления, а процитированный на них параграф закона обращал внимание на то, что нарушение правил будет наказано, независимо от того, кем оно совершено.

Большинство маленьких купонов были размером в половину почтовой марки, и лавочник собирал их за неделю так много, что потребовалась бы целая армия людей, если бы их нужно было пересчитывать. Поэтому правительства решили положиться на честность розничных торговцев. Это было ошибкой, конечно, но другого пути не было.

Поначалу не было никакого контроля над количествами, закупаемыми розничным торговцем. Фактически он мог покупать столько, сколько хотел, пока у оптовика не было другого знакомого розничного торговца, которого нужно было иметь в виду. Другой розничный торговец вел дела по тем же принципам, и его нельзя было игнорировать; в противном случае возникла бы опасность потерять его, как только война закончится; в те дни это всё еще было «скоро».

Оптовик поддерживал наилучшие отношения с розничным торговцем, несмотря на то, что принадлежал к высшему классу. Они время от времени встречались в кафе, и там эта несколько неравная деловая дружба укреплялась за мраморным столиком.

Клиент розничного торговца уже делал запасы продовольствия. Розничный торговец, конечно, старался вести как можно больше дел и в рамках этой политики скупал у оптовика всё, что только мог достать за деньги или по знакомству.

Copyright by Underwood & Underwood, N. Y.

STREET SCENE AT EISENBACH, SOUTHERN GERMANY

From the villages and small towns is recruited sixty per cent. of the German army.

Комиссионеры были лицензированы правительством, и когда регулирование продовольствия стало немного строже, они были обязаны составлять некое подобие небрежного отчета о количествах, которыми они оперировали. Но у правительственных продовольственных комиссий не было необходимого персонала, чтобы вести тщательный учет этих отчетов. Это приводило к неполным отчетам со стороны посредников — практике, которая не влекла за собой особого риска, пока правительство фактически не контролировало и не направляло закупку продуктов питания в стране и на мельницах.

В результате этого сочетания обстоятельств бизнес шел бойко. Оптовик покупал вдвое больше у комиссионера, а последний, соответственно, должен был закупать в деревне.

Максимальные цены, которые правительство устанавливало на продукты питания, поступающие к потребителю, неизменно сопровождались минимальными ценами, которые должен был получить производитель. И наоборот, это означало, что клиент не мог предложить за еду меньше, чем решило правительство, равно как и фермер или другой производитель не мог требовать большего.

В некотором смысле это было хорошо. Фермер должен был получать за килограмм (2,205 фунта) пшеницы не менее четырех с половиной центов, а посредник, продающий на мельницу, не мог просить более пяти с половиной центов. С учетом затрат на труд и потерь при помоле, мельница должна была довольствоваться семью центами, в то время как потребитель, согласно правилам, должен был получать свою муку по восемь с четвертью центов за килограмм.

Это было всё очень хорошо, но в конечном итоге это мало что значило.

Клиент думал, что припасет двести фунтов пшеничной муки на черный день. Розничный торговец не мог на это пойти. Это было уже слишком. Были и другие достойные клиенты, которым, возможно, пришлось бы сократить свою обычную квоту, если бы он продавал в таких количествах. Но клиент хотел муку и был готов заплатить за неё больше, чем по установленной или максимальной цене. Потребовалось совсем немного искушения, чтобы вызвать падение розничного торговца.

Оптовик делал то же самое. Комиссионер был согласен, поскольку часть, скажем, 20-процентного увеличения передавалась по цепочке. Мельница получала на несколько крон больше за сто килограммов, и немного от этой дополнительной цены доходило до фермера.

То, что l'appétit vient en mangeant (аппетит приходит во время еды), — общеизвестный факт. Была запущена опасная практика, и не всегда она инициировалась потребителем. Ни один класс торговцев не был против ведения дел, которые могли быть незаконными, но приносили большую прибыль.

Первым результатом стало то, что фермер был избалован, как это видели потребитель и правительство. Хотя закупки у фермера были ограничены минимальной ценой, не было запрета платить ему столько, сколько он возьмет. Обязанностью правительства было стимулировать производство, и именно в этом заключалась цель минимальной цены.

Правительство, узнав, что какой-то фермер получил шесть центов за свою пшеницу, могло задаться вопросом, сколько заплатил потребитель, и взяться за посредников, но оно не могло привлечь фермера к ответственности.

На самом деле правительство почти никогда не слышало о таких сделках. О них не говорили у ворот продовольственного «подполья». При допросе фермер всегда протестовал, что он едва мог получить минимальную цену.

Мало того, что первое превышение цены передавалось дальше, к товару по мере его продвижения к городу прилипали большие прибыли. Комиссионеры получали своё, мельник не забывал о себе, оптовик, естественно, тоже был вознагражден, а розничный торговец, как главный фактотум в этой схеме, следил за тем, чтобы его не обделили долей.

Как это всегда бывает, потребитель платил всем этим «музыкантам». И тот особый потребитель, для которого еда, незаконно отведенная от обычных каналов, означала уверенность в том, что он не умрет с голоду, в то время как другие могут, платил с радостью. Какой смысл был иметь деньги в банке, если скоро на них ничего нельзя будет купить?

Очереди перед продовольственными магазинами удлинились, и многие розничные торговцы привыкли открываться лишь на часть дня. Но даже эта часть обычно была слишком долгой. Когда табличка в окне гласила: «Открыто с 8 до 12», это обычно означало, что в девять часов на прилавках и полках не останется ни крошки еды. Члены продовольственной очереди, которые не успели попасть в магазин к этому времени, в тот день еды не получали.

Поначалу розничный торговец очень сожалел об этом. Но вскоре он почувствовал свою силу. Женщины, простоявшие в очереди несколько часов, хотели знать, почему у него так мало товара. Человек часто начинал грубить и отказывался от объяснений.

Время от времени какая-нибудь решительная женщина жаловалась в полицию. Розничного торговца арестовывали и штрафовали. Но женщина больше никогда не получала от него еды. Это был его способ отыграться и проучить хороших клиентов, которым в другое время он прислуживал по первому требованию.

Прекрасные отношения между клиентом и розничным торговцем ушли в прошлое. Наступила эра накопления и жадности. Добродушный венский и берлинский Kleinkrämer становился всё более авторитарным каждый раз, когда открывал свой магазин. Люди должны были приходить к нему или голодать, а сажать нищего в седло всегда было вредно.

Периодические посещения судов низшей инстанции оказывались очень интересными и занимательными, хотя история, которую рассказывали, была всегда одной и той же. Розничный торговец полностью потерял чувство меры. Ни один сержант новобранцев никогда не развивал такого потока саркастической брани, как мясники, пекари и производители свечей в Центральных государствах в те дни. Почти каждое дело имело свою черту низкопробной комедии, и часто я уходил с впечатлением, что чувство юмора у некоторых людей трудно убить, особенно когда какой-нибудь серьезный судья выносил максимальный приговор за преступление, над причудливым мошенничеством которого он всё еще посмеивался.

Но дорогая публика была не так глупа, как думали розничные торговцы и им подобные. Почти у каждого был родственник, друг или знакомый в деревне, а если такого не было, то был городской друг, у которого была такая деревенская связь.

Воскресные поездки в деревню стали очень популярными, и будни нельзя было использовать лучше. Многие праздники, требуемые религиозными обрядами, а время от времени и победа над врагом, стали серьезным испытанием для продовольственного резерва страны. Поезда, прибывающие в город, часто везли больше веса в еде, чем в пассажирах.

В конце концов, это был лучший способ запастись припасами. Зачем идти к розничному торговцу и стоять в очереди, когда фермеры были готовы продавать потребителю напрямую?

Наступил прилив накопления. Все заполнили чердаки и погреба вещами, которые производит ферма. Мука была спрятана во всех возможных и невозможных местах. Картофель накапливался. Масло и яйца засаливались, и было законсервировано так много фруктов, что сахар перестал быть доступным в странах, которые раньше экспортировали его в больших количествах.

Власти прекрасно знали, что произойдет, если не сделать невозможным частный путь от фермы прямо к кухне. Существующие правила уже позволяли обыскивать поезда. Когда инспекторы нагрянули на отдыхающих-накопителей, было много удивления, скрежета зубов и ворчания. Но это не помогло. Незаконно ввезенная еда была конфискована, а малейшее сопротивление со стороны тех, у кого она была, приводило к крупному штрафу и часто к дню или двум в тюрьме.

Затем частные продовольственные накопители стали использовать посылочную почту. Правительство хотело быть снисходительным к населению и по этой причине закрывало глаза на посылки с маслом и другими концентрированными продуктами, которые проходили через почту. Но хорошие потребители переоценили свои силы. Результатом стало то, что почтовые власти передали всю еду, найденную в почте, продовольственным комиссиям и центрам.

Следующим шагом было ограничение фермера, который приезжал на рынок. Этот достойный человек въезжал в город с хорошим грузом съестного. К тому времени, как он проезжал несколько кварталов, он распродавал всё. Это было похоже на то, как впитывают каплю чернил промокашкой.

Первые меры против этого привели к контрабанде. Каждый груз продуктов, который прибывал в населенный пункт, содержал в себе пакеты с другими хорошими вещами, особенно маслом и свиным жиром, а позже и яйцами, когда они попадали в сферу регулирования.

Но накопление, которое происходило, должно было быть остановлено, если продовольственные запасы должны были продержаться. Те, кто делал запасы, не упускали возможности покупать для своего текущего потребления на легальном рынке, тем самым вдвойне истощая скудные продовольственные запасы. Власти начали осуществлять свое право на обыск. Продовольственный инспектор стал нежеланным гостем в домохозяйствах.

Практика накопления была хороша для состоятельных людей. Но она оставляла бедных совершенно без обеспечения. Средний наемный работник не имел средств покупать еду по причудливым ценам, которые царили на незаконном продовольственном рынке, а еда, которая шла к накопителю, сокращала общие запасы, от которых бедные зависели для своего ежедневного рациона. Для жены бедняка было обычным делом простоять в очереди три часа, а затем получить отказ. У розничного торговца всё еще была еда в погребе, но она должна была уйти через частную доставку. Продовольственные карточки, которые были у женщин, не были гарантией на количества, которые они предписывали, а лишь разрешением получить столько-то, если вещи были в наличии. Женщина должна была верить розничному торговцу на слово. Когда этот важный человек говорил: «Продано», ничего не оставалось, как идти домой и успокаивать голодных детей тем, что еще содержала истощенная кладовая.

Тем временем много еды портилось в погребах и на чердаках накопителей. Люди, которые никогда в жизни не пытались консервировать еду, теперь пробовали свои силы в этом — с печальными и зловонными результатами.

Один мой знакомый в Вене делал запасы усердно и в изобилии. У человека были в наличии пшеничная мука, большие количества картофеля, масло в соли и яйца в известковой воде, а также консервированные фрукты и овощи, которые представляли собой избыточное потребление сахара. Он также припас большое количество меда, кофе и других бакалейных товаров. Еды было достаточно, чтобы прокормить его семью два года, при условии, что немного можно было достать на легальном рынке каждый день.

Хотя запасы были обильными, человек продолжал покупать где и когда мог. Однажды он отправил из Аграма несколько матрасов — не ради комфорта, который они принесли бы по ночам, а ради макарон, которыми он их набил. Думаю, что из всех накопителей он был главным.

У человека, однако, было трое растущих сыновей, и на это нужно делать скидку. Он не хотел, чтобы эти мальчики отстали в росте из-за недостаточного питания. Вынужденный выбирать между отцовским и гражданским долгом, он решил в пользу первого, за что нам не стоит слишком сильно его винить, видя, что большинство из нас сделали бы именно это, будучи на его месте. Но чтобы понять это полностью, нужно было видеть голодных детей, терзающих своих родителей из-за еды. Описание в таких случаях совершенно неадекватно.

То, что были и другие, у кого были растущие дети, могло прийти в голову человеку, но ничего для него не значило. Поэтому он продолжал покупать и делать запасы.

Методы хранения, конечно, были неправильными, а условия — очень ограниченными. Картофель замерзал в погребе и прорастал в теплых комнатах. В муке заводились долгоносики, потому что она хранилась в шкафу всего в четырех футах от печи. Консервы стояли на каждой полке в помещении, загромождали полы и заполняли углы. Неправильные методы консервирования или постоянные перепады температуры вызывали брожение и порчу большинства из них. Время от времени что-то в квартире взрывалось. Человек скупил почти последнее оливковое масло, которое можно было достать в Центральной Европе. Оно тоже прогоркло.

Как я помню сейчас, он сказал мне, что из всей еды, которую он купил — что он делал запасы, он никогда не признавал, — он смог использовать около трети, а раздражение, которое он испытывал от испорченных двух третей, убило всю радость от того, что удалось сохранить одну треть. Накопление в этом случае было полным провалом.

Так было в большинстве случаев. Консервировать еду — это почти наука, и подходящие условия хранения играют в этом важную роль. У частного накопителя не было надлежащих условий. То, что делать запасы еды было незаконно, заставляло его продолжать хранение, не спрашивая совета у людей, знакомых с требованиями; а возможность того, что агенты продовольственных властей могут прийти с проверкой в помещения накопителя, делала сокрытие обязательным. Часто слуги становились доносчиками, поэтому еду приходилось прятать от них в бочках, сундуках и запертых ящиках. Результат этого легко представить. Было время, когда в Центральной Европе из-за накопления портилось больше еды, чем потреблялось. Это было крайне недальновидно, но каждый заботился о себе и своих близких.

Не было причин, по которым еда должна была портиться в руках розничного торговца. У него никогда не было достаточно, чтобы хватило на всех. Но иначе обстояло дело с оптовиком. Этот класс вечно придерживал припасы с целью побудить правительство повысить максимальные цены. Со временем властям приходилось это делать, и количества, удерживаемые тогда на складах, приносили выгоду. Агитация производителей за лучшие минимальные цены была водой на мельницу оптовика. Правительство вечно заботилось о благополучии фермера и охотно прислушивалось к тому, что он говорил. Минимальная цена повышалась, а вместе с ней должна была расти и максимальная цена потребителя. Все количества, удерживаемые тогда оптовиками, затрагивались только повышением цен на продукты питания, которое нес потребитель, а не повышением, которое должно было быть дано фермеру. Это был прекраснейший бизнес, особенно учитывая, что увеличение на 5 процентов в легальном бизнесе означало увеличение еще на 15 процентов в незаконной торговле.

Весной 1916 года я провел анализ ситуации и обнаружил, что, хотя фермеры получали за свою продукцию на 10–15 процентов больше, чем в 1914 году, еда в городах и поселках была на 80–150 процентов дороже, чем обычно в течение пяти лет до войны. Я обнаружил, что торговцы и посредники получали дополнительную прибыль примерно в 80 процентов на вещах, которые они покупали и продавали, после вычета более высоких операционных расходов. Неудивительно, что ювелиры в Берлине и Вене говорили мне, что рождественская торговля 1915 года была лучшей, которую они когда-либо делали. Эти добрые люди полагали, что их рост бизнеса связан с общим военным процветанием. Они были правы, но забыли упомянуть, что это процветание основывалось на центах, вырванных у голодающего населения покупателями бриллиантов и драгоценных безделушек.

Естественно, дорогого фермера в то время не оставляли в покое. Он продавал, когда хотел, некоторое время — пока правительство не вмешалось в перемещение его урожая. Но это вмешательство в дела фермера отнюдь не было благом. Храбрый пахарь земли начал делать запасы теперь. Мало реального ущерба происходило от этого. Фермер знал свое дело. Никакая еда не портилась, пока он заботился о ней. Всё было бы хорошо, если бы не то, что фермер был самым источником накопления, которое в городах приводило к потере продуктов питания.

В схеме регулирования продовольствия оставалось еще много нерешенных вопросов. Хотя фермер был обязан продавать посреднику, под надзором правительственных продовольственных центров, все зерновые и картофель, которые ему не были нужны для собственного использования и посева, оценки, сделанные агентами продовольственных центров, были, как правило, очень консервативными. Такими они должны были быть, если правительство не хотело рисковать оказаться в дефиците после установления рациона, который казался допустимым согласно результатам урожая, установленным таким образом. Фермер, конечно, получал выгоду от сомнения, и эту выгоду он неизменно приберегал для незаконной торговли.

Но незаконная торговля хлебопродуктами становилась всё труднее. Зерно должно было попасть на мельницу, прежде чем стать мукой. Правительство начало тщательно проверять мельников, что было довольно неловко для всех, кто участвовал в торговле продовольственного «подполья».

Фермеры нашли выход. Они были довольно изобретательным народом. Я уверен, что эти люди, когда они ходили за плугом туда и обратно, ломали голову, как можно встретить и сорвать последнее правительственное постановление.

Масла и жира было очень мало, и они стоили почти на вес серебра. Они продавались на регулируемом рынке по цене от одного доллара шестидесяти до одного доллара восьмидесяти центов за фунт, а в продовольственном «подполье» они стоили ровно вдвое больше.

Почему бы не производить больше масла? — думал фермер. У него были коровы. А почему бы не больше свиного жира? У него были свиньи. Бушель зерна, проданный по минимальной цене, приносил столько-то, а превращенный в масло и жир, он стоил втрое больше. Зерно было трудно продать тайно, но жиры было легко сбыть.

Таким образом, накопление приняло новую форму — ту, которая должна была привести к еще большим отходам.

Ни одно из правительств Центральной Европы не имело оснований полагать, что его продовольственные меры популярны. Встречалось много пассивного сопротивления. Потребитель думал о себе сотней разных способов. Чтобы обуздать его, секретной службе полиции было поручено следить за семейной кладовой. Согласно «военным» параграфам конституций, различные правительства Центральной Европы имели такую власть. В Австрии это был, например, знаменитый «§14», согласно которому были возможны любые военные меры.

Правительство через инспекцию не только репрессивно; оно также очень дорого стоит. Это опасно во времена, когда власти сталкиваются с беспорядками; в любое время это самая нежелательная вещь. Вскоре и правительство, и общественность обнаружили это. Систематически проверять домохозяйства было, конечно, невозможно. Приходилось полагаться на доносчика. Обычно уволенные слуги писали анонимные письма в полицию, и часто обнаруживалось, что это было не более чем злоба. Если служанка хотела преподнести бывшей хозяйке неприятный сюрприз, она писала такое письмо. Некоторые запасы действительно были обнаружены таким образом, но игра не стоила свеч.

Чтобы добраться до людей, которые делали запасы en masse для спекуляции и повышения цен, нужна была эффективная секретная служба. Но её у правительств Центральной Европы нет. Полиция Германии и Австро-Венгрии играет важную роль в жизни человека. Но она делает это открыто. Используемые методы — это бюрократическая рутина. Шлем заметно выделяется. Остроумию нет места в системе.

Нельзя переехать из одного дома в другой, не став предметом записи в полицейских протоколах. Переезд из одного города в другой был целым делом во время войны. Требовалось несколько документов. Слуга или работник не может сменить работу, не уведомив полицейские власти. Вся жизнь детально регулируется и записывается в книгах приспешников закона.

В таких вопросах полиция Центральной Европы действительно эффективна, потому что используемая система была усовершенствована совокупными усилиями и опытом поколений. Детективная работа, с другой стороны, находится вне досягаемости этих организаций. Немецкий детектив — такой же плохой исполнитель и такой же неловкий, как некоторые немецкие дипломаты. Его всегда разоблачают.

Почему немецкие и австро-венгерские детективные службы не преуспели в обнаружении коммерческих запасов, я легко могу понять. Можно было узнать членов служб за милю, так сказать. Мне казалось, что они вечно боятся быть обнаруженными. Для детектива это плохая помеха. Время от времени немецкого детектива можно было услышать.

Как иностранец, я получил значительное внимание со стороны немецких, австрийских и венгерских полицейских сил в течение трех лет. Мой случай, однако, был прост. Я выглядел странно, без сомнения, и поскольку я говорил по-немецки с иностранным акцентом, следить за мной было действительно несложно. Со временем я также стал хорошо известен тысячам людей. То, что при этих обстоятельствах я должен был сразу узнать, когда детективы были у меня на хвосте, можно объяснить только неуклюжей работой, которую проводили люди секретной службы. В Берлине я однажды пригласил свою «тень» сесть в мое такси, чтобы я не сбежал от него. Он отказался и, казалось, был оскорблен.

Но есть классический пример немецкой детективной работы, который я должен привести в деталях, чтобы показать, почему продовольственный спекулянт и ему подобные были неуязвимы, несмотря на все правила, установленные правительством.

Я был в Берлине несколько раз, когда это случилось. Я знал многих людей в Министерстве иностранных дел и в бюро немецкого генерального штаба, в то время как для большинства сотрудников отеля «Адлон» я был таким же знакомым зрелищем, каким только мог быть, не принадлежа к их семьям.

Я пересек немецко-голландскую границу в тот полдень и подвергся обычному обыску. Были также небольшие неприятности — тоже как обычно.

Клерк за стойкой в «Адлоне» меня не узнал. Это был новый человек. Однако он был свидетелем того, как весьма радушно меня встретил шеф-портье.

Меня это не интересовало, пока я не спустился из своего номера и не подошел к стойке, чтобы оставить записку для друга, где меня можно будет найти позже.

Клерк был занят серьезным разговором с коренастым мужчиной средних лет. Мне пришлось подождать, пока он закончит.

Секунду спустя я услышал, как был упомянут номер моей комнаты — 237. Затем прозвучало мое имя. Я заметил, что клерк вертит в руках один из бланков, в которых путешественник в Центральной Европе указывает свое имя, профессию, место жительства, национальность, возраст и прочее для сведения полиции.

— Он газетный корреспондент? — спросил коренастый.

— Так он говорит, — ответил клерк.

— Вы в этом уверены?

— Ну, так написано в бланке.

— Как он выглядит? — поинтересовался коренастый мужчина.

— Довольно высокий, гладко выбрит, смуглый, носит очки, — ответил клерк.

Я обогнул колонну, которая отмечает конец одной части стойки и начало другой, расположенной под прямым углом к первой.

Клерк увидел меня и подмигнул человеку, с которым разговаривал. Детектив был в крайнем смущении. Он покраснел.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — заметил я бесстрастным тоном, переводя взгляд с клерка на детектива. — Вы, кажется, интересуетесь моей личностью. Что вы хотите узнать?

Наступила короткая, но крайне неловкая пауза.

— Нет, — пробормотал детектив. — Мы говорили о ком-то другом.

— Прошу прощения, — сказал я и отошел.

Я всегда считал само собой разумеющимся, что этот детектив был новичком в секретной службе. И все же я часто задавался вопросом, что это за детективная служба, которая нанимает таких беспомощных неумех.

Возможно, это лишь моя idée fixe, но с тех пор я отношусь cum grano salis ко всему, что говорится за и против эффективности германской секретной службы, будь то муниципальной или международной. В Бухаресте одно время содержался человек, якобы германской дипломатической службой, которого все на Каля-Викторией знали как немецкого Oberspion — главного шпиона. Бедняга выглядел крайне жалко. Несмотря на все утверждения об обратном, я бы сказал, что секретная служба — не самая сильная сторона немцев. Им действительно следовало бы оставить это дело. Для этого нужны более острый ум и более быстрая реакция, чем те, что можно связать с немецким складом ума.

Австрийцы были несколько более эффективны, то же самое можно сказать и о венгерских детективных силах. Однако в обоих случаях агенты секретной службы обычно были поляками, а это имеет значение. Нет ума более гибкого, адаптивного или способного к имитации, чем ум поляка. В этом народ сильно напоминает французов, отсюда и его успех в области, в которой французы по праву являются лидерами.

Против продовольственных спекулянтов немецкий детектив был бессилен. Он мог впечатлить предусмотрительную Hausfrau и довести ее до слез и обещания, что она больше так не будет. Коммерческий же скупщик, у которого к тому же был постоянный бизнес и который вел соответствующие бухгалтерские книги, был не по зубам этим людям. Пока никакой осведомитель не давал конкретных деталей, не оставлявших места для размышлений со стороны детектива, продовольственный спекулянт был в полной безопасности. Тысячи дел, которые со временем попадали в суды, показали, что детективы и инспекторы продовольственных ведомств были абсолютно неподкупны. Они также показали, что, по крайней мере, они не занимались накоплением — в плане интеллекта.

VII В ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ БОЙНЕ

Как бы мрачна ни была эта картина жизни, ее фон был не чем иным, как пугающе зловещим.

Несколько минут я стоял перед сараем в Галиции. От меня ожидали, что я войду в этот сарай, но мне эта идея не нравилась. Около восьмидесяти больных холерой лежали на устланном соломой земляном полу. Каждый час или около того кто-то из них умирал. Болезнь в их случае зашла так далеко, что всякая надежда была оставлена. Если случайно у кого-то из больных и была та необычайная степень телесной и нервной бодрости, которая могла бы победить разрушительное действие микроба, он выздоровел бы в сарае так же, как и в больнице.

Храбрый человек хочет умереть в одиночестве. Те, кто был в сарае, были храбрыми людьми, и я не хотел навязывать им свою компанию в их последний час. И все же существовала вероятность, что некоторые могут усомниться в моей храбрости, если я не войду в сарай. Холера крайне заразна. Но когда находишься в армии, ожидается, что будешь делать то, что делает армия. Если безрассудный риск является частью этого, ничего не поделаешь.

Я шагнул в полумрак строения. Снаружи на земле лежал снег. Потребовалась минута или две, прежде чем мои глаза смогли что-то различить. Немного света проникало внутрь через полуоткрытую дверь и небольшое квадратное отверстие в стене сзади.

Два ряда больных лежали на земле — головами к стене, ногами в образовавшийся проход. Некоторые из пораженных холерой корчились в агонии, пока микроб разрушал их жизненно важные органы. Другие лежали, истощенные приступом мучительной боли. Некоторые были в коме, предшествующей смерти. Двое бредили.

В сарае был армейский капеллан. Он считал своим долгом быть максимально полезным для людей. Его намерения были достаточно добрыми, и все же он оказал бы пациентам услугу, оставив их в покое.

Когда я добрался до угла, где стоял капеллан, один из больных солдат с трудом принял вертикальное положение. Затем он опустился на колени, а капеллан начал читать какую-то молитву. Бедняге было очень трудно удерживаться в вертикальном положении. Когда капеллан сказал «Аминь», он упал на тело больного, лежавшего рядом с ним.

Напряжение и душевное волнение не пошли человеку на пользу. Вскоре у него начался приступ агонии. Тем временем капеллан готовил другого к великому путешествию.

Умерших положили под один из свесов крыши. Поднялся теплый ветер, и светило солнце. Снег на крыше начал таять. Капающая вода омывала лица мертвецов. В поле несколько человек копали общую могилу.

Так много было написано о лишениях, перенесенных ранеными на фронте, что я пропущу эту болезненную тему. Какие мучения перенесли эти несчастные, метко резюмирует случай, который произошел со мной в больнице Американского Красного Креста в Будапеште.

Человек, возглавлявший больницу, доктор Чарльз Макдональд из армии Соединенных Штатов, пригласил меня осмотреть его учреждение. Я пришел в небольшую комнату, в которой проводились операции, когда это становилось необходимым в экстренных случаях. В течение дня в Будапешт прибыл большой конвой с очень тяжелыми случаями. Многие из них были сочетанием ран и обморожений.

Посреди комнаты стоял операционный стол. На нем лежал пациент, который только что приходил в сознание. Я видел, как милосердное оцепенение анестезии покидает сознание человека, и гадал, как он это воспримет. Ибо на полу, у изножья операционного стола, стоял эмалированный таз, наполненный кровью и водой. Из красной жидкости торчали две ступни. Они были черными и опухшими — обморожение. Одна из них была отрезана чуть выше лодыжки, а другая — непосредственно под икрой ноги.

Сама ампутация прошла успешно, сказала медсестра. Но надежды на выздоровление пациента было мало. У него была еще одна рана в спине. Сама по себе эта рана не была серьезной, но именно она стала причиной состояния человека, временно лишив его способности передвигаться. Когда его подстрелили, человек упал в камыши. Некоторое время он был без сознания, а когда пришел в себя, обнаружил, что больше не может двигать ногами.

Он лежал на ничейной земле между австро-венгерскими и русскими линиями. В течение двух дней его слабые крики оставались без ответа. Наконец, его нашли санитары. К тому времени его ступни были обморожены. Ране в спине оказали некоторую помощь на перевязочном пункте за линией фронта. Хирурги решили, что ампутацию ступней можно отложить до прибытия в Будапешт. Тем временем яд гангрены проникал в кровь.

Лицо человека было желтым. Все его тело было желтым и изможденным. Губы больше не прикрывали зубы.

Он дышал тяжело — короткими, быстрыми вздохами.

Медленно его сознание стряхивало оковы эфира. Глубокий вдох — слабый вздох. Глаза открылись.

Это были славянские серо-голубые глаза. Я увидел в них мольбу беспомощного ребенка, протест пытаемого существа, молитву об избавлении отчаявшейся души.

Губы человека зашевелились. Он хотел что-то сказать. Я наклонился, чтобы уловить свистящие звуки.

Я их не расслышал и показал это, покачав головой. Человек повторил. Он говорил по-польски, на языке, которого я не знаю. Чтобы заверить человека, что я найду способ понять его, я похлопал его по щеке, а затем позвал санитара.

— Он говорит, что хотел бы, чтобы вы привезли его жену и детей, — сказал санитар-переводчик, выпрямляясь. — Он говорит, что скоро умрет и хочет их видеть. Он говорит, что вам придется поторопиться. Он говорит, что замолвит за вас словечко перед Господом, если вы окажете ему эту услугу.

— Спроси его, где они живут, — сказал я санитару. Если это будет хоть сколько-нибудь возможно, я сделаю человеку это одолжение.

Это была какая-то деревня недалеко от Кракова. Это было далеко. Если человек проживет два дня, его желание можно будет исполнить.

— Скажи человеку, что я дам телеграмму его жене, чтобы она приехала как можно скорее, но что она не сможет быть здесь раньше, чем через день или около того, — проинструктировал я переводчика.

Тень разочарования промелькнула на лице пациента.

— Спроси его, знает ли он, где находится, — сказал я.

Человек не знал. Я сказал санитару объяснить ему, что он в Будапеште и что его дом в Галиции далеко. Он должен быть терпелив. Я привезу его жену и детей к нему, если это вообще возможно. Были ли у жены деньги, чтобы оплатить проезд по железной дороге?

Пациент не был уверен. Я прочитал в его глазах, что он боится, что у женщины не будет денег. Я успокоил его, сказав, что оплачу проезд.

Более глубокая благодарность никогда не читалась ни на одном лице. Бедняга попытался поднять руки, но не смог. Чтобы заверить его, что его желание будет исполнено, я еще раз похлопал его по щекам и лбу, а затем вышел из комнаты, сопровождаемый санитаром и тазом.

— Нет смысла давать телеграмму, — сказал доктор Макдональд. — Он не проживет дольше часа, в лучшем случае.

Десять минут спустя человек был мертв. Санитар вез операционный стол по коридору. Я только что вышел из палаты.

Санитар остановился.

— Вам не придется привозить сюда женщину, — сказал он, приподнимая край простыни, покрывавшей лицо.

В награду за мою готовность помочь бедному человеку, у меня в памяти до сих пор осталось выражение облегчения, которое лежало на мертвом лице. Он ушел в радостном предвкушении встречи, которая должна была состояться.

Я накрыл лицо, и санитар увез тело.

Несколько месяцев спустя я сидел в комнате большой военной больницы в квартале Татавла в Константинополе. На скамье у стены напротив меня сидело несколько человек в турецкой форме. Они были слепы. Некоторые из них потеряли глаза в рукопашном бою, большинство же лишились зрения в столкновениях с ручными гранатами.

Доктор Эйссен, врач-окулист больницы, собирался подобрать этим людям стеклянные глаза. В аккуратном маленьком футляре на столе лежали глаза всех цветов, большинство из них коричневатых оттенков, несколько были голубыми.

Один из турок был блондином — возможно, сын грека или черкеса.

— Эти штуки, конечно, ничем не помогают, — сказал доктор Эйссен, кладя пару голубых глаз на ложку и опуская их в кипящую воду для стерилизации. — Но они смягчают шок для семьи, когда человек возвращается домой.

— Бедные дьяволы! Я всех их лечил. Они как кучка детей. Сегодня они отправляются домой. Их выписали.

— Что ж, они едут домой. У некоторых есть жены и дети, которых они больше никогда не увидят — иждивенцы, которых они больше не могут содержать. Некоторым повезло больше. У них никого нет. Тот, кто должен получить эти голубые глаза, раньше был ткачом шелка в Бруссе. Он достаточно оптимистичен, чтобы думать, что все еще может ткать. Может быть, и сможет. Думаю, это будет зависеть от его пальцев. Часто требуется больше мужества, чтобы жить после битвы, чем во время нее.

Дорогое правительство не предоставляло стеклянные глаза. Доктор Эйссен снабжал ими сам, и все же дорогое правительство настаивало на том, чтобы на каждый подаренный им глаз составлялся отчет. Пути бюрократии причудливы во всем мире.

— И когда слепые возвращаются домой, родственники немного плачут и радуются, что хотя бы такая часть человека вернулась к ним.

В коридоре ждала турецкая женщина. Ее сын был одним из тех, кому доктор Эйссен как раз подбирал глаза. Когда он закончил с этим, он позвал женщину. Молодой слепой asker поднялся в окружающей его тьме.

Из этой тьмы вскоре возникли объятия двух рук и всхлип:

— Kusum! («Мой ягненок!»).

На мгновение женщина уставилась в искусственные глаза. Это были не те, что она дала своему мальчику. Они были стеклянными, неподвижными. Она закрыла свои глаза, а затем заплакала на широкой груди сына. Сын, радуясь, что его walideh снова рядом с ним, обнаружил, что ему легче быть сильнее из них двоих. Он поцеловал мать, а затем погладил волосы под шапочкой яшмака.

Когда доктора поблагодарили, мать увела своего мальчика.

Слепых нищих в Константинополе не обижают. Существует правило, что им никогда нельзя отказывать в милостыне. Минимум, что им можно дать, — это слова:

— Inayet ola! («Бог позаботится о тебе!»).

Вскоре после этого я сидел на бойне в заливе Сувла, причем конкретное место, о котором идет речь, было известно как Киретч-Тепе — Меловая гора.

Сэр Ян Гамильтон только что бросил в обширный амфитеатр к востоку от залива около двухсот тысяч человек, многие из которых были необученными войсками армий Китченера.

Около трех тысяч из этих людей остались лежать мертвыми на склонах холма. Как обычно, кто-то на Галлиполи совершил ошибку, и ошибку серьезную. За несколько дней до этого я видел, как британская дивизия съела сама себя в тщетных атаках против турецкой позиции к западу от Кючюк-Анафарты. Зрелище было славным, но при этом очень глупым. Четыре раза британцы штурмовали окопы турок, и каждый раз их отбрасывали назад. Когда генерал Стопфорд наконец решил, что это глупость, он отменил атаку. Дивизию он отозвать не смог, потому что ее больше не существовало.

Так было и на Меловой горе.

Жаркая августовская ночь опустилась на полуостров. Серп убывающей луны придавал густым испарениям, поднявшимся из Средиземного моря, опаловый оттенок. Из этого пара, казалось, исходила и вонь сотни полей сражений. В действительности это было не так. Турецкая передовая позиция, на которую я вторгся той ночью с целью увидеть атаку, которая должна была быть предпринята турками незадолго до рассвета, проходила близко к общим могилам, в которых турки хоронили мертвых врагов.

На Галлиполи мало почвы. На любом склоне она редко бывает глубже фута, а под ней лежит известняк, который слишком тверд, чтобы убрать его киркой и лопатой. Поэтому общие могилы были скорее грудами камней, чем рвами. Тела были замурованы достаточно хорошо, но эти стены не были герметичными. Поэтому газы разложения выходили наружу и наполняли ландшафт отвратительным запахом.

Меня предупреждали об этом. Предупреждение я проигнорировал по той причине, что подобные вещи мне не в новинку. Но признаюсь, что потребовалось немало сигарет и значительная сила воли, чтобы удержать меня на этой позиции — настолько долго, насколько это было абсолютно необходимо.

Когда я вернулся в Константинополь, все говорили о вони в районе залива Сувла. Таких мест было много, и возвращающиеся солдаты никогда не медлили с тем, чтобы остановиться на теме, которую они навевали. Война от этого не казалась менее ужасной.

Но бойней, которая была ближе всего к широкой публике, были списки потерь, публикуемые германским правительством как своего рода приложение к берлинской Norddeutsche Allgemeine Zeitung, полуофициальному органу Германской империи. Временами этот список содержал до восьми тысяч имен, каждое с буквой или несколькими после него — «t» для убитых, «s v» для тяжелораненых, «l v» для легкораненых и так далее.

Сначала думали, что публика не сможет долго это выносить. Но вскоре выяснилось, что стойкости немцев буквально не было конца.

Мне предстояло провести некоторое время на фронте на Сомме. Я действительно не горел желанием видеть это поле бойни. Но некоторые люди в Берлине посчитали, что я должен дополнить свой список фронтов их «собственным» фронтом. Больницы и тому подобное меня больше не интересовали. Разрушенные церкви я видел десятками — а разрушенное здание есть разрушенное здание. Я сказал, что посещу фронт на Сомме в том случае, если мне позволят идти куда я захочу. На это согласились после того, как я подписал бумагу, освобождающую германское правительство от всякой ответственности в случае, если со мной что-то случится, «за себя и своих наследников навечно».

Фронт извергался три недели, и убийства достигли апогея, когда однажды прекрасным днем я остановился в очень непритязательном auberge в Камбре.

Интерьер Молоха Карфагена никогда не был таким горячим, как этот фронт, и Молох никогда не был таким жадным до человеческой жизни. Батальон за батальоном, дивизия за дивизией бросались в эту печь заградительного и пулеметного огня. То, что от них оставалось, просачивалось обратно тонким ручейком раненых.

Девять дней «барабанный» огонь не прекращался. От Ле-Транслуа до юга от Позьера земля содрогалась. Со стен и потолков старой цитадели в Камбре осыпалась штукатурка, хотя многие мили лежали между ней и фронтом.

Пожалуй, лучшее, что я могу сказать о наступлении на Сомме, это то, что никто никогда не опишет его адекватно — таким, каким оно было. Бедняги, действительно способные осознать его масштаб и ужасы, сходили с ума. Те, кто позже обрел рассудок, сделали это только потому, что забыли. Другие живут в днях Соммы до сих пор, и их тысячи.

Я мог бы рассказать истории ужасов, подобных которым никогда раньше не слышали — о британской кавалерийской атаке под Эбютерном, которая была «задушена» колючей проволокой перед ней и немецкими пулеметами в ее тылу и на флангах; о раненых, которые ползли на четвереньках на большие расстояния, отдыхая время от времени, чтобы вправить свои внутренности; о людях, разрезанных на мелкие кусочки снарядами и продырявленных, как решето, пулеметами; и снова о стальных баварцах, которые, выйдя из первых окопов, собирались на пиво в яблоневом саду недалеко от Мананкура.

Но это кажется de trop. Я оставлю это какому-нибудь современному Верещагину и его полотнам.

Мне приходит на ум «натюрморт» смерти.

Недолго после этого я был в Карпатах. Генерал Брусилов испытывал свою тактику массированных ударов.

Бойня людей достигла там аспектов и пропорций, о которых никогда раньше не слышали. Это было не машинное убийство Западного фронта — то есть, это была не столько фабрика по превращению живых людей в мертвых, сколько грубая, старомодная бойня.

На склоне массивной горы лежит старый сосновый лес. На полянах стоят березы, чьи белые стволы пронзают мрак под сводом густых темно-зеленых сосновых крон. Там, где есть поляны, можно увидеть кусочки позднелетнего неба. Через бледно-голубое неспешно плывут белейшие облака, и в этот фон мягкого синего и белого врезается мрачная сосна и окрашенная осенью листва березы.

Лес — это скорее храм тысячи колонн, чем нечто, выросшее из маленьких семян в сосновых шишках. Стволы прямые и кажутся скорее деталями памятника, чем чем-то, что просто выросло. В деревьях и их совокупности есть формальная строгость. Но мягкий свет под кронами смягчает это во что-то сурово скорбное.

Лес действительно является склепом. На его полу лежат тысячи мертвых русских — сначала так плотно, как только можно упаковать, а затем слоями друг на друге. Казалось бы, эти тела были принесены сюда для погребения. Однако это не так. Раны на стволах деревьев, прорезанные потоками пулеметных пуль из красных окопов на краю леса, указывают на то, что произошло. Первая волна русских вошла в лес, была уничтожена и отступила. Вторую постигла та же участь. Третья не преуспела лучше. Пришла четвертая. Пятая. Шестая — еще дважды русская артиллерия подгоняла русскую пехоту.

Здесь они лежат. Их тела раздуты от прогрессирующего разложения. Узкие щели на раздутых лицах показывают, где когда-то смеялся веселый и мечтательный славянский глаз. Большинство ртов открыты, все еще жаждущие еще одного глотка воздуха. Раздутые ноздри говорят о том же. Из одного рта свисает почти откушенный язык. Лицо поблизости — лишь маска: осколок снаряда отсек затылок, который теперь покоится на плече человека.

Завтра придут австро-венгерские похоронные команды, выкопают ямы и похоронят эти человеческие останки. Тем временем сосны скорбно шумят, или, может быть, они шумели так и раньше.

Еще немного позже я стоял у древнего каменного моста в ущелье Вёрёш-Торонь в Трансильванских Альпах. Был поздний день поздней осени. В ущелье было тихо, за исключением случайных артиллерийских детонаций недалеко от румынской границы, где шел бой.

Красный цвет буков и дубов хорошо вписывался в рассказ, который я слышал, а песня реки Олт напоминала, что она тоже сыграла свою роль в драме — полном разгроме Второй румынской армии несколько дней назад. Ветер, проносящийся через ущелье и вдоль его лесистых склонов, принес с собой запах мертвецов. Подлесок по обе стороны дороги был все еще полон мертвых румын. Кювет дороги был усеян мертвыми лошадьми. Десятки их висели в развилках деревьев под дорогой. На скалистом выступе в реке мертвые люди двигались под воздействием течения.

Рассказ:

— Видишь ту маленькую поляну вон там?

— Ту, что под соснами?

— Нет. Ту, что слева от нее — прямо над скалами.

— Да.

— Я был размещен там со своими пулеметами, — продолжал баварский офицер. — Мы прокрались через горы почти на животах, чтобы добраться туда. Это была тяжелая работа. Но мы сделали это.

— При этом мы пришли на день раньше. Мы были совершенно вне досягаемости Германштадта и не знали, что происходит. Насколько мы знали, румыны могли провернуть какой-нибудь трюк. Они не такие уж плохие солдаты. Мы были удивлены, мягко говоря, когда, прибыв сюда, обнаружили, что дорога полна движения, которое не выказывало никакого волнения.

— Мы слышали канонаду в начале ущелья, но не имели возможности узнать, что это было. Нас послали сюда, чтобы отрезать отступление румын, в то время как Девятая армия должна была загнать их в ущелье.

— Двадцать четыре часа мы ждали, следя за тем, чтобы румыны нас не увидели. Было очень неосторожно с их стороны не патрулировать эти леса в достаточной силе и не почуять, что что-то не так, когда их небольшие патрули не возвращались. Во всяком случае, они не имели представления о том, что их ждет.

— Наконец все началось. Немецкая артиллерия подошла ближе. Мы могли сказать это по огню. В полдень румыны начали скапливаться в ущелье. Чуть позже они были здесь.

— Мы открыли по ним огонь из пулеметов изо всех сил. Людям было приказано прочесать этот мост. Ни один румын не должен был пройти через него. Мы хотели поймать их всех до единого.

— Но румыны, кажется, не могли этого понять. Они продолжали нестись в безумном порыве к безопасности. Артиллерия обстреливала дорогу позади них, а мы держали мост почти герметично. Вскоре мост был полон мертвых и раненых. Другие приходили и пытались пройти по ним. Они падали. Еще другие напирали, подгоняемые обезумевшей толпой сзади.

— Пулеметы продолжали работать. Очень скоро этот мост был полон мертвых и раненых вровень с парапетом. И все же эти дураки не хотели сдаваться. И у них не хватило ума атаковать нас. Перед мостом были груды мертвецов, вплоть до дома вон там.

— Это должно было стать для них уроком. Но не стало. Они продолжали идти. Некоторые из них топтали мертвых и раненых. Те, кто был более осмотрителен, пытались идти по парапету. Пулеметы позаботились о том, чтобы они не ушли далеко.

— К тому времени те, кого застрелили на вершине кучи, начали сползать в реку. Те, кто не был под огнем, карабкались вниз к реке и переплывали ее — те, кто умел плавать; остальные до сих пор в ней. Вы можете видеть их там внизу и везде, где есть песчаная отмель или скалистый выступ. Но те, кто плыл, были единственными, кто ускользнул от нас. Эта толпа была в такой панике, что у нее не хватило ума даже сдаться. Это моя теория.

— Это было ужасное зрелище. Как вы думаете, эта война скоро закончится?

В частной жизни рассказчик — школьный учитель в маленькой деревне в баварском высокогорье.

VIII ПАТРИОТИЗМ И ЖАЖДУЩИЙ ЖЕЛУДОК

У Наполеона было плохое мнение о голодном солдате. Но не только человек с оружием путешествует на своем животе — нация в состоянии войны делает то же самое.

Я обнаружил, что патриотизм за ломящимся от еды столом в теплой комнате, да еще с какими-то другими приятными перспективами, — это действительно прекрасная вещь. Стратег-любитель и политик никогда не бывает в лучшей форме, чем когда его ремень более или менее давит на благодарный желудок и когда разум был взбодрен хорошей бутылкой вина, а затем его щекочет достойная «Гавана».

Но я также сидел по ночам — к тому же дождливым ночам — в окопах и слушал, что говорят люди на фронте. Они тоже были достаточно оптимистичны, когда желудок был в покое. Конечно, у этих людей были свои заботы. Большинство из них были женаты и в прошлом содержали свои семьи на доходы от своего труда. Теперь правительства кормили эти семьи — кое-как. О том, что это был за «кое-как», люди узнавали из писем из дома. Это делало их недовольными и часто злыми.

Однажды ночью я сидел в бомбоубежище на передовой позиции на Света-Мария, недалеко от Толмейна. Моим хозяином был австрийский капитан, чьи предки были родом из Шотландии. Некий Банфилд много лет назад счел правильным поступить на австро-венгерскую военно-морскую службу, и капитан был одним из его потомков.

Капитан Банфилд был «раздражен» как пресловутая мокрая курица. Он не был дома около четырнадцати месяцев, а дома дела шли неважно. Его жене приходилось нелегко, пытаясь сохранить жизнь детишкам, пока добрый шотландец нес вахту на Изонцо.

Этот шотландец, кстати, имел в австрийской армии репутацию ужасного Draufgänger, что означает, что когда представлялся случай, он был довольно суров к итальянцам. Он был бы столь же безжалостен к спекулянтам, если бы мог до них добраться. Самые нелестные вещи говорились им о продовольственных спекулянтах и правительстве, которое не положило им конец.

Но то, на что жаловался капитан Банфилд, я слышал тысячу раз. Его жена была не единственной женой офицера, которой приходилось делать все возможное, чтобы выжить. И этот класс не был в худшем положении, чем любой другой. В конце концов, правительства делали для него все возможное. Настоящие лишения выпали на долю иждивенцев рядового солдата.

В Берлине я познакомился с женщиной, которая до войны была в очень комфортных условиях. Хотя ее муж был инженером-механиком со стажем, он не смог претендовать на службу в качестве офицера. Он отвечал за несколько грузовиков в армейской колонне снабжения в качестве унтер-офицера. Небольшое пособие, выплачиваемое правительством жене и ее четырем детям, не могло покрыть многого.

Но женщина была хорошим хозяйственником. Она переехала из дорогой квартиры, в которой они жили до мобилизации. Жилье, которое она нашла в окрестностях Штеттинского вокзала, не было очень желанным. Но ее гений сделал его таковым.

Вопрос о доходе было решить сложнее. Менее находчивая женщина никогда бы его не решила. Но эта решила. Она нашла работу в прачечной, проверяя входящие и исходящие свертки. Однако кто-то должен был пострадать. В данном случае дети. Они были маленькими, и их часто приходилось оставлять одних.

Я обсудил этот случай с женщиной.

— Мои дети могут перенять плохие манеры от соседей, с которыми мне приходится их оставлять, — сказала она. — Но их я могу исправить позже. Сейчас я должна постараться дать им достаточно хорошей еды, чтобы их тела не страдали.

В такой женщине патриотизм трудно убить, в чем я имел возможность убедиться.

В Константинополе я познакомился с баронессой Вангенхайм, вдовой покойного барона Вангенхайма, тогдашнего посла в Блистательной Порте. Услышав, что я в Берлине, баронесса пригласила меня на чай.

Чай — это в любом случае высокосоциализированная функция, но этот должен был стать пределом в этом отношении. Трапеза — я назову ее так — проходила в одном из самых хорошо обставленных салонов, которые я когда-либо видел. Вкус и богатство были слиты в великолепное целое.

Вошла горничная и поставила на изящный маркетри-табурет тяжелый старый серебряный поднос. На подносе стоял, в великолепном убранстве, такой изящный фарфоровый чайный сервиз, каким хотелось бы обладать каждому.

Но у нас не было ни молока, ни лимона к чаю. Мы подсластили его сахарином. Масла к военному хлебу не было, поэтому мы ели его с небольшим количеством сливового джема. На дне хрустальной банки покоилось несколько крекеров. Я предположил, что они были древними, и, кроме того, опасался, что тот, который я мог бы взять, будет не так легко заменить. Поэтому я отказался от печенья и, чтобы баронесса поняла, предложил ей один из своих хлебных талонов за кусок хлеба, который я съел. Она отказалась, сказав, что день еще длинный и что мне может понадобиться хлебный ваучер, прежде чем он закончится.

— Я не в лучшем положении, чем другие здесь, — объяснила мне баронесса в ответ на вопрос. — Я получаю от властей то же количество продовольственных карточек, что и все, и мои слуги должны стоять в очереди, как и все остальные. Единственное, что я могу купить сейчас на открытом рынке, — это рыба и овощи. Но так и должно быть. Почему я и мои дети должны получать больше еды, чем получают другие?

Я признал, что не понимаю, почему ей должны оказывать такие предпочтения. И все же во всем этом было что-то несообразное. Я был гостем баронессы в большом посольском дворце на бульваре Айяс-Паша в Пера, и мне было трудно поверить, что женщина, которая тогда жила в не чем ином, как в королевской роскоши, теперь была вынуждена пить чай с военным хлебом — даже когда у нее были посетители.

— Если это продлится намного дольше, раса пострадает, — сказала она через некоторое время. — Я начинаю бояться за детей. Мы, взрослые, конечно, можем это вынести. Но дети....

У баронессы две маленькие девочки, и, чтобы переключить ее мысли, я направил разговор на восточные ковры и кружева.

Ее патриотизм тоже из разряда долговечных.

Но в тот же самый вечер я увидел нечто иное. Имя не имеет значения.

Я принял приглашение на обед. Это был хороший обед — война или мир. Его pièce de résistance был целый жареный окорок, который, как призналась моя хозяйка, стоил на подпольном рынке около ста сорока марок, примерно двадцать пять долларов по курсу того времени. Хлеба было достаточно, а гарниров — в изобилии. Это был также постный день.

Окорок был одним из нескольких, которые попали в данное домохозяйство по каналам незаконной торговли, которую даже напряженные усилия прусского правительства еще не смогли закрыть. У семьи были необходимые наличные, и чтобы как можно полнее потакать прежним привычкам, она свободно использовала эти наличные.

Прожив несколько дней в изобилии в «Паладе» в Копенгагене и убедившись, что paling — угорь — все еще в почете у голландцев в Гааге, я вернулся в Вену. Снова ушли дни пшеничного хлеба и масла.

Однажды дождливым днем я созерцал безлистные деревья на Ринге через окна кафе «Захер», когда на дорожке для верховой езды появились два отряда конной полиции, как будто они действительно очень спешили. Я почуял продовольственный бунт, бросился вниз, на ходу поймал такси и помчался за конными слугами закона. Полиция и наблюдатель остановились в Йозефштадте в самом центре продовольственных беспорядков.

Бунт уже остыл до уровня площадной брани. Несколько сотен женщин стояли вокруг, слушая эпитеты, которые меньшая группа выкрикивала в адрес сильно потрепанного лавочника, который, казалось, был очень обеспокоен своими окнами, разбитыми кем-то.

Полиция смешалась с толпой. Что случилось? Ничего особенного, сказал лавочник. Это замечание раздуло пламя негодования, которое охватило женщин. Ничего особенного, а? Они стояли с полудня в очереди за маслом и жиром. Час назад дверь магазина была закрыта. Когда ее наконец открыли, лавочник объявил, что у него есть запасы только примерно на пятьдесят жировых талонов. Те, кто был ближе всего к его двери, будут обслужены, а остальные могут идти домой.

Но каким-то образом толпа узнала, что человек получил тем утром из Продовольственного центра достаточно жира, чтобы обслужить их всех в количестве, предписанном продовольственными карточками. Они отказались уходить. Тогда лавочник, в манере, типично венской, стал саркастически оскорбительным. Не успел он зайти далеко, как женщины набросились на него. Другие ворвались в магазин, обнаружили, что место пусто, а затем выместили свой гнев на оборудовании и окнах.

Мне было очень интересно, что полиция сделает с бунтовщиками. Но вместо того, чтобы тащить зачинщиков в штаб, они сказали им идти домой и в будущем воздерживаться от того, чтобы брать закон в свои руки. В течение десяти минут бунт разрешился добродушными подшучиваниями между агентами закона и женщинами, и инцидент был закрыт, за исключением лавочника, который в суде не смог прояснить, что он сделал с запасами масла и жира, которые были назначены ему для распределения. Он потерял лицензию на торговлю и был оштрафован к тому же.

Разговаривая с несколькими женщинами, я обнаружил, что никто из них не возлагает ответственность на правительство. Во всем был виноват «зверь»-торговец. Это мнение удерживалось в значительной степени потому, что полиция действовала самым деликатным образом, согласно инструкциям, изданным обеспокоенным правительством.

В предыдущем продовольственном бунте, в Девятнадцатом муниципальном округе, жандармы были менее осторожны, в результате чего женщины набросились на них и изуродовали своими ногтями не одно мужское лицо — включая мою физиономию, потому что я имел несчастье быть принятым за детектива. Мускулистая Hausmeisterin — привратница — набросилась на меня с большой энергией. Прежде чем я успел объясниться, я был несколько потрепан, хотя мог бы закончить наступление надлежащими ответными мерами. Лучше всего посещать такие мероприятия в австрийском эквиваленте комбинезона.

Несколькими неделями ранее австрийский премьер, граф Штюргк, был застрелен радикальным социалистом по имени Адлер. В своих заявлениях Адлер сказал, что сделал это из-за своей веры в то, что пока Штюргк стоит у руля австрийского государственного корабля, ничего не будет сделано для решения продовольственной ситуации.

Нет сомнений, что Адлер тщательно изучил область общественного обеспечения. Также является фактом, что он оказал австрийскому правительству большую услугу, убив премьера. Правота и неправота этого случая не должны занимать нас здесь. Я обеспокоен лишь практическими последствиями.

Граф Штюргк был покладистым политиком реакционного типа. Он не уделял разумного внимания продовольственной проблеме и ничего не делал, чтобы сдержать алчность продовольственных спекулянтов, даже когда эта алчность выходила далеко за рамки, установленные схемой военных займов. Его инерция привела в первые месяцы войны к большим потерям, а позже к правилам, которые не могли бы быть более выгодными для частных интересов продовольственных спекулянтов, если бы они были сделаны для них специально. Ни один государственный деятель никогда не провожался в могилу с меньшим сожалением. В австрийских правительственных учреждениях вздох облегчения был услышан, когда стало известно, что Адлер застрелил премьера.

Революцию нельзя было бы предотвратить в Австрии, если бы Штюргк оставался на своем посту намного дольше. Сначала на него нападала только Wiener Arbeiter Zeitung, социалистическая ежедневная газета, контролируемая отцом Адлера, который, помимо того, что является главным редактором издания, является членом австрийского Рейхсрата и лидером австрийской социалистической партии. Но позже другие газеты начали возражать против dolce far niente официальной жизни Штюргка, среди них довольно консервативная Neue Freie Presse. Другие присоединились. В конечном счете премьер увидел себя покинутым даже Fremdenblatt, полуофициальным органом правительства.

Хотя некоторые обвиняли графа Штюргка в некомпетентности, а другие — в чем-то похуже, он отказывался уходить в отставку. Император Франц Иосиф I удерживал его, и это делало тщетными любые попытки сместить графа с его высокого поста. Старый император полагал, что поступает наилучшим образом для своего народа, и если бы австрийцы не уважали это мнение больше, чем следовало бы, страну охватили бы беспорядки.

После смерти графа Штюргка наступила новая эра. Однако его преемники обнаружили, что мало что могут привести в порядок. Кладовая была пуста. Премьер Кёрбер изо всех сил старался обеспечить людей продовольствием. Но продовольствия больше не было.

В те дни верность австрийского народа своему правительству прошла проверку огнем. Время от времени казалось, что кризис настал. Однако он так и не наступил.

Другие поездки на фронт открыли новый аспект продовольственной ситуации. Причем весьма странный. Люди, которые раньше жаловались, что их жены и дети недоедают, со временем стали относиться к этому безразлично. Стало обычным делом, что солдаты возвращались на фронт до истечения срока своего отпуска. На фронте не было проблем с продовольствием. Военные интенданты решали их все. Дома солдат слышал только жалобы и обычно съедал то, что было нужно его детям. Мало-помалу войска Центральных держав заражались духом наемников былых времен. Жизнь на фронте имела свои риски, но она также избавляла от повседневных забот. Великая военная усталость уступала место безразличию, и многие солдаты действительно превратились в авантюристов. Пока полевая кухня ежедневно выдавала положенную порцию еды, все было хорошо. Военным интендантам удалось с помощью желудка сделать солдата на фронте довольным своей участью. Продовольственное положение в тылу всегда служило веским аргументом — пусть невысказанным, но тем не менее красноречивым — в пользу того, что человеку в окопах живется неплохо. Многим мужьям и отцам требовалась немалая доля безразличия и черствости, чтобы прийти к такому состоянию ума. Но война позаботилась об этом. Война вряд ли когда-либо улучшает человека. С глаз долой — из сердца вон!

Именно алчущий желудок гражданского населения вызывал наибольшее беспокойство у правительств стран Центральной Европы.

В прошлом газеты были очень осторожны при обсуждении продовольственного вопроса. Они могли намекать на неэффективность и двуличность правительства, но не могли позволить себе конкретику. Цензоры следили за этим. Когда продовольственная ситуация приблизилась к критической отметке, правительства, к удивлению многих, ослабили политическую цензуру настолько, что газеты смогли говорить все, что им угодно, по вопросам продовольствия. Сначала появилась здравая критика, а затем — настоящий поток оскорблений.

Но именно этого власти и добивались. Жесткие слова костей не ломают, и их использование — единственное известное противоядие от революции. Оскорбления, во-первых, служили отличным предохранительным клапаном, а во-вторых, давали властям возможность защититься. Сегодня какая-нибудь газета печатала статью, в которой к удовлетворению читателя доказывалось, что то или иное дело было плохо организовано, а завтра продовольственные ведомства выступали с опровержением, которое обычно склоняло чашу весов в пользу правительства. Все это проделывалось ловко и хорошо помогало пускать пыль в глаза общественности.

Свободное обсуждение продовольственной проблемы стало порядком вещей. Свет пролился на многие вещи, и впервые с начала войны продовольственным спекулянтам пришлось затаиться. Правительства дали понять, что, хотя очень удобно винить во всем власти, было бы неплохо, если бы общественность начала понимать, что несет свою долю ответственности. Доносчики плодились, как грибы после теплого июньского дождя. Суды работали сверхурочно, и тюрьмы вскоре заполнились. Продовольственная ситуация была такова, что мелких спекулянтов приходилось приносить в жертву гневу населения. Однако крупные дельцы продолжали свою деятельность, и теперь копейки мобилизовались через посредство товаров. Больше не было безопасно притеснять общественность через желудок, если патриотизм должен был оставаться активом воюющих правительств. Массы были обобраны до нитки этим методом. Другие должны были поставлять деньги, необходимые для войны.

Я считаю себя вправе сказать, что алчущий желудок Центральных держав сослужил бы хорошую службу правительствам Антанты осенью 1916 года, если бы их военно-политические цели были менее обширными и далеко идущими. Однако степень голода всегда нейтрализовалась заявлениями политиков Антанты о том, что их удовлетворит только полная капитуляция Германии и Австро-Венгрии. Я заметил, что такие заявления обычно приводили к еще большему затягиванию поясов. И никто не мог оставаться слепым к тому факту, что голодный человек — более опасный противник, чем сытый обыватель. Дисциплина желудка — это первый шаг к дисциплине ума. Есть определенная радость в аскетизме и осознании того, что есть, чтобы жить, имеет много преимуществ перед тем, чтобы жить, чтобы есть.

Правительства Центральных держав не упускали из виду эту истину.

IX ЗАМЕНА ЗАМЕНИТЕЛЕЙ

Много чепухи было распространено об успехах немцев, австрийцев и венгров в изобретении заменителей вещей, которые было трудно достать во время войны. Значительная часть этой чепухи исходила от самих немцев и их союзников. Но еще больше ее разнесли на все четыре стороны света восхищенные друзья, которые были столь же полны энтузиазма в таких вопросах, сколь невежественны в отношении реальных достижений.

То, что в этой области было сделано немало, — чистая правда. Но огромная часть научных усилий привела лишь к тому, чем, например, стал синтетический каучук.

Первое, что сделали немецкие ученые с началом войны, — это усовершенствовали систему норвежского химика, которому двумя годами ранее удалось конденсировать азот из воздуха в весьма осязаемую форму кристаллов.

Многие находятся под впечатлением, что этот процесс был чем-то совершенно новым и исключительно немецким изобретением. Я показал, что это не так. Даже норвежец не может претендовать на то, что это изобретение само по себе является новым. Его заслуга в том, что он сделал этот процесс коммерчески возможным.

Это был огромный успех. Британская блокада сделала невозможным импорт селитры из-за океана. Неизвестно, что бы произошло, если бы не тот факт, что можно было использовать практически неисчерпаемый запас азота в воздухе. Это обеспечивало группу воюющих Центральных держав порохом, пока было достаточно растительного волокна и каменноугольной смолы для нитрования. Кстати, некоторые побочные продукты азотного процесса хорошо служили в качестве удобрений. Однако полученное количество было невелико.

Я не занимаюсь войной как таковой, и по этой причине я обойду стороной многие второстепенные изобретения чисто военного характера, которые были сделаны; да и невозможно было бы сделать больше, чем просто составить каталог, если бы я попытался упомянуть здесь все новшества и замены, которые предпринимались с течением времени.

Наука утроила запасы текстиля, имевшиеся в Центральных державах к началу войны. Это было сделано разными способами и с помощью различных средств. Возьмем, к примеру, хлопок.

То, что почти все можно превратить в взрывчатые вещества путем нитрования, известно с тех пор, как Нобель сделал нитроглицерин коммерческим продуктом. Любой жир или волокно, даже сахар, могут быть нитрованы. То, что мы обычно используем глицерин и хлопок для этой цели, объясняется тем, что эти материалы лучше всего подходят для процесса.

Но жиры, которые идут на производство глицерина, и хлопок, который становится тринитроцеллюлозой, могли бы быть использованы Центральными державами с большей пользой. В общем и целом каменноугольная смола заменила первые, а древесная масса — хлопок. Это означало огромную экономию продовольствия и одежды.

Я хорошо помню дрожь, которая прошла по Германии, когда Великобритания объявила хлопок контрабандой. Пресса Антанты ликовала неделями. Но любой химик, знакомый с производством взрывчатых веществ, мог бы сказать сэру Кендаллу, что он слишком оптимистичен. Уже тогда было известно, что березовая и ивовая целлюлоза являются превосходными заменителями хлопка, если процесс, или «операция», как это называется технически, соответствующим образом модифицирован. Взрывчатые вещества из каменноугольной смолы уже были свершившимся фактом.

Разобравшись с этим дельцем, немецкие ученые обратили свое внимание на получение новых текстильных материалов. Была крапива в живых изгородях. В древности она была для Европы тем же, чем хлопок для Мексики ацтеков. В трудные времена крапиву, на которую теперь смотрели как на сорняк, годный только на корм гусям, вернули на ее место. Очень скоро она появилась на рынке как текстиль, который часто претендовал на такое внушительное название, как «натуральный шелк» — название, которое растение и его волокно вполне заслуживают.

Химик имел к этому очень мало отношения. Процесс был известен и, будучи в основном схожим с производством льняного волокна, не представлял трудностей. Растение срезают, плотно упаковывают под водой, чтобы растительная мякоть могла сгнить, а затем сушат на солнце и готовят к прядению.

Хотя Центральные державы теперь импортировали ежегодно из Турции в Азии около восемнадцати тысяч тюков хлопка, значительное количество шелка и шерсти, а также получали шерсть в балканских странах, продолжал ощущаться дефицит текстиля и сырья для него. Ситуация никогда не была серьезной. Волокно изношенных материалов использовалось снова, и до тех пор, пока добавлялось достаточно нового материала, получаемое низкосортное сукно вполне удовлетворяло потребности.

Нехватка текстиля, однако, дала толчок индустрии бумажной ткани. Стало ясно, что для многих целей, для которых раньше использовался текстиль, бумажная ткань вполне подходит. Это особенно относилось ко всем случаям, когда в прошлом использовались манильская пенька и джут.

Даже здесь речь не шла об изобретении чего-то нового. Бумажный шпагат использовался в Центральной Европе много лет; фактически, он был запрещен австрийским правительством — не знаю, по какой причине.

Однако от бумажного шпагата до бумажной ткани был большой шаг. Любой может скрутить кусок папиросной бумаги в веревку, но сделать из нее достаточно прочную нить или пряжу — это другое дело.

Целлюлоза для бумажной ткани должна быть прочной и не слишком плотно спрессовываться во время изготовления материала. В этой первой форме продукт очень напоминает неотбеленную папиросную бумагу. Поскольку бумага должна быть в рулонах, ее производство взяли на себя фабрики, которые в прошлом выпускали газетную бумагу.

Затем рулоны устанавливаются в машину, главной особенностью которой является система острых вращающихся лезвий, разрезающих лист на полоски или ленты шириной в четверть дюйма — или шире, если это необходимо. Ленты собираются на катушки, которые вращаются не только вокруг своих осей, но и вокруг себя, со скоростью, которая придает бумажной ленте необходимое скручивание или прядение. Сырая бумажная пряжа теперь произведена.

Для многих целей пряжу можно использовать в том виде, в каком она есть сейчас. Для других ее необходимо подвергнуть химической обработке. Процесс не отличается от «пергаментации» бумаги. Во время обработки пряжа довольно сильно твердеет. Если она предназначена для изготовления мешковины и других подобных тканей, это не имеет значения. Пряжу нужно снова размягчить, если она предназначена для бумажной ткани, которая должна заменить, возможно, саржу. Это делается механически, путем битья.

Пряжа не обладает необходимой прочностью, чтобы образовать ткань, если она не усилена более прочным волокном. Как правило, она становится основой ткани, а лен, хлопок и даже шелк используются в качестве утка. Если ткань предназначена для военных шинелей, используется шерстяная пряжа. В этом случае ткань подвергается водоотталкивающей обработке. В результате получается теплая одежда, которая полностью водонепроницаема, не будучи при этом воздухонепроницаемой.

Бумажная ткань не обладает прочностными качествами даже хорошего низкосортного сукна, и по этой причине она в основном используется для целей, не связанных с суровыми условиями эксплуатации. Например, из нее получаются великолепные свитеры для дам и детей. Она также заменит фетр для шляп.

Попытка найти заменитель подошвенной кожи не была столь успешной, даже когда в конце концов было решено, что кожаные подошвы могут быть сделаны только из животной ткани. Кожи для верха обуви всегда хватало, и я склонен думать, что запасов шкур было достаточно, чтобы удовлетворить все разумные требования и для подошв. Проблема заключалась в природе шкур, а не в их дефиците. Рогатый скот в Центральной Европе почти круглый год содержится в стойлах и таким образом защищен от непогоды. Результатом этого стала нежная шкура — шкура настолько нежная, что, хотя из нее получается прекрасный верх, она почти бесполезна в качестве подошвы.

Очень интересное решение было найдено в использовании деревянных подошв. Тысяча способных умов были заняты заменителями подошвенной кожи, и в конце концов они постановили, что дерево в своем естественном состоянии — лучшее решение. Что касается сельского населения, то это было вполне приемлемо. Но деревянные подошвы и городские мостовые несовместимы. Вопрос заключался в том, как сделать так, чтобы деревянная подошва немного сгибалась в подъеме.

Была опробована подошва, две половины которой удерживались вместе под подъемом с помощью специально разработанной петли. Это казалось улучшением по сравнению с цельным куском дерева, но вскоре выяснилось, что у нее есть опасная склонность к разрушению свода стопы, который шарнирная подошва оставляла без поддержки именно в том месте, где она была необходима.

Эксперименты были продолжены. Изобретатели и чудаки работали над ними почти два года. Лучшее, что они смогли сделать, — это заменить петлю гибкой стальной пластиной. Наконец на помощь пришел здравый смысл. Лучшей обувью с деревянной подошвой оказалась та, которая давала стопе много места в области лодыжки, плотно удерживала подъем и компенсировала гибкость кожаной подошвы за счет закругления деревянной подошвы под пальцами. Была разработана хорошая и очень практичная обувь с деревянной подошвой и кожаным верхом. Ученые не имели к этому никакого отношения.

Именно отдел продовольственных заменителей был действительно самым интересным. Десятилетиями продовольствие в таблетированной форме интересовало людей в химических лабораториях. Некоторые из них утверждали, что человека можно кормить химически. Теоретически это может быть сделано; на практике это невозможно. Если бы кишечные тракты можно было выложить платиной, люди, возможно, смогли бы жить на кислотах почти любого рода. Однако в настоящее время это не так.

Очень мудрые законы о чистоте пищевых продуктов в Центральных державах были выброшены правительствами на свалку, когда возникла необходимость в расширении продовольственного снабжения. Сначала их превратили в посмешище продовольственные спекулянты. То, что делали эти люди, было известно правительствам, но сейчас было не время проявлять щепетильность. Если можно было фальсифицировать муку молотым клевером, не было причин, почему этого нельзя было делать, даже если прибыль шла в карманы спекулянта, при условии, что этот же человек позже подпишется на военные займы. Это был просто еще один способ мобилизации копеек и их долей.

Но многому из этого пришлось положить конец. Слишком сильная эксплуатация населения могла вызвать внутренние беспорядки. Это также могло привести к подрыву здоровья всей нации, а это был опасный путь.

Как заменить муку — это была действительно большая и неотложная проблема. Были энтузиасты, которые думали, что это можно сделать химически. Зачем оставлять медленному и ненадежному процессу растительной конверсии то, что химия могла сделать быстро и верно? Если определенные элементы, проходя через растительную жизнь, в конечном итоге превращаются в муку, почему бы не заставить их делать это без помощи сезона урожая?

Я читал несколько очень ученых статей на эту тему. Но всегда было «если». Если можно было преодолеть то и это, или если можно было сделать то и это, дело увенчалось бы успехом.

Конечно, этого никогда не происходило. Органическая жизнь покоится на Матери-Земле слоями, и чем более развита эта жизнь, тем дальше она отстоит от простой почвы — неорганической. Младенец, нуждающийся в молоке, стоит выше коровы, корова, нуждающаяся в растительной пище, стоит выше растений, и даже растения не зависят только от неорганических элементов, как может узнать любой фермер, который пытается выращивать люцерну на почве, не содержащей культур, которые должны быть у растения. Эти культуры, в свою очередь, питаются органической жизнью.

Это был камень, о который разбились усилия экспертов по химическому питанию. Вскоре они начали понимать, что замена должна занять место изобретения и инновации.

В кафе Вены и других крупных городов продавали пирожное, сделанное в основном из молотой клеверной муки, к которой добавлялась мука из конских каштанов, немного риса, немного глюкозы, немного сахара и меда, а также нарезанный чернослив, когда нельзя было достать изюм. Продукт был очень вкусным и питательным, как показал бы анализ. В нем было достаточно пищевых единиц, чтобы сделать основу, которой здесь была клеверная мука, действительно стоящей.

Я упоминаю этот случай, чтобы показать, каковы основные требования к пище для потребления человеком. Должна быть основа, если питание должно быть нормальным. Эта основа обычно известна как зола. Для человеческой пищеварительной системы она — то же, что хлеб для масла и мяса в сэндвиче. Через нее распределяются фактические пищевые элементы, и при их подготовке к усвоению она занимает место песка и гравия, которые мы находим в зобу птицы. В описанном мной вкусном пирожном эти факторы были должным образом учтены, и по этой причине пирожное имело успех даже по цене, за которую оно продавалось — три цента за унцию.

Первый военный хлеб был превосходным сортом ржаного хлеба, содержащим в пропорции 55, 25, 20 ржаную муку, пшеничную муку и картофельную муку или хлопья, сахар и жир. Это, конечно, не было большим трюком. Любой пекарь мог до этого додуматься. Но ржаная и пшеничная мука не всегда были в изобилии, даже когда правительственный указ настаивал на том, чтобы их размалывали до 85-процентной муки, оставляя 15 процентов в качестве отрубей — самой внешней оболочки. Со временем пришлось добавлять овес, кукурузу, ячмень, бобы, горох и гречневую муку.

Это было более трудное предприятие, которое дало ученому шанс сослужить отличную службу. Он не подвел.

Импорт кофе стал невозможен в 1916 году. Скудные запасы, имевшиеся в наличии, были растянуты и разбавлены использованием цикория и подобных добавок. Я часто удивлялся, как можно было сделать так, чтобы такого малого количества хватало надолго, несмотря на то, что демитас к этому времени был кофе в основном только по цвету.

Наступил период перехода от кофе к кофейным заменителям.

Первый заменитель был неплохим. Он был сделан в основном из обжаренного ячменя и овса, а его вкус был хорошо подчеркнут химическими веществами, полученными из каменноугольной смолы. Напиток имел преимущество, содержа хороший процент питательных элементов. При употреблении с небольшим количеством молока и сахара он обладал всеми преимуществами кофе, за вычетом эффекта кофеина и с добавлением ценности пищевых частиц. Он был приятным на вкус, даже если употреблялся только с сахаром. Без этого дополнения, однако, он был невозможен.

Но зерно, используемое таким образом, могло быть использовано с большей пользой. Это привело к введению заменителя заменителя. Следующий сорт искусственного кофе — Kaffee-ersatz — делался из обжаренных желудей и буковых орешков, с добавлением ровно такого количества обжаренного ячменя, чтобы создать кофейный вкус. Этот продукт тоже был полезным для здоровья. Можно даже сказать, что он был немного лучше первого заменителя. Он, безусловно, был более питательным, но и более дорогим.

Однако желудей и буковых орешков не хватало. Большая часть запасов была скормлена свиньям, и вскоре превосходный желудево-буковый кофе исчез.

На рынке появился третий заменитель. Его основными ингредиентами были морковь и желтая репа.

Найти заменители чая было несложно. Цвет липы, смешанный с почками бука, дает превосходный напиток, а те, кто обожает «улун», могут в некоторой степени удовлетворить свой вкус, добавив к этому несколько кончиков сосны. Однако если использовать слишком много сосновых почек, получится очень эффективное рвотное средство.

Тайны заменителей какао мне не совсем понятны. Могу сказать, однако, что обжаренный горох и овес имеют к этому большое отношение. Некоторые из используемых материалов поставлялись каменноугольной смолой и синтетической химией.

Действительно поразительно, что эта каменноугольная смола делала для немцев и их союзников. Она обеспечивала их базой для взрывчатых веществ, производила их красители, и из нее в один из периодов войны, по фактическому подсчету, было изготовлено четыреста сорок шесть различных и отдельных химических продуктов, используемых в медицине, санитарии и продовольственных заменителях. Если существует такая вещь, как эликсир жизни, можно ожидать, что его предоставит каменноугольная смола.

Но чистая выгода от этого поиска заменителей была действительно невелика. Зерновые, орехи и овощи, которые использовались в качестве заменителей кофе, имели бы ту же пищевую ценность, если бы потреблялись в какой-то другой форме. Преимущество заключалось в том, что их переработка служила для успокоения старых пищевых привычек общественности. В какой степени их нужно было успокаивать, стало ясно в каждый «безмясной», «безжировой», «безпшеничный» или какой-либо другой «без-» день или период.

Был, например, рисовый «бараний» отбивной. Рис отваривали, а затем формировали в комки, напоминающие отбивную. В комок втыкали деревянную палочку, чтобы она служила костью, а чтобы сделать иллюзию более полной, использовали маленькую бумажную розетку, чтобы украсить «кость». Все это было очень comme il faut. Затем эти вещи жарили в настоящем бараньем сале, и когда они появлялись на столе, их вид и аромат, теперь усиленные зеленым горошком и веточкой кресс-салата, удовлетворяли самых требовательных. Нельзя было придраться и к вкусу.

Овощной бифштекс был еще одной вещью, которая приносила большое удовлетворение, как только вы привыкали к цвету внутренности этого продукта, который был бледно-зеленым — сигнал в настоящем стейке, что его не следует есть. Упомянутый стейк был синтетическим продуктом, состоящим из кукурузной муки, шпината, картофеля и молотых орехов. Яйцо использовалось для связывания массы, и некоторым кулинарным светилам Берлина и Вены удалось сделать ее достаточно связной, чтобы требовать ножа в самом серьезном смысле.

То, что я здесь обрисовал, можно назвать частными усилиями по замене. Но замена имела и правительственное применение. Ее целью было отучить население от привычки есть высококонцентрированные продукты, особенно жиры.

Убой свиней в 1914 году случайно привел к этой политике. Дефицит жиров, вызванный этой экономической ошибкой, вскоре должен был показать, что массы могут очень хорошо обходиться примерно четвертью жира, который они потребляли в прошлом. Вскоре стало ясно также, что здоровье населения может быть улучшено таким образом путем постепенного формирования более сильного телосложения.

Было бы легко снова заполнить свинарники. Животное очень плодовито, и небольшое поощрение свиноводов привело бы к такому результату в течение года, если бы это было желательно. Но этого не было сделано. Было трудно достать необходимый корм для этих животных, и небольшие количества, которые можно было импортировать из Румынии, никогда не были гарантией того, что фермеры не будут кормить своих свиней зерновыми и другими продуктами, выращенными дома, которые были более ценны для государства в виде зерновой и растительной пищи для населения. Цены на жиры и мясо были высоки. Сто фунтов пшеницы, превращенные в продукты животноводства, принесли бы почти в три раза больше, чем фермер мог получить за зерно. Незаконная торговля этими товарами, кроме того, велась легче, чем хлебными продуктами.

Поскольку никакие животные жиры, будь то масло, сало или нутряной жир, не могли быть произведены без пожертвования значительной доли зерновых запасов страны, необходимо было удерживать животноводческую промышленность на максимально низком уровне. Было легче справедливо распределять большие массы зерновых и овощей, чем концентрированные продукты, в которые животноводческая промышленность их превращала. Разрешение этого также привело бы к большим трудностям для низших классов в то время, когда деньги были дешевы, а цены соответственно высоки.

Суть ситуации заключалась в том, чтобы наполнить желудок общественности настолько, насколько позволяли условия, и потребление жиров не могло найти места в этой схеме при данных обстоятельствах. Поэтому было решено, чтобы человеческий желудок делал то, что до сих пор в значительной степени выполнялось животноводческой промышленностью. Целая серия фрикционных потерь могла быть таким образом устранена, как, собственно, и произошло.

Та же политика привела к сокращению предложения яиц. Занять человеческий желудок стало такой же необходимостью, как и снабжение организма питательными веществами.

Я сомневаюсь, что без этой счастливой идеи Центральные державы смогли бы продолжать войну. Экономия благодаря этой политике была огромной — настолько колоссальной, на самом деле, что в то же время она компенсировала невозможность импорта продуктов питания и с лихвой покрывала потери в производстве продовольствия из-за нехватки рабочей силы и удобрений. Это была единственная вещь, которая стояла между Центральными державами и быстрым поражением.

Излишне говорить, что влияние на определенные слои населения было не столь благоприятным. Нехватка достаточного количества хорошего молока вызвала рост детской смертности. Слабые всех возрастов быстро уходили из жизни, когда концентрированные продукты больше нельзя было достать, чтобы поддерживать их жизнь, а люди среднего и пожилого возраста страдали настолько, что смерть во многих случаях была желанным облегчением. В то время как здоровые взрослые мужчины и женщины не страдали от такого рода нормирования — фактически, становились сильнее, — те, кто перешагнул расцвет жизни, не могли приспособиться к железной продовольственной дисциплине, которая была навязана. Пищеварительная система в этом случае вступила на свою нисходящую кривую ассимиляции над элиминацией и, конституционально модифицированная легкостью, обеспечиваемой концентрированными продуктами, быстро приходила в упадок, когда эти продукты изымались. Движимые необходимостью, различные государства практиковали массовое убийство менее приспособленных.

Я был очень заинтересован в этих «домашних» жертвах и обсуждал их со многими, в том числе со страховыми агентами, педагогами и правительственными чиновниками. Первый класс придерживался строго делового взгляда на вещи. Страховые компании несли тяжелые убытки. Но выхода не было. Совершенно ничего нельзя было сделать. Была надежда, что лучшая физическая форма молодых взрослых и вытекающее из этого долголетие возместят убытки страховщикам. Если бы война не длилась слишком долго, это действительно произошло бы. Однако премии пришлось бы увеличить, если бы правительству стало необходимо применять дальнейшие продовольственные ограничения.

Некоторые из педагогов смотрели на это сентиментально. Другие были цинично рациональны. Все зависело от их точки зрения и возраста. Те, кто верил в теории некоего Ослера, не видели ничего плохого в этом методе уничтожения неприспособленных стариков. Их оппоненты считали постыдным, что для них не было предусмотрено лучшего обеспечения.

Отношение правительства было более интересным. Оно принимало к сведению вовлеченные индивидуальные и социальные аспекты — чувства и реальность. То, что убийство стариков и неприспособленных было результатом продовольственной политики, не отрицалось. Но можно ли было ожидать, что государство пойдет на самораспад из-за этого?

«Я понимаю вас прекрасно, — сказал мне однажды некий продовольственный диктатор. — Мои собственные родители находятся в таком положении, или были бы, если бы не имели средств покупать более дорогие продукты. То, что тысячи бедных стариков идут к преждевременной смерти, более чем очевидно. Но что нам делать? Мы не можем ради них сложить оружие и позволить нашим врагам навязывать нам любые условия, какие им угодно. Совершенно независимо от интересов государства как политической единицы, здесь следует учитывать благополучие приспособленных индивидов. Будучи приспособленными, они имеют наибольшее право на блага, которые дают социальные и экономические институты, возможные только при политической независимости. То, что менее приспособленные должны идти на жертвы ради этого, вполне ожидаемо, по той простой причине, что именно приспособленный класс ведет войну и проливает свою кровь ради поддержания государства. К тому времени, как мы обеспечили младенцев и детей, для стариков не остается ничего сверх того, что получает взрослый индивид. О детях мы должны заботиться, потому что они — носители нашего будущего. О стариках мы должны заботиться, потому что они дали нам наше прошлое. Но когда дело доходит до выбора, какой класс сохранить, я бы каждый раз выбирал молодых».

Для правительств, владеющих живым скотом, это действительно правильная точка зрения; и поскольку все правительства принадлежат к этому классу, в той или иной степени, кажется тщетным винить этого продовольственного диктатора. Человек, вынужденный решать, отдать ли последний кусок своему старому отцу или своему маленькому сыну, мог бы выбрать разделить этот кусок поровну между ними. Но если старик вообще стоил чего-то, он бы настоял на том, чтобы мальчику отдали всю еду. Социальный агрегат, который не может действовать в соответствии с этим принципом, сокращает свой собственный век.

X КРОХИ

Октябрь 1916 года ознаменовал собой пик проблем с продовольственным обеспечением населения Центральной Европы. Страдания достигли пределов человеческой выносливости. В течение следующих семи месяцев напряжение, вызванное ими, терзало жизненные силы Центральных держав. Меры, задуманные и примененные тогда, должны были показать, можно ли предотвратить крах Германии и ее союзников. Ситуация была настолько серьезной, что различные правительства чувствовали себя вынужденными посылать мирные зондажи, одно или два из которых были конкретными предложениями общего характера.

Крохи и объедки экономились уже долгое время даже тогда. Еще в ноябре 1914 года весь мусор тщательно сортировался на отходы и остатки пищи, которые могли служить кормом для животных. Но теперь в этом больше не было необходимости. Остатки пищи больше не попадали в мусорные ведра. Не было необходимости советовать общественности не выбрасывать старую одежду и другой текстиль. Тряпичник платил за них слишком хорошую цену. Большая часть медной и латунной утвари домохозяйств была передана правительству, и большинство медных крыш заменялись оловянными. Церковные колокола переплавлялись. Старое железо приносило баснословную цену. В валюте железо заменяло никель. Старая бумага была в остром дефиците. Уличный смет использовался в качестве удобрения. Летом и осенью живые изгороди обыскивались в поисках ягод, а в лесах тысячи женщин и детей были заняты сбором грибов и орехов. Чтобы удовлетворить растущую нехватку топлива, германское правительство разрешило сельским жителям собирать сухостой в государственных лесах. Чтобы облегчить нужды мелких владельцев скота, им разрешалось косить траву в казенных лесах и собирать опавшие листья для подстилки в стойлах.

Это был сезон экономии объедков. Весь экономический механизм казался готовым к отправке на свалку. Большая часть экономии, которая практиковалась, вела к экономическим потерям.

Городские улицы больше не были такими чистыми, как раньше. Летом много легкого топлива было сэкономлено благодаря введению «летнего времени». Часы перевели на час вперед, так что люди вставали вскоре после рассвета, работали свои обычные десять часов в мастерских и на фабриках, а затем у них еще оставалось достаточно дневного света, чтобы работать в своих садах. Когда наступали сумерки, они ложились спать. Уличное движение также было ограничено. Раннее закрытие магазинов, кафе и ресторанов привело к дальнейшей экономии света и, прежде всего, съестного.

Сельская местность представляла собой унылое зрелище. Ни у кого не было времени белить здания, и мало кого заботил внешний вид их домов. «Какой смысл?» — говорили они. Они могли подождать, пока наступят лучшие времена. Покосившаяся ставня составляла достойную компанию стене с потеками от дождя. Неопрятный двор гармонировал с запущенным садом в настоящем унисоне безразличия. Сельскохозяйственные орудия и инструменты оставляли там, где их использовали в последний раз. Оставшийся скот имел неухоженный вид.

Я помню, как во время поездки в Штирии я однажды сравнил государство с одинокой курицей, которую я видел копающейся в поисках пищи во дворе. Ржавое оперение птицы показывало, что никто не кормил ее месяцами. Однако не было сомнений, что кто-то ожидал, что эта курица будет нести яйца.

Теперь, однако, речь шла о спасении крох государства — социально-экономической ткани. Поток регулирования, который разлился по Центральной Европе, вытянул так много нитей из социально-экономической жизни, что, подобно изношенной шали, она больше не обладала качествами, чтобы согреть тех, кто был под ней. Нити были использованы теми, кто был в окопах, а гражданское население не смогло их заменить.

Было бы совершенно невозможно дать в пределах одного тома список этих правил, вместе с обсуждением их многих целей, тенденций и эффектов. Мне пришлось бы начать с экономического эмбриона всей социальной экономики — обмена продовольствием между тем, кто возделывает почву, и рыбаком, — чтобы сделать хорошую работу в этом отношении.

Немного интенсивных рассуждений покажет, какими были процессы, применявшиеся в Центральной Европе до осени 1916 года. Регулировалось тогда почти все, что нужно человеку для жизни: хлеб, жиры, мясо, масло, молоко, яйца, горох, бобы, картофель, сахар, пиво, топливо, одежда, обувь и керосин. Это были статьи, находящиеся под прямым контролем. Под косвенным влиянием регулирования, однако, находилось все, за исключением воды и воздуха.

Теперь, целью этого регулирования было сэкономить и обеспечить правительство средствами, необходимыми для войны. Это было вполне хорошо, пока было что экономить. Но пришло время, когда правительственные усилия по экономии были тщетным делом. Больше не было ничего, что можно было бы сэкономить. Излишки перестали существовать. Производство больше не равнялось потреблению, и когда наступает такое положение вещей, крохи и объедки исчезают сами собой.

Однажды мне нужно было выправить пару каблуков. У меня не было проблем с поиском сапожника. Но у сапожника не было кожи.

«Конечно, — сказал я, — вы можете найти достаточно обрезков, чтобы починить эти каблуки!»

«Но я не могу, сэр! — ответил человек. — Я не могу купить даже обрезки. Больше нет кожи. Мне разрешено небольшое количество каждый месяц. Но то, что у меня было, давно израсходовано. Если у вас есть еще одна старая пара обуви, приносите. Я могу использовать часть подошв от них, чтобы починить каблуки, а за остальное я заплачу своим трудом. Я не возьму с вас ничего за починку вашей обуви».

Я принял предложение и позже узнал, что сапожник, в конце концов, заключил не такую уж плохую сделку.

Подобная политика должна была быть принята, чтобы обеспечить население Центральных держав одеждой. Германия, Австро-Венгрия, Болгария и Турция производят значительные количества шерсти, льна, шелка и хлопка. Но того, что они производят, не хватало на всех, а люди на фронте изнашивали свои мундиры с пугающей скоростью. Военные власти чувствовали, что ничего не будет достигнуто путем изготовления мундиров из плохой ткани. Износ ткани был серьезным. Труд при изготовлении и распределении мундиров можно было сэкономить только путем использования лучших доступных материалов.

Для гражданских лиц стало необходимым носить низкосортное сукно. И чтобы получить его, нужно было сохранить каждый обрывок. Пришло время, когда старый костюм из чистой шерсти стоил в секонд-хенде столько же, сколько новый костюм прямо с фабрики и из ателье. С добавлением небольшого количества нового волокна этот старый костюм мог превратиться в два новых. Старый материал снова «расчесывался» в шерсть, и к этому добавлялось немного новой шерсти, хлопка или шелка, и «новые» товары снова появлялись на прилавке.

«Я-кэш» никогда раньше не вел такого бизнеса. Чердаки и подвалы были обысканы, и поскольку те, у кого было больше всего старой одежды на продажу, теперь почти ничего не покупали, нехватка одежды во время войны на самом деле никогда не ощущалась бедняками очень сильно. Чтобы предотвратить распространение заразных болезней, различные правительства следили за тем, чтобы низкосортное сукно было тщательно стерилизовано.

Но экономия такого рода более или менее автоматична и лежит в сфере спроса и предложения. Будучи бесконтрольной, она также может стать причиной экономических потерь. Наступает время, когда низкосортное сукно становится абсолютным убытком. Когда волокна используются снова и снова, вместе с новыми элементами, старейшие из них в конечном итоге перестают иметь ценность. Это означает, что ткань не обладает износостойкими качествами, которые дадут экономическую компенсацию за труд, затраченный на нее, и цену, запрашиваемую с потребителя. Материал может быть хорош на вид, но во время войны это не существенно.

Спекулянт нашел прекрасное поле в производстве низкосортного сукна. Все первосортное сукно он продавал как новый материал, и прежде чем он признавал, что определенный кусок ткани «посредственного» качества, он должен был быть действительно плохим. Он запрашивал хорошую цену за костюм, который мог развалиться под первым дождем, и потребитель был предоставлен сам себе, чтобы делать лучшее, что он мог, с этой вещью. Когда потребитель жаловался, ему говорили, что виновата «война», и потребитель, зная в общем и поверхностном смысле, что вещи действительно в дефиците, решал быть разумным.

Но правительство не могло придерживаться такого легкого взгляда. Труд, который мог быть использован с большей пользой, был потрачен на изготовление этого сукна, и теперь ткань не служила никакой хорошей цели. Этого нужно было избегать. Было гораздо лучше отказаться от волокна такого рода, чем позволить ему стать причиной потерь в труде и поводом для дальнейшего недовольства. Труд, который не приводит ни к чему, кроме этого, является непроизводительным, и правительства Центральной Европы слишком хорошо знали, что у них нет лишних рук для такого рода тщетных усилий.

Я столкнулся с подобным случаем в Богемии. Крупная фабрика выпустила большое количество очень плохого сукна. Ткань выглядела хорошо, и, поскольку шерстяное волокно, недавно окрашенное, имеет хороший вид даже долгое время после того, как его износостойкие качества исчезли навсегда, фирма делала огромный бизнес. Все шло хорошо, пока часть этой прекрасной ткани не оказалась на спинах людей. Тогда возникли проблемы. Некоторые костюмы садились при намокании, в то время как другие делали прямо противоположное. Дело дошло до сведения властей.

Эксперты по текстилю исследовали ткань. Было обнаружено, что часть продукции содержит до 60 процентов старого волокна, и невозможно было сказать, сколько раз это старое волокно перерабатывалось. В конечном итоге было показано, что если бы производитель довольствовался чуть меньшей прибылью, он мог бы превратить новое волокно — которое, кстати, он получил от правительственного Текстильного центра — в около тридцати тысяч ярдов первоклассного сукна по формуле, требующей 65 процентов нового волокна и 35 процентов старого. Как оказалось, он превратил хорошее сырье в почти пятьдесят две тысячи ярдов тканей, которые ничего не стоили, и вдобавок потратил впустую труд сотен мужчин и женщин.

Человек пытался использовать крохи и объедки для собственной выгоды. Личные интересы привели в данном случае к попытке превратить экономический минус в плюс. Бесполезное волокно было минусом, который никакие усилия в плюсе не могли заставить иметь иную ценность, чем та, которую видел в нем этот охотник за прибылью. Рациональным экономистом сукно было отброшено, и любая попытка преодолеть статику истинной экономики, как здесь представлено непригодностью волокна для использования, к которому оно было назначено, была обречена на экономические потери.

Случаи, подобные этим — а их были тысячи, — показали властям, что опасность есть даже в экономии. Сами крохи и объедки в конечном итоге были бесполезны. За определенной точкой любое их использование приводило к потерям, и этой точкой был минимум полезности, который можно было получить с максимумом усилий. Экономическая структура не могла стоять на таком плохом песчаном фундаменте.

Но различные правительства были в значительной степени ответственны за это. Они регулировали так много ради экономии, что фактически дали экономическому спекулянту carte blanche.

Был сезон, когда я посещал довольно много судов над людьми, которые нарушили закон таким образом. У всех них было одно и то же оправдание. Ничего не было дальше от их мыслей, чем получение чрезмерной прибыли в такие времена. Они бы и не подумали о такой вещи. Если они использовали плохие материалы в вещах, которые производили, это было полностью связано с их желанием расширить ресурсы страны. Делая это, они надеялись облегчить бремя правительства. Консервация стала необходимой, и каждый должен был помочь в этом. Они были готовы внести свою лепту, а теперь власти были достаточно неразумны, чтобы придираться к этой политике.

Поначалу многим судьям удавалось таким образом пустить пыль в глаза. Но в конечном счете эта схема перестала работать. Обычно предел наказания ложился на плечи правонарушителя.

Злоупотребления подобного рода сыграли немалую роль в совершенствовании методов консервации. Что касается текстильной промышленности, это привело к тому, что государственные центры по распределению сырья, созданные в начале войны довольно формально, взяли под контроль все виды волокон. С тех пор тряпичник сдавал свой товар в эти центры, и если прядильщику требовался материал, он должен был указать цель его использования, после чего получал необходимые объемы в установленных пропорциях. Это помогло, и когда правительство стало проявлять больше интереса к производимым товарам, данный канал экономических потерь был эффективно перекрыт. Вместе с этими мерами для населения были введены карточки на одежду. После этого все, казалось, наладилось. Низкокачественные ткани в одночасье исчезли с рынка, и теперь костюм гарантированно соответствовал своей цене.

Я привел этот пример, чтобы проиллюстрировать, какими были факторы регулирования и консервации в то время и как трудно было распутать экономический клубок, который заварила первая политика консервации.

Впрочем, были и другие крохи и остатки. Не последним из них был сам социально-экономический организм. Этот чувствительный механизм подвергся столь интенсивному лечению, что только серьезная операция могла снова поставить его на ноги. Экономические фанатики и военные коновалы одинаково пытались приложить руки к пациенту, и все они упускали из виду, что единственная проблема в данном случае — это недоедание. Все пытались получить обычное количество и качество молока от коровы, которая голодала. Бедная Буренка!

Человек живет не хлебом единым; общество тоже. Для управления государством требуется множество вещей. Хотя правительство уже взяло в свои руки все распределение и потребление продовольствия, было много сфер, в которые оно не хотело вмешиваться, даже если они были почти так же важны, как еда. Это были продукты промышленности, а не плоды полей, хотя, как это естественно, было трудно провести четкую демаркационную линию в разделении сфер. В социальной экономике так было всегда. Чтобы получить верное представление, возьмите дюжину камешков, пометьте их как «еда», «топливо», «одежда» и все, что еще придет в голову, а затем бросьте их в пруд. Вы обнаружите, что круговые волны от камешков вскоре столкнутся и пересекутся, и если вы проследите за волнами от «еды», то заметите, что, хотя они были разбиты воздействием других, они все еще остаются различимыми.

В этот пруд с рябью каждое из правительств бросило булыжники регулирования. Волны от еды, топлива и одежды, конечно, все еще были там, но они были настолько сглажены, что теперь их стало трудно проследить на фоне волн регулирования.

Но волны тоже утихли, и на их обратном течении власти извлекли уроки, которые подсказали более разумные методы — методы, чьи замысел и применение сопровождались лучшим пониманием природы операции, будь то производство, распределение или потребление.

Экономия крох и остатков не прошла бесследно. Однако она имела тенденцию делать людей близорукими. Правительства Центральной Европы хотели ограничить потребление до абсолютно необходимого, но упускали из виду, что их образ действий становился причиной серьезных убытков. Различные органы власти не желали слишком сильно вмешиваться в нормальные течения экономической жизни. В некотором смысле это было хорошо, но имело катастрофические последствия. Нехватка жизненно необходимых товаров была главным фактом дня. Справиться с ней можно было только путем ограничения потребления. Но механизм этого ограничения был делом случая. Он способствовал накоплению запасов.

Нашлись те, кто осуждал накопителей самыми резкими словами. Я не уверен, что они заслуживают всех тех анафем, которые были на них обрушены. Когда правительство изо дня в день кричит, что случится худшее, если каждый не будет беречь крохи, более пугливые люди неизбежно начинают думать только о себе и о своем. Высокие цены перестают быть сдерживающим фактором по той причине, что война дает слишком много примеров того, что только еда, а не деньги, поддерживает жизнь. Действовать в соответствии с этим, возможно, слабость, но это также соответствует естественному состоянию, если самосохранение действительно является первым законом природы. Вскоре находятся те, кто поощряет и потакает этой слабости ради прибыли. Тогда большинство начинает запасать еду. Некоторые будут тратить ее впустую из-за чрезмерного потребления, в то время как другие допустят порчу продуктов из-за неправильных методов хранения, особенно когда еду приходится прятать в подвалах и на чердаках, в шкафах и ящиках, как это случается, когда становится необходимым государственное управление посредством инспекций. Но об этом я уже говорил в соответствующем месте.

XI МОБИЛИЗАЦИЯ ПЕННИ

Регуляторы продовольствия, полагаю, придут в ярость, если я заявлю, что потребление жизненно необходимых товаров можно регулировать и сокращать ради него самого, и что высокие цены — не обязательно единственный способ сделать это. В то же время я должен признать, что цены неизбежно растут, когда спрос превышает предложение. В нашей системе экономики это естественный порядок вещей. Но эта тенденция, если ей не мешать, также привела бы к быстрому и адекватному повышению заработной платы. В Центральной Европе, однако, стоимость жизни всегда опережала медленный рост доходов примерно на 50 процентов. Эти 50 процентов были тем приращением, которое требовалось правительству и его экономическим приспешникам для продолжения войны. То регулирование цен, которое существовало, всегда учитывало это. Чтобы каждый пенни в государстве мог быть мобилизован и продолжал приносить доход, никакие изменения в этой тактике не могли быть допущены.

Продовольственный акула и спекулянт-посредник были необходимы в этой схеме, и когда правительство одного за другим отбрасывало их, это было не чем иным, как случаем:

Мавр сделал свое дело, мавр может уходить.

Устранение посредника шло снизу вверх, подобно болезни, гнездящейся в трущобах. Когда потребитель был подвергнут предельному давлению, розничный торговец ощутил тяжелую руку правительства. Настала очередь оптовика и комиссионера, и в октябре 1916 года, о котором я здесь говорю, только промышленные и торговые короли и банковские монархи все еще пользовались благосклонностью правительства. Спекулянты, действовавшие тогда, были либо агентами этих сил, либо тесно с ними связанными.

Осенью 1916 года военная система национальной экономики приняла тот вид, который имеет сегодня. Продовольствие стало неснижаемым минимумом. Мало того, что имеющегося количества едва хватало, чтобы прокормить население, его цена больше не могла быть увеличена, если массы не должны были голодать из-за нехватки денег, а не из-за нехватки еды. Дневной хлеб стал теперь роскошью. Мужчины и женщины должны были вставать рано и работать до поздней ночи, если вообще хотели есть.

Позвольте мне теперь рассказать о том виде пересмотра экономических правил, который был в ходу до принятия новой системы.

Этот пересмотр начался с фермера — производителя продовольствия. На фермах проводились некоторые реквизиции в строго военных целях. Лошадей и мясной скот забирали у фермера за наличные по минимальным ценам, установленным властями. Фураж и зерно для армии реквизировались подобным же образом, а в нескольких случаях — повозки, плуги и другие орудия труда. Помимо этого (принимая во внимание минимальные цены, которые были в пользу фермера и предназначались для стимулирования производства), правительство фактически не вмешивалось в дела земледельца. Он продолжал работать, как и прежде, насколько позволяла нехватка рабочей силы, тягловых животных и удобрений. Он, конечно, не процветал, но в целом был в лучшем положении, чем горожанин и промышленный рабочий, по той причине, что все еще мог потреблять столько своей еды, сколько хотел. Правительство, правда, предписало, какой процент своей продукции он должен сдавать обществу, но часто это вмешательство не шло дальше.

Но в период выращивания и сбора урожая 1916 года различные правительства взяли новый курс. Квалифицированные агрономы, сотрудники продовольственных комиссий и центров, осматривали посевы и оценивали, каким будет урожай. Из общего количества затем вычиталось то, что требовалось для нужд хозяйства фермера, а остальное должно было быть сдано в продовольственные центры в установленные сроки.

Фермеры не приняли это благосклонно. Но помочь было нечем. Невыполнение приказов означало крупный штраф, а сокрытие продовольствия влекло за собой аналогичное наказание и, кроме того, тюремное заключение.

После этого продовольственные власти начали наводить чуть больше порядка в каналах распределения. Зерновые стали тщательнее проверять при поступлении на мельницы, а мелкие водяные мельницы, которые в прошлом брали плату за свою работу, удерживая отруби и немного муки, были переведены на денежную основу. На каждые сто фунтов зерна они должны были производить определенное количество фунтов муки вместе с побочными продуктами, когда последние были разрешены.

Затем мука отправлялась в продовольственный центр, который позже выдавал ее пекарям, обязанным выпекать фиксированное количество буханок. За каждой пекарней было закреплено определенное число потребителей, и теперь пекарь нес ответственность за то, чтобы они получали хлеб, предписанный законом.

Картофель и другие продукты питания обрабатывались почти таким же образом. Фермер должен был доставлять их в продовольственный центр в заданных количествах в установленные сроки, а центр передавал их розничным торговцам для продажи населению по предписанным нормам. Время от времени небольшие количества «неограниченного» картофеля попадали к потребителю через муниципальные рынки. Но людям приходилось вставать в три часа утра, чтобы получить их. Это означало, конечно, что только те, кто был готов потерять часы необходимого сна ради небольшого количества дополнительной еды, получали хоть немного этого картофеля.

Пути эффективного продовольственного регулятора темны и извилисты, но позитивны в своей цели.

Снабжение мясом не претерпело дальнейших изменений. Мясные дни и непомерные цены сделали дальнейшее регулирование в этом департаменте ненужным. Молоко и жиры, однако, так же как и яйца, стали предметом дальнейшего внимания продовольственных комиссий. Все три были так же необходимы массам, как и хлеб, и по этой причине они перешли в сферу продовольственного зонирования — Rayon.

В их случае, однако, власти оставили снабжение неконтролируемым. Фермер продавал в продовольственный центр молоко, масло, сало, нутряной жир, топленый жир, растительное масло и яйца, которые он производил, а центр передавал их розничным торговцам, которые должны были распределять их среди определенного числа потребителей. То же самое делалось в случае с сахаром.

Такая схема оставила многих посредников не у дел. Те, кто не мог быть полезен в новой системе или находил невыгодным быть с ней связанным, перешли в другие отрасли промышленности.

Правительство оставило несколько таких направлений открытыми. Это, однако, делалось не в интересах посредников. У более высокооплачиваемых рабочих классов все еще оставались пенни, которые нужно было собрать, и эти пенни, теперь, когда продовольствие было окружено чугунными правилами и законами, уходили в другие каналы торговли.

Я познакомился с человеком, который в прошлом покупал и продавал на комиссионных началах почти все под рубрикой «продовольствие». Сейчас это мог быть вагон муки, затем несколько вагонов картофеля, а когда дела в этих сферах шли плохо, он вел легальный или незаконный бизнес с маслом и яйцами. Нефть была его побочным делом, и однажды он заключил контракт с правительством на поставку ремонтных лошадей. Не думаю, что было что-то, чем этот человек не торговал. Но то же самое можно сказать о каждом из тысяч тех, кто привык вести дела в тихих уголках берлинских и венских кафе.

Я должен упомянуть здесь, что центральноевропейский комиссионер обычно не ведет дела в офисе. Кафе — его место работы, и это неплохая идея, поскольку те, с кем он торгует, делают то же самое. Есть определенные кафе в Вене, Берлине, Будапеште и других городах, которые существуют почти для этой цели. В любом из них можно купить и продать что угодно: от пачки булавок до стога сена.

Мой знакомый обнаружил, что новый порядок вещей в продовольственном департаменте оставил ему лишь приятные воспоминания о «куше», который он сорвал при старом режиме. Он занялся спичками.

Спички были неконтролируемыми и довольно дефицитными. Вскоре он создал монополию на спички. Он заключил контракты с фабриками по цене, которую не смог бы оплатить без значительного увеличения продажной цены товара. Но он знал, как добиться такого положения.

Вскоре цена на спички выросла. Они продавались примерно по четверти американского цента за коробку из двухсот штук. Более изысканный товар стоил немного дороже.

Когда цена достигла одного цента за коробку, мой знакомый начал расчетливо сбрасывать товар. Торговцы не хотели снова остаться без спичек и покупали с охотой. Спекулянт выручил сто двадцать тысяч крон на своем первом выпуске, как мне сказали. Его средняя ежемесячная прибыль после этого составляла около сорока тысяч крон.

Каким-то образом ему удалось избежать судебного преследования по действовавшему тогда указу против сверхприбылей. Несомненно, это было связано с его связями с Венским банковским продовольственным кольцом. Во всяком случае, его имя фигурировало как одного из крупных подписчиков на пятый австрийский военный заем, и, излишне говорить, он заплатил свою долю налога на военную прибыль.

В этом случае были мобилизованы доли пенни. Полагаю, почти любой, кто может позволить себе топливо, может позволить себе зажечь огонь спичкой, которая стоит двухсотую часть цента. Несомненно, правительство думало так же. Почему бы не избавить население от этого небольшого накопления экономического «жира»?

Другому гению такого рода удалось создать монополию на свечи. Как ему удалось получить свой запас, мне так и не стало ясно, поскольку продовольственные власти давно наложили запрет на производство свечей. Я понимаю, что некоторые животные жиры, нутряной жир и сало, необходимы, чтобы парафин «стоял». Эти животные жиры были нужны населению в виде пищи.

Но монополия на свечи была свершившимся фактом. Человек был дальновидным. Он придерживал свой товар до тех пор, пока правительство не приказало гасить свет в домах в одиннадцать часов, и тогда эти свечи стали желанными по любой цене, особенно в тех домах, где дворник с наступлением часа отключал главный рубильник в подвале.

Это был еще один шанс получить пенни с многих, кто мог позволить себе купить свечу раз или два в неделю. У правительства не было причин вмешиваться. Эти пенни, оставшись в карманах населения, никогда не стали бы частью военного займа или налогов на военную прибыль.

Швейные нитки стали предметом другой монополии. Фактически, все мелочи, которые необходимы людям, одна за другой переходили под контроль какого-нибудь спекулянта.

Мягкая критика этого метода обирания публики звучала в прессе, которая зависела от рекламы больше, чем когда-либо. Но это оставалось гласом вопиющего в пустыне. И обычно человеку не нужно было быть глубоким мыслителем, чтобы понять, что правительство должно позволять подобные вещи, чтобы находить деньги для ведения войны и управления государством. На серьезные жалобы правительство отвечало, что оно сделало достаточно, регулируя продовольствие, и что дальнейшее регулирование разрушит экономическую машину. Это было правдой, конечно. Сделать еще один шаг означало попасть в объятия социал-демократов, и эту ответственность никто не ожидал, что правительство возьмет на себя.

Отношение общественности к законодательно установленной системе социальной экономики — не самая последняя интересная ее черта.

Власти позаботились о том, чтобы сопровождать каждое новое постановление объяснением, что оно принято в интересах государства и армий на фронте. Если в тылу потребляется слишком много продовольствия, люди в окопах будут голодать. Это был хороший аргумент, конечно. Почти в каждой семье кто-то был в армии; то, что продовольствие действительно в дефиците, было известно, и не довольствоваться тем, что выдавалось, было глупостью для индивидуума — одно время это было изменой. В качестве противоядия от негодования по поводу высоких цен правительство предоставило графики минимально-максимальных цен, и время от времени какой-нибудь розничный или оптовый торговец оперативно наказывался судом, чей председатель был больше заинтересован в том, чтобы оштрафовать человека, чем посадить его в тюрьму. Правительству нужны были деньги, и оно не стремилось кормить заключенных. Если под это попадал какой-нибудь фаворит, у властей было удобное оправдание, что это «война».

Трудно понять, как отношение различных правительств могло быть иным. Власти государства не имеют иной власти, силы и ресурсов, кроме тех, что сообщество предоставляет в их распоряжение сознательно или бессознательно. Война была здесь и должна была вестись наилучшим образом, а операции, связанные с борьбой, были настолько гигантскими, что каждый пенни и его доля должны были быть мобилизованы. Иного пути не было, пока врага нужно было встречать и противостоять ему. Даже более консервативная фракция социал-демократов осознавала это, и на тот момент у «интернационалистских» социалистов не было аргументов, которые они могли бы выдвинуть против этого, поскольку в других местах «интернационалисты» также ушли в тень. Либералы повсюду могли требовать справедливого обращения с массами, но это им было предоставлено правительством в максимально возможной степени при данных обстоятельствах. Эксплуатация публики была всеобщей и больше не ограничивалась каким-либо классом, хотя она не действовала во всех случаях с одинаковой строгостью.

Если бы законы затрагивали всех одинаково, это означало бы принятие самих теорий Карла Маркса и его последователей. Помимо того факта, что средний и высший классы были яростно против этого, существовал вопрос, было ли бы возможно в таком случае продолжать войну. Немецкая, немецко-австрийская и венгерская общественность, однако, хотели продолжения войны, даже когда пояс был затянут до последней дырки. Что в этих обстоятельствах могли сделать различные правительства, кроме как извлечь из своих соответствующих народов самый последний цент? Обсуждение этой политики было похоже на кота, гоняющегося за своим хвостом.

Мы можем сказать то же самое о мотиве, движущем властями, когда осенью 1916 года они создали муниципальные мясные рынки, где мясо можно было получить беднякам по себестоимости, а часто и ниже. Было ли это сделано, чтобы облегчить голод или держать производителя в хорошей форме — вопрос, на который каждый должен ответить сам. Все зависит от позиции, которую занимаешь. Мясо продавалось муниципалитетом или продовольственной комиссией напрямую, по ценам на 15–25 процентов ниже дневной котировки, и было настоящим даром небес для бедных. Трудно доказать, отражала ли разница в цене гуманность со стороны властей или расчет. Те, кого я опрашивал, неизменно утверждали, что именно добрый интерес к массам заставил правительство помочь им таким образом. Если бы я хотел, я мог бы, конечно, показать, что деньги, потраченные на такую благотворительность, изначально были в карманах тех, кто покупал более дешевое мясо.

Но это хронический недуг социальной экономики, и я не настолько идеалист, чтобы сказать, как этот недуг можно вылечить. На самом деле, я не вижу, как его можно вылечить, если общество не должно погрузиться в инерцию, видя, что борьба за существование для большинства — единственная закваска, которая имеет значение. Это, однако, не означает, что я верю в максиму «кто последний, того и черт возьми» — максиму, которая управляла распределением жизненных благ в Центральной Европе в течение первых двух лет войны.

Зонирование поставок хлеба, молока, жиров и сахара, а также муниципальные мясные рынки начали показывать, что правительство либо стало бояться общественности, либо теперь готово сотрудничать с ней более тесно, чем в прошлом. Во всяком случае, эта новая и лучшая политика имела отчетливо гуманный аспект. Некоторые продовольственные очереди исчезли, а вместе с ними ушла большая часть той жестокости, с которой в прошлом ассоциировался государственный контроль над продовольствием. Продовольственный паек был достаточно скудным, но значительная его часть была теперь гарантирована. Его можно было получить в любое время дня, и сам этот факт возродил во многих чувство собственного достоинства, которое сильно пострадало от вечного выпрашивания еды в очередях.

Изучив психологию стоящего в очереди за едой, я могу понять, что это значило. Внезапно прекратились продовольственные бунты, а вместе с ними ушла всякая опасность революции. Я убежден, что зимой 1915–16 годов было легче начать внутренние беспорядки в Центральных державах, чем год спустя. Более или менее беспристрастная и довольно эффективная система распределения продовольствия побудила большинство смотреть на нехватку съестного как на нечто, в чем правительство не виновато. Это, в конце концов, было то, чего хотело правительство. Работало ли оно сознательно в этом направлении, я не готов сказать.

К тому времени также был в значительной степени обуздан невыносимый мелкий чиновник. По мере того как времена становились тяжелее, а небольшие прибавки к жалованью все меньше поспевали за ростом стоимости жизни, этот класс становился все более невыносимым. По отношению к начальству он проявлял больше подобострастия, чем раньше, потому что увольнение со службы означало отправку на фронт, а поскольку вещи в жизни имеют привычку уравновешивать друг друга, класс становился более грубым и деспотичным по отношению к публике. Наконец, правительство дало понять мелкому чиновнику, что так продолжаться не может. Он также в некоторой степени усвоил, что бюрократизм — не обязательно единственная цель чиновника, хотя в этом направлении еще требовался значительный прогресс.

У меня часто складывалось впечатление, что правительство в Центральной Европе было бы хорошим, если бы можно было избавить его от страданий мелких чиновников — элемента, который рычит на гражданских лиц, когда для этого нет повода. Мне кажется, что худшее, что экстремисты в группе Антанты планировали для Центральных держав, все еще слишком хорошо для муштровальщика, который орудует в центральноевропейском Amtsstube, то есть правительственном бюро. У закона и порядка нет большего поклонника, чем я, но я возмущен тем, что какой-то бывший капрал принимает как должное, что я никогда не слышал о таких вещах, пока он не появился. И все же именно это делает данный класс. Он оттолкнул сотни тысяч друзей немецкого народа. Он подавил социальное просвещение и политическую свободу, которые были так сильны в Центральной Европе в первые четыре десятилетия девятнадцатого века.

Нетрудно представить, что этот класс сделал с населением, которое было доведено до существования на общественной кормушке. Хлебная карточка вручалась просителю с видом «по милости Божьей», если только это не сопровождалось грубыми словами. Малейшее нарушение вызывало поток словесных оскорблений. Пилат никогда не был так уверен, что прав только он. Между этой чиновничьей наглостью, нехваткой продовольствия и эксплуатацией со стороны правительства и его экономических приспешников, центральноевропейский гражданский житель переживал «веселое» время.

Но, в конце концов, ни один народ не имеет лучшего правительства, чем он заслуживает, точно так же, как он не имеет больше еды, чем производит или способен обеспечить. Муштровальщики не меняли своих привычек, пока женщины в продовольственных очередях не расцарапали им лица и подавляющая лавина жалоб не начала впечатлять высших чиновников. После этого условия быстро улучшились и оставались таковыми до тех пор, пока к общественности прислушивались. Возможно, это не совсем совпадение, что приемлемые официальные манеры и лучшее распределение продовольствия пришли одновременно. В этом кроется обещание, что дни самодержавного мелкого чиновника в Центральной Европе сочтены.

Было тщетно, однако, искать всеобщее или глубоко укоренившееся негодование против самого правительства. Определенных чиновников ненавидели. До войны это мало что значило для бюрократических кланов, и даже сейчас они часто неохотно жертвовали одним из своих, но помочь было уже нечем. Никогда не было времени, когда изменение принципа правления рассматривалось как средство для улучшения условий. Центральный европеец предпочитает монархическое правление республиканскому. Он не склонен отдавать дань уважения правителю, который является простолюдином — дань, которую он все еще платит своему правительству и его главе.

В монархии правитель занимает положение, которое средний республиканец не может легко понять. В конституционной монархии, имеющей ответственное министерство, король обычно немногим лучше того, что известно как номинальный глава. О нем почти никогда не слышно, а когда он появляется в центре внимания, причиной может быть какой-то акт, который имеет мало или ничего общего с самим правительством. Он может открыть какую-нибудь больницу, посетить маневры или смотр флота, или созвать парламент с речью, подготовленной премьером, и на этом его полезность заканчивается — по-видимому. Но это не совсем так. В таком государстве монарх полностью олицетворяет то продолжение политики и принципа, которое необходимо для руководства государством. Он становится живым воплощением конституции, так сказать. Он ее неполитический хранитель. Политические партии могут приходить и уходить, но король остается, следя за тем, теоретически по крайней мере, чтобы парламентское большинство, которое поставило своих людей в министерство, не нарушало основные законы страны.

В своих качествах короля Пруссии и германского императора Вильгельм II был более абсолютным, чем любой из других европейских монархов, за исключением разве что царя России. Две конституции, по которым он правит, прусская и германская федеративная, дают ему много места, где можно развернуться. Когда рейхстаг оказывался неуступчивым, ему оставалось только распустить его, а в прусских палатах лордов и депутатов он был настолько абсолютен, насколько это возможно для человека — при условии, конечно, что он делал то, что было угодно юнкерам. Они — решительная команда в Пруссии и менее склонны быть на побегушках у своего короля, чем немцы в целом в случае со своим императором. В Пруссии король гораздо больше слуга государства, чем кайзер в Германии. Но это одна из тех маленьких идиосинкразий в управлении, которые можно найти где угодно.

Три года общения со всеми классами немцев еще не показали мне ни одного человека, не самого радикального социалиста, у которого были бы хоть какие-то слова, кроме добрых, о короле-императоре и его семье. То, что говорил кайзер, проходило через толпу как электрический импульс. Как бы неинтересно я ни находил заявление, потому что не мог видеть его под углом немца, публика всегда принимала его очень похоже на то, как она могла бы принять слово пророка. Признавалось, что император может совершать ошибки, что, действительно, он совершил их немало; но это никоим образом не уменьшало степени восприимчивости его подданных. Против слова кайзера Вильгельма любой аргумент тщетен и всегда останется тщетным.

Именно это чувство заставило немецкий народ с удивительным терпением принять любое бремя, которое принесла война. Если бы когда-либо потребовалось бросить в военную казну правительства последний пфенниг, одно лишь слово кайзера достигло бы этого. Тем, чем Наполеон был для своих солдат, император Вильгельм II является для своего народа.

И тогда нельзя упускать из виду, что император обладает заметными способностями пресс-агента. Он всегда был первым, кто соблюдал правила в отношении продовольствия. Задолго до того, как богатые классы хотя бы подумали о том, чтобы есть военный хлеб, император Вильгельм не терпел ничего другого на своем столе. Императрица тоже придерживалась этого. Весь пшеничный хлеб был изгнан из различных дворцов императорского хозяйства. Все придворные функции были отменены, за исключением кофейных визитов во второй половине дня для друзей императрицы.

Copyright by Underwood & Underwood, N. Y.

CASTLE HOHENZOLLERN

Ancestral seat of the Hohenzollern dynasty. The men and women in the foreground
are good types of Germany's peasantry.

Я видел императора много раз. В начале войны его промчали мимо меня по Унтер-ден-Линден в Берлине. Толпы приветствовали его. Он казался предельно счастливым, кланяясь направо и налево в знак признания высказанной верности. Поскольку я не так необычайно одарен, как некоторые утверждают, я не мог бы сказать, что видел на его лице что-либо, кроме выражения человека, счастливого видеть, что его народ стоит за ним.

Позже я видел его в Вене. Он приехал в столицу своего союзника, чтобы в последний раз увидеть лицо своего павшего товарища по оружию, покойного императора Франца Иосифа. Он вышел из железнодорожного вагона с серьезным лицом и поспешил к молодому императору Австрии, чтобы выразить свои соболезнования. Двое мужчин обняли друг друга. Я был поражен кажущейся искренностью приветствия. Что впечатлило меня больше, возможно, так это живость пожилого человека. В течение нескольких минут два монарха расхаживали по платформе станции и беседовали на какую-то серьезную тему. Я заметил особенно быстрые движения головы германского императора и то, как ловко он развернулся, когда они подошли к концу платформы.

Полоска седых волос, видимая между ухом и шлемом, подчеркивала на его лице то выражение, которое не редкость у старых армейских офицеров, когда набеги лет накладывают отпечаток на юношеский воинственный энтузиазм. Человек был все еще до мозга костей солдатом, и все же его лицо напомнило мне лицо сэра Генри Ирвинга, несмотря на тот факт, что мало сходства можно увидеть, когда сравниваются фотографии двух мужчин, что я имел возможность сделать вскоре после этого. Я бы сказал, что в гражданской одежде я принял бы императора за капитана торгового флота в отставке, в чьем доме я ожидал бы найти довольно хорошую библиотеку, собранную без разбора и уравновешенную множеством безделушек, собранных во всех частях света без особого плана или замысла.

Такой морской волк в отставке был бы очень человечным существом, я полагаю. Его экипажи могли всегда бояться его, но его близкие смотрели бы на него с уважением, которое испытывают к любому человеку, знающему, что лучший двигатель дружбы — это обычно разумная степень сдержанности.

Такую картину императора я получил, когда он маршировал взад-вперед по платформе станции в пригороде Вены. В тот же день его провезли по Рингу в автомобиле. Не было никаких приветствий со стороны огромной толпы, собравшейся увидеть могучего Военного Лорда с севера. Старый император был мертв. Дома были задрапированы в черное. Многие гражданские лица надели траур. На шляпы, которые приподнимались, кайзер Вильгельм отвечал поклоном с серьезным лицом. Он был весь монарх — король и император.

Я могу понять, почему человек типа царя Николая должен потерять свой трон в результате революции, вызванной нехваткой продовольствия и эксплуатацией, связанной с войной. Как подобная судьба могла постичь человека типа Вильгельма II, мне не ясно. Для этого он слишком готов действовать. Его адаптивность почти пословица в Германии. У меня нет сомнений, что если бы невозможное действительно произошло и Германия стала республикой, Вильгельм II, скорее всего, оказался бы ее первым президентом.

В Германии ничто никогда не бывает по-настоящему популярным — за исключением произведений поэтов. По этой причине император не популярен в том смысле, в каком мог быть популярен Эдуард VII. Но император Вильгельм II — это факт для немца, точно так же, как сама жизнь. На данный момент император — это государство для подавляющего большинства, и, как бы нелепо это ни казалось в то время, когда условия в Германии способствуют равноправию между реакционным и прогрессивным, нет сомнений, что ни один трон в Европе не является более безопасным, чем трон Гогенцоллернов.

Чтобы понять это, нужно было измерить в Германии терпение и решимость тех, кто нес бремя войны, наложенное скудными пайками, с одной стороны, и постоянно растущими расходами на ведение войны — с другой.

Поскольку король Испании Альфонсо более известен, чем немецкий кронпринц, я буду называть его правителем, на которого последний больше всего похож. Оба мужчины примерно одного телосложения, с разницей в пользу кронпринца, который, возможно, немного выше и чуть лучше выглядит на тевтонский манер. Оба похожи в своей невоенности. Один выглядит так же мало солдатом, как и другой, несмотря на тот факт, что заинтересованная публика имеет лишь редкую возможность видеть этих людей в штатском.

В конце концов, это слабая причина для сравнения, которое я сделал. Лучшая причина в том, что оба они похожи в своем отношении к публике. Альфонсо не более демократичен, чем Фридрих, и он не был бы более заинтересован в хорошем управлении.

Моему другу Карлу Х. фон Виганду, самому известному из американских корреспондентов в Берлине, немецкий кронпринц однажды сказал:

«Я сожалею, что не больше людей говорят со мной в той манере, в какой это делаете вы. Я ценю откровенность, но не всегда могу ее получить. Люди, от которых я ожидаю совета и информации, делают своим делом сначала выяснить, что я могу ожидать услышать, а затем говорят соответственно. Это очень обескураживает, но что я могу сделать?»

Те, кто помнит последний акт «Старого Гейдельберга», лучше всего поймут, каковы факторы, ведущие к этому. Мы можем пожалеть разум, который смотрит на другого человека как на нечто бесконечно превосходящее, потому что случай внезапно ставит его в положение большой власти. Я не так уверен, что тот, кто становится объектом такого рода почтения, не заслуживает жалости больше. Наше сострадание особенно причитается принцу, которого слабости человеческой плоти заставляют таким образом потерять всякий контакт с реальной жизнью, принимая ipso facto, что он — высшее существо, потому что другие достаточно глупы, чтобы принять такую доктрину.

Очень интересная история рассказывается в этой связи об императоре Австрии Карле. Будучи наследником престола, он всегда был очень демократичен. В те дни он был для своих сослуживцев немногим больше, чем товарищ, и все они, действуя согласно традиции в австро-венгерской армии, обращались к нему на «ты» — Du.

Став императором-королем, Карл имел случай посетить восточный фронт, проведя некоторое время с армией Арца, в штабе которой он часто и подолгу останавливался, будучи еще кронпринцем.

Молодой император обнаружил холодную сдержанность среди людей, с которыми он раньше жил. Некоторые из его товарищей обращались к нему «Ваше Величество». Карл терпел это некоторое время, а затем повернулся к молодому офицеру, с которым был в очень дружеских отношениях.

«Я полагаю, вы должны говорить «величество» сейчас, но сделайте мне одолжение, говоря «Du Majestät». Я все еще в армии; или вы пытаетесь исключить меня из нее?»

Это можно считать справедливым образцом цемента, который удерживал Центральные державы от распада под давлением войны. Нам, республиканцам, это может показаться абсурдным. И все же, кто станет отрицать, что память о Вашингтоне, Джефферсоне и Линкольне — это не то, что связывает воедино многое из того, что есть американизм? В республике великим людям прошлого отдают дань уважения, в монархии важен человек часа. Было бы иначе — монархия была бы невозможна. Именно эта разница очень часто заставляет республику казаться неблагодарной по сравнению с монархией. Но в совокупности, где все люди якобы равны, иного ожидать нельзя.

Мы должны искать в этом условии ответ на вопрос, который предложил здесь рассматриваемый предмет. И, в конце концов, это одно и то же. В конечном счете мы ожидаем, что любая совокупность будет защищать свои институты, будь они республиканскими или монархическими. В республике необходимая преданность может иметь свое основание в желании сохранить либеральные институты, в то время как в монархии созвучие с великой путеводной звездой, традицией, может быть прямой причиной патриотизма. В Англии, идеальной монархии, мы имеем смесь обеих тенденций, и кто скажет, что эта смесь, с британской национальной точки зрения, была плохой?

XII ВЫСШАЯ НЕХВАТКА

Сто двенадцать миллионов человек в Центральной Европе думали категориями нехватки, приближаясь к зиме 1916–17 годов. Правительство и пресса ежедневно говорили, что облегчение придет. Публике советовали набраться терпения еще на день, еще на неделю, еще на месяц. Все будет хорошо, если проявить терпение. Это терпение проявлялось, но в сознании населения нехватка принимала пропорции, которые порой было трудно понять.

Предков императора Франца Иосифа хоронили довольно своеобразным образом. Из тела извлекали мозг, сердце и внутренности, чтобы сделать возможным бальзамирование. Сердце затем помещали в серебряный сосуд, в то время как другие части помещались в медную урну. В похоронных процессиях эти контейнеры перевозились в транспортном средстве, следовавшем за императорским катафалком.

Похоронный кортеж Франца Иосифа был без этого транспортного средства. Старик просил, чтобы его похоронили без расчленения, которое было необходимо в других случаях. Раз так, транспортное средство не понадобилось.

Но его отсутствие было неверно истолковано населением. Это породило веру в то, что медь для урны нельзя было выделить, видя, что армии нужно все это количество металла. То, что потребовалось бы совсем немного меди, чтобы изготовить урну, им, похоже, не приходило в голову. Достаточно было знать, что церковные колокола были переплавлены и что во всей стране не осталось ни одной медной крыши.

Призрак нехватки вырос, когда стало известно, что отсутствие необходимых химикатов привело к бальзамированию тела императора жидкостью, которая настолько обесцветила тело и лицо, что гроб пришлось закрыть во время прощания с покойным правителем. Он вырос снова, когда стало известно, что из-за нехватки лошадей пришлось внести много изменений в похоронные приготовления и что большая часть пышности испанского придворного этикета похорон должна была быть отменена. То, что издревле было самой внушительной церемонией, в конце концов стало очень тихим делом. С одной половиной мира, воюющей с другой, был дефицит даже в монархах, знати и дипломатах, чтобы присутствовать на похоронах.

Почему-то у меня сложилось впечатление, что слово «Нужда» было написано даже на простом гробу, который они подняли на катафалк в соборе Святого Стефана в Вене, в двадцати футах от меня. Чтобы попасть в церковь, я прошел через толпу, которая демонстрировала нужду и лишения в одежде и облике. Был холодный день. Через узкие улочки, ведущие к небольшой площади, на которой стоит собор, дул сырой ветер, и я хорошо помню, как единственным ярким пятном в этой унылой картине был высокий шпиль собора, на который падал свет заходящего зимнего солнца. Узкие улочки и маленькая площадь лежали в мраке, который соответствовал случаю. Тень смерти, казалось, пала на все — на все, кроме большого белого креста, который вскоре двинулся по центральному проходу. Под покровом, который крест делил на четыре черных поля, лежали останки несчастнейшего из людей. Его последние дни были отравлены криком его народа о хлебе.

Поскольку уголь был в дефиците, церковь не отапливалась. Но в ту ночь, как будто в честь похоронных гостей, на главных улицах Вены горело еще несколько огней. Даже это было безрассудным расточительством при данных обстоятельствах.

Сотни тысяч женщин и детей сидели в то время в холодных комнатах. Угольные очереди обычно приносили разочарование, но не топливо. Даже больницы, в которые приходилось доставлять многих из этих несчастных, с трудом получали необходимый им уголь. Трамвайное сообщение было сокращено до такой степени, что многие не могли добраться до места работы. В Австрии это было особенно виной режима Штюргка, чью безумную карьеру по сжиганию свечи с обоих концов покойный император не смог остановить.

Чтобы сохранить доброжелательность некоторых соседей и получить от них такие продукты, которые они могли выделить, Центральные государства Европы в 1916 году экспортировали примерно три миллиона двести тысяч тонн угля. Еще миллион тонн был отправлен на территории, оккупированные войсками Центральных держав. Это был не великий угольный бизнес, конечно, особенно когда мы принимаем во внимание, что часть этого топлива поступала из Бельгии. Но четыре миллиона тонн могли быть использованы дома, без того чтобы хоть кусок остался невостребованным. Когда пришло Рождество, уголь был в таком же дефиците в Германии, Австрии и Венгрии, как и продовольствие. А это значит очень многое.

Много экономии уже практиковалось в течение лета. «Летнее время» означало экономию каждый день одного часа потребления топлива в городском транспорте и освещении улиц, домов и магазинов. Экономия была невелика по сравнению с топливом, которое население в круглым счетом сто двенадцать миллионов человек потребит, если ему дать свободу действий. Но это было хоть что-то.

Это «что-то» было облегчением условий на угольном рынке в летние месяцы. Оно не сделало доступным для холодного сезона ни лопаты угля. Все, что выдавали шахты, вывозилось тут же. Когда пришла зима, бункеры были пусты.

Перспектива терпеть с постоянно жаждущим желудком дискомфорт холодных и плохо освещенных комнат была не из приятных.

Правительство видело это и попробовало немного запоздалого регулирования.

Я говорю «запоздалое регулирование», потому что меры пришли слишком поздно, чтобы иметь большую ценность. То, что будет нехватка угля, было предвидено. Однако ничего нельзя было сделать, чтобы предотвратить Knappheit.

Среди моих многочисленных знакомых есть владелец нескольких угольных шахт в австрийской Силезии. Трудности, с которыми он сталкивался, были типичны для любого горнопромышленника.

«Уголь, конечно, есть, — говорил он. — Но как мне его добыть? Мои лучшие шахтеры на фронте. Уголь могут добывать только физически крепкие мужчины. А это именно та категория людей, которая нужна правительству на фронте. Я пытаюсь хотя бы приблизиться к нормальному уровню добычи с помощью людей, которые давно вышли из того возраста, когда могут выдавать норму, ожидаемую от среднего шахтера».

«Разумеется, это невозможно».

«Женщины под землей бесполезны. Поэтому я попробовал привлечь русских военнопленных. Я отправился в лагерь для военнопленных и отобрал семьдесят пять наиболее подходящих парней. Одним из условий их увольнительной я поставил готовность работать в шахте. Все они были согласны — пока не узнали, что это за работа. На этом готовность половины команды закончилась. Я отправил их обратно и решил попытать счастья с остальными».

«Чтобы заставить людей работать, я договорился с правительством, что буду платить им четыре пятых от обычной ставки. Дело не в деньгах. Дело в том, чтобы добраться до угля. Короче говоря: из семидесяти пяти русских квалификацию прошли семнадцать. Я не могу позволить себе повторять этот эксперимент, потому что ученики только загромождают производство и мешают тем немногим шахтерам, которые у меня остались».

На тот момент этому человеку не хватало почти двухсот рабочих в шахтах. У него под землей работало большинство тех, кто раньше трудился на поверхности. Благодаря сверхурочным и другим временным мерам ему удавалось выдавать около четырех пятых от нормального объема добычи. Спрос на топливо был таким, что он мог бы продать вдвое больше угля, чем раньше.

Природные ресурсы ничего не значат для государства, если их невозможно использовать. Именно так обстояли дела в Центральной Европе.

Больше экономии, больше ограничений. Отраслям, не вносящим непосредственного вклада в военную мощь Центральных держав, было приказано прекратить все ночные работы и сверхурочные. Магазины, кафе, отели, рестораны и другие общественные места должны были ограничить потребление топлива для отопления и освещения до одной трети от своей обычной нормы. Освещение витрин магазинов было сведено почти к нулю. Магазины должны были закрываться в семь часов, заведения общественного питания — сначала в двенадцать, а позже в одиннадцать. В отелях после двенадцати часов ночи свет не должен был использоваться. Все ненужное отопление было запрещено, а время подачи горячей воды в отелях сократилось с четырех до двух часов в день. На каждом участке коридора и на каждой лестничной площадке или у двери лифта разрешалось использовать только одну маленькую лампочку.

В Вене все увеселительные заведения, «не способствующие развитию искусства ради искусства», были закрыты. Это ударило по дешевым театрам и всем кинотеатрам.

Городу с такими ограничениями уличные фонари были бы не нужны вовсе. Но до одиннадцати часов вечера разрешалось включать по два фонаря на квартал. После этого воцарялась стигийская тьма. Движение городского транспорта на некоторых линиях прекращалось в восемь часов, на всех остальных — в девять, хотя были предусмотрены меры для того, чтобы несколько вагонов ходили после закрытия театров.

Однако эти постановления едва не привели к тому, что вместе с водой выплеснули и ребенка. Они были продиктованы благими намерениями, но плохо продуманы. В результате возникли экономические потери.

Различные правительственные органы делали все возможное, чтобы доставить уголь потребителям. В Вене, например, император Карл I лично проявил интерес к этому вопросу. Он издал приказ о немедленном возвращении с фронта как можно большего числа шахтеров. Для рабочих шахт, которые до сих пор жили не слишком хорошо в плане питания, он предписал рацион, выдаваемый людям в окопах, и поставил военные комиссариаты во главе кухонь. Управление угольными поездами было передано людям из военных железнодорожных организаций. В определенные часы каждого дня пассажирское сообщение городских трамвайных систем приостанавливалось в пользу перевозки угля, что часто приводило к необычному зрелищу: электрический трамвай тащил за собой по мостовой от трех до пяти обычных угольных вагонов, которые затем буксировались к месту назначения армейскими тягачами.

Это была геркулесова работа, которую нужно было выполнить за несколько дней, чтобы часть населения не погибла во время наступивших в Центральной Европе холодов. Работу целого лета теперь предстояло сделать за несколько дней.

С фронта прибывали целые колонны армейских грузовиков. Они подключились к распределению угля. И, наконец, император Карл I отдал для этой работы всех лошадей из императорских конюшен.

Я никогда не забуду вид императорских кучеров в их желто-черных мундирах, перевозящих уголь по всей Вене. Их цилиндры с кокардами выглядели неуместно на угольных повозках, хотя не более, чем изящная черная с серебром сбруя породистых лошадей, тянувших эти повозки.

Пресса стала свободнее. Политическая цензура была сведена к минимуму. Критика сменилась ценными советами, и один из них заключался в том, что правительство совершило большую глупость, закрыв кинотеатры. Было отмечено, что их закрытие привело к столь незначительной экономии топлива для отопления и освещения, что по сравнению с расточительными последствиями этого постановления она составляла один к сотням.

Так оно и было. Мужчины, женщины и семьи, которые раньше проводили вечера в кино, теперь были вынуждены посещать более дорогие кафе или сидеть дома, используя свет и топливо. Кто-то со статистическим складом ума подсчитал, что закрытие кинотеатра на пятьсот мест, дающего два сеанса вечером, означало увеличение потребления топлива для отопления и освещения в шестьдесят раз больше того, что расходовал кинотеатр.

Это было достаточно просто, и через несколько дней кинотеатры и дешевые театры возобновили работу. За этим последовало нечто большее. Правительство решило, что это прекрасный метод сотрудничества. Оно разрешило кафе использовать больше топлива и света в обмен на более лояльное отношение к посетителям, не имеющим возможности тратить много денег. В соответствии с этой политикой пассажирское сообщение трамвайных линий было продлено сначала до девяти, а затем до десяти часов вечера, чтобы людям не приходилось проводить каждый вечер в одном и том же кафе или другом общественном месте.

Этот случай стал прекрасным примером сотрудничества между правительством и общественностью, где пресса выступила средством обмена мнениями. Годом ранее достижение такого взаимопонимания было бы практически невозможно. Редактор, который тогда набрался бы смелости критиковать правительственную меру, видел перед собой угрозу закрытия своей газеты. Ему больше не нужно было этого бояться. Результатом стало очищение политической атмосферы. Правительство и народ впервые за два года оказались в контакте друг с другом.

Более года все усилия высших классов оставались невостребованными. Женщины, которые в начале войны делали все возможное, не встретили достаточного поощрения, чтобы продолжать свою работу. Более того, выяснилось, что благотворительные концерты и чаепития «и тому подобное» малоэффективны в те времена, когда все должно делаться в самых широких масштабах. Какая польза от сбора нескольких тысяч марок или крон, когда нужны не деньги, а еда?

Проблема с топливом открыла новые возможности. Были организованы бесплатные музыкальные вечера, концерты, театральные представления и лекции, чтобы привлечь тысячи людей из своих домов и тем самым предотвратить использование ими угля и света.

Одним из лидеров этого движения в Вене была принцесса Александрина Виндиш-Грец.

Эта дама является владелицей или арендатором театра «Урания». В прошлом она финансировала в своем заведении бесплатные представления и лекции для народа, чтобы люди не оставались без отдыха. Входной платой были умытое лицо и чистый воротничок. Под ее эгидой за несколько недель возникло множество подобных учреждений.

«Мы экономим уголь и одновременно просвещаем массы, — говорила она мне. — Бывают времена, когда превращение нужды в добродетель приносит свои плоды».

И эта схема действительно приносила плоды. Можно было прослушать лекции на любую мыслимую тему, и я с радостью отметил, что ни одна из них не касалась войны. Публика устала от этой темы, а организаторы лекций — не меньше.

Те, кого не привлекали лекции, могли пойти на бесплатные концерты, а когда более простая музыка надоедала, за двенадцать американских центов можно было приобщиться к лучшему, что Вена может предложить в области симфонической и камерной музыки.

В то же время во многих городах были созданы «пункты обогрева». Они предназначались для одиноких женщин и жен мужчин, находящихся на фронте. Заботились о том, чтобы эти места были настолько уютными, насколько позволяли обстоятельства. Предоставлялись развлечения. Большая их часть принимала форму актуальных лекций о сохранении продуктов питания, уходе за детьми и смежных темах. Многие женщины впервые в жизни услышали, что существует более двух способов приготовления картофеля и другие способы уложить ребенка спать, кроме как дурманить ему голову укачиванием в колыбели или коляске.

Должен сказать, что это решение угольной проблемы было безусловным успехом.

Состоятельные люди также почувствовали стеснение. Деньги больше почти ничего не покупали. Слово «богатство» утратило большую часть своего значения. На открытом продовольственном рынке можно было купить случайно найденную банку настоящего русского икры или немного настоящего паштета из гусиной печени, и если можно было доверять своим слугам и решиться на незаконную торговлю с каким-нибудь спекулянтом, можно было достать немного дополнительной еды. В большинстве других аспектов обеспечения богатые и бедные, аристократы и простолюдины жили очень похоже. Но я не могу сказать, что эта «демократия нужды» была по душе высшим классам.

К этому времени все автомобили были реквизированы правительством. Это было болезненно, но терпимо, пока можно было найти такси. Внезапно выяснилось, что большинство такси нанимаются на день или неделю, часто на месяцы, теми, кто мог себе это позволить. Это противоречило цели, ради которой правительство оставило машины в городе. Они предназначались в основном для перевозки офицеров и публики от железнодорожных вокзалов до отелей и обратно. В качестве средства для покупок они не рассматривались, как и не принималось во внимание, что семья какого-нибудь военного поставщика захочет подышать воздухом в парке, катаясь по нему. Регулирование последовало незамедлительно.

Отныне водители такси могли ждать пассажира пять минут, если поездка от пункта отправления до пункта назначения должна была быть прервана. Если пассажир считал, что это займет у него больше времени, он был обязан оплатить проезд и отпустить такси. Полицейские имели приказ арестовывать любого водителя такси, нарушившего это правило; а поскольку эти двое, кажется, нигде не ладят друг с другом, было много случаев выплаты штрафов.

Поскольку регулирование все еще было несколько фрагментарным, извозчики остались без внимания. Те, кому нужно было иметь колесный транспорт по первому требованию, нанимали их теперь на день или неделю. Пришел новый приказ. Извозчик мог ждать перед магазином или в любом другом месте десять минут, а затем он должен был взять другого «пассажира».

Высшие классы, конечно, сохранили свои прекрасные экипажи. Проблема была в том, что правительство забрало всех лошадей и даже лишило колеса резиновых шин. Поскольку такси и извозчики были недоступны, особенно когда правительство позже постановило, что их можно использовать только между железнодорожными вокзалами, а не до пунктов, куда можно было добраться на трамвае, светская жизнь высшего порядка пришла в полный упадок. Хотя наступил сезон очень скромных нарядов, нельзя было ходить в гости по вечерам в одежде, не защищающей от дождя. Простые обеды и чаепития были лучшим, что общество могло позволить себе в сложившихся обстоятельствах.

Театр оставался немного более доступным. Были предоставлены трамваи, чтобы развозить зрителей по домам. После окончания спектакля все устраивали дикую давку, чтобы попасть в вагоны. Центральной Европе насильно навязывали демократию. Владелец ложи в Королевской опере действительно отказался от вечернего костюма и складного цилиндра. Его дама последовала его примеру в полусердечной манере. Но все это не облегчало поездку домой. «Галерный ангел» в Центральной Европе ведет себя хорошо и не склонен быть заметным или наглым. Но он занимает место, и тебя толкали локтями. Когда мыло было в дефиците, он также не всегда был вымыт дочиста, и это имело значение.

Но театры, несмотря на все это, вели отличный бизнес. Билеты в лучшие заведения были распроданы на три недели вперед, а более дешевые представления были переполнены из-за избытка публики.

Вход в театр был единственным, что не сильно выросло в цене. Артисты согласились работать за немного меньшую плату, а те, кому причитались гонорары, проявили такой же общественный дух. Менеджеры были довольны тем, что им разрешили работать с прибылью около 5 процентов. Полагаю, они думали, что полбуханки лучше, чем ничего. Если бы они подняли цены, не было бы ничего.

Представления были на должном уровне. Ставили много Шекспира. Два венских театра играли Шекспира дважды в неделю, а в Берлине целых три театра имели шекспировскую программу. Пьесы Оскара Уайльда и Джорджа Бернарда Шоу давались время от времени, а также некоторые пьесы старых французских драматургов. Современные французские авторы, казалось, были под запретом. Никаких изменений в репертуаре опер не производилось, не проявлялось предубеждений и в концертных программах. Однако все представления шли на немецком языке — в Будапеште на венгерском. В других частях Двуединой монархии они давались на языке региона; например, на итальянском в Триесте, где я слышал позднюю итальянскую комическую оперу, только что импортированную через Швейцарию.

Сцена во время войны ни в коем случае не пустовала. В Берлине, Вене и Будапеште была плохая неделя, если на ней не было двух или трех премьер. Довольно странно, что никто не писал пьес о войне. Из примерно сорока новых пьес, которые я видел за три года, ни одна не затрагивала тему, связанную с происходящей борьбой. Казалось также, что драматурги обратили свое внимание на психологические исследования. Одной из таких попыток был феноменальный успех. Я имею в виду «Масленицу» Ференца Мольнара.

Около двадцати новых «венских» опер дебютировали во время войны. Только две из них затрагивали то, что было самым важным в умах людей. Остальные рассказывали о старых добрых временах; счастливых днях наших прадедов, когда солдаты еще носили зеленые мундиры с широкими алыми лацканами и заходящими друг на друга фалдами, которые показывали тот же цвет; когда солдаты носили устрашающего вида холодное оружие на «глиняных» кожаных перевязях, лихо перекинутых через плечо. Как счастливо выглядели эти парни, когда сдували воображаемую пену со своих пустых кружек перед трактиром!

За три года было создано десять опер. Я отдаю должное жизненной силе только одной из них. Она известна как «Der Heiland» — «Спаситель». Она была признана единственным дополнением к музыке, которая останется в веках.

Поскольку композиторы-концертмейстеры также были заняты, недостатка в музыкальных наслаждениях не было. Мир искусства проделал огромную работу, чтобы удержать население от сумасшествия. В этом не может быть никаких сомнений. К счастью, центральноевропейская публика может найти так много душевной пищи в театре и концертном зале. В противном случае в психиатрических лечебницах не хватило бы мест.

Общество, однако, не уснуло полностью. Обеды были простыми трапезами, но длились тем дольше. Обычно уходили вовремя, чтобы успеть на чай в другое место. На ужин приглашались только самые близкие друзья семьи, а когда нужно было развлекать других таким образом, существовал отель. Балы и подобные легкомысленные мероприятия, конечно, были под запретом.

После того как весь день слушаешь в кафе и ресторанах то, что люди говорят о войне, было действительно освежающе услышать, что думают аристократы. Большинство из них были строго объективны в своих суждениях, некоторые склонялись к нейтралитету, а небольшое число принимало трагедию войны близко к сердцу.

Среди последних была принцесса, состоящая в родстве с императором Францем Иосифом I по браку. Она была матерински настроенной пожилой женщиной. Сама мысль о войне была ей неприятна. У нее было одно выражение для того, что она думала об этом бедствии:

«Цивилизация объявила себя банкротом в этой войне».

Она имела в виду, что цивилизация, которая могла привести к такой катастрофе, показала свою тщетность. Она была прямолинейна для своего положения, а американский посол в Вене был ее «черной меткой». Этого достаточно, чтобы идентифицировать даму для всех, кого может интересовать ее личность.

Большую часть нехватки продовольствия списывали на правительство Соединенных Штатов. Почему американское правительство не позаботилось о том, чтобы гражданское население Центральных держав получало то, на что они имели право согласно международному праву и недавним Гаагской и Лондонской конвенциям?

Мне задавали этот вопрос тысячу раз каждую неделю. С мужчинами я мог спорить по этому поводу, но с дамами... это было другое дело. До десяти человек одновременно припирали меня к стенке этим вопросом. Поначалу это портило мне многие дни, но в конце концов ко всему привыкаешь.

На этот вопрос в Центральной Европе было не так легко ответить. Лучшим ответом было то, что я ничем не управляю, кроме самого себя, в чем я следовал методам дипломата, который никогда не несет ответственности за действия своего правительства, пока хочет оставаться persona grata.

В целом, центральноевропейское общество вело довольно бесцветную жизнь, когда война длилась уже три года. Даже их благотворительная деятельность больше не имела большого размаха. Все еще можно было собирать деньги с помощью концертов, чаепитий и приемов — от базаров пришлось отказаться, потому что все от них устали, — но было так мало того, что можно было купить за деньги. Правительственный контроль постепенно распространился на все, и, поскольку все усердно работали, никто не нуждался в большой помощи, как все думали. Это было совсем не так, но таково было общее впечатление.

Правда заключалась в том, что все устали заниматься одними и теми же старыми благотворительными делами. Нехватка топлива дала новую возможность, но не заняла многих. Одно дело — приколоть бумажную розетку к лацкану в обмен на добровольно сделанное пожертвование, и совсем другое — руководить кооперативной столовой или местом, где женщины и дети могли бы согреться и провести время с удовольствием и пользой для себя. Немногие были способны на это. У немногих был необходимый опыт.

Хуже всего было то, что о поездках на международные летние и зимние курорты не могло быть и речи. А передвижение по собственной стране означало пропуска, визы, разрешения, медицинские справки, документы, подтверждающие хорошее поведение и отсутствие проблем с полицией; и если поездка случайно должна была привести в зону военных действий, местные власти должны были зафиксировать, что он или она не страдает от насекомых. Удивительно, что центральные правительства делали в интересах законности, порядка, общественной безопасности и санитарии. Но еще более удивительно, что высшая знать должна была соблюдать те же правила. Единственными лицами, которые имели право обойти любые из этих многочисленных правил, были офицеры и солдаты, чьи военные удостоверения отвечали всем требованиям. Поскольку я путешествовал только по Offene Order — открытому предписанию, маршевому приказу офицера, — я был одним из немногих гражданских лиц, освобожденных от этого раздражения.

Это и состояние железных дорог удерживало высшие классы дома. Многим из них это дало первый хороший шанс узнать, где они живут.

Дефицит стал правилом дня даже для аристократов. Это была горькая пилюля для них, но я скажу, что они проглотили ее, даже не моргнув глазом.

XIII «ДАЙТЕ НАМ ХЛЕБА!»

Продовольственная ситуация в Центральной Европе стала действительно отчаянной на третий год войны. Урожай пшеницы в этом году был скудным по количеству и качеству. Его питательная ценность составляла около 55 процентов от нормы. Урожай ржи был лучше, но недостаточно велик, чтобы покрыть нехватку хлебных злаков, вызванную низким урожаем пшеницы. Ячмень был неплохим в сложившихся обстоятельствах. Овес был успешным во многих частях Германии, но его урожай сильно упал в Австрии и Венгрии. Урожай картофеля был провальным. Запасы гороха и фасоли были увеличены за счет садоводства, но большинство людей держали то, что вырастили, и лишь малая часть урожая доходила до крупных населенных пунктов. Чтобы сделать ситуацию еще хуже, урожай индийской кукурузы в Венгрии был очень посредственным. Большие потери были понесены, когда румынская армия в сентябре и октябре захватила большую часть Трансильвании, угнала около двадцати тысяч голов крупного рогатого скота и забила около пятидесяти тысяч свиней. Большое количество зерновых также было ими уничтожено, в чем я смог убедиться во время своих поездок на румынский фронт.

До этого времени военный хлеб Центральных держав был довольно съедобным, хотя заметное снижение качества было очевидным. Вскоре дошло до того, что норму хлеба пришлось сократить примерно до четверти фунта в день. И тесто, из которого его делали, уже не было хорошим.

Военный хлеб состава 55-25-20 был хорош на вкус и очень питателен. То, что теперь выдавали за хлеб, было чем угодно, только не этим, по крайней мере в Австрии. Его качество колебалось от недели к неделе. Я не мог уследить за этим. Индийская кукуруза уже использовалась в буханке, а вскоре одним из ее компонентов должно было стать молотое сено клевера. Хуже всего было то, что хлеба не всегда можно было достать. В начале ноября три ломтика хлеба, на которые обычно делилась норма, сократились до двух, так что ежедневная норма хлеба составляла неполные четыре унции. Однажды в Вене хлеба не было почти четыре дня.

В Венгрии условия были немного лучше, по той причине, что венгерское правительство закрыло границу для экспорта пшеницы и зерновых. Но крупные населенные пункты также были плохо обеспечены мукой.

Германия, с другой стороны, была в лучшем положении, чем Австрия или Венгрия. Урожай ржи был довольно хорошим, и продовольственное регулирование там было более развитым. Оно, по сути, было близко к совершенству. Но количество, выделяемое индивидууму, конечно, было недостаточным.

По всей Центральной Европе раздавался крик:

«Дайте нам хлеба!»

До сих пор различные слои населения переносили все трудности с терпением и стоическим безразличием. Однако предел выносливости был достигнут. Более холодная погода требовала большего количества калорий для согревания тела. Овощной сезон закончился. Запасы бедных слоев населения были съедены. Скот больше не был на пастбищах и, питаясь только сеном, давал теперь меньше молока, чем когда-либо.

Это был скорбный сезон.

Все продукты питания теперь регулировались. Хотя в Австрии и Венгрии еще не было карточек на мясо, были два, а иногда и три постных дня; хотя, когда в течение трех дней нельзя было есть говядину, телятину или свинину, в один из них разрешалось употреблять баранину и птицу.

Но потребление мяса регулировалось само собой, так сказать. Мясо всегда было относительно дорогим в Центральной Европе, и лишь небольшой процент людей ел его чаще одного раза в день. Большинство, по сути, ело мясо только три раза в неделю, особенно в сельских районах, где свежее мясо ели только по воскресеньям. По этой причине не было врожденной тяги к этой пище, а говядина по семьдесят американских центов за фунт была тем, что немногие могли себе позволить.

Животный жир в прошлом заменял мясо. Летом его требовалось немного, по той причине, что теплая погода требовала меньше тепла для тела, специальной задачей обеспечения которого являются жиры. Но с изношенной одеждой, протекающей обувью и плохо отапливаемыми комнатами спрос на теплообразующую пищу быстро рос.

Это отразилось в более длинных очередях за картофелем.

Однажды я занял очередь за картофелем во Втором муниципальном районе Вены. Было десять часов утра. Шла раздача. Те, кого обслуживали в тот момент, стояли в этой очереди с шести часов. Первые, кто получил свою норму в восемь фунтов картофеля, которой должно было хватить на три дня, появились перед магазином в три часа утра. Большую часть этого времени шел дождь и дул холодный ветер.

Я вступил в разговор с одной из женщин.

Она пришла в магазин около семи часов. У нее было трое детей, о которых нужно было заботиться. Она дала им завтрак из кофе и хлеба для старшего и молока для двух других.

«Мне не с кем оставить детей, — сказала она. — Мои соседи тоже должны стоять в очереди за едой. Поэтому я не подпускаю их к плите, поставив стол на бок перед ней. К одному концу стола я придвигаю кушетку. Дети не могут ее сдвинуть, а к другому концу я придвигаю свой комод».

Оказалось, что женщина однажды вернулась домой из очереди за едой и обнаружила, что ее комнаты на грани пожара. Один из детей открыл дверцу печи, и горячие угли выпали наружу. Они подожгли немного растопки и стул. Дети думали, что это очень весело.

Я сделал женщине комплимент по поводу ее находчивости.

Ее муж, чех, был тогда на фронте в Галиции. На содержание семьи женщина получала от правительства ежемесячно 60 крон (12 долларов) на себя и по 30 крон на каждого ребенка, всего 150, из которых она ежемесячно платила 48 крон за аренду. Я не мог понять, как при существующих ценах ей удавалось оставаться в живых. Уголь тогда стоил от 3 до 5 крон за центнер (от 12 до 20 долларов за тонну), и при одной работающей печи женщине нужно было не менее пятисот фунтов угля в месяц. После этого нужно было обеспечить еду и немного одежды. Как она справлялась?

«Летом я работала на заводе боеприпасов недалеко отсюда, — сказала она. — Я зарабатывала около двадцати шести крон в неделю, и часть денег мне удавалось откладывать. Я использую их сейчас. Я действительно не знаю, что буду делать, когда они закончатся. Работы достаточно. Но что будет с детьми? Чтобы достать для них еду, я должна стоять здесь в очереди и тратить половину своего времени каждый день».

Очередь двигалась очень медленно, я заметил. Я пришел к выводу, что женщина получит свой картофель примерно через час, если к тому времени он еще останется.

Поскольку я часто встречал одних и тех же людей в одних и тех же очередях, я мог быть в курсе того, каковы были продовольственные условия от недели к неделе. Они постепенно ухудшались. Время от времени хлеба не было, а картофель часто был плохим или мороженым.

Крик о еде становился громче, хотя его не было слышно в отелях и ресторанах, где я ел. Мои официанты брались снабжать меня всем хлебом, который я хотел, с карточкой или без — но кто бы стал есть то варево, которое они подавали? Я мог купить все мясо, которое мне было нужно, и обычно не ел других мучных изделий, кроме тех, что были в выпечке и пудингах.

Это был странный опыт — есть в хорошо обставленной столовой продукты, которые были довольно обильными, потому что бедняки, которые действительно нуждались в этих вещах, не могли позволить себе их купить. Посетители заведения приходили, предъявляли карточки, которые должны были иметь, а затем заказывали как раньше, оставляя все заботы руководству — заботы, которые были сравнительно незначительными, учитывая, что заведение имело дело с оптовиками и обычно делало большую часть своих закупок тайно.

Где-то менее удачливые ели то, что принесла удача в очереди за едой в тот день, что могло быть ничем для тех, кто пришел поздно и не имел соседей, которые одолжили бы немного хлеба и несколько картофелин. Самоубийства и преступления из-за нехватки еды участились до тревожных размеров.

В очередях за едой была шокирующая худоба. Каждое лицо выражало нужду. Глаза под поношенными шалями молили о хлебе. Но как можно было достать этот хлеб? Его просто не было. И такие вещи, как несколько унций жиров и несколько яиц каждую неделю, в конечном итоге значили очень мало.

Возможно, было даже лучше, что те, кто стоял в очередях за едой, не знали, что большое количество сограждан все еще живут в достатке. Были те, кто опасался, что такое знание может привести к серьезным беспорядкам. Но я стал лучше понимать очереди за едой и их психологию. Если бы мужчины были дома, беда могла бы случиться — ее, по сути, нельзя было бы предотвратить. Но женщины, осаждавшие продовольственные магазины, были робкими и далекими от истерии. Большинство из них были больше обеспокоены благополучием своих детей, чем своими собственными бедами, как я имел много случаев узнать. Немало из них продавали свои тела, чтобы получить достаточно денег, чтобы прокормить свое потомство. Другие закладывали или продавали последнюю ценную вещь, которая у них была. Необходимость получения еды любой ценой была такова, что многие «деловые» запасы попадали в каналы незаконной торговли и выжимали из несчастных бедняков последнее, что у них было. Цена фунта муки или немного жира в некоторых случаях составляла 800 процентов от того, что эти вещи стоили обычно.

Различные правительства не были в неведении об этих вещах. Но некоторое время они были бессильны, хотя теперь они в значительной степени отказались от своей политики «мобилизации» грошей бедняков. Применить закон к каждому нарушителю продовольственных правил было совершенно невозможно. Не было достаточно тюрем, чтобы вместить десятую их часть, а закон, который не может быть справедливо исполнен, не должен исполняться вовсе. Сам факт того, что его исполнение невозможно, показывает, что он противоречит интересам социального агрегата.

В Германии прекрасное пренебрежение социальным положением и богатством отмечало почти каждый декрет правительства о продовольственном регулировании с самого начала. Различные правительства штатов были озабочены тем, чтобы поддерживать свое гражданское население в таком хорошем физическом состоянии, какое позволяла продовольственная ситуация. Финансовые потребности правительства должны были учитываться, но целью всегда было сделать рацион бедных как можно лучше, а для этого означало, что тот или та, кто в прошлом жил в роскоши, теперь должен был довольствоваться меньшим. По мере того как война затягивалась, нищий и миллионер получали одинаковое количество еды. Если последний был склонен есть это из дорогого фарфора, он мог это делать, и никто не возражал, если он пил при этом шампанское, ибо, делая это, он не уменьшал без необходимости природные ресурсы нации.

Продовольственное регулирование в Австрии было менее эффективным. В Венгрии оно было немногим больше, чем фарс. В обеих странах особые привилегии все еще были возведены так высоко, что даже требования войны не посягали на них, пока не было нанесено много ущерба.

Только к концу декабря два правительства решительно приступили к борьбе с ужасной смесью нехватки продовольствия и хаотичного регулирования, с которой они столкнулись.

Новый правитель Двуединой монархии, император-король Карл I, был ответственен за перемены.

Пока жил император Франц Иосиф I, наследник престола не занимал большого места в правительстве. Камарилья, окружавшая старика, позаботилась об этом. Но, лишив молодого эрцгерцога его законного места, которое должна была предоставить ему неспособность императора, придворная клика дала ему именно те возможности, которые были ему нужны, чтобы понять продовольственную ситуацию, с которой ему предстояло справиться в ближайшее время — с которой пришлось справиться, если он хотел видеть продолжение правительства.

Устранение премьер-министра Штюргка рукой убийцы было своевременным; смерть Франца Иосифа I была еще более своевременной. Старый монарх перестал жить во временах, которые были. Он пришел из эпохи, которая так же связана с нашей эрой, как правление первоначального патриарха, некоего Авраама из Халдеи. Продовольственные условия могли быть доведены до его сведения, но усилия не приносили результата. Старик был неспособен понять, почему интересы привилегированных классов должны быть принесены в жертву ради многих.

На различных фронтах, в пунктах сосредоточения войск и в самих очередях за едой молодой император слышал и видел, каковы были недуги и недостатки общественного обеспечения. Одной из первых вещей, которые он сделал, когда пришел к власти, было проявление острого и активного интереса к продовольственным вопросам. Во-первых, он решил регулировать потребление в сторону понижения. Это стало большим шоком для привилегированного класса, когда он услышал, что император сократит снабжение тех, кто наверху, чтобы больше осталось для тех, кто внизу.

Сделать это, однако, было нелегко. Молодой человек подумал о силе примера. Он запретил употребление при дворе любых блюд, не соответствующих продовольственным правилам. Пшеничный хлеб и булочки были изгнаны. Каждый слуга, который не был действительно нужен, был уволен, чтобы он мог выполнять какую-то полезную работу. Несколько императорских и королевских учреждений были закрыты вовсе. Хозяйство в замке Шёнбрунн было распущено. Персонал Хофбурга в Вене был сокращен до реальных потребностей. Было приказано, чтобы только один люкс во дворце освещался и отапливался — очень простая квартира, которую занимали император и его семья.

Некоторые очень забавные истории рассказывают в связи с политикой, которую император решил применить. Я приведу здесь несколько из них — те, которые я смог проверить или в которых по какой-то другой причине не могу сомневаться.

Они вели довольно легкую жизнь в австро-венгерской главной квартире. Начальник штаба, фельдмаршал Конрад фон Хётцендорф, был довольно снисходителен к своим подчиненным и никогда не поощрял определенные экстравагантности, к которым были склонны офицеры учреждения. Одной из них было наличие пшеничных булочек к обеду.

Через несколько дней после восшествия нового императора на австрийский престол он случайно оказался в Бадене, недалеко от Вены, который тогда был местом расположения главной квартиры. После совещания он намекнул, что останется на обед в общей столовой штаба. Это была большая честь, конечно, хотя раньше влияние эрцгерцогской партии делало наследника престола скорее терпимым, чем уважаемым в этой самой группе.

После раунда представлений император Карл I сел во главе стола. На каждой салфетке лежала булочка, а в корзине их было еще больше. Император отложил свою булочку в сторону и съел суп без хлеба. Когда подавали следующее блюдо, и те, кто был за столом, уже хорошо расправились со своими булочками, император позвал ординарца.

«Вы можете принести мне ломтик военного хлеба, и заметьте, я не хочу целую буханку, а только треть дневной нормы, на которую закон дает мне право. Не больше, не меньше!»

Некоторые офицеры чуть не подавились кусочком пшеничной булочки, который собирались проглотить. Император, однако, больше ничего не сказал, и его беседа продолжалась со всей доброжелательностью, за которую он известен. Но отныне пшеничный хлеб в любом виде больше нельзя было увидеть ни в одной офицерской столовой. Через несколько дней пришел приказ от гражданских властей, что все посетители отелей и ресторанов должны приносить свой хлеб, выданный им утром, к своим приемам пищи, если они не хотят остаться без него. Менеджер заведения общественного питания, который давал хлеб посетителям, должен был быть оштрафован тяжело один или два раза, а после этого лишился бы лицензии на ведение бизнеса.

Через несколько дней после этого я увидел довольно интересную вещь в гардеробе Придворной оперы. Вошла хорошо одетая пара. Дама была одета в самое последнее творение какого-то способного кутюрье, а мужчина был в вечернем костюме, редкое зрелище в наши дни. Когда он проталкивал свою меховую шубу через прилавок, маленький белый сверток упал на пол. Бумажная обертка разошлась, и два ломтика очень черного военного хлеба покатились среди ног толпы.

«Вот наш хлеб на ужин!» — воскликнула женщина.

«Похоже на то, — заметил мужчина. — Но какой смысл поднимать его сейчас? Он валялся по полу».

«Но кто-то все еще может его съесть», — сказала женщина.

В этот момент двое мужчин вернули хлеб. Его владелец снова завернул его и положил сверток в карман. Полагаю, слуги в доме съели на следующий день больше хлеба, чем обычно.

Вскоре после этого я пил чай в резиденции миссис Пенфилд, жены американского посла в Вене. Среди других гостей была принцесса из дома Парма. Есть несколько таких принцесс, и я забыл, какая именно это была, и не мог бы сказать, была ли она сестрой или кузиной императрицы Циты.

Во всяком случае, у молодой женщины был сын такого возраста, когда хорошее молоко — лучшая еда. Она сказала, что недавние постановления правительства были таковы, что даже она не могла их нарушить, хотя, похоже, у нее не было такого намерения.

Как достать достаточно молока для ее мальчика, было большой проблемой, или была. Проблема, однако, была решена ею в тот самый день.

«Я купила хорошую корову две недели назад», — сказала принцесса.

«Это, безусловно, был лучший способ получить хорошее молоко», — прокомментировала американская посольша.

«Да, это так, — заметила принцесса Пармская. — Но это не положило конец моим бедам. Я отправила молоко сюда и обнаружила, что продовольственные власти не разрешают доставлять его мне, за исключением той части, которую закон предписывает для детей и взрослых. Столько я получила. Остальное было передано в Продовольственный центр, и я получила письмо, в котором говорилось, что мне заплатят за молоко в конце месяца».

«Но норма слишком мала, Ваше Высочество», — предположил кто-то с сочувствием.

«В этом-то и проблема, конечно, — ответила принцесса. — Она слишком мала для растущего ребенка. Но что я могла сделать? Власти говорят, что закон есть закон. Я говорила об этом с императором. Он говорит, что он не правительство и не имеет к этому никакого отношения. И он не может заступиться за меня, говорит он, потому что не хочет подавать плохой пример».

«Тогда покупка коровы не решила проблему, — рискнул заметить я. — Решение лишь частичное, Ваше Высочество!»

Принцесса улыбнулась так, как улыбаются те, кто доволен тем, что они сделали.

«Проблема решена, месье! — сказала она. — Сегодня утром я отправила своего мальчика туда, где находится корова».

Больше не было никаких сомнений в том, что продовольственное регулирование идет всерьез. Когда женщина, связанная с императорским домом, не могла получить для своего ребенка больше молока, чем могла получить другая мать, дела действительно были на уровне равенства. То, что каждый человек должен был отныне получать свою долю имеющегося запаса хлеба, — почти излишнее утверждение.

Австрийские гражданские власти не справились с продовольственным управлением. Они слишком любили нормальные социально-экономические институты, чтобы делать то, что в сложившихся обстоятельствах должно было быть сделано, и вечно боялись, что примут какую-то меру, которая может обрушить всю экономическую структуру. И этот страх был не безосновательным, ни в коем случае. Истощение войны подорвало жизненные силы государства. Хотя Австрия была на тот момент мертвым деревом, гражданские администраторы думали, что мертвое дерево все же лучше стоит, чем лежит.

Император Карл I окружил себя молодыми людьми, которые были предприимчивыми, а не привязанными к интересам привилегированных. Среди них был человек, известный как «Красный принц». Не цвет волос дал это имя принцу Алоизу Лихтенштейну. Как бы странно это ни звучало, этот отпрыск одной из самых известных семей в Европе — ярый социалист в теории и в некоторой степени на практике, хотя и не стремится быть известным как таковой. Он считает, что главными пропагандистами социализма во всем мире являются профессиональные политики, которые ухватились за очень ценную социально-экономическую идею с целью личного продвижения, и что в этих обстоятельствах он не может их поддерживать.

Его влияние на нового императора было велико и привело к довольно «несоциалистическому» результату — назначению военного продовольственного диктатора, генерала Хёфера, члена австро-венгерского генерального штаба.

Утверждалось, что равенство в распределении продовольствия может быть достигнуто только путем поручения его человеку, который будет относиться ко всем классам населения так, как сержант-инструктор к своим солдатам. У военного продовольственного диктатора не было одолжений, которые можно было бы предоставить, и нечего было ожидать. Генерал Хёфер действовал по этому принципу, и, несмотря на то, что он был ограничен громоздкой машиной регулирования и нехваткой всех продовольственных товаров первой необходимости, он вскоре смог сделать для Австрии то, что доктор Карл Гельферих сделал для Германии.

Говоря здесь, в частности, об австрийских постановлениях, принятых во время кризиса, я преследую особую цель. Таким образом я могу лучше обрисовать картину того, что делалось по всей Центральной Европе. Необходимость в определенных мерах по регулированию продовольствия и сам modus operandi действовали в более узкой сфере. В Германии ситуация разрешалась более или менее по мере развития ее фаз; в Австрии и Венгрии этого сделано не было. Там царила большая халатность, в результате чего всем проблемам позволили достичь той конкретной формы, которую им неизбежно должна была придать крайность. Из социально-экономической ткани было выдернуто так много нитей, что стали видны дыры, в то время как немцам всегда удавалось вовремя предотвратить проявление чего-либо большего, чем просто истончение этой ткани.

Прибыльная система распределения упускает из виду реальную ценность товаров в зависимости от времени и места. При ней вещи продаются не там и не тогда, где и когда они наиболее нужны, а там и тогда, где и когда они принесут наибольшую прибыль. Следует признать, что эти два условия тесно связаны, поскольку речь идет о спросе и предложении. Но спекулянт всегда больше заинтересован в стимулировании спроса, чем в облегчении предложения. Если он хочет, чтобы бизнес шел хорошо, он должен позаботиться о том, чтобы потребитель был так же жаден до покупок, как фермер — до продаж. У такого положения дел есть свои недостатки даже в мирное время. Каким оно стало во время войны, я уже достаточно показал.

Постановления, оправданные продовольственным кризисом осени 1916 года, нанесли удар по посреднической системе распределения. Различные правительства уполномочили свои продовольственные комиссии и центральные органы установить кратчайшие пути от фермы до кухни, которые находились бы полностью в руках властей. Хотя закупочные центры были известны и до этого, теперь они полностью вытеснили посредников.

Зерно закупалось у фермера и передавалось на мельницы, где оно перерабатывалось в муку по фиксированной цене. Мельник больше не мог закупать зерно с целью придержать муку до тех пор, пока какой-нибудь комиссионер или оптовик не предложит ему выгодную цену. Он получал зерно и должен был отчитываться за каждый фунт перед продовольственными комиссарами.

И мука после этого не поступала в свободную продажу. Продовольственные центры удерживали ее и передавали непосредственно пекарям, которые тем временем получили лицензии на право распределения хлеба. Из определенного количества мешков муки они должны были выпечь определенное количество буханок хлеба, а поскольку контроль с помощью талонов на хлеб был бы так же невозможен, как и раньше, продовольственные комиссии прикрепили к каждой пекарне определенное число потребителей. Хлебные карточки выпускались цветными и пронумерованными сериями. Цвет указывал на неделю, в которую они были действительны, а номер указывал на пекарню, в которой потребитель должен был получать свой хлеб — должен был получать в том смысле, что пекарь нес ответственность за количество, указанное в карточке. Продовольственный центр выдал пекарю необходимое количество муки, и у него не было оправданий перед законом, если у потребителя возникали жалобы. Если к пекарне было прикреплено тысяча потребителей, власти следили за тем, чтобы пекарь получил тысячу фунтов муки, и из этого количества должно было быть выпечено и распределено тысяча буханок хлеба.

Система сработала, как говорится, как по волшебству. Она была известна как Rayonierung — зонирование. В течение нескольких дней каждый смог получить норму хлеба, разрешенную правительством. Очереди за хлебом внезапно исчезли. Теперь не имело значения, придет ли женщина за хлебом в восемь утра или в четыре часа дня. Ее хлебная карточка давала право на определенное количество хлеба, и пекарь отвечал за этот объем. Его обязанностью было следить за тем, чтобы потребитель не остался голодным.

Значительная часть социально-экономического механизма снова заработала — не по старым рельсам, а по новым, которые проложило для него правительство. И все было настолько просто, что все удивлялись, почему этого не сделали раньше.

Но жадность спекулянта еще не была полностью подавлена. Пекари начали растягивать муку на большее количество буханок, чем позволял закон, а некоторые из них даже заходили так далеко, что все еще отказывали потребителям. Однако им предстояло почувствовать железную руку правительства.

Я помню случай с пекарем, который занимался этим бизнесом тридцать лет. Его поведение в рамках новых правил привело к обвинению в том, что он направлял муку, переданную ему продовольственными центрами, в каналы незаконной торговли. Человек был признан виновным. Несмотря на то, что он всегда был очень добропорядочным гражданином и придерживался разумных цен, даже когда у него была возможность обобрать беззащитную публику, он лишился лицензии. Судья, рассматривавший дело, признал, что было много смягчающих обстоятельств.

«Но пришло время, когда закон должен применяться со всей строгостью, — сказал он. — То, что вы вели честную жизнь в прошлом, нисколько не повлияет на меня. Вы явно не поняли, что сейчас настали времена, когда человек не должен делать ничего, что причиняет страдания. Их и так достаточно. Я приговариваю вас к штрафу в пять тысяч крон и лишению лицензии на управление пекарней. Если бы не ваши седины, я бы добавил тюремное заключение с каторжными работами сроком на один год. Я хочу, чтобы пресса объявила, что следующий нарушитель, независимо от возраста и репутации, получит это наказание по всей строгости».

Пекарь заплатил достаточно за десять буханок, которые он присвоил. Его судьба оказала самое благотворное влияние на других.

То, чем является хлеб для взрослого, молоко является для ребенка. Оно тоже было подвергнуто зонированию. Очереди за молоком исчезли. Была принята карточка, аналогичная той, что регулировала распределение хлеба, и торговцы несли ответственность за закрепленные за ними объемы. Время, которое матери раньше тратили, стоя в очередях, теперь можно было уделить домашнему хозяйству, и ребенку это пошло на пользу.

При всей простоте и эффективности этих мер, их нельзя было распространить на каждую отрасль распределения. При потреблении хлеба, молока и жиров можно было иметь дело с известными величинами. Имеющиеся запасы можно было более или менее точно установить, и выдаваемая норма во всех случаях была самым минимумом. О расточительстве из-за излишнего потребления не могло быть и речи.

В других сферах все было иначе. Правительства хотели сэкономить как можно больше продовольствия, и лучше всего это можно было сделать с помощью продовольственных очередей. Очередь взвинтила цены до неразумных для спекулянта пределов, но теперь использовалась различными правительствами для ограничения потребления строго необходимым. Выдавать картофель и другие продукты в заданных количествах было хорошо, но это было не все, что можно было сделать. В некоторых случаях полфунта картофеля на человека в день было слишком мало; в других — слишком много, хотя в целом это была безопасная средняя норма. То же самое касалось муки для готовки и других продуктов. Те, кто мог покупать мясо и рыбу, не нуждались в том, что правительство должно было выделять тем, кто не мог включить эти продукты в свой рацион. С другой стороны, было невозможно разделить потребителей на классы и разрешить одному классу четверть фунта, а другому полфунта картофеля в день. Это привело бы к путанице и расточительству.

Стала необходима схема выравнивания, которая оставила бы невостребованное продовольствие под контролем правительства. Продовольственная очередь обеспечивала это самым тщательным образом. Женщина, не нуждающаяся в продовольственных запасах в определенный день, вряд ли встанет в очередь, особенно в плохую погоду. Она обойдется тем, что у нее есть, пока знает, что когда ее запасы закончатся, она сможет получить еще. Карточки, которые у нее были, не будут действительны на следующей неделе, так что она не сможет потребовать то, что в противном случае было бы задолженностью. Зеленая карточка была бесполезна в течение недели красных карточек. Не было смысла и хранить зеленую карточку в надежде, что когда-нибудь снова будут выпущены и приняты зеленые карточки. К тому времени, когда все цветовые оттенки были исчерпаны, правительство изменило форму карточки, а позже напечатало на ее верхней части номер недели.

О накоплении запасов теперь не могло быть и речи. Фактически, оставшиеся частные запасы начали возвращаться в каналы законной системы распределения. Те, у кого были запасы продовольствия, начали их расходовать, теперь, когда будущее казалось достаточно обеспеченным, оставляя другим то, что они потребовали бы, если бы продовольственная очередь была полностью отменена, а поставки гарантированы, как в случае с хлебом, молоком и жирами.

Однако не следует полагать, что политика военных налогов и военных займов была заброшена в пользу этой новой схемы. Государство все еще требовало свою долю, а чиновники были слишком бюрократичны, чтобы всегда делать все возможное. Чтобы проиллюстрировать этот момент историей, я приведу здесь еще один пример того, как император Карл время от времени вмешивался.

Он рано встает и любит гражданскую одежду — две вещи, которые сделали возможной большую часть его работы.

Одним прекрасным утром в декабре 1916 года он осматривал продовольственные очереди в девятнадцатом муниципальном районе Вены. Наконец он подошел к магазину, где выдавали керосин. Очередь была длинной и двигалась медленно. Карл и «Красный принц» гадали, в чем может быть проблема. Вскоре они узнали.

Сначала лавочник возмутился интересом, который эти двое проявляли к его бизнесу. Он хотел увидеть их полномочия, изложенные черным по белому.

«Все в порядке, любезный! — сказал «Красный принц». — Этот человек, как оказалось, император».

Лавочник внезапно стал очень смиренным.

«Дело вот в чем, Ваше Величество, — объяснил он. — Власти ограничили норму керосина для каждого домохозяйства до полутора литров в неделю. Этот измерительный прибор [насос на керосиновом баке, чей опускающийся поршень подает жидкость в мерную емкость] не показывает пол-литра, только один, два, три, четыре и пять целых литров. Клиенты хотят получить все, что им причитается, и обычно думают, что я не даю им правильную меру, когда я на глаз отмеряю пол-литра между линиями, показывающими один и два литра. Чтобы преодолеть ворчание и избежать доносов властям, я отмеряю керосин по старинке с помощью этой полулитровой меры. Это, конечно, занимает время. Пока я обслуживаю одного таким образом, я мог бы обслужить троих, если бы мог использовать насос».

«Есть ли у этих людей необходимые емкости для большего количества, чем полтора литра?» — спросил император.

«Да, Ваше Величество, — ответил лавочник. — Почти у всех них есть канистры, вмещающие пять литров. До войны керосин всегда покупали в таком количестве».

Час спустя император позвонил по телефону бургомистру Вены доктору Вайскирхнеру, в чье ведение входили поставки топлива и освещения.

Разговор был довольно резким. Мэр чувствовал, что он был избран жителями Вены и не обязан терпеть многое от молодого человека, которого случай сделал императором. Он предложил уйти в отставку, если ему не дадут свободу действий в его собственной сфере.

«Вы можете сделать это в любое время, когда будете готовы! — сказал молодой человек на другом конце провода. — Но тем временем позаботьтесь о том, чтобы керосин в городе Вене выдавался порциями по три литра каждые две недели. Продовольственная очередь необходима как дисциплинарная мера для предотвращения расточительства, но я не хочу, чтобы люди стояли в очереди, когда это не нужно. Я понимаю, что почти каждый магазин, торгующий керосином, использует эти насосы. Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы их можно было использовать. Три литра за две недели решат эту проблему». После этого керосин выдавался именно так.

Этот случай привел к общей чистке в каждом департаменте продовольственного управления и регулирования. За одну неделю более восьмисот человек, связанных с ним, были уволены и заменены. И в течение месяца распределение продовольствия в Австрии и Венгрии сравнялось с германским.

Часто задавался вопрос: в какой степени нехватка продовольствия в Центральной Европе является причиной беспощадной подводной войны?

Доктор Артур Циммерман, бывший статс-секретарь иностранных дел Германии, несколько раз обсуждал со мной эту тему, пока я брал у него интервью.

Однажды он очень настаивал на том, что Германии придется сократить войну. Хотя не было причин, по которым в 1916 году это заявление должно было показаться мне необычным, поскольку общественность Центральной Европы была до предела устала от войны и всего, что она порождала, я тем не менее был поражен настойчивостью, с которой статс-секретарь делал свои замечания. Я сформулировал вопрос, призванный дать мне информацию, необходимую для прояснения этого момента.

«Англия пытается уморить нас голодом, — сказал г-н Циммерман. — Пока ей это не удалось. В подводной лодке у нас есть оружие, которое, как утверждают наши военно-морские эксперты, способно заставить Англию почувствовать войну немного сильнее в продовольственных вопросах. Я не уверен, что это хорошая идея — использовать это оружие для такой цели, учитывая, что меры, связанные с его применением, должны были бы быть радикальными. Что касается меня, я не сторонник политики, которая сделала бы нас еще большими врагами. У нас их и так достаточно, Бог свидетель».

Могу сказать, что это была в общих чертах политика канцлера фон Бетман-Гольвега. Я достоверно информирован, что даже император Вильгельм поначалу был противником идеи беспощадной подводной войны. Большая часть его седины — результат критики, обрушившейся на Германию за действия, которые считались оправданными, но которые другие находили не чем иным, как разбоем. Он всегда был очень чувствителен в вопросах чести, затрагивающих его личность и нацию, и, как и многие из его окружения, пришел к убеждению, что Германия и немцы не могут поступать неправильно.

Император Франц Иосиф I был последовательным противником беспощадной подводной войны. Случаи с «Анконой» и «Персией», которыми я занимался особенно тщательно, убедили старика и его окружение, что прибегание к подводной лодке, даже если бы это быстрее закончило войну, было обоюдоострым мечом. Старый монарх, кроме того, не любил бесчеловечные аспекты такого рода войны, были ли они предотвратимы или нет. Он происходил из эпохи, когда армии все еще сражались с рыцарством — когда перемирие можно было получить по первому требованию. От его приближенных я узнал, что ничто не причиняло старику большей боли, чем когда гражданское население приходилось эвакуировать или когда оно иным образом подвергалось лишениям из-за войны.

Его преемник, император Карл I, придерживался того же мнения. Нужно знать его, чтобы почувствовать, что он не дал бы добровольно своего согласия на такую меру, как беспощадная подводная война. Его симпатии по своей теплоте и искренности не что иное, как мальчишеские. Когда он взошел на престол, он был скорее беззаботным, щеголеватым лейтенантом кавалерии, чем правителем, хотя груз, который ему предстояло взвалить на плечи, за несколько месяцев превратил его в серьезного человека.

В январе 1917 года император Карл I отправился с долгим визитом в германскую главную ставку во Франции. Его не было три дня, несмотря на то, что у него было много работы дома в связи с проблемами обеспечения населения продовольствием.

Связи сообщили мне, что подводная война была тем делом, которое привело его в германскую главную ставку. Граф Оттокар Чернин, как я узнал, также тихо покинул город, как и ряд офицеров австро-венгерского морского штаба и экспертов.

Именно граф Чернин несколько недель спустя дал мне исчерпывающее понимание отношений между беспощадной подводной войной и продовольственным вопросом.

В данных обстоятельствах было бы неправильно публиковать без каких-либо комментариев даже такое подробное заявление, как то, что содержалось в совместной германо-австро-венгерской ноте, объявляющей о начале беспощадной подводной войны. Нужно было что-то сказать, чтобы показать общественности, почему принимаются связанные с этим риски.

Германская общественность была посвящена в планы правительства в речи канцлера фон Бетман-Гольвега в рейхстаге. Это был удобный метод. В Австро-Венгрии этот путь был закрыт. Рейхсрат не заседал. Граф Чернин решил, что я должен стать посредником, чтобы донести до мира, почему австро-венгерское правительство решило придерживаться новой подводной политики Германии.

Хотя я знал, что приближается, само объявление о том, что кризис настал, стало для меня некоторым шоком.

Граф Чернин сидел за своим большим красным письменным столом с откидной крышкой, когда я вошел в комнату. Он встал, чтобы встретить меня. Я заметил, что на его лице было очень серьезное выражение.

«Мы уведомили нейтральные правительства, а через них и наших врагов, что зона подводной войны была расширена, а судоходство в Великобританию и к ее союзникам подвергнуто новым ограничениям», — сказал министр иностранных дел после того, как я сел.

С этими словами он вручил мне копию дипломатической ноты с просьбой прочитать ее. Сделав это, он положил передо мной заявление, которое хотел, чтобы я опубликовал.

«Я хотел бы, чтобы вы опубликовали это, — сказал он. — Если вам не нравится текст в том виде, в котором он написан, измените его, но убедитесь, что вы включили в свою версию то, что я там говорю. В любом случае, вам придется перевести это. Будьте добры, покажите мне его, прежде чем телеграфировать».

Я обнаружил, что замечания министра иностранных дел были слишком формальными и академичными, о чем и сказал. Раз уж он мог позволить себе посвятить мировую общественность в свои планы через мои усилия, я мог рискнуть предложить ему, как лучше представить свое дело.

«Я использую все заявление, — сказал я. — Но есть все основания дополнить его лучшей картиной продовольственной ситуации здесь, в Австрии».

Граф Чернин встал и направился к углу комнаты, где на большом столе были разложены несколько карт, выполненных в красном и синем цветах. Я последовал за ним.

«Это карты, на которые ссылается нота, — сказал он. — Эта белая полоса была оставлена открытой для греков, а эта — для американцев. Каково ваше мнение?»

Мое мнение здесь не имеет значения.

«Ну, если случится худшее, мы ничего не сможем с этим поделать, — сказал граф Чернин, возвращаясь к своему столу. — Мы должны использовать подводную лодку, чтобы сократить войну. Есть такая вещь, как победа на фронте и поражение дома. Продовольственная ситуация здесь самая острая. Наши люди все время полуголодные. Младенцы гибнут тысячами, потому что мы не можем дать им достаточно молока. Если эта война скоро не закончится, последствия этой хронической нехватки продовольствия подорвут здоровье всей нации. Мы должны попытаться предотвратить это. Наш долг — предотвратить это всеми средствами».

«Я признаю, что здесь замешаны определенные тонкости международного права. Но мы больше не можем принимать их во внимание. Очень хорошо для некоторых людей ставить себя единственными арбитрами международного права, и мы не имели бы никаких возражений против этого, если бы эти арбитры относились так же справедливо к одной стороне, как они относились к другой. Но они этого не делали. Центральные правительства не могли сделать ничего правильного для некоторых своих друзей — включая, кстати, американское правительство, — даже если бы они встали на голову».

«Мы делали мирные предложения. Я говорил вам несколько раз, что мы не хотим никакой территории наших врагов. Мы никогда не давали понять, что хотим хотя бы лопату земли, которая нам не принадлежит. В то же время мы не хотим терять территорию, и мы не хотим платить военную контрибуцию, поскольку эта война не нами начата».

«Мы были готовы заключить мир, и наше предложение было отвергнуто. Продовольственный вопрос, как вы знаете, острый. Мы просто не можем вырастить продовольствие, которое нам нужно, пока мы должны держать в поле миллионы наших лучших фермеров. Это оставляет открытым только один путь. Мы должны сократить войну. Мы верим, что она будет сокращена использованием подводной лодки. По этой причине мы решили использовать это оружие для этой цели».

«Я надеюсь, что наши расчеты верны. Я не эксперт в этой области. Я также осознаю, что за нашим шагом может последовать целый поток объявлений войны. Все это, однако, было принято во внимание — даже возможность присоединения Соединенных Штатов к нашим врагам. В любом случае, выхода не было. Очень хорошо для некоторых говорить, что мы должны делать, а что нет, но мы боремся за само наше существование. К этой борьбе добавилась нехватка продовольствия, аспекты которой никогда не были серьезнее, чем сейчас».

«Я чувствую, что должен обратиться особенно к американской общественности. Американское правительство осудило нас без суда. Я хотел бы, чтобы американское жюри выслушало это дело. Американское правительство отказало нам в праве на самооборону, заняв позицию, что мы не должны использовать подводную лодку как средство против вражеского торгового флота и такого нейтрального судоходства, которое снабжает Великобританию и ее союзников продовольствием».

Граф Чернин становился все более ожесточенным по мере того, как продолжал. Он способный оратор даже на английском языке.

В тот день я передал по проводам одну из величайших газетных историй, по степени важности, которые когда-либо отправлялись.

Я говорил с графом Иштваном Тисой о продовольственном вопросе и его влиянии на подводную войну. Мы обсуждали эту тему почти два часа. Когда интервью закончилось, я спросил венгерского премьера, сколько из этого я могу использовать.

«Просто скажите от меня следующее, — заметил он. — Вступление Соединенных Штатов в европейскую войну было бы преступлением против человечества».

Это самое короткое интервью, которое я когда-либо делал из такой долгой сессии. На самом деле, граф Тиса сказал достаточно для целой книги.

Могу сказать, однако, что граф Тиса находил в продовольственном вопросе любое оправдание, которое потребовалось бы для всего, что могли бы предпринять Центральные правительства.

В Константинополе я познакомился с доктором Рихардом фон Кюльманом, нынешним германским статс-секретарем иностранных дел. Доктор фон Кюльман был тогда советником германского посольства в этом пункте. Он был в некотором роде поклонником британцев и их образа жизни, факт, который позже привел к его повышению до министра в Гааге. Во всем он был восхитительно объективен — один из немногих людей, которых я встречал, кто не принимал свои желания и стремления за факты.

Я снова встретил доктора фон Кюльмана в Вене, когда он был послом в Константинополе. Но послы не должны говорить для публикации. Как бы то ни было, доктор фон Кюльман даже тогда не решил, что прибегание к подводной войне было правильным делом в данных обстоятельствах, независимо от того, насколько велика могла казаться перспектива успеха. Я находил его в Константинополе, так же как и в Гааге, последовательным противником подводной лодки как средства против торговых судов. Он был полностью против беспощадной подводной войны, но не имел права голоса в окончательно принятом решении.

Британская Aushungerungspolitik — политика удушения голодом — была в те дни в центре внимания. Она обсуждалась в центральноевропейской прессе ad nauseam раньше. Теперь, однако, она обсуждалась под углом реальных достижений. Были выявлены шокирующие условия — они были шокирующими для высших классов, не для меня, ибо я потратил много часов, следя за вопросами обеспечения населения продовольствием.

В конце концов, это было лишь новое раздражающее средство. Австрийская и венгерская общественность, в частности, не желали иметь Соединенные Штаты в качестве врага. Хотя газетные писаки преуменьшали военное значение Соединенных Штатов, многие из более спокойных голов в населении не проглотили это так легко. За почти три года войны общественность пришла к пониманию того, что газеты часто прискорбно ошибались, и что некоторые из них имели привычку намеренно вводить своих читателей в заблуждение, что является естественным результатом жесткой цензуры. Нет большего лжеца, чем цензор — и более опасного. Систематически подавляя одну сторону вопроса или вещи, неприятную, он воспитывает в общественном сознании обман, который так же жалок, как и грандиозен.

Теперь конъюнктура была такова, однако, что обсуждение в газетах лишений, перенесенных, и ущерба, нанесенного британской блокадой удушения голодом, не могло не разжечь население Центральных держав в настоящее неистовство. Британцы должны были сами испытать, что значит голодать день за днем. Эта мысль затмила возможность того, что Соединенные Штаты могут вскоре оказаться среди открытых врагов Центральных держав. Тайным врагом Соединенные Штаты считались уже давно.

XIV. СУЩЕСТВОВАНИЕ НА ГОСУДАРСТВЕННОМ ПАЙКЕ

Питаться под государственным надзором неприятно. Это почти как принимать лекарство, которое прописал врач. Вы идете в продовольственные органы вашего района, доказываете, что вы действительно тот человек, за которого себя выдаете, и тем самым устанавливаете свое право на продовольствие, а после этого делаете все возможное, чтобы получить это продовольствие.

Живя в отелях, я мог позволить другим беспокоиться. Каждое утро я находил у своей двери — при условии, что никто ее не украл — свою дневную порцию хлеба, разного размера — 300 граммов (10,5 унций) в Германии, 240 граммов (8,4 унции) в Будапеште и 210 граммов (7,3 унции) в Вене. На фронте мне жилось лучше, ибо там моя норма составляла 400 граммов (14 унций) и часто больше, если я хотел ее взять.

О других съестных припасах я также позволял беспокоиться управляющему. Это беспокойство, однако, было невелико, пока действовал продовольственный «спикизи». Отель мог позволить себе платить хорошие цены, и постояльцы не возражали, если блюда были на 150–300 процентов дороже, чем позволял закон. Закон, с другой стороны, не видел причин, почему он должен защищать людей, живущих в отелях, — пока не стало ясно, что эта политика не мудра из-за тяжелых нагрузок, которые она накладывала на скудные запасы. Стоит ли маленький стейк 8 марок или 20 — не имеет значения для людей, которые могут позволить себе есть стейк по 8 марок, а бараньи котлеты по 15. И для этих людей также не имеет значения, потребляют ли они свою законную норму или две такие нормы.

ONE OF THE BREAD CARDS USED IN
VIENNA AND LOWER AUSTRIA

Niederösterreich.

Tages-Ausweis

über den Verbrauch von

210 g Brot

Gültig nur am

---- 1915

Verkauf nur nach Gewicht gegen
Vorlegung der Ausweiskarte
und Abtrennung eines entsprechenden
Abschnittes zulässig.

Nicht übertragbar!

Sorgfältig aufbewahren!

Nachdruck verboten!

Strafbestimmungen.

Zuwiderhandlungen werden an dem
Verkäufer wie an dem Käufer mit
Geldstrafen bis zu 5000 K oder mit
Arrest bis zu 6 Monaten geahndet.
Bei einer Verurteilung kann auf den
Verlust einer Gewerbeberechtigung
erkannt werden. Fälschung der Ausweiskarte
wird nach dem Strafgesetze
bestraft.

K. k. n. ö. Statthalterei.

Прошло много месяцев войны, прежде чем этот элемент вообще начал чувствовать войну. Но в конце концов к этому должно было прийти.

Два человека, испытывающие одинаковую степень голода, — гораздо лучшая компания, чем двое, которые находятся на противоположных полюсах в этом отношении. Магнитные плюс и минус никогда не могли быть такими отталкивающими. И это не односторонне. Можно было бы естественно ожидать, что в таком случае недоедающие будут питать тяжелые чувства к переедающим. Однако это не всегда так.

Однажды дама, принадлежащая к старой знати Центральной Европы, сказала мне:

«Ну, с каждым днем становится все хуже. Сначала они забрали мои автомобили. Теперь они забрали моих последних лошадей. Такси и извозчиков трудно найти. Мне приходится ездить на трамваях теперь. Это очень раздражает».

THE BREAD CARD ISSUED BY THE
FOOD AUTHORITIES OF BERLIN

Nicht übertragbar           Nicht übertragbar

Berlin und Nachbarorte.

Tages-Brotkarte

Nur gültig für den

---- 1916

Ohne Ausfüllung des Datums

ungültig.

Rückseite beachten!

Я рискнул высказать мнение, что поездка на трамвае — это мучение. Вагоны всегда были переполнены.

«Дело не в этом, — объяснила дама. — Дело в запахе».

«От немытого множества?»

«Да! И —»

«И, мадам?»

«Что-то еще», — сказала женщина с некоторым смущением.

«Я полагаю, вы имеете в виду запах, который исходит от недоедающих тел», — заметил я.

«Именно, — согласилась благородная дама. — Вы тоже его заметили?»

«Вы наблюдали его недавно?» — спросил я.

«Несколько дней назад. Запах был для меня новым».

«Напомнил вам, возможно, слабый запах трупа издалека?»

Свет полного понимания появился в глазах женщины.

«Точно, это он. Знаете, я с тех пор пытаюсь идентифицировать запах. Но это слишком шокирующе, чтобы думать об этом. И все же вы правы. Это именно он. Как вы это объясните?»

«Недоедание! Распад тканей из-за этого — процесс, не совсем отличный от разложения, которое начинается при смерти», — объяснил я.

Я сделал комплимент женщине за ее тонкие способности к распознаванию. Запах обычно не идентифицировался. Я был знаком с ним по той причине, что мое внимание было привлечено к нему впервые в Южной Африке среди некоторых недоедающих индийских кули, а позже я обнаружил его снова в Мексике среди голодающих пеонов.

«Боже мой!» — воскликнула дама после периода серьезных раздумий. — «Неужели мы дошли до этого?»

Я заверил ее, что ситуация не так тревожна, как кажется. В конце концов, здоровая конституция приспособится к нехватке питания. Ни один здоровый взрослый не погибнет от этого, хотя это будет тяжело для лиц старше пятидесяти лет. Не может быть сомнений, что многие из них умрут от недоедания до окончания войны. Младенцы также перестанут жить в больших количествах, если их диета будет аналогично ограничена.

Запах оказывал на женщину отталкивающее действие. Я встречал ее много раз после этого и узнал, что он преследует ее. Ее желание не пускать его в свою роскошную резиденцию заставило ее уделять особое внимание питанию своих слуг. Этот случай был для меня очень интересен. Я сидел днями и ночами в окопах на Галлиполи, среди тысяч непогребенных мертвецов, и мало что могло оскорбить мои обонятельные нервы после этого, если это вообще было возможно раньше, учитывая, что я много долгих месяцев следил за революциями в Мексике. Таким образом, будучи невосприимчивым к последствиям рассматриваемого состояния, я мог внимательно наблюдать за очень интересным психологическим феноменом.

Я обнаружил, что для женщины было пыткой приближаться к толпе недоедающих людей. Она начинала съеживаться при одном их виде.

«Я полагаю, вы очень боитесь смерти, мадам», — сказал я однажды.

«Я боюсь самой мысли об этом», — был откровенный ответ.

«Но почему вы должны?» — спросил я. — «Это совершенно естественное состояние».

«Но несправедливое», — последовал возмущенный ответ.

«Ничто в природе не является несправедливым, — сказал я. — Природа не знает ни добра, ни зла. Если бы она знала, она либо перестала бы производить продовольствие вообще для ваших людей и государства, либо производила бы его еще больше — если войну можно свалить на природу в спорах о добре и зле».

«Но это не имеет ничего общего с запахом — этим ужасным запахом», — настаивала женщина.

«Конечно, не имеет. Наш разговор был сбит с толку вашим замечанием, что смерть — это несправедливое природное состояние. Ваши слова показывают, что вы живете в иллюзиях. У вас врожденное отвращение к недоедающим, потому что ваши инстинкты ассоциируют запах их тел с самим разложением. Но вы не единственная, на кого это так влияет. Тысячи других чувствуют то же самое неудобство».

Суть дискуссии сводилась к тому, что я доказал к собственному удовлетворению, что эта женщина — одно из тех эгоцентричных существ, для которых жалость известна лишь как существительное. Я деликатно предположил, что немного больше сочувствия к страждущим, немного больше любви к ближним послужило бы первоклассным дезодорантом.

Давайте рассмотрим, какой была диета населения Центральных держав в то время. При этом необходимо иметь в виду, что сельское население, всегда находящееся у источника продовольствия, жило гораздо лучше. Описанные условия — это по сути условия промышленных классов в городах и поселках.

Взрослый, встав утром, выпивал чашку или две какого-нибудь заменителя кофе или очень плохого чая без молока, если были дети, и с очень небольшим количеством сахара. С этим съедалась треть дневной нормы хлеба, около двух с половиной унций. Этой еды должно было хватить до полудня, когда принимались тарелка супа, ломтик хлеба, две унции мяса и две унции овощей, дополненные небольшим количеством мучных продуктов в виде пудинга или пирога. К этому приему пищи полагалась чашка заменителя кофе. В четыре часа дня еще одна чашка заменителя кофе или плохого чая принималась теми, кто мог себе это позволить, обычно вместе с пирогом, равным половине унции пшеничной муки и четверти унции сахара. Вечерний прием пищи был таким же, как обед, без супа и пудинга, немного сыра и оставшиеся семьдесят граммов хлеба занимали их место. Как правило, с этим выпивался стакан пива. Но питательная ценность его была теперь мала. Это был скорее химический, чем солодовый продукт, и содержал в лучшем случае лишь 4 процента алкоголя.

Это была еда, разрешенная правительством. Те, у кого была возможность, никогда не позволяли себе довольствоваться ею. Но подавляющее большинство людей получало это и ничего больше, особенно позже, когда цены на рыбу и фрукты взлетели до небес.

Химический анализ этого рациона, вероятно, показал бы, что он достаточен для поддержания человеческой жизни. Какой-нибудь американский фанатик питания мог бы даже обнаружить, что есть немного лишнего. Но проблема в том, что часто научная норма составляется людьми, которые ведут неактивный образ жизни и которые в лучшем случае делают упражнения целью специального изучения и усилий. Однако основная масса любого населения должна много работать и должна есть больше, если выведение не должно превышать усвоение.

Ученый-диетолог имеет свою ценность. Но он обычно сам переоценивает эту ценность. Так случилось, что правительства Центральных держав вскоре были вынуждены разрешить большую норму хлеба, сахара и жира всем лицам, занятым тяжелым трудом. Сначала это кое-где упускалось из виду, и, поскольку бюрократизм был тогда еще силен, потребовались забастовки, чтобы убедить правительства удовлетворить разумные требования классов тяжелого труда.

THE BUTTER AND FAT CARD OF DRESDEN

Der Rat zu Dresden.

Bezugskarte für ¼ kg (½ Pfd.)

Butter oder Margarine
oder Speisefett oder
Kunstspeisefett

in der Zeit vom 30.11. bis 27.12.15.

При всей скудности этого дневного рациона, не каждый мог добавить к нему норму мяса. Неквалифицированный рабочий, например, не зарабатывал достаточно, чтобы купить говядину по цене от шестидесяти до семидесяти пяти американских центов за фунт, причем самый дешевый кусок продавался по этой цене. Как правило, он пытался получить небольшое количество животного жира, сала, нутряного жира или топленого сала, которое разрешали ему власти. Но часто ему не удавалось его получить. Картофельный суп и хлеб, и, может быть, немного пудинга, в этом случае составляли еду. Если удавалось, мог быть также немного джема или сушеных фруктов, чтобы добавить в «пудинг», который в противном случае был бы просто обычной пшеничной мукой, которой каждой семье тогда выдавалось по пять унций ежедневно. Если были дети, о которых нужно было заботиться, пшеничную муку приходилось оставлять им по той причине, что количество молока, разрешенное им, было совершенно слишком малым, составляя в случае детей от трех до четырех лет семь восьмых пинты ежедневно, с 1,76 пинты в качестве предела для любого младенца.

MILK CARD ISSUED TO NURSING MOTHERS AND THE SICK AT
NEUKOLLN, A SUBURB OF BERLIN

Порядковый номер

Имя и фамилия: Улица №

Milchkarte für stillende Mütter und Kranke

Giltig für den Monat November 1915

Владелец этой карточки в течение срока ее действия имеет право получать в одном из указанных на обороте магазинов

Meierei J. Schmidt Söhne

zum Preise von 28 Pf. täglich 1 Liter Vollmilch zu beziehen.

Карточку необходимо предъявлять каждый день при покупке молока, и после выдачи молока она перфорируется.

В последний день действия карточку необходимо вернуть в молочные магазины в обмен на новую. Если условия для права на получение молока перестали существовать, карточка изымается.

Нойкёльн, —— 1915 г. Магистрат

Даже этот рацион мог быть терпимым, если бы он был дополнен обычным количеством сахара. В прошлом это было до шести фунтов в месяц на человека; теперь правила разрешали потребление только 2,205 фунта в месяц на душу населения для городского и 1,65 фунта для сельского населения, в то время как лицам, занятым на тяжелой работе, разрешалось 2,75 фунта. Родители, которые были готовы отдать все своим детям, оставались без сахара вовсе.

Как эти продукты получала женщина в домохозяйстве, уже было указано. До сих пор было необходимо стоять в очереди за хлебом, жиром и молоком, причем последние два обычно получались одновременно в Жировом центре. Установление продовольственных зон — Rayons — избавило от этого. Мера была большим облегчением, но поскольку она регулировала не более чем распределение этих товаров, все еще было необходимо много стоять в очередях. Дисциплинарная ценность продовольственной очереди все еще учитывалась при распределении картофеля, брюквы (Wrucken), пшеничной муки; время от времени других зерновых продуктов, таких как макароны, печенье, гречневая мука и овсянка; мяса, когда город распределял его по себестоимости или ниже; топлива, керосина, сахара и всех бакалейных товаров; мыла и стирального порошка; обуви, одежды, текстиля любого рода, ниток и табака. Время от времени распределялись сушеные фрукты, и иногда джем, хотя из-за постоянно растущей нехватки сахара мало фруктов консервировалось таким образом. Раз в неделю приходилось ждать единственное яйцо на душу населения. Одно яйцо — это не то, ради чего стоит тратить часы, и обычно люди не считали нужным претендовать на него, если у них не было детей. Женщина, у которой были дети, была рада, однако, получить четыре, пять или шесть яиц, на которые имела право ее семья. Это могло означать, что младший сможет получать яйцо через день. Таково, действительно, было намерение правительства, и такова была цель продовольственной очереди. Случалось время от времени, что было так много тех, кто не претендовал на свое еженедельное яйцо, что женщина с детьми получала двойную норму!

Для многих из этих вещей были установлены определенные дни. Картофель можно было получать через день, например, в то время как пшеничная мука выдавалась каждый четвертый день, мясо во все «мясные» дни, топливо раз в неделю, керосин каждые две недели, а сахар раз в месяц. Обувь и одежда выдавались только после того, как Центр одежды убеждался, что они нужны. То же самое было с нитками, кроме шелковых, а с табаком — как повезет. Другие товары распределялись, когда они были доступны, уведомление о дате вывешивалось возле какого-нибудь магазина, где продовольственные очередники могли его видеть. Прибытие «муниципальной» говядины и свинины обычно рекламировалось в газетах.

Таким образом, получался государственный паек. К нему можно было добавить свежую, соленую и сушеную рыбу, когда она была доступна, и все зеленые овощи и салаты, которые хотелось — горох и фасоль в сезон; в сухом виде их было трудно достать в любое время. Некоторое время также можно было купить колбасу без талона. Правительство положило этому конец, когда обнаружилось, что с этим классом продуктов ведется много незаконной торговли.

Много часов тратилось женщинами домохозяйства в течение месяца, стоя в очередях. Газеты проводили кампании против этой, казалось бы, бессердечной политики продовольственных властей, но безрезультатно. Продовольственная очередь рассматривалась как существенная для сохранения продовольствия, чем она, действительно, и была. Со временем было показано, что люди будут требовать продовольствие, выделенное им по их талонам, нужно оно им или нет, а затем будут продавать его снова с прибылью. Обеспечение каждого запасами таким образом также привело бы к расточительству в потреблении. Те, кто не нуждался абсолютно во всей своей норме, не утруждали себя стоянием в продовольственной очереди часами в любую погоду.

Существование на государственном пайке было неприятным делом при таких условиях, но выхода не было. Продовольственный «спикизи» был почти таким же пережитком прошлого, как и ломящиеся столы довоенных времен, хотя он отнюдь не был полностью искоренен, как показал суд над небольшой группой продовольственных акул в Берлине 10 октября 1917 года. Как трудно было различным правительствам действительно искоренить незаконную торговлю продовольствием, как только это было решено, было показано в этом деле, которое включало один из крупнейших тайников, когда-либо обнаруженных. В этом тайнике были спрятаны 27 000 фунтов пшеничной муки, 300 фунтов шоколада, 15 000 фунтов меда, 40 000 сигар и 52 000 фунтов меди, олова и латуни. Странной частью дела было то, что к этому запасу принадлежали также 24 головы крупного рогатого скота и 9 свиней.

В тот же день в берлинском суде присяжных судили пекаря, который «сэкономил» 6 500 фунтов муки из тех количеств, которые продовольственные власти передали ему. Было показано, что пекарь продавал буханки хлеба, которые он должен был испечь из муки. Конечно, он фальсифицировал тесто, чтобы буханки весили то, что требовал закон и что предписывали хлебные талоны. На муке была сделана хорошая прибыль. Продовольственные власти выделили ему запасы по 9 долларов за каждый 200-фунтовый мешок. Часть из них он продал незаконно по 55 долларов за мешок человеку, который снова продал ее за 68 долларов другому сетевому торговцу, который позже сбыл ее потребителю по 80 долларов за мешок. Нет сомнений, что эта мука сделала хлеб дорогим, но, кажется, были люди, готовые платить эту цену.

Но сорок центов за фунт пшеничной муки — это было то, что мог позволить себе только военный поставщик-миллионер. Все остальные, кто стоял ниже этого класса в материальном отношении, питались по государственному пайку и стояли в очередях.

Зрелище, которое представляли собой продовольственные очереди в рабочих кварталах Берлина, Вены и Будапешта, было крайне печальным. Война тяжелее всего ударила по женщинам, ведущим домашнее хозяйство. Увидеть на женщине пару хороших туфель стало редкостью. Юбки носили до тех пор, пока ткань не расползалась, а о шалях, укрывавших осунувшиеся лица, покатые плечи и плоскую грудь, и говорить нечего. В этих очередях были дети. Худые ступни в рваных башмаках, а материнская шаль служила дополнением к изношенному платью или залатанному костюму. Все приходилось отдавать за еду, и цены на одежду были настолько высоки, что о ее покупке не могло быть и речи.

Однажды я задался целью найти в этих очередях лицо, на котором не было бы следов голода. Это было в Берлине. Я внимательно осмотрел четыре длинные очереди. Но среди трехсот человек, пришедших за едой, не было ни одного, кто был бы сыт в последние недели. У молодых женщин и детей кожа была плотно натянута на кости и лишена крови. Глаза глубоко запали. Губы потеряли всякий цвет, а пряди волос, падавшие на пергаментные лбы, казались тусклыми и изможденными — признак того, что нервная энергия тела уходила вместе с физической силой.

Не думаю, что меня можно упрекнуть в какой-либо сентиментальности. Но должен признаться, что эти продовольственные очереди часто доводили меня до предела. В конце концов они стали преследовать меня, и обычно я испытывал огромное облегчение, когда видел, что даже последний человек в очереди получал то, за чем пришел.

Бедные рабочие классы не получали достаточно еды при этой системе, к тому же они не всегда могли приготовить то немногое, что получали, наиболее выгодным способом. Хотя предпринимались попытки научить женщин извлекать максимум питательных веществ из любого продукта и составлять из выдаваемых норм сбалансированный рацион, результаты в этом направлении были неудовлетворительными. Многие женщины тратили слишком много денег на растительную пищу, которая наполняла желудок, но не питала. Другие же, когда у них появлялось несколько лишних центов, покупали такие дорогостоящие вещи, как гуси и другая птица. Оказавшись в океане нехватки продовольствия и высоких цен, эти бедные души были совершенно неспособны отойти от своих методов приготовления пищи, в которых вкус ценился выше максимальной пользы. В результате рацион, который, по мнению экспертов по питанию, был вполне достаточным, на деле оказывался совсем не таким.

В Берлине были введены так называемые военные кухни. Основным оборудованием этих кухонь был передвижной котел, такой же, как в армии. В них готовили довольно вкусные рагу, которые затем развозили по домам в обмен на необходимое количество талонов с продуктовых карточек. Нововведение имело бы успех, если бы не тот факт, что большинство людей считали, что получают недостаточно за сданные купоны. Рагу нельзя было взвесить, и часто в одном половнике оказывалось чуть больше мяса, чем в другом. Начался ропот, и в конце концов женщин, которые тратили свое время и силы на работу в военных кухнях, обвинили в предвзятости. Кухни просуществовали еще некоторое время. В конце концов они исчезли, потому что никто больше не хотел ими пользоваться. Возможно также, что люди просто устали от вечного рагу.

Volksküchen — народные кухни — и те военные кухни, которые были созданы в начале войны, работали успешнее. Публика к ним привыкла. Они располагались в зданиях, так что еду можно было съесть на месте, а их меню не ограничивалось рагу. Будучи под управлением обученного персонала, эти кухни оказывали прекрасную услугу как населению, так и органам распределения продовольствия. Я обедал в нескольких из них и находил, что еда была неизменно хорошей.

Класс, сильно пострадавший от войны, — это мелкие чиновники и менее успешные представители свободных профессий, включая художников. Это были гордые люди — они скорее согласились бы голодать, чем есть на военной кухне или принимать от кого-либо одолжения. Лишения, которые они терпели, почти не поддаются описанию. Хотя правительства выплачивали своим мелким служащим военное пособие, прибавка к доходу была почти ничтожной. В среднем она составляла 20-процентную надбавку к жалованью, в то время как цены на продукты питания и предметы первой необходимости, которые этот класс считал такими же обязательными, как и сами продукты, выросли в среднем на 180 процентов. Последствия этого роста были катастрофическими для таких семей. До войны их жизнь была жизнью «бедных, но приличных» людей; теперь это была вежливая нищета. И все же этот класс был одним из самых необходимых и заслуживал лучшей участи. В нем можно было найти одних из лучших мужчин и женщин Центральной Европы.

Преданный режиму всем сердцем и душой, этот класс никогда не вступал в массовом порядке в кооперативные потребительские общества Германии и Австро-Венгрии из-за их социалистических тенденций. Это теперь отдало их в руки продовольственных спекулянтов. Наконец, правительства, осознав, что о мелких чиновниках — Beamte — необходимо позаботиться, создали для них закупочные центры, где продукты можно было приобрести по себестоимости, а иногда и ниже. Однако для представителей мелких свободных профессий ничего подобного сделано не было.

Photograph from Henry Ruschin

TRAVELING-KITCHEN IN BERLIN

A food-conservation measure that failed, because the people grew tired of the stew
dispensed by the "Food Transport Wagon."

Photograph from Henry Ruschin

STREET TRAM AS FREIGHT CARRIER

As horses and motor fuel became scarce the street traction systems were given over
part of each day to transporting merchandise.

Состоятельные люди пришли на помощь этому классу в самый последний момент. Но потребовалось немало такта, прежде чем этих пострадавших от войны людей удалось убедить принять помощь. Было непросто даже помочь им в частном порядке, в чем имела возможность убедиться миссис Фредерик К. Пенфилд, жена американского посла в Вене. Облегчить их положение массово, как это пришлось бы сделать, если бы имеющиеся средства были использованы с наибольшей эффективностью, было почти невозможно. «Бедная, но приличная» жизнь на девять десятых состоит из ложной гордости, а от ложных вещей избавиться труднее всего.

Но были и те, кто понимал этот класс. Среди них я должен назвать фрау доктора Шварцвальд из Вены, чья кооперативная столовая имела большой успех, пока она могла доставать необходимые продукты, что было не всегда легко.

Я проявлял умеренный интерес к благотворительным учреждениям фрау Шварцвальд и однажды был близок к тому, чтобы достать бочонок муки и сто фунтов сахара для кооперативной столовой и ее изможденных посетителей. Я преждевременно объявил об этом на собрании покровителей столовой, среди которых была фрау Кэри-Михаэлис, датская писательница и поэтесса. Прежде чем я понял, что происходит, восторженные покровительницы перецеловали меня — конечно, в щеку. Затем они затанцевали от радости, а на следующий день я был вынужден объявить, что, в конце концов, никакой муки и сахара не будет. Владелец товара — не продовольственный спекулянт, а американский дипломат — распорядился ими в пользу другого американского дипломата. Я счел лучшим покаяться за это. Поэтому я навестил своего друга и «раскрутил» его на тысячу крон для кооперативной столовой. Это меня спасло. В дальнейшем я был очень осторожен, чтобы не давать поспешных обещаний. В конце концов, я был уверен в муке и сахаре и был так счастлив своей добыче, что мне стоило больших усилий держать эту радостную новость при себе так долго, а именно целые сутки. В этой столовой питалась значительная часть истинной интеллигенции Вены — художники, скульпторы, архитекторы, поэты и писатели, — все те, кто в то время не мог заработать на жизнь.

Впрочем, я не всегда был так неудачлив. Для другого круга нуждающихся я вывез из продовольственной зоны Девятой германской армии в Румынии копченую половину свиньи, пятьдесят фунтов настоящей пшеничной муки и тридцать фунтов сала. Фалькенхайн мог командовать этой армией на фронте, но в течение нескольких дней я, тем не менее, был ее единственным героем. Впрочем, в продовольственных делах я и раньше зарекомендовал себя как хороший buscalero.

Началось продовольственное помешательство. Женщины, которые никогда в жизни не говорили о еде, теперь обсуждали ее вместо моды. Светские сплетни в салонах уступили место скандалам, связанным со столовой. Кто-то ел мясо в постный день, а у кого-то повар пек хлеб и булочки из пшеничной муки. Самое интересное, что обычно именно те люди, которые осуждали подобные нарушения, делали то же самое, но были достаточно осторожны, чтобы не приглашать гостей в этот день.

Той же зимой в Будапеште я стал свидетелем случая, который хорошо вписывался в дух времени.

Я был одним из немногих невенгров, присутствовавших на коронационном обеде короля Карла и королевы Циты.

Лорд-обер-гофмейстер внес огромную рыбу на золотом блюде и поставил ее перед королевской четой. Король и королева поклонились роскошно одетому сановнику, который затем удалился, унеся рыбу с собой.

Мы все почувствовали ее запах. Я завтракал в четыре утра. Сейчас было два часа дня, и кусочек чего-нибудь был бы очень кстати. С семи утра я был в коронационной церкви. Она была не слишком хорошо натоплена, и я помню, как холод пробирал меня сквозь парадную рубашку. Но рыба исчезла — чтобы быть отданной бедным, как повелел король Иштван в 1001 году от Рождества Христова.

Через несколько минут лорд-обер-гофмейстер — кажется, таков титул этого человека — появился снова. На этот раз он нес перед собой огромное жаркое. (Все повторилось, как и прежде.) В третий, четвертый, пятый и шестой раз высокопоставленный сановник проносил по залу соблазнительные яства, не переходя к делу. Это был тоскливый обед, и все были рады, когда король сделал глоток вина, а крики «Eljen a kiralyi» положили конец этой части коронации.

Как же эта церемония соответствовала духу времени!

Король Карл хотел быть беспристрастным, и несколько дней спустя он проинспектировал вагон-ресторан, прицепленный к поезду, который должен был доставить его брата Максимилиана в Константинополь. На кухне вагона он обнаружил несколько булочек и немного пшеничной муки. Он приказал их убрать.

«Я знаю, Макс, что ты не заказывал эти вещи, — сказал он брату. — Управление вагона-ресторана до сих пор не поняло, что никому нельзя оказывать предпочтение. Если стюард вагона вдруг вздумает купить муку в Болгарии или Турции, сделай мне одолжение: вышвырни его из окна на ходу поезда, чтобы он упал как следует. Это единственный способ, которым мы можем хоть немного ограничить особые привилегии в еде».

Кстати, было время, когда нынешний император-король Австро-Венгрии и его императрица-королева вынуждены были жить на своего рода «бутербродный» доход и были рады, когда ежемесячное пособие из эрцгерцогской казны было немного увеличено после рождения нынешнего кронпринца.

Но это уже другая история.

XV ИЗНОС ВОЙНОЙ

Беда не приходит одна.

Так было и в Центральной Европе. Не только производство продовольствия на земле было подорвано бесконечными мобилизациями рабочей силы для военных нужд, но и средства сообщения начали выходить из строя по той же причине.

Если в обычной жизни своевременный стежок экономит девять, то на железной дороге своевременный стежок экономит девяносто, а зачастую и все сто. Неправильно подбитая шпала означает слишком большую нагрузку на накладку. Это также может означать перелом рельса. И то, и другое может привести к дорогостоящим крушениям поездов.

Но временные меры, применявшиеся в Центральной Европе, предотвратили многое из этого. Там, где регулярные путевые бригады были истощены мобилизациями, их места заняли женщины и русские военнопленные. Но их труд был не так хорош, как труд старых рабочих. Есть своя сноровка даже в том, чтобы подбивать щебень под железнодорожную шпалу. Под одну шпалу можно подсыпать слишком много, а под другую — недостаточно, так что работа, которая должна обеспечивать равномерную поддержку рельсового пути, может привести к совершенно иному положению дел. Две шпалы, слишком сильно приподнятые балластом, могут привести к тому, что весь рельс будет опираться неравномерно, так что лучше было бы вообще не делать эту работу.

Таким образом, скорость всего железнодорожного движения пришлось снизить. Экспрессы были отменены на всех линиях, кроме магистральных, которые поддерживались в довольно хорошем состоянии именно для этой цели. Пассажирские поезда ходили со скоростью 20 миль в час вместо 40 и 45, а графики товарных поездов были сокращены до 12 миль. Это, конечно, означало, что при той же тяговой силе и подвижном составе можно было поддерживать лишь около половины нормального объема перевозок.

Но это было еще не все. Отделы технического обслуживания подвижного состава и тяги также были вынуждены предоставить свою квоту людей для службы в полевых условиях. Сначала правительства не сильно привлекали механиков с железной дороги, но в конечном итоге им пришлось это сделать. Ремонтные работы выполнялись менее квалифицированными людьми, а чистку приходилось оставлять женщинам и военнопленным.

Вскоре на пассажирских вагонах с пневматическими тормозами появилось много «ползунов» на колесах. Стало благословением то, что товарные поезда все еще тормозились вручную, иначе грузовые перевозки пострадали бы еще больше.

Я проявлял некоторый интерес к железнодорожному делу, и довольно поверхностный курс в военной академии познакомил меня с несколькими его основами. Пристальное внимание к этому вопросу осенью 1916 года дало мне понять, что скоро единственным ценным активом большинства центральноевропейских железных дорог останутся полотно и его насыпи, мосты, выемки и туннели — то, что в совокупности известно как Bahnkörper — тело пути.

Когда я впервые познакомился с железными дорогами Центральной Европы, я нашел их в состоянии высокой эффективности. Полотно было хорошим, подвижной состав содержался в образцовом порядке — ремонт производился вовремя, краску не жалели, а тяговая сила была самой лучшей. К эффективности стремились, и она была достигнута. Конечно, не было ничего, что могло бы сравниться с лучшими железными дорогами Соединенных Штатов. Американский поезд de luxe был неизвестен. Но если его комфорта нельзя было получить, то, с другой стороны, сообществам не приходилось нести расходы, связанные с ним. Более того, пассажирские перевозки на большинстве линий осуществлялись в столь малом радиусе, что в американских «лимитированных» поездах не было нужды, хотя скорость экспрессов между главными городами была совсем не плохой.

Вскоре все это исчезло. Стала серьезно ощущаться нехватка рабочей силы. На самом деле, бывали времена, когда железнодорожные расписания показывали посвященным, каковы были условия с обеспечением рабочей силой. Когда к времени следования из Берлина в Вену добавили час, я понял, что нехватка рабочих рук начинает остро ощущаться. Когда один из экспрессов между двумя столицами был вовсе отменен, я предположил, что дела идут плохо, а когда в конечном итоге количество пассажирских поездов между Веной и Будапештом было сокращено с двенадцати до четырех в день, стало ясно, что железнодорожное сообщение в Австро-Венгрии упало до одной трети от того, что было раньше — даже ниже, поскольку правительство пыталось поддерживать фасад настолько, насколько это было возможно.

В Германии дела обстояли немного лучше благодаря жесткой экономии ресурсов, которая проводилась с самого начала войны. Но для Германии железные дороги были также более важны, чем для Австро-Венгрии, так что, в общем и целом, разница была невелика.

Аккуратные товарные вагоны превратились в обветшалые ящики на колесах. Масло, которое потребовалось бы для их покраски, теперь было продуктом питания, а также требовалось при производстве определенных взрывчатых веществ. Пока кузов вагона держался на шасси, его не ремонтировали. Поскольку древесины было много, считалось более экономным заменить старый кузов новым, когда наконец становилось опасно возить его дальше.

То же самое было и с пассажирскими вагонами. Безупречная чистота, которую я привык связывать с ними, была заменена самой небрежной уборкой. Пыль почти никогда не вытирали. Из туалетов исчезли мыло и полотенца, и обычно в баке не было воды. Пневматические тормоза срабатывали с рывком, когда колодки зажимали плоскую поверхность колес, и вскоре эти маленькие «кукольные» поезда стали отвратительны, особенно когда ради экономии с дверей и окон сняли все занавески.

Тяговая сила была в не лучшем состоянии. Паровозы текли во всех паровых и водяных соединениях, и достичь 60 процентов нормальной эффективности при расходе угля было выдающимся достижением. Это означало, что машинист, получавший надбавку за весь сэкономленный уголь, должен был тратить свое свободное время на ремонт «клячи», на которой работал.

Постоянно путешествуя из одной столицы в другую и с одного фронта на другой, я мог оценить быстрое разрушение железных дорог. Видеть в холодную погоду один из локомотивов, полностью скрытый в облаках пара, который предназначался для цилиндров, заставляло удивляться, как эта штука вообще двигалась. Закрытые пассажирские станции напоминали мне прачечные, настолько густыми были пары вырывающегося пара.

Несмотря на сокращение времени в пути, количество крушений пугающе росло. Казалось трудным удержать что-либо на рельсах при скорости выше черепашьей.

Для грузовых перевозок это было катастрофично. Их объем пришлось сократить до четверти от прежнего. Это вызвало большие трудности, несмотря на то, что зоны распределения и потребления положили конец всякому ненужному перемещению товаров. Зимой плохое грузовое сообщение приводило к тому, что продукты питания подвергались воздействию холода. Было обычным делом обнаружить, что целый состав картофеля замерз в пути и стал непригоден для употребления в пищу. Другие грузы страдали аналогичным образом.

В странах, которые были вынуждены считать каждую крошку, это была большая потеря. В сложившихся обстоятельствах ее невозможно было преодолеть.

Зимой «хромые» железные дороги были не в состоянии доставить необходимое количество угля в населенные пункты. Это было особенно верно для зимы 1916-17 годов. Поскольку все лето жили «изо рта в рот», а правительство неразумно запретило делать запасы топлива, к приходу холодов угля было мало. В течение трех недель имеющиеся запасы были израсходованы. Настойчивый спрос на топливо привел к наплыву на линии, ведущие к угольным бассейнам. Возникли заторы, а когда путаница достигла предела, пошли сильные снегопады. Железные дороги потерпели полный крах.

Электрический уличный транспорт разделил судьбу железных дорог. Чтобы сэкономить топливо, обслуживание было ограничено самым необходимым. Раньше большинство линий не разрешали пассажирам стоять в вагонах. Теперь стояние стало правилом. Когда половина подвижного состава была изношена до предела, на улицы выпустили вторую половину, и она тоже вскоре пришла в негодность.

Транспортные корпорации, как частные, так и муниципальные, не получили никакой пощады от правительств, когда требовались люди. Вскоре у них не осталось рабочих рук, чтобы поддерживать подвижной состав в исправном состоянии. Большинство производителей вагонов тем временем перешли на производство боеприпасов, так что получить новый подвижной состав было невозможно. Дальнейшие призывы сотрудников систем привели к найму женщин-кондукторов, а в некоторых случаях и водителей. Хотя эти женщины делали все, что могли, нельзя сказать, что это было достаточно хорошо на линиях с большим пассажиропотоком. Поездки на трамваях стали испытанием. Люди, которые раньше никогда не ходили пешком, теперь делали это.

Как и следовало ожидать, проселочные дороги были заброшены. Вскоре прекрасные мощеные поверхности покрылись ямами, и после этого обычно оставался вопрос нескольких дней, когда дорога превращалась в канаву с глубокой грязью. Фермер, доставлявший продукты на железнодорожную станцию или в город, теперь перевозил около половины того, что составляло груз раньше. Ему не хватало тягловых животных. Военные власти проводили реквизицию за реквизицией. К концу 1916 года фермы в Центральной Европе лишились половины своих лошадей.

Говорят, что человека можно узнать по его одежде. Это не всегда верно. Однако нет сомнений, что сообщество вполне можно узнать по его средствам передвижения. Путешествия в каждой цивилизованной стране подтвердили это к моему полному удовлетворению. Однажды я встретил человека, который настаивал, что если его с завязанными глазами перенести из одной страны в другую, он сможет определить, среди каких людей он оказался или что это за публика, просто путешествуя по их железным дорогам. К чему я бы добавил, что он также легко мог бы определить, какое у них правительство, если бы у него был слух на все «Es ist Verboten», «C'est défendu» и «It is not allowed», которые обычно украшают интерьеры станций и вагонов.

Путешествия в государствах Центральной Европы были тяжелейшим трудом. Мне приходилось много ездить. И большую часть времени я проводил стоя. Я совершил следующие поездки «на своих двоих»: Берлин-Бентхайм, Берлин-Дрезден, Берлин-Кельн, Вена-Будапешт и Вена-Триест, и это в то время, когда регулярное время в пути увеличилось на 80-150 процентов.

Средства сообщения Центральной Европы опустились до уровня клячи перед тележкой старьевщика. Экипаж тоже не выглядел привлекательно.

Но износ войной затронул не только средства сообщения. Каждое здание в Центральной Европе сильно пострадало от него. Материалы и рабочую силу для содержания было трудно достать в любое время, и они стоили дорого. Кроме того, недвижимость страдала от моратория, а постоянно растущие налоги оставляли владельцу мало средств для оплаты ремонта. Как уже говорилось, краску было трудно достать. Под воздействием погоды оголенное дерево гнило. Не было и лаков для защиты деревянных элементов интерьера.

Многие производственные предприятия пришлось закрыть, прежде всего те, которые до войны зависели от внешнего рынка. Например, вся кукольная промышленность приостановила работу. В других отраслях производства закрытие было частичным, как в случае с текстильными фабриками. В этом случае не только здания приходили в упадок, но и большое количество ценного оборудования было брошено на произвол ржавчины. По мере того как запасы меди, олова и латуни сокращались, правительства реквизировали металлы такого рода, которые находились на простаивающих заводах, и передавали их производителям боеприпасов. Хотя владельцам выплачивали цену, которую эти металлы стоили в виде деталей машин и тому подобного, экономический ущерб для общества был, тем не менее, тяжелым.

Сельскохозяйственный инвентарь и оборудование также сильно пострадали от отсутствия внимания. Десятки тысяч лошадей погибли на фронтах, и почти каждая из них означала потерю для какой-то фермы. Деньги, которые были за них уплачены, обычно возвращались правительству в виде налогов, так что теперь фермер терял свою лошадь или лошадей почти так же, как если бы поработала какая-то эпидемия. Ценные тягловые и молочные животные реквизировались для обеспечения мясом армий. В некоторых районах нехватка купороса привела к уничтожению виноградников и садов.

Чтобы дать лучшее представление о том, что это означало, я приведу случай со знакомым, который является своего рода фермером-джентльменом недалеко от Кобленца, на Рейне.

Когда началась война, у этого человека было в хозяйстве: пять лошадей, восемь коров, сорок овец и большое поголовье домашней птицы. У него также было несколько небольших виноградников и прекрасный яблоневый сад. Зимой 1916-17 годов его хозяйство сократилось до двух лошадей, двух коров, ни одной овцы, очень небольшого количества птицы и ни одного виноградника. Яблоневый сад также погибал из-за нехватки бордоской жидкости.

В январе 1917 года я получил некоторые цифры, касающиеся износа войной в королевстве Саксония. Применив их на душу населения ко всей Германской империи, я установил, что к тому времени война вызвала разрушение на сумму 8 950 000 000 долларов, или 128 долларов на каждого мужчину, женщину и ребенка. В Австро-Венгрии ущерб тогда оценивался в 6 800 000 000 долларов.

Эти потери были вызваны отсутствием на своих местах в экономической системе около 14 000 000 трудоспособных мужчин, мобилизованных для службы в связи с войной. Эта огромная армия потребляла с пугающей скоростью и производила сейчас очень мало. К непроизводительному потреблению пришлось добавить быстрое разрушение из-за полного отказа от технического обслуживания. Центральные государства жили «изо рта в рот» и не имели возможности заниматься тем тщательным обслуживанием, которому уделялось так много внимания раньше. Весь материальный прогресс был остановлен, а это означало, что гниение и ржавчина взяли верх.

XVI АРМИЯ ПАШЕТ

Люди, получающие много физической нагрузки на свежем воздухе, потребляют гораздо больше пищи, чем те, кто находится в замкнутом пространстве. В холодную погоду такая пища должна содержать тепло, которое обычно поставляется топливом. Все это в большей степени относится к солдату. Это, а также тот факт, что в армейском снабжении транспортировка и распределение обычно сопряжены с большими трудностями, заставило Центральные державы обеспечивать свои силы главным образом основными продуктами питания.

До войны около 35 процентов мобилизованных мужчин жили в основном на зерновых и овощах. Сельское население Центральной Европы потребляет мало мяса. По причинам, уже указанным, этот рацион пришлось уступить рациону, состоящему из более концентрированных и теплотворных элементов. Хлеб, мясо, жиры и картофель были его основными составляющими. Фасоль, горох и чечевица добавлялись по мере возможности. Зимой требовалось большее количество животных жиров, чтобы согреть людей, а во времена больших физических нагрузок норму сахара приходилось увеличивать.

Поскольку поначалу армия вообще не производила продовольствия, гражданскому населению приходилось производить то, что было нужно. Учитывая, что примерно 42 процента солдат были выходцами из сельскохозяйственных классов, это была нелегкая задача, особенно учитывая, что наиболее пригодные были призваны под знамена.

Правительства Центральной Европы еще весной 1915 года осознали, что армия должна производить хотя бы часть необходимого ей продовольствия. Были приняты меры для осуществления этого. Война показала, что кавалерия на данный момент бесполезна. С другой стороны, было неразумной военной политикой расформировывать кавалерийские организации и превращать их в артиллерию и пехоту. Эти войска могли понадобиться снова рано или поздно. В связи с этим было решено использовать конные войска в производстве продовольствия. Полные 65 процентов людей в этом роде войск военных ведомств Центральной Европы были выходцами из деревни и были знакомы с обращением с лошадьми. Этот элемент был поставлен на работу в тылу фронтов для производства продовольствия.

Насколько мне известно, общие итоги этого производства никогда не публиковались, поэтому я могу судить только о том, что видел сам. Однако должен отметить, что результат не мог быть незначительным, хотя в целом он был не таким, как утверждали некоторые энтузиасты.

Я видел первое земледелие такого рода в Галиции. Там некоторые австро-венгерские кавалерийские организации обработали примерно шестьдесят тысяч акров, засеяв поля пшеницей, рожью, овсом и картофелем. Когда я видел посевы, они были в довольно хорошем состоянии, хотя, как я понимаю, позже засуха сильно повредила их. Полковник, отвечавший за работу, сказал мне, что рассчитывает вырастить достаточно продовольствия для дивизии, что не должно было быть трудным, учитывая, что три акра должны давать достаточно еды для любого человека, даже если их обрабатывать небрежно.

По всей Польше и оккупированным тогда частям России немцы делали то же самое. Каково было качество их усилий, я не имею возможности знать, но если судить по тому, что я видел во Франции во время наступления на Сомме в 1916 году, полученные результаты должны были быть весьма удовлетворительными.

Одной из организаций, находившихся тогда в секторе Бапома, была 2-я гвардейская резервная дивизия — Garde-Ersatz-Reserve-Division. Думаю, что пальма первенства в военной экономии должна принадлежать этой организации. За мои многочисленные поездки на различные фронты (я был на каждом фронте в Центральной Европе, на Балканах, в Турции и Азии) и во время моих долгих пребываний там я никогда не видел толпы, которая чувствовала бы себя так же по-домашнему на вражеской территории.

Упомянутое подразделение имело тогда под посевами около шестнадцати сотен акров очень хорошей почвы, на которой выращивало пшеницу, рожь, ячмень, овес, фасоль, горох, чечевицу, сахарную свеклу, корнеплоды различных видов и картофель. Оно заготовило достаточно сена для собственных тягловых животных и продало большое количество соседним дивизиям.

В Гоммекуре дивизия управляла хорошо оборудованной современной молочной фермой, способной перерабатывать в масло и сыр молоко примерно шестисот коров. Ее продукция была достаточно велика, чтобы снабжать людей в окопах всем маслом и сыром, на которые они могли разумно рассчитывать. Дивизия содержала большое стадо свиней, и, как сообщил мне за обедом генерал фон Штайн, командующий сектором, ныне прусский военный министр, организация тогда управляла где-то недалеко от линии фронта двумя водяными мельницами, крупным сахарным заводом и даже пивоварней. Кофе, соль и несколько других мелочей — это все, что дивизия получала из тыла.

Это было в середине августа, так что я смог увидеть результаты того, что было сделано этими солдатами-фермерами. Могу заявить, что почва никогда не использовалась лучше. Обработка была проведена эффективно, и урожай был исключительно хорошим.

Одна из самых ярких картин, которые я сохранил с той недели в «аду», показывает нескольких немецких солдат, пашущих поле к востоку от Бюкуа, в которое в то время падали британские снаряды. Снаряды разрывали большие воронки на вспаханном поле, но с ошеломляющим безразличием люди продолжали свою работу. Я до сих пор не смог объяснить, какова была цель этой вспашки в августе, кроме как подрезать корни сорняков; не могу я и вполне поверить, что эта цель оправдывала риск людьми и ценными животными. Во всяком случае, дело было сделано.

Приведенный случай представляет собой максимум, который был достигнут в производстве продовольствия армейской организацией, насколько мне известно. Но этот максимум был не таким уж малым делом. Эта дивизия, по крайней мере, не зависела от гражданского населения в плане продовольствия.

Несколько поездок по Сербии и Македонии в том же году показали мне, что сделали немецкие «экономические» и оккупационные войска в тех краях.

В целом усилия по производству продовольствия «экономических» войск — организаций из пожилых людей, едва пригодных для службы на передовой, — не были удачными. План состоял в том, чтобы засеять как можно больше земли. Для этой цели были привезены тракторные плуги и перепаханы целые участки сельской местности. Хотя почва долин Сербии в целом очень богата, а климат — один из лучших для земледелия, урожай, собранный в том году, был далеко не хорошим. Некоторые считали, что это из-за семян, которые были привезены из Германии. Другие придерживались мнения, что вспашка была проведена небрежно, оставив слишком много простора для сорняков. Как бы то ни было, работа экономических рот не была успешной.

Оккупационные войска, однако, справились гораздо лучше. Вместе с сербскими женщинами они обрабатывали поля по интенсивному принципу. Урожаи были хорошими, как мне сказали.

В Македонии поля также использовались немцами, австро-венграми и болгарами. Последние, знакомые с культурой табака, обменивали у других табак на зерно. Производство продовольствия также пытались наладить австро-венгры на Изонцо. Но поскольку они сражались на своей собственной территории в районах, где все еще оставалось гражданское население, возможностей было мало, тем более что почва плато Карсо и Баньицца, а также горных районов к северу от них не подходит для сельского хозяйства в больших масштабах. Однако каждая doline — воронкообразная впадина — Карсо имела свой огород, откуда армия черпала большую часть потребляемых овощей.

Продовольствие, которое выращивалось для армии, конечно, никогда не доходило до тыла. Если организация производила больше, чем потребляла, а такие случаи были крайне редки, она продавала излишки армейским комиссариатам. На обработку полей требовались люди и время, а их не всегда можно было выделить, особенно когда потери в людях начинали остро ощущаться и когда противник начинал наступление. Тем временем стало необходимо несколько раз в год перебрасывать дивизии с одного фронта на другой, и это тоже начало мешать схеме, поскольку люди уже не проявляли такого интереса к урожаю, какой проявляли, когда были закреплены на одной позиции.

Я провел значительное время с Девятой германской армией, действовавшей против румын поздней осенью 1916 года. Много трофейного продовольствия попало в руки этой организации, среди него около одиннадцати сотен тысяч тонн пшеницы и других зерновых.

Хлеб был плохим и дефицитным в Центральных государствах. Когда стало известно, что такое большое количество хлеба попало в руки войск Центральных держав, люди в Берлине и Вене уже видели часть его на своих столах — но только в своих мыслях. Фалькенхайн и Макензен отдали приказы, чтобы ни фунта хлеба не вывозилось из установленной ими военной зоны, которая включала всю оккупированную Румынию, Трансильванию и район Добруджи. Нельзя было вывозить и другие продукты питания для гражданского населения Центральных держав. Все, что находили на завоеванной территории, резервировалось для нужд задействованных войск, а излишки распределялись между германскими, австро-венгерскими и болгарскими главными комиссариатами.

Количества, однако, были большими, и шесть месяцев спустя, когда все нужды вооруженных сил были удовлетворены, о гражданском населении вспомнили, насколько это было благоразумно. Дать этому населению слишком много могло привести к снижению производства дома, а этого нельзя было допустить.

Этой политики придерживались всегда. Я не знаю ни одного случая, когда бы от нее отказались, даже когда требования хлеба дома были самыми громкими. Армия стояла на первом месте во всем, во многом подобно погонщику мулов.

Но не только эгоизм породил эту политику. Не было никакого смысла отправлять в тыл продовольствие, которое позже понадобится войскам. Это лишь увеличивало нагрузку на железные дороги: сначала при транспортировке трофеев домой, а затем при отправке продовольствия обратно по мере необходимости войскам. Сохранение продовольствия там, где оно было найдено, полностью исключало эти перевозки.

В целом войска Центральных держав никогда не испытывали недостатка в пропитании. Пришлось сократить хлебный паек с 500 граммов (18 унций) до 400 граммов (14 унций) в день, но это компенсировалось увеличением мясного и жирового пайка. Достаточное питание было самым верным способом поддержания популярности войны среди солдат.

Поскольку очень легко преувеличить значение производства продовольствия армией, я здесь специально укажу, что это производство покрывало немногим больше того, что люди потребляли сверх своего прежнего рациона. Их нормальное потребление по-прежнему ложилось на плечи гражданского населения, и, по мере того как потери на поле боя росли, а резервы приходилось использовать чаще, производство продовольствия в армии быстро падало, хотя в настоящее время это состояние, по-видимому, компенсируется продовольствием, производимым в Румынии, Сербии и Польше. Территория, конечно, большая, но фактически доступные излишки невелики. Население этих территорий сократилось до стариков, мальчиков и женщин, и их производство едва способно удовлетворить реальные потребности. То немногое, что можно извлечь из этих людей, не идет далеко в обеспечении пропитанием Германии, Австро-Венгрии и Болгарии. Эти страны вместе имеют сегодня население около ста пятнадцати миллионов человек, из которых не менее десяти миллионов лучших производителей находятся под знаменами, что вызывает потребление продовольствия и matériel, которое по крайней мере на одну треть выше нормального — не считая боеприпасов и амуниции.

Но армия имела большое отношение к продовольствию и в других направлениях. Она контролировала межсоюзнический экспорт и импорт и была силой даже в торговле с нейтральными странами Европы.

Отношения между Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией были по существу военными. Они были таковыми до такой степени, что почти затмевали даже дипломатические службы этих стран. На тот момент Militärbevollmächtigte — военный уполномоченный — как называли главного офицера связи, часто затмевал дипломатического уполномоченного. Милитаризм был абсолютным. Гражданское правительство и население не имели прав, с которыми военные власти должны были считаться.

Весь коммерческий обмен перешел в руки этих военных уполномоченных. Дипломатическая служба могла достичь соглашения об обмене продовольствия на промышленные товары, но в конечном итоге военные следили за тем, чтобы оно было выполнено. Они покупали и отправляли, а взамен получали фабричные изделия, которые были quid pro quo за продовольствие и сырье, полученные таким образом.

В Румынии, пока она была нейтральной, Einkaufstelle — закупочное бюро — действительно находилось в руках гражданских лиц. Будучи нейтральной, Румыния не могла позволить немецким и австро-венгерским офицерам появляться на улицах в своей форме. Тем не менее, они были членами армии. На тот момент они носили штатское, и их сделки не показывали, что они работают непосредственно на армию. Продовольствие, которое покупалось, предназначалось для гражданского населения, естественно. Но всегда было трудно удержать от любой армии то, что ей может понадобиться. Тот же мешок пшеницы может не пойти в армейские комиссариаты, но какая разница, пока он высвобождает для потребления армией такое же количество зерновых местного производства?

Германские и австро-венгерские закупочные бюро в Швейцарии, Голландии, Дании, Норвегии и Швеции организованы аналогичным образом. Многие члены их штатов действительно являются гражданскими лицами, но это ничего не меняет, поскольку все поставки продовольствия, поступающие в Центральную Европу, немедленно подпадают под контроль правительственных продовольственных комиссий, если не под контроль непосредственно военных комиссариатов.

Таким образом, гражданское население Центральных государств должно было рассчитывать на военных в получении продовольствия, которое можно было импортировать.

Был случай с Болгарией. Эта страна до сих пор является по существу сельскохозяйственным государством. Из пяти с половиной миллионов жителей полные 90 процентов занимаются сельским хозяйством и животноводством. Продукты земли составляют основную часть экспорта Болгарии. Это означало, что она могла в некоторой степени облегчить нехватку продовольствия в Германии и Австро-Венгрии.

Мой знакомый, капитан Вестерхаген, бывший банкир с Уолл-стрит, возглавлял германское закупочное бюро в Софии. Он покупал все, что было съедобным — пшеницу, рожь, ячмень, горох, фасоль, картофель, масло, яйца, сало, свинину и баранину. Его побочными товарами были шкуры, шерсть, лен, мохер, сено и корма для животных.

Косвенно он был и импортером. Под его надзором в Болгарию ввозились промышленные товары, необходимые Болгарии, такие как изделия из железа и стали в виде сельскохозяйственного инвентаря, сельскохозяйственной техники, строительного оборудования, мелких скобяных изделий и общего оборудования, стеклянной посуды, бумажных изделий, инструментов, хирургических принадлежностей, железнодорожного оборудования, медикаментов и химикатов в целом.

Когда германской армии не требовалось продовольствие, которое покупал капитан Вестерхаген, бенефициаром его усилий становилось гражданское население. Дело в том, что мой знакомый покупал все, до чего мог дотянуться. Время от времени он покупал так много, что болгары начинали чувствовать нехватку. В этом случае болгарский генеральный штаб мог на некоторое время прикрыть закупочный центр, в результате чего немцы прекращали свой экспорт. Это был случай «нет еды — нет фабричных товаров». Такого рода взаимность часто приводила к тяжелым чувствам — ситуациям, которые полковнику фон Массову, германскому военному уполномоченному в Софии, было довольно трудно урегулировать. Но в целом договоренность работала достаточно гладко.

Так было и в Турции.

У немцев в Константинополе был один из их самых замечательных людей — и здесь я должен пролить немного света на германо-османские отношения. Имя этого замечательного человека — замечательного по способностям, энергии, трудолюбию и дальновидности — корветтен-капитан Хуманн, сын знаменитого археолога, который раскопал Пергам и другие древние города и поселения в Малой Азии.

Капитан Хуманн родился в Смирне и рано познакомился с Энвер-пашой, ныне османским военным министром и вице-генералиссимусом османской армии. Выросший на Востоке, Хуманн знал людей, с которыми ему предстояло иметь дело. Точка зрения Востока и турка была для него открытой книгой. Он имел преимущество в том, что на него смотрели как на полутурка, по той причине, что он родился в Турции. К этим качествам капитан Хуманн добавлял большие природные способности и упорство, не имеющее равных.

Официально капитан Хуманн числился командиром германской военно-морской базы в Константинополе и военно-морским атташе. На деле же он был альфой и омегой германо-османских отношений.

Между турками и немцами постоянно возникали трения. Турки зачастую не видели необходимости в спешке, в то время как немцы, с восточной точки зрения, вечно торопились. Турки были склонны делать всё небрежно. Немцы же настаивали на том, чтобы в экономических, военных и дипломатических делах всё было на своих местах. Германские офицеры, которым приходилось много заниматься этими вопросами, не всегда обладали необходимым тактом и терпением. Это порождало неприязнь. Хуже того, турки постоянно пребывали в уверенности, что их эксплуатируют. Немцы, кроме того, отказывались давать бакшиш чиновникам своих союзников, что приводило к новым проблемам.

Трудно сказать, каковы были бы общие результаты этого, если бы на месте не оказался капитан Хуманн. Он был с Энвер-пашой на «ты», и когда дела вовсе переставали двигаться, он навещал своего друга в военном министерстве в Стамбуле и снова приводил их в движение. То, что турки и немцы не перешли к открытым столкновениям в первый же год войны, во многом заслуга гения капитана Хуманна. Влияние этого человека в Константинополе было столь велико, что преемник посла барона фон Вангенхайма, принц Меттерних, начал завидовать ему и добился его перевода в Берлин, где в Имперском морском ведомстве капитан Хуманн грыз карандаши до тех пор, пока положение в Константинополе не стало настолько плохим, что германскому императору пришлось вернуть его обратно, несмотря на предубеждения, которые он питал против него. Капитан Хуманн не был дворянином, а в те времена власть имущие в Пруссии и Германии еще не были готовы к тому, чтобы простолюдин, каким бы способным он ни был, затмевал аристократию.

Хотя закупки в Турции не входили в обязанности капитана Хуманна, ему часто приходилось брать их на себя. Я знал об одной партии шерсти весом в сто двадцать тысяч фунтов, которую купили немцы, но которую турки не желали отдавать, поскольку остались недовольны ценой уже после того, как сделка была заключена. Дело было крайне щекотливым. Все зашли так далеко, как позволяла безопасность, а турки тем временем стали еще более упрямыми. В конце концов, вопрос пришлось довести до сведения посла. Он тоже решил, что ничего нельзя сделать. Обратились к капитану Хуманну, и ему удалось добиться поставки шерсти.

Я привел этот случай, чтобы показать, что обмен товарами между союзниками по Центральным державам очень часто сопровождался большими трениями и трудностями. Через Дунай перемещалось больше товаров в качестве личных одолжений, чем на основании заключенных торговых договоров. Личный фактор был всем в этой схеме, особенно в те времена, когда союзники Германии не испытывали острой нужды в оружии и боеприпасах. Сам факт того, что Германия была «главным звеном» в системе Центральной Европы, заставлял младших участников объединения проявлять щепетильность в вопросах, затрагивающих их права и суверенитет.

Однажды предшественник капитана Вестерхагена в Софии, как говорили, хвастливо заявил, что то, чего он не сможет получить от болгар добровольно, он в любом случае найдет способ получить. Генерал Жеков, начальник болгарского генерального штаба, услышал об этом и немедленно прекратил весь экспорт. В течение двух недель из Болгарии не вышло ни одного груза, а когда две недели прошли, в германском закупочном бюро в Софии был уже новый руководитель. Методы прусского плаца к югу от Дуная не работали. Потребовалось немало уроков, чтобы это осознать.

Австрия и Венгрия были двумя отдельными экономическими единицами в войне. Когда в Австрии не хватало продовольствия, это вовсе не означало, что венгры восполнят дефицит. Для экспорта и импорта из Венгрии и в Венгрию требовалось специальное разрешение, и те же правила соблюдались Австрией, Германией, Болгарией и Турцией в отношении всех поставок, осуществляемых гражданскими лицами, поскольку они участвовали в этом межсоюзническом обмене предметами первой необходимости и товарами.

Мало что можно сказать о германских закупочных центрах в Австрии и Венгрии. Война длилась недолго, прежде чем в этих странах не осталось излишков. В дальнейшем обмен ограничивался исключительно материалами, необходимыми для производства оружия и боеприпасов. Австрия и Венгрия продолжали обменивать медицинские товары, химикаты и оборудование на продовольствие и тому подобное соответственно. Им также удавалось время от времени получать немного продовольствия в Болгарии и Турции, хотя последняя могла продавать его лишь в редких случаях. Константинополь продолжал жить за счет румынской пшеницы, пока полное прекращение активности российского Черноморского флота не сделало судоходство в этих водах возможным для турок и не принесло пшеницу и другое продовольствие из северной Анатолии.

Продовольствие, получаемое Германией на других рынках, также находилось под военным контролем, как я уже упоминал. Обмен в этом случае зависел от взаимности в натуральной форме еще больше, чем в уже приведенных примерах. В одно время швейцарское правительство было готово полностью закрыть свои границы для экспорта продовольствия в Центральную Европу. Из этого намерения ничего не вышло. Германское правительство уведомило правительство в Берне, что это приведет к эмбарго на уголь вдоль швейцарских границ. У Франции и Италии не было собственного угля, а Швейцарии требовалось топливо.

Говорили, что этот инцидент был разыгран с целью показать, каково на самом деле положение швейцарцев. Во всяком случае, они остались бы без угля, даже без лопаты, если бы завтра отказались экспортировать немцам и австрийцам молочные продукты и животные жиры. То же самое касается изделий из железа и химикатов.

Голландия находится в таком же положении. Великобритании нужен весь уголь, который она может добыть, а немцы отказываются поставлять то немногое, что могут выделить, не получая что-то взамен — молочные продукты, животные жиры, овощи, а также свежую и консервированную рыбу. Голландия также получает керосин и бензин таким же образом. Железо, сталь и химикаты — другие весомые аргументы в этой схеме. Дания находится в точно таком же положении, и когда немецкий бензин и бензол недоступны, норвежским рыбакам приходится сидеть дома. За каждый галлон этого топлива, которое Германия экспортирует с галицийских и румынских нефтяных месторождений, норвежцы обязаны отдавать определенное количество фунтов рыбы. Швеции нечего дать в обмен на уголь и жидкое топливо, которые она получает от Германии, поэтому она обменивает их на древесную массу, некоторые специальные руды, а в редких случаях — на оленину.

То, что эта торговля носит сугубо военный характер, заинтересованным лицам, конечно, известно. Но они перестали придираться к мелочам, потому что выхода нет. Уголь и изделия из железа, не говоря уже о химикатах и медикаментах, — это то, в чем нуждаются европейские нейтральные страны, и эту нужду воюющая Центральная Европа использовала против них как кнут. Между прочим, этот трафик во многом способствовал поддержанию курса немецкой марки. Центральная Европа давно бы обанкротилась, если бы нейтральные страны не были вынуждены покупать то, что эти государства выставляют на продажу, причем покупать по ценам, установленным монополией.

Потребность в угле и железе стала гораздо более эффективной дисциплиной для европейских нейтральных стран, чем германские армии, стоявшие вдоль их границ. То, что эти страны никогда не объединялись с целью сбросить это ярмо, объясняется влиянием расовой близости — чувства, на котором в прошлом процветал пангерманизм. Швейцария, Голландия, Дания, Норвегия и Швеция, выступив одновременно, могли бы в одночасье вызвать поражение немцев и их союзников. Но узы крови и родства препятствуют этому шагу, несмотря на неприязнь, которую испытывают в этих странах к определенным аспектам германской политической жизни.

XVII ЖЕНЩИНА И ТРУД НА ВОЙНЕ

К плугу был запряжен вол и пристегнута лошадь. Высокая мускулистая женщина управляла им, а маленький мальчик держал кнут. С фронта на Изонцо, находившегося не более чем в десяти милях, доносился грохот тяжелой артиллерии.

Ни женщина, ни мальчик, казалось, не обращали внимания на то, что война так близко. Я пришел к выводу, что они из деревни, через которую я только что проехал, направляясь к указанному фронту. Жители этого места слушали шум битвы восемнадцать месяцев, и вполне возможно, что теперь грохот орудий значил для них меньше, чем звон вечернего колокола.

Произошел прокол шины. Пока солдат-шофер занимался этим, я наблюдал, как женщина проводит борозды. Будучи отчасти фермером, я интересовался качеством ее работы. Это была хорошая средняя пахота.

Плуг продолжал резать землю: вниз по одной стороне поля и вверх по другой. Автомобиль женщину не интересовал. У нее были серьезные дела. Война, должно быть, казалась ей своего рода безумием, а все причастные к ней — дураками, включая меня. Она возделывала землю, чтобы добыть еду для своего выводка и заработать деньги на налоги, которые те идиоты на фронте потратят на порох и тому подобное. Ее окрики «но» и «тпру» перемежали грохот артиллерии, словно команды для волов в окопах.

Женщина за плугом была великолепной фигурой — воплощением самой природы.

Я поехал дальше.

К вечеру я возвращался по той же дороге. Женщина все еще пахала, но теперь кнут держала маленькая девочка. Сирокко нагнал густой туман с Адриатики. Там, где пахала женщина, испарения плыли слоями неравномерной плотности — вечерние вуали. Пахари входили в них и выходили, то вырастая, то уменьшаясь в тумане, как того желала игра света.

Мне пришло в голову, что стоило бы перекинуться парой слов с этой женщиной. Она была так близка к войне и в то же время, казалось, так далека от нее, что почти все, что она могла сказать, обещало иметь необычный оттенок.

«Эти люди здесь — словенцы, сэр!» — заметил мой солдат-шофер, когда я попросил его совета. «Они, как правило, не говорят по-немецки. Но мы можем попробовать».

Это был напрасный труд. Женщина произнесла несколько словенских слов в качестве приветствия, а я ответил по-болгарски, на котором знаю несколько слов. Шоферу было не лучше.

Я копнул борозду носком ботинка и сказал:

«Dobro!»

Она кивнула, признавая мое «замечание» и оценив мою работу.

Чтобы показать женщине, что я знаю, о чем говорю, я взял плуг из ее рук и сам провел борозду. Теперь была ее очередь сказать:

«Dobro!»

Тот факт, что она ограничила свой разговор этим словом, как и я, показал, что она была понимающей женщиной.

Вернувшись на дорогу, я пожал руку женщине и ее ребенку и поспешил в Адельсберг, где генерал Бороевич, командующий Пятой австро-венгерской армией, ждал меня к обеду.

«А, она труженица», — сказал старый ветеран, когда я упомянул об этом случае. «Ее муж мертв, знаете ли. Погиб на войне. Она замечательная женщина. Я разговаривал с ней несколько раз. Она стоит дюжины любых особ в юбках, которых можно найти в Вене, да и где угодно еще».

Я тоже так думал, и думаю до сих пор, и, Deo volente, я как-нибудь в другой раз опишу эту пахарь-женщину лучше.

На заводах Манфреда Вайса в Будапеште тысячи женщин заняты производством боеприпасов. Маленькие девочки и женщины постарше, которые следили за станками для производства пехотных боеприпасов, не очень меня заинтересовали. Все они были опрятно одеты и делали не больше, чем наблюдали за механическими приспособлениями, которые изготавливали гильзы из листов латуни, а оболочки пуль — из листов никелевой стали.

В снарядном цехе предприятия я увидел совсем другой класс женщин.

Они были крупными, жилистыми и достаточно сильными, чтобы легко управляться с огромными раскаленными стальными заготовками. С помощью крана двое из них захватывали один из светящихся слитков, подносили его под паровой молот, а затем оставляли судьбу изготавливаемого снаряда двум другим, которые поворачивали его из стороны в сторону, в то время как пятая управляла самим молотом.

В дальнем конце цеха, в полумраке, прорезанном пламенем, другие женщины того же типа занимались литьем. Ковшом они управляли с такой ловкостью, которая показывала, что им не занимать ни силы, ни мастерства.

Эти дочери Вулкана были обнажены до пояса. Их работа, казалось, была единственным нарядом, который им требовался. На самом деле, мне никогда не приходило в голову, что в этом костюме, состоящем из большого кожаного фартука и юбки из чего-то, напоминающего мешковину, есть что-то необычное. И они, казалось, не обращали на меня внимания.

Невозможно сказать, в какой степени место мужчины в труде было занято женщиной в Центральной Европе во время войны. На фермах женщины всегда выполняли много тяжелой работы. Они в большом количестве были заняты на фабриках, в магазинах и офисах, так что в целом речь шла об увеличении числа работающих женщин, а не о передаче им сфер, которые до сих пор находились полностью в руках мужчин. Правда, женщины работали кондукторами на трамвайных линиях, а в некоторых случаях и водителями, и больше их стало в железнодорожной и почтовой службе, но работа, которую они выполняли, была вполне по силам любой здоровой женщине. Труд женщины во время войны должен был привести к результатам, весьма далеким от тех, что ожидались в ближайшей перспективе.

Photograph from Henry Ruschin

WOMEN CARRYING BRICKS AT BUDAPEST

A pathetic aspect of the policy "Business as Usual" inaugurated at the outbreak of
the European War. Central European women worked hard before the war, however.

Photograph from Henry Ruschin

VILLAGE SCENE IN HUNGARY

These women and children struggled to keep food production close to normal, but failed.

Тот факт, что женщины были заняты в литейных и сталелитейных цехах указанным выше образом, примечателен главным образом как доказательство того, что женщина способна выполнять многие виды работ, для которых в прошлом ее считали непригодной, особенно если ее недостаток физической силы компенсируется использованием техники. На заводах Вайса мне сказали, что женщины, выполняющие тяжелую работу с помощью механической энергии, во всех отношениях равны мужчинам, которые делали то же самое до войны.

Таким образом, война продемонстрировала в Центральной Европе, что женщина гораздо менее уступает мужчине, чем считалось ранее. В этой мере положение женщин улучшилось. Когда мужчина видел, как представительницы слабого пола превращают сталь в снаряды, он после этого менее склонен рассматривать этот пол как игрушку, предоставленную ему снисходительной Судьбой. В его сознании может промелькнуть мысль, что женщина — это, в конце концов, вторая половина человечества, не только мать мужчин, но и их ровня, не просто дополнение к человеческому роду, а его полноправный член.

Чуть позже я был гостем Халиде Эдиб-ханым в ее частной школе в квартале Аврет-Базар в Стамбуле. Турецкая феминистка и поборница образования попросила меня взглянуть на заведение, в котором она обучала турецких девушек и юношей по принципам, принятым на Западе. Она пришла к выводу, что медресе — система коранических школ — совершенно неверна, поскольку жертвует существенным ради несущественного. Хотя ее влияние на правительство младотурок и шейх-уль-ислама было велико, она не просила, чтобы ее эксперименты с западным образованием проводились за государственный счет. Ее отец богат.

На чаепитие были приглашены несколько учителей. Как и Халиде-ханым, они были «младотурчанками», несмотря на то, что большинство из них все еще предпочитали непрозрачную чадру — яшмак — прозрачной шелковой бурюнджук.

Я прокомментировал этот факт.

«Яшмак действительно олицетворяет Старую Турцию», — сказала Халиде-ханым. «Но нужно ли от него отказываться, если проявляешь интерес к вещам, которые считаются прогрессом? С яшмаком связаны некоторые из лучших традиций нашей расы; он пришел из периода, когда турок был действительно велик, когда он все еще был хозяином изрядной части Европы — когда он правил, вместо того чтобы быть управляемым».

Все это было достаточно верно.

Я отметил, что бурюнджук, однако, был обещанием того, что турецкая женщина вскоре сможет смотреть в мир — что уединение вскоре станет неприятным воспоминанием. С этим моя хозяйка и другие гости согласились.

«Война пошла на пользу турецкой женщине», — рискнул заметить я.

«Это так», — признала Халиде-ханым. «Например, университет был открыт для женщин. Три года назад никто бы не подумал, что это возможно. Сегодня это un fait accompli. Мир действительно движется — даже здесь».

Халиде-ханым не упомянула, что она в значительной степени ответственна за открытие Константинопольского университета для женщин. Скромность — одна из ее жемчужин. Она также не признала, что ее романы и острые статьи в газете «Танин» имели большое отношение к прогрессу, достигнутому в эмансипации турецкой женщины.

«Если Турция должна возродиться, это должны сделать ее женщины», — сказала Халиде-ханым, когда мы заговорили о необходимости лучшего управления в Османской империи.

Это одно предложение охватывает одновременно и поле деятельности, и мотив женщины. Она верит, что в ее расе много хорошего, но что ее прежнее положение завоевателя и правителя над подчиненными народами было чревато всеми опасностями праздности и лени.

«Мы должны работать, работать, работать», — сказала она. «Раса, которая слишком долго лежит под паром, дает сорнякам слишком много шансов. Наши слабости и недостатки теперь глубоко укоренились. Но я верю, что вспашка, которую раса получила во время нынешней войны, снова сделает ее плодородным полем для семян прогресса».

Незадолго до этого султан Мехмед Решад-хан V сказал мне то же самое.

«Нас, восточных людей, вы, западники, считаете фаталистами», — заметил старый монарх во время аудиенции. «Фаталист считается человеком, который пускает все на самотек. Это означает, что любой фаталист может быть не более чем ленивым и нерадивым человеком. В нашем случае это не так. Наша вера в судьбу — Кисмет и Кадар — виновата в той отсталости, которая есть в Османской империи. Но в будущем все будет иначе. Очень хорошо полагаться на Бога, но мы должны работать».

Я сказал Халиде-ханым, что, вероятно, Его Величество читал некоторые из ее работ. Моим основанием для этого был в основном тот факт, что до сих пор это евангелие труда было мало известно в Турции.

«Это не невозможно», — подумала женщина. «Во всяком случае, мы должны работать, и именно женщины Турции должны подать пример. Когда турки более широко воспримут идею о том, что все стоящее в жизни — это труд, они лучше поймут своих сограждан не-османов. Я рассматриваю это как решение расовых проблем Османской империи. Труд — это единственная платформа, на которой могут встретиться все люди. Моя цель — чтобы расы в империи встретились на ней. Турок, грек, армянин и араб будут ладить друг с другом только тогда, когда прислушаются к той старой и красивой поговорке персов: «Как приятно живут вместе те, кто не хочет одного и того же вола». Это означает, что каждый из нас должен иметь своего собственного вола — другими словами, работать самим».

И Халиде-ханым применяет это к себе. Нет причин, по которым она должна писать романы и статьи, чтобы зарабатывать деньги — они ей не нужны, насколько я знаю, если что-то значат городские дома и загородная резиденция на острове Принкипо. Халиде-ханым работает ради удовлетворения от осознания того, что долг выполнен и выполнен в меру своих способностей, а в этих пределах лежит использование своей возможности. Ее возможность пришла с войной, и пока другие стояли в стороне и сетовали, она принялась за работу и вырвала у нещедрого мужчины то, что под давлением времени он считал неважным. Халиде-ханым и ее друзья и соратники собирали эти крохи, одну за другой, а затем сделали из них буханку, и эта буханка не мала. Какой-нибудь будущий историк может сказать, что эмансипация турецкой женщины произошла благодаря Великой войне. Я надеюсь, что он не упустит из виду Халиде Эдиб-ханым.

Женщины Центральной Европы всегда много работали, но в лучшем случае их держали на черной работе. Они делали то, что мужчина не хотел делать, считая это ниже своего мужского достоинства, или то, что он не мог делать. Результат этого не был счастливым для женщин. «Хозяин дома» со временем стал смотреть на свою жену как на своего рода низшее существо, вполне подходящее на роль первой служанки в доме, но непригодное для того, чтобы быть возвышенным над этой сферой. Права равенства, которые он отнимает у своей супруги, он обычно дарует своим дочерям, а позже он достаточно непоследователен, чтобы заставить их войти в услужение своей жене. Так вышло, что большинство всех женщин в Центральной Европе не думали ни о чем, кроме желудка своего господина и повелителя, а когда это было улажено, они проводили свободные минуты за вязанием носков.

Образ немецкой Hausfrau может многим нравиться. Мне — нет. Ничто не может быть более удручающим, чем провести вечер в семье, чьи женщины будут разговаривать под аккомпанемент щелканья спиц. Изготовление носков должно быть оставлено машинам, даже если они предназначены для согревания ног господина и повелителя.

Я рад сообщить, что война пробила большую брешь в этом представлении о Hausfrau. С миллионами мужчин на фронте женщины были вынуждены, так сказать, стоять на своих ногах. Цепляющийся плющ стал деревом. Хотя вездесущая спица не была полностью отброшена, ее стали использовать ради экономии, а не как символ самопожертвования на алтаре Herr im Hause.

Женщина, которая боролась за хлеб в очереди за продовольствием, вряд ли когда-нибудь снова посмотрит на кормильца семьи с тем благоговением, которое когда-то владело ею, когда она думала о «его» великодушии, добродушно дающего ей то, что она заработала непрестанными усилиями и непоколебимой преданностью.

Так в Центральной Европе произошли изменения, которые не менее велики и масштабны, чем те, что произошли в Турции. Все причастные должны быть искренне благодарны. Нация, которая не дает своим женщинам возможности проявить себя в социально-экономической сфере, отведенной им природой, сильно вредит сама себе. Не делать этого приводит к тому, что женщина становится немногим больше, чем игрушкой мужчины, или, в лучшем случае, его рабочей лошадкой, а поскольку мужчина — сын женщины, ничего хорошего из этого выйти не может. Запуганная женщина не может не иметь раболепного потомства, и именно здесь мы должны искать объяснение, почему европейцем в целом до сих пор правят классы, которые смотрят на своих подданных как на движимое имущество. Социальный агрегат, в котором семьи управляются авторитарными мужьями и отцами, не может иметь иного, кроме авторитарного правительства. Я верю, что сосновый лес состоит из сосен, несмотря на то, что кое-где в нем могут жить другие деревья.

Война нарушила эту схему в Центральной Европе. В то время как труд женщины был ценен для государства благодаря его вкладу в экономические и военные ресурсы нации, он также воспитывал в женщине ту уверенность в себе, которая является первым шагом к независимости. Факторами этого являются пахарь-женщина и женщины на сталелитейных заводах, а суммой — Халиде-ханым. В то время как пахарь-женщина и работницы сталелитейных заводов бессознательно действовали в этом направлении, турецкая феминистка уже сделала это целью распространяющейся социальной политики.

Какими жалкими домашними питомцами стали бы те женщины со сталелитейного завода!

XVIII ВОЙНА И МАССОВАЯ ПСИХОЛОГИЯ

Измученный нехваткой всего необходимого для поддержания жизни, терзаемый продолжительностью войны и огромными жертвами в виде жизней и увечий, которые пришлось принести, и ошеломленный осознанием того, что у Германии нет друзей нигде, кроме ее союзников и некоторых слабых нейтральных стран, германский народ начал подводить итоги своего хозяйства и управления им. Многим казалось, что, в конце концов, что-то не так.

Я сталкивался с этим довольно часто в 1916 году.

Во время наступления на Сомме в августе того же года я разговаривал с одним германским генералом — его имя не имеет значения. Человек не мог понять, почему почти весь мир должен быть врагом Германии. Я только что вернулся в Центральную Европу из поездки, которая пролегла через Голландию, Данию и части Норвегии; я читал английские, французские и американские газеты, а также газеты Латинской Европы и Латинской Америки, и я не был в состоянии нарисовать для солдата ту картину, которую он, возможно, искал. Я сказал ему, что перспективы плохие — самые худшие из возможных.

Он хотел знать, почему это так. Я высказал ему свое мнение.

Недалеко от нас шел барабанный огонь, который временами достигал небывалой интенсивности. Генерал задумчиво посмотрел на изрытую снарядами, пропитанную дымом местность. Он казался мрачнее тучи.

«Скажите мне, мистер Шрайнер, неужели мы действительно так плохи, как нас выставляют?» — сказал он через некоторое время.

Вопрос был задан прямо. Он заслуживал прямого ответа.

«Нет, — сказал я, — это не так. Клевета была спутником всех войн. Так происходит и сейчас. Дело в том, что ваше правительство совершило слишком много ошибок. Война — это доказательство того, что сила есть право. Ваше правительство было слишком грубо откровенным, признавая это и действуя соответственно. Бельгия была ошибкой, и потопление «Лузитании» было ошибкой. Вы сейчас пожинаете урожай, который посеяли тогда».

Мой собеседник хотел знать, было бы положение Германии лучше без Бельгии и без «Лузитании».

Этот вопрос был в высшей степени гипотетическим. Я ответил, что мнение в этом направлении не стоило бы многого, учитывая тот факт, что оно не могло бы охватить реальные причины войны и ее нынешние аспекты, из которых случай с Бельгией и работа подводных лодок были лишь простыми инцидентами.

«Объективно говоря, я бы сказал, что вторжение в Бельгию и использование подводных лодок против торговых судов лишь усилили неприязнь мира ко многому, что является германским. Я сомневаюсь, что многое было бы иначе без Бельгии и без «Лузитании», — был мой ответ. — Эта война началась как борьба между обжорами. Одна группа хотела сохранить то, что у нее было, а другая хотела взять больше, чем то, что она уже взяла».

Не очень долго спустя генерал Фалькенхайн, бывший германский начальник штаба, а затем командующий Девятой германской армией против румын, задал похожий вопрос за обедом в Кронштадте, Трансильвания. Он тоже не мог понять, почему весь мир ополчился против немцев. Мой ответ ему был более или менее тем же.

Казалось, началась настоящая эпидемия интроспективных рассуждений. На румынском конце перевала Тёрцбург я обедал несколько дней спустя с генералом Эльстером фон Эльстерманном. Он тоже хотел знать, почему немцев так сердечно ненавидят. Генерал Крафт фон Дельмансинген, чьим гостем я был в Хельтау, у начала ущелья Вёрёш-Торонь, проявил такой же интерес.

«Похоже, что мы ничего не можем сделать, кроме как заставить себя уважать, — сказал он отрывисто. — Я один из тех немцев, которые хотели бы, чтобы их любили. Но это, кажется, невозможно. Ну что ж! Посмотрим! Посмотрим, что может сделать меч. Когда расу стали так сильно ненавидеть, как нас, кажется, ненавидят, ей не остается ничего другого, как заставить себя уважать. Боюсь, что в будущем это должна быть наша политика».

Я заметил, что, возможно, ненавидят не расу. Генерал — баварец, по крайней мере, он командовал баварскими войсками.

«Пока эти крикуны могут выступать заодно с самодержавной Россией, у них нет причин приписывать пруссакам каждый грех, который они могут придумать. Я не из тех, кто думает, что в Германии все идеально. Далеко нет. У нас больше недостатков, чем у собаки блох. Но неважно! Лечь и молить о пощаде на коленях — не один из этих недостатков».

Я считаю, что генерал Крафт фон Дельмансинген в тот момент говорил от имени армии, сам того не зная. То, что он сказал, было позицией подавляющего большинства офицеров и солдат.

Незадолго до этого я брал интервью у барона Буриана, тогдашнего министра иностранных дел Австро-Венгрии, по этому и связанным с ним вопросам. Скажу здесь, что он был самым похожим на профессора министром иностранных дел, которого я встречал. Его голос никогда не поднимался выше разговорного тона. Будучи мадьяром, он был воплощением ровности характера.

«Полагаю, мы ничего не можем сделать в этом направлении, — сказал он медленно. — Во что мир хочет верить, в то он и будет верить. Мы не можем этого изменить. Правда это или нет, не имеет никакого отношения к причине и исходу этой войны. И какая разница в конце концов, называют нас варварами или нет? Я знаю, что многие люди возмущены тем, что пишут в газетах Антанты, и я полагаю, что публика Антанты возмущена многим из того, что говорится в наших газетах. Это мелочь. Ничего нельзя сделать, ибо то, что мы могли бы сделать, было бы пустой тратой усилий. Пусть говорят. Нет! Я не хочу ничего говорить в связи с этим. Наша позиция вполне защитима. Но защищать ее — значит лишь вызвать больше разговоров. К тому времени, как враждебные американские газеты разберутся со всем, что говорится против нас, они должны были бы использовать так много бумаги, что было бы стыдно заставлять их использовать больше на опровержения».

Доктор Артур Циммерман, в то время заместитель статс-секретаря иностранных дел, был более агрессивен, когда я предложил тему для интервью. Подкрепляя свою позицию определенными документами, найденными в бельгийских государственных архивах, согласно которым существовало некое соглашение между британцами, французами и бельгийцами на случай германского вторжения, он утверждал, что Германия была полностью права, требуя доступа во Францию через бельгийскую территорию. Он не был уверен, однако, что это был хороший шаг с политической точки зрения. Военная необходимость этого шага была тем, что он не мог судить, сказал он.

Доктор Циммерман сказал, что потопление «Лузитании» было плохой ошибкой. Однако ответственность за этот акт он не стал определять. Это не входило в его компетенцию. Насколько он знал, не было намерения торпедировать судно таким образом, чтобы вызвать его немедленное затопление. Если судно торпедировали в носовые или кормовые трюмы, оно могло держаться на плаву часами и даже могло дойти до порта своим ходом.

«В этом германофобском настроении, которое охватывает мир, есть много мании, — сказал он. — На данный момент мы — bête noire для всех. Миру нужно иметь кого-то, на ком можно отыграться. Прямо сейчас мы — этот кто-то. Совсем недавно, во время англо-бурской войны, это была Великобритания. Во время японской войны весь мир, за исключением Германии, выступил заодно с японцами против русских, как-то забыв, что это была война желтой расы против белой. Сегодня мы — это они. Завтра это будет кто-то другой. Всегда модно кого-то ненавидеть».

Таков был холодный, дипломатический взгляд на это.

Но публика Центральной Европы была более склонна принять точку зрения офицера, которого я встретил на фронте на Сомме. Она была огорчена, разочарована, опечалена, ошеломлена.

Задавался вопрос, было ли вторжение в Бельгию действительно необходимым. Многие считали, что германский генеральный штаб должен был сосредоточить крупные силы на бельгийской границе с приказом не вторгаться в страну, пока это не сделают французы.

Нет сомнений, что это была бы лучшая политика. Утверждение германского правительства о том, что французы намеревались пройти через Бельгию и имели на это согласие бельгийского правительства и молчаливое одобрение британского правительства, нисколько не опровергает мое утверждение. Допустим, что такое соглашение было действительно заключено с целью дать французской армии определенные тактические преимущества, политикой любого мудрого и спокойного правительства было бы дождаться выполнения этого плана. Сегодня не было бы никакого бельгийского вопроса, если бы немцы дали французам шанс, который они, как говорят, искали. То, что французы потянулись к германской границе через Бельгию, не имело бы ни малейшего значения в сумме военных операций, поскольку сначала стоял вопрос о том, чтобы удержать французскую армию вне Германии, а во-вторых, о разгроме французских сил, где бы они ни встретились.

Несколько выигранных дней и незначительные военные преимущества, которые, как утверждается, были получены, безусловно, не стоили того, во что Бельгия в конце концов обошлась немцам. Это тем более верно, если учесть, что взятие Льежа и других бельгийских укреплений могло никогда не стать необходимостью, учитывая тот факт, что документы, найденные в Брюсселе, никогда не убеждали меня в том, что бельгийское правительство действовало недобросовестно.

Кажется, многие упустили из виду тот факт, что между предварительными договоренностями, достигнутыми бельгийским генеральным штабом и союзными правительствами, и разрешением бельгийского парламента объявить войну Германии существует большая разница. Первое существовало; второе еще предстояло получить. В случае, если бы оно было получено, чтобы дать французским войскам, марширующим через Бельгию, статус, в котором они нуждались, у немцев все еще было время сделать то, что они сделали, в условиях военного времени, которые объявили бы французские войска в Бельгии простыми рейдерами, с одной стороны, а Бельгию — нарушителем своего нейтрального статуса, с другой. Бельгия, разрешающая использование своей территории французскими войсками, собирающимися напасть на Германию, была бы обязана также допустить германские войска или объявить войну Германии. Этот случай настолько прост, что немногие могут его понять, как правило.

То, что такими могли быть начальные события войны, наконец начало доходить до всех думающих немцев. Многим теперь приходило в голову, что в Эльзас-Лотарингии был достаточный фронт; настолько большой, что французам удалось захватить и удержать довольно значительную его часть. Был также Люксембург.

Хотя мобилизации подобны лавине, которая начинается на вершине горы и после этого подчиняется только одному закону — гравитации, для германского генерального штаба не было невозможным направить на юг войска, предназначенные для бельгийской границы. День мог быть потерян. Но даже это кажется сомнительным, поскольку войска все равно были нужны вдоль бельгийской границы, учитывая то, что, как утверждает Берлин, ему было известно. Как ни посмотри на это, в конце концов все сводится к вопросу о том, была ли разница в том, чтобы встретить французские войска в Бельгии или на их собственной земле. Целью немцев был разгром французской армии. Было ли это сделано на линии французских укреплений вдоль франко-бельгийской границы, как это произошло, или на линии укреплений вдоль германо-бельгийской границы, не могло иметь большого значения для правительства и генерального штаба, способных мыслить самостоятельно.

Поскольку правительства во время войны должны по необходимости исходить из того, что только люди во главе дел имеют право думать, этот аспект вторжения в Бельгию лишь изредка освещался в печати в Германии. Я скажу, однако, что несколько военных писателей пытались высказаться на эту тему и обычно призывались к ответу за свою смелость.

Сегодня средний немец совсем не уверен, что «Бельгия» была необходима. Он не интересуется Бельгией, отличаясь в этом от своих промышленных и коммерческих лордов. Большинство мужчин и женщин, с которыми я обсуждал эту тему, были того мнения, что «одного Эльзаса-Лотарингии достаточно».

Самым большим потрясением, которое получила германская публика, была новость о том, что «Лузитания» была потоплена. День или два меньшинство считало, что действие было в высшей степени правильным. Но даже это меньшинство быстро сокращалось.

В течение многих недель германская публика сомневалась, что все это значит. Мыслящий элемент блуждал в темноте. Какова была цель выбора судна с таким количеством пассажиров на борту? Затем пришла новость, что пассажиры были предупреждены не путешествовать на этом пароходе. Это сняло все сомнения в том, что судно не было выбрано для атаки.

Правительство хранило молчание. Ему нечего было сказать. Пресса, опасаясь цензора и его власти приостановить публикацию, безмолвствовала. Мало-помалу стало известно, что произошел несчастный случай. Командир подводной лодки, посланной торпедировать судно, получил приказ стрелять в носовой трюм, чтобы пассажиры могли сойти до того, как судно затонет. Почему-то этот план сорвался. Либо котел судна, либо груз боеприпасов оказал неожиданную помощь торпеде. Судно пошло ко дну.

Защита, выдвинутая германским правительством, основывалась главным образом на пунктах международного права, которые регулируют поведение рейдерствующих крейсеров. Но подводная лодка не была крейсером. Она не могла спасти много жизней ни при каких обстоятельствах.

Люди качали головами и ничего не говорили. Лучше было ничего не говорить, так как говорить было изменой.

Ничто так не отвратило германскую публику от старого порядка правительства, как дело «Лузитании». Акт казался бесполезным, бессмысленным, необдуманным. Доктрина правительственной непогрешимости была близка к краху. Немцы начали терять доверие к мудрости людей, которым в прошлом приписывали квинтэссенцию всех знаний, земных и небесных. Адмиралу Тирпицу пришлось уйти. Союзники Германии тоже были недовольны. В Австрии и Венгрии этот акт подвергся резкой критике, а в Турции я обнаружил много неодобрения этого дела.

В то время как большая часть публики Центральной Европы признавала, что была некоторая необходимость в потоплении судна, видя, что оно перевозило груз военного характера, было много тех, кто считал, что в таких случаях политика, а не военная необходимость должна определять поведение. Эти люди были лучшими политиками, чем те, что были в правительстве. Но другие были лучшими милитаристами, и милитаризм был у власти, усаживаясь все прочнее с каждым днем, приносившим больше врагов, открытых и потенциальных. Дело было во многом похоже на семью, у которой могут быть трудности внутри, но которая выступит согласованно против любого постороннего, который может счесть уместным вмешаться.

Это должно было стать фундаментальным качеством германских общественных настроений на протяжении всей войны. По мере того как кольцо врагов становилось сильнее и все больше сжималось вокруг военных ресурсов империи, публика становилась все жестче и жестче. Давление, будучи концентрическим, группировало германскую публику ближе и крепче к ее центру — правительству. Это была уже не та абсолютная преданность других лет, которую немцы приносили своему правительству — едва ли. Это была решимость выиграть войну вопреки правительству и вопреки тому, что другие думали и считали об этом правительстве. Тот факт, что правительство должно быть, слишком ясен для немца, чтобы заставить его действовать по отношению к своей Obrigkeit с той импульсивностью, которая характеризовала события в России, где это было возможно только потому, что десятилетиями многие там придерживались мнения, что время анархического общества близко.

Такое состояние ума сделало возможным принятие тяжелых жертв, которых требовала война. Даже рядовой в окопах чувствовал, что ему придется рискнуть всем против мира врагов.

Жалость к себе у индивида обычно ведет к сентиментальности. Эта черта не чужда немецкому темпераменту. Жалость к себе в совокупности — это совершенно другое дело. Это качество, которое делает людей мучениками, пока есть аудитория. Это чувство минус всякое болезненное потакание себе, и это стойкость — то, что заставит людей придерживаться идеи или принципа даже перед лицом костра на аутодафе.

Именно этот дух также заставлял немецкое население терпеливо переносить многочисленные лишения и бремя, вызванные войной.

В Австрии дела обстояли несколько иначе. В австрийских немцах, вероятно, больше кельтской крови, чем германской. Они более импульсивны. Важные проблемы недолго удерживают их внимание. Они легко становятся рабами привычки.

Для австрийского немца война была не более чем досадной помехой. Она мешала его делам, а главное — его удовольствиям; она отрывала его от любимого кафе и тайной возлюбленной. Она полностью нарушила его привычный уклад жизни. Что значило сохранение Австрийской империи для человека, который делил эту империю с чехами, поляками, русинами, словенцами, хорватами, итальянцами, боснийскими мусульманами, а в некотором смысле — и с мадьярами и румынами? Чувство национального интереса должно было оставаться чуждым такому человеку, точно так же, как оно было чуждо всем остальным, кто сражался на его стороне. Из десяти народов Двуединой монархии только славянская группа могла понимать друг друга без специального изучения языка другого народа. Чехи, поляки, русины, словенцы, хорваты и боснийцы могли без особого труда освоить языки друг друга. Немецкий язык, если он не был знаком в форме военных команд, был большинству из них неизвестен. Мадьярский язык был совершенно чужд как славянам, так и немцам, а итальянский и румынский не значили ничего ни для кого из них.

Я помню, как предавался философским размышлениям у стены для казней в крепости Петервардейн в Венгрии. Слева от меня стояла небольшая виселица — одно из тех своеобразных орудий удушения, которые используют в Австро-Венгрии, — потомок испанской гарроты, как я полагаю. На древней кирпичной стене виднелись следы от пуль. Многие сербские мятежники видели здесь свет в последний раз в этом старом рве. Еще больше их находилось за решетчатыми глазками казематов. В то утро двое или трое погибли там, где стоял я.

Возможно, в этом не было ничего необычного. Но справа от меня висел большой плакат, обрамленный венгерскими национальными цветами — красным, белым и зеленым. Плакат привлекал внимание к определенному параграфу законов о государственной измене. Он определял измену остро и точно.

Я прочитал этот параграф на немецком, пришел к выводу, что на венгерском написано то же самое, предположил, что славянские языки в стране не сильно отличаются друг от друга, обнаружил, что румынский текст я почти могу прочитать, и увидел, что итальянская версия гласит то же самое, что и немецкая. Полагаю, французский язык был исключен из плаката по той причине, что австро-венгерские высшие классы, которые теперь используют этот язык вместо латыни, как во времена Марии Терезии, не нуждались в том, чтобы им напоминали об опасности мятежа.

Виселица и стена для казней казались подходящим дополнением к этому плакату. Можно было бы не заметить одно, увидев другое, но все же между ними была гармония. Людям, которые не понимают друг друга, будь то вопрос языка или темперамента, не следует жить вместе. Но это часто случается в браке, а правительства в мирное время говорят, что это вполне осуществимо с точки зрения государственных интересов.

Я обнаружил, что Das Reich — империя — не имела никакого значения ни для одного из членов австро-венгерской группы. Но что же удерживало этот конгломерат вместе? Император-король.

Вскоре я понял, что в Австро-Венгрии ничего не изменилось со времен, когда императрица-королева Мария Терезия с младенцем на руках и слезами на глазах умоляла мадьярских дворян прийти ей на помощь против Фридриха Великого. Мадьярские дворяне сорвали свои меховые калпаки, обнажили сабли и воскликнули:

«Moriamur pro rege nostro, Maria Theresa!»

Такова была массовая психология в Двуединой монархии. Старый император-король призывал к битве, и этого было достаточно. Позже новый император-король возобновил призыв, и этого все еще было достаточно.

То, что солдаты делали в окопах, гражданское население делало дома — порой немного вяло, иногда небрежно, но всегда надежно.

«Мы должны помочь нашим македонским братьям. Болгары больше не могут оставаться глухими к их мольбам об избавлении от угнетения сербами», — сказал мне болгарский премьер-министр доктор Радославов в феврале 1915 года.

В октябре того же года во время интервью он сказал:

«На Балканском полуострове недостаточно места для двух сильных государств. Однако должно быть сильное государство, если мы хотим устранить балканскую проблему. Этим сильным государством будет либо Болгария, либо Сербия. Мы хотим, чтобы это была Болгария. Это будет Болгария, когда македонцам позволят присоединиться к ней. Пришло время, когда они могут это сделать. По этой причине мы вступаем в войну на стороне Центральных держав».

Эти два заявления точно описывают болгарскую массовую психологию. Болгарин хотел, чтобы македонец был един с ним национально, как он един с ним расово. Он хотел, чтобы древняя болгарская столица Монастир снова оказалась в пределах Болгарии. С этой перспективой он изгнал турок с полуострова; с этой целью он хотел ослабить сербов.

Я обнаружил такую же железную решимость по всей Болгарии и во всех слоях общества. Фермер-шоп, пастух на планине, монахи в Рильском монастыре, рыбаки в Варне, жители городов — все поддерживали эту идею. И в такой суровой манере! Для меня болгарин всегда будет пруссаком Балкан. Он такой же угрюмый, такой же прямолинейный и такой же искренний.

У меня была возможность обсудить вступление Турции в европейскую войну с Его Величеством султаном Мехмедом Решадом Ханом V, Гази, халифом всех правоверных и т. д., и т. д., и т. д.

«Они [союзники] отказывают нам в праве на существование, — сказал старик. — У нас есть право на существование, и мы готовы сражаться за него. Я всегда вел очень мирную жизнь. Я ненавижу кровопролитие и искренен, когда говорю, что скорблю о тех, кто погиб на кораблях [экипажи линкоров Bouvet и Irresistible, которые я видел тонущими 18 марта, событие, которое султан просил меня описать ему]. Должно быть тяжело умирать, когда ты так молод. Но что мы можем сделать? Русские хотят Босфор, этот город и Дарданеллы. Они никогда не принадлежали русским. Если кто-то и имеет на них больше прав, чем мы, так это греки. Мы отобрали эти вещи у них. Но мы не отдадим их никому без самого упорного боя, который когда-либо вел народ Османов».

Подобно Шехерезаде, я продолжил свой рассказ о бомбардировке.

Саид Халим-паша, тогдашний великий визирь, выразился несколько иначе. Он был более дипломатично конкретен.

«Час Турции пробил, — сказал он. — Этот пожар не мог закончиться без появления флота союзников у Дарданелл и русского флота у Босфора. Это означало бы крах Османской империи. Правительства Антанты предлагали нам гарантии того, что в течение тридцати лет османская территория будет оставаться неприкосновенной. Гарантии — гарантии! Чего они стоят! Мы получили так много гарантий. Когда Турция получает гарантию, это лишь знак того, что появилось еще одно обещание, которое будет нарушено. Мы покончили с гарантиями. Мы присоединились к немцам, потому что они не предложили никаких».

Все это было сказано на самом беглом оксфордском английском, который когда-либо использовал человек. Саид Халим — египтянин и находится в некотором прямом родстве с Великим Пророком по линии Аиши.

Энвер-паша, пруссак Османской империи, военный министр, генералиссимус, лидер младотурок, апостол эффективности, пангерманист и так далее, говорил мне то же самое по нескольким поводам.

«Вздор, вздор! — говорил он на резком и скрипучем немецком. — Мы воюем не за немцев. Мы воюем за себя. Запомните это! Они говорили нам, что с нами все будет в порядке, если мы останемся нейтральными. Не поверил. Вздор! Русские хотели Константинополь. Мы их знаем. Они могут получить его, когда мы с ним закончим. Это был случай «все или ничего». Я за «все». Уволил пять тысяч офицеров старой школы, чтобы выиграть эту войну. Выиграю ее. Страна обескровлена, конечно. Слишком много войн. Сначала Балканская война, Итальянская война. Теперь эта. Лучше пойти к черту с немцами, чем принимать еще больше одолжений от Антанты. Те, кому мы не нравимся, не обязаны нас любить. Никому не нужно нас любить. Пусть не стоят у нас на пути. Возможно, мы падем в этом. Если так, мы покажем миру, как турок может уйти с поднятым знаменем. Это последний шанс Турции».

Потребовался Талаат-бей, тогдашний министр внутренних дел, ныне великий визирь, чтобы олицетворить для меня Турцию. Он человек из самых простых людей. Когда произошла турецкая революция 1908 года, Талаат зарабатывал 150 франков в месяц как телеграфист в Салониках. Он увидел свой шанс, и с тех пор они с госпожой Удачей стали большими друзьями. При этом он не худой комок нервов, как Энвер-паша, его великий двойник в младотурецком движении. Он грузный, добродушный, толстошеий, упрямый, твердолобый, проницательный.

«Très bien, cher frère» («Мы встретились на одной мостовой»), — сказал он мне на лучшем левантийском французском. — «Не могу сказать, что эта война очень популярна среди некоторых наших людей. С них хватит войн, революций, неприятностей, налогов, эксплуатации концессионерами и всего такого прочего. Полагаю, я чувствовал бы то же самое, будь я греком или армянином. Но я турок. Мы, турки, чувствовали, что европейская война станет для нас последней. Русские хотят Константинополь и его водные пути. Итальянцы хотят Киликию, совершенно забывая, что греки имеют приоритет в притязаниях. Полагаю, Фракия отошла бы болгарам, когда бросали жребий за клочья мантии Османов, а Великобритания взяла бы то, что осталось, а это было бы немало».

«Когда человек сталкивается с таким, он делает все, что может. Это то, что мы делаем. Это огромное усилие, cher frère, но выхода нет. Мы, турки, еще не готовы кланяться публике. Мы хотели бы еще немного остаться в игре. И мы готовы играть соответственно. Мы полностью доверяем немцам. Некоторым людям они не нравятся. Мне говорили, что они ужасные конкуренты. Пока что мы неплохо справляемся с ними. Мы отменили капитуляции. Это что-то для начала. Когда эта война закончится, мы надеемся стать хозяевами Босфора и Дарданелл в большей степени, чем были со времен великого визиря Кёпрюлю. Это будет трудный путь до самого конца. Но мы выйдем победителями. После этого мы и немцы попытаемся сделать что-то из наших природных ресурсов. Мы будем строить железные дороги и фабрики, орошать везде, где это возможно, и создадим лучшие сельскохозяйственные школы, которые можно найти где угодно. Но мы позаботимся о том, чтобы Турция развивалась на благо османов. Мы надеемся упразднить табачные монополии и администрации по управлению иностранным государственным долгом».

Такова цель турка. Говорить о массовой психологии в Османской империи невозможно по той причине, что в ней больше народов, чем в Австро-Венгрии, и нет центральной фигуры, которая могла бы удержать их вместе. Старый султан — это миф для добрых двух третей османского населения. Для греков и армян он не более чем любой другой высокопоставленный чиновник правительства.

XIX. ПОЛОВАЯ МОРАЛЬ И ВОЙНА

Я видел много комментариев по поводу роста сексуальной распущенности в странах Центральной Европы, вызванного влиянием войны. Те, кто писал и говорил на эту тему, как правило, объявляли себя ограниченными либо предрассудками, либо невежеством — двумя вещами, которые на самом деле являются одним и тем же.

Много слов и чернил было потрачено на определенные шаги, предпринятые правительствами Германии и Австро-Венгрии для узаконивания внебрачных детей путем предоставления матери права ставить приставку Frau — госпожа — перед своей девичьей фамилией. Я также наткнулся на совершенно глупое утверждение, что правительства Центральной Европы, разрешая таким женщинам получать военное пособие и пенсию законной вдовы и детей, намеренно поощряли подобные незаконные отношения между мужчинами и женщинами с целью восстановления численности населения своих государств. По этому поводу не стоит тратить много слов по той простой причине, что каждый ребенок сейчас действительно желанный гость в Центральной Европе, и что наименьшая обязанность правительства — позаботиться о женщине и ребенке, которые в конечном итоге могли бы стать женой и законным потомством человека, потерявшего жизнь в окопах. Сексуальные проблемы — неизбежный результат всех войн, в которых многие мужчины теряют жизнь и здоровье. Могу также сказать, что в других воюющих странах эта проблема до сих пор не решалась и наполовину так разумно и тщательно.

Моногамия и полигамия обычно являются экономическими результатами, а не чисто социальными институтами. Девятимесячное пребывание в Турции показало мне, что полигамия в этой стране быстро исчезает, потому что турок больше не в состоянии содержать более одной жены. Во всем районе Босфора, где находится Константинополь и центром которого он является, в 1915 году было всего семнадцать мусульманских домохозяйств, в которых можно было найти предел в четыре законные жены. Из всего населения района только семь на тысячу турок имели более одной жены, так что, в целом, узаконенная полигамия выглядела лучше в плане половой морали, чем то, чем можем похвастаться мы на Западе, учитывая, что проституция среди турок неизвестна.

То, что война увеличила количество незаконных половых связей в Центральной Европе, — правда, и этот рост был немалым. Однако он не принял тех масштабов, которые ему приписывали или которых можно было ожидать при данных обстоятельствах.

Во-первых, многие тонкие социальные нити, сдерживающие сексуальный импульс в современном государстве, порвались под давлением войны. Их место заняло нечто, тесно связанное со спартанской системой брака. Свободный выбор практиковался женщинами, чьи мужья были на фронте. Мужчины делали то же самое. Мельница разводов заработала с огромной скоростью — доказательство того, что эта распущенность не всегда находила согласие другой стороны, хотя часто его или ее поведение могло быть не лучше.

Это случай, когда обобщения недопустимы. Хорошее соседствовало с плохим и безразличным, и упоминание этой темы можно было бы полностью опустить, если бы общественное обеспечение не было тесно связано с половой моралью.

Война забирает мужчину из дома и семьи. Хотя правительства и предусмотрели некоторые меры для оставшихся, пособие, которое им давали, никогда не было достаточно большим, чтобы содержать их так же, как их содержал труд главы семьи. Пока стоимость жизни не сильно возрастала, усилий жены и старших детей хватало, чтобы справиться с ситуацией, но все подобные попытки становились тщетными, когда цены на продукты и другие предметы первой необходимости возрастали вдвое и даже больше. Когда наступал этот момент, искусителю было легко. Из семьи также ушла большая часть сдержанности, способствующей социальному порядку. Мужчина был вдали от дома; молодая жена видела лучшие времена. Другие мужчины появлялись на ее пути, и природа не во всех случаях так верна брачным обетам, как нам хотелось бы верить. Во многих случаях мать, теперь не поддерживаемая авторитетом отца, была не в состоянии контролировать своих дочерей и сыновей.

Война оказывает крайне пагубное влияние на психику подростков. Романтика солдатской жизни высвобождает в молодом мужчине все качества, которые социальное регулирование сдерживало в прошлом, в то время как молодая женщина обычно отбрасывает здравый смысл своих советчиков ради болезненной сентиментальности, которую медные пуговицы на одежде военного образца способны пробудить в женском сознании. Вскоре социальная ткань рвется во многих местах, и правительственные попытки починить ее почти никогда не бывают успешными.

У нас есть указание на это в значительном росте преступности среди несовершеннолетних, который сопровождал ход европейской войны. В тысячах случаев мальчики из хороших семей становились ворами и грабителями. Даже разбой на дорогах был им не чужд, и, как ни странно, почти каждое убийство, совершенное в Центральных державах за последние три года, имело своей жертвой одинокую состоятельную женщину, а исполнителем — какого-нибудь молодого дегенерата, мужчину или женщину. В случаях, которые попадали в мое поле зрения, отец или муж был на фронте.

Но помимо этих более или менее спонтанных проступков молодых людей, существовала категория правонарушений, в которых внешнее влияние было causa movens. Отчаянная нужда заставляла многих воровать и присваивать чужое; она заставляла многих женщин лишать себя того самоуважения, которое является порядочностью и славой fille honnête.

Ничто не может быть столь циничным, как законы социального управления. Это было видно на каждом шагу из-за войны, но особенно это стало очевидным в удовлетворении сексуального аппетита тем классом, у которого нет ничего, кроме денег. Пока отец и муж был на фронте, сражаясь за государство и наполняя богатством сообщества казну алчного промышленного и коммерческого класса, его дочь и жена часто развращались этим самым богатством. И не всегда именно горькая нужда поощряла похоть богатого распутника. Война потрясла социальную структуру до самых оснований. Настолько велико было давление тревоги, что человеческий разум начал жаждать облегчения в распущенности, и, однажды попробовав это, субъект часто становился законченным фанатом «хорошего времяпрепровождения».

Был один военный поставщик, о котором говорили, что он соблазнял девственницу раз в неделю. Класс, из которого он черпал жертв, был самым низшим. Большинство его жертв были фабричными работницами, и, поскольку это так, никто не придавал этому большого значения в то время, когда бедствие пробудило во всех худшие качества, которые могут быть разбужены в борьбе за самосохранение. Это был случай «кто не успел, тот опоздал», и Его Сатанинское Величество не упустил свой шанс.

Несколько дней эти девушки были любовницами своих хозяев. Когда, наконец, они видели, что их бросают ради более красивого лица, они некоторое время посещали кафе, где встречали офицеров в отпуске и мелких гражданских лиц, а вскоре после этого они занимались делом на улице с государственной лицензией и сертификатом, показывающим, что они проверяются властями в интересах общественного здоровья.

Такова была обычная карьера одной из этих жертв войны. Но на этом дело не заканчивалось. Тысячи тех, кто разбогател на военных контрактах и продовольственных спекуляциях, начали уставать от очень неинтересного спорта по разорению фабричных работниц и продавщиц. Они потянулись к тем социальным классам, в которых утонченность делала набег гораздо более восхитительным. К физическому разврату нужно было добавить моральную и ментальную оргию. Вкус был стимулирован до степени, когда он требовал, чтобы социальное разрушение сопровождало похотливую экстравагантность. А это могла дать только женщина из высшего класса. Гурман стал эпикурейцем. Времена благоприятствовали ему.

Каких масштабов достигло это положение дел, можно проиллюстрировать «личными» объявлениями, которые одно время публиковала одна из ведущих газет Вены — Tagblatt. В течение недели эта газета печатала от сорока до девяноста дюймов объявлений в одну колонку, каждое из которых просило женщину, увиденную там или здесь, вступить в переписку с рекламодателем для «строго почетных» целей. По воскресеньям та же газета печатала до двух целых страниц такого рода рекламы. Вскоре пришло время, когда часто до четверти этих объявлений размещались женщинами, которые маскировали душераздирающий призыв к какому-нибудь негодяю, как могли.

Император Карл заслуживает высочайшей похвалы за то, что наконец положил конец этой практике. «Личные» объявления в Tagblatt начали раздражать его, и однажды он дал понять руководству издания, что дальнейшее размещение подобного материала приведет к тому, что будет ощущена тяжелая рука цензоров. Это помогло. После этого Tagblatt публиковала только брачные объявления. Но даже это не было полностью безобидным. Дочь полковника была развращена с их помощью. Я рад сказать, что старый солдат взял закон в свои руки. Он нашел человека, который соблазнил молодую женщину, и застрелил его на месте. У правительства хватило здравого смысла закрыть дело, заставив полковника написать рапорт.

В Будапеште до моего сведения дошел случай четырнадцатилетней девочки, которую собственная мать продала богатому фабриканту. Женщина дала объявление в будапештской газете, которая вела дела по образцу венской Tagblatt. Девочка, конечно, ничего об этом не знала. Было судебное продолжение, и во время дачи показаний женщина сказала, что продала свою дочь фабриканту, чтобы получить деньги, необходимые для содержания себя и других своих детей. Иосиф Флавий упоминает в своей «Иудейской войне», как женщина из Иерусалима убила, затем приготовила и съела собственного ребенка, потому что разбойники забрали у нее все, и, чтобы не видеть, как ребенок голодает, она убила его. Он также упоминает, что разбойники покинули дом в ужасе. У военного поставщика и продовольственного акулы не всегда оставалось столько чувств.

Бедная маленькая Маргит! Когда мое внимание привлекли к ней, она была официанткой в кафе в Будапеште, и ее клиенты обычно давали ей лишний филлер или два, чтобы ей не приходилось делать по своей воле то, что она была вынуждена терпеть по приказу своей алчной матери. Как я слышал, фабрикант отделался штрафом, а мать Маргит в то время сортировала тряпки в подвале, и туберкулез разъедал ее легкие.

Общество на войне — это самое странное животное: это анархия без гарантий той анархии, которая зажигает разум идеалиста; ибо эта система и ее свободная любовь сделали бы покупку женщины невозможной.

Но были виды сексуальной распущенности, которые были не столь грязными, которые, по крайней мере, имели оправдание в виде естественных причин. Став безответственными из-за сексуального желания и монотонности нищего существования, многие молодые женщины, чьи мужья были в армии, заводили связи, Verhältnisse, как их называют по-немецки, с теми мужчинами, которые были доступны. Это говорит в пользу широты взглядов некоторых мужей, что они не возмущались этим. Мне довелось узнать о случае, когда человек на фронте поручил другу навестить свою жену. После того как я узнал об этом, я понял, что прогресс, называемый цивилизацией, — это действительно очень странная вещь. Спартанцы во время войны делали то же самое, и у командиров была практика отправлять домой молодых людей физического совершенства, чтобы женщины рожали хорошо развитых детей. Потомство позже было известно как partheniæ — рожденные от девственниц. Но законы спартанцев поощряли разумное применение этого принципа, в то время как в Центральной Европе никакое регулирование такого рода не могло быть предпринято.

Правительства предприняли попытку сдержать эту тенденцию к социальному разложению. Впервые за многие годы полиция проводила рейды в отелях. Время от времени нарушителей сурово штрафовали. Но власти, которые в интересах общественного здоровья лицензировали определенных женщин, были склонны быть открытыми к практикам, вызванным войной. Было осознано, что времена такие, что нужно давать свободу; в конце концов, чувствовалось, что сейчас не имеет значения, как рождаются дети. Государство начало брать на себя то, что раньше было обязанностью отца, и действовало с большей энергией, чем когда-либо, против врачебных злоупотреблений. Один из них, осужденный по обвинению в аборте, получил двухлетний срок каторжных работ.

Нельзя сказать, однако, что женщина, которая решила остаться верной женой или невинной, не получила достаточной защиты. Государство было заинтересовано в производстве детей, но имело мало терпения к незаконным половым связям, которые не приводили к этому. Существует теория, что ребенок, чей отец не проявляет любовного интереса к матери, не так ценен, как тот, который был рожден в «браке» любви. С этой целью правительство приняло все возможные меры предосторожности. Распутникам и повесам уделялось много внимания, хотя мало хорошего из этого вышло, так как времена слишком благоприятствовали им. Но нет сомнений, что глаза закона видели там, где могли видеть.

Очереди за едой, как правило, посещались полицейскими, в чьи обязанности входило поддерживать порядок и отгонять человеческих гиен, которые имели привычку околачиваться возле этих очередей с целью выбора женщин. Это было достаточно хорошо. Но полицейский не мог проводить этих женщин домой, ни помешать мужчине осматривать толпу, делать свой выбор и позже навязывать свое внимание женщине.

С постоянно давящей потребностью в еде и одежде почва была в целом хорошо подготовлена, и публика была склонна быть снисходительной в таких вопросах в любом случае — как «военная» публика имеет привычку делать.

Я завел знакомства с рядом полицейских в районе, в котором жил. Большинство из них я встретил в связи с моим расследованием дел об очередях за едой. Все они были очень хорошими парнями, и в их жилах текла красная кровь, а не бюрократия. Страдания женщин в очередях за едой сделали этих людей более человечными, чем это обычно бывает в их бизнесе.

«Еще одна из них пошла по наклонной», — сказал мне однажды один из полицейских, когда он незаметно указал мне на довольно симпатичную молодую женщину, которая пришла за своей порцией картофеля. — «Парень, который кажется довольно состоятельным, преследует ее до и от этого магазина почти две недели. Я следил за ним и схватил бы его достаточно быстро, если бы он когда-нибудь заговорил с женщиной, пока она была в очереди. Ну, три дня назад я видел их обоих вместе в кафе Шварценберг. Ущерб нанесен сейчас, я полагаю. Вы заметите, что на ней новая пара туфель. Она должна была заплатить за них по крайней мере сто десять крон».

Я предположил, что туфли не обязательно являются доказательством того, что женщина поступила неправильно.

«При данных обстоятельствах — являются, — сказал полицейский. — Вчера мне удалось поговорить с женщиной. Она жена резервиста, который сейчас на итальянском фронте. Правительство дает ей пособие в сто двадцать крон в месяц. У нее нет других средств. С двумя маленькими детьми, о которых нужно заботиться, этого пособия не хватило бы на туфли такого рода. Очень жаль. Она вторая в этой очереди за едой в этом месяце, которая сделала это».

Вскоре после этого я узнал о случае женщины, которая продала себя, чтобы обеспечить едой и топливом своих двоих детей. Она была вдовой офицера запаса, который пал в Галиции. Ее собственная пенсия составляла сто десять крон в месяц, и на содержание детей ей разрешалось еще сто крон, я полагаю. Сумма была слишком мала, чтобы содержать троих, будучи эквивалентом, грубо говоря, двадцати семи долларов, учитывая обесценивание австро-венгерской валюты. В то время жизнь в Вене была такой же дорогой, как обычно в Соединенных Штатах. Пока ее муж был жив, женщина вела очень комфортную жизнь. Она держала служанку и жила в хорошей квартире в Третьем муниципальном округе. Вещь, которая поразила меня в ее случае, была то, что она не сделала этот шаг раньше. Чрезвычайно трудно быть добродетельной на двадцать семь долларов в месяц, когда раньше не знала нужды.

Многие случаи такого рода, которые я мог бы привести, просто повторяли бы друг друга. Я упомяну, однако, один, который связан с тем, что можно назвать психологией масс на войне. В этом случае не нужда была ответственна. Агрегаты, вовлеченные в войну, кажется, инстинктивно чувствуют, что насилие оружия может повлечь за собой социальный распад. Патология общества затрагивается этим почти так же, как это очевидно в других организмах, когда изменение неизбежно или ожидается. Наступает период расслабления, который в случае человеческого агрегата проявляется в сексуальной распущенности.

В различных частях Сербии у меня была возможность заметить, что женщины легко отдавались солдатам-захватчикам. В австрийской столице я столкнулся с тем же самым, хотя в то время не было опасности вторжения.

Поскольку у меня было много свободного времени, когда я не был на фронте или занят какой-то политической ситуацией в одном из правительственных центров Центральной Европы, я решил потратить часть его на уроки игры на фортепиано. Я договорился с мастером инструмента возле Кернтнер-Ринг. На три получасовых урока в неделю, которые я брал у маэстро, мне предшествовала на двух из них довольно молодая женщина, очень одаренная музыкально. Ее родители были состоятельны, так что это не был вопрос получения «хорошего времени» единственным возможным способом.

Через некоторое время молодая женщина перестала появляться на уроках. Тонмейстер хотел знать причину этого. Поскольку он получил только запутанные и противоречивые ответы, он решил, что что-то не так. Бедный старик всю жизнь имел дело только с музыкой и был восхитительно невежественен в путях мира. Он спросил моего совета. Должен ли он сообщить родителям студентки?

После того как я убедился, что его ответственность как учителя не отягощена дружбой или даже знакомством с семьей девушки, я предложил ему ограничиться своей надлежащей сферой, уведомив студентку, что неявка в будущем в ее час приведет к сообщению об этом и прошлых проступках родителям.

Результатом стало очень эмоциональное интервью между учителем и студенткой. К этому времени девушка осознала глупость своего поведения и казалась искренне раскаявшейся. Будучи очень привязанной к старому учителю, она во всем призналась. Ее оправдание было очень интересным.

«Видите ли, дорогой учитель, — сказала она, — сейчас военное время. Я думала, что это не будет иметь большого значения. Если русские придут в Вену, это могло бы случиться в любом случае».

В немецкой армии используется слово, которое включает в себя каждое правило сексуального поведения, которому подчиняется солдат, или должен подчиняться — Manneszucht — моральная дисциплина человека. Нарушение этого правила сурово наказывается во всех случаях, хотя обычный солдат может при этом сожительствовать с женщиной с ее согласия. Офицеру эта привилегия не дается, однако, предполагается, что как инструмент военной дисциплины он должен быть защищен от многих требований природы и быть в полном контроле над собой в любое время. Немецкий офицер, который изнасиловал бы женщину на оккупированной территории, плохо кончает, и кодекс запрещает ему вступать в связь с женщиной врага. Также он не может посещать армейские бордели, которые время от времени создаются властями.

Я не хочу сказать, что немецкий армейский офицер всегда и неизменно придерживается этих правил. Но он делает это в целом. Воздержание, практикуемое таким образом, отражается в той безусловной преданности долгу, которой заслуженно славится немецкий офицер. Это имеет тенденцию сделать из него, для военных целей, своего рода сверхчеловека. Он начинает рассматривать узду, которую накладывает на себя, как дающую ему право презирать слабаков, которые удовлетворяют свои желания. Со временем он распространил тонкое презрение, которое исходит от этого, на своих союзных братьев по оружию в Австрии и Венгрии, которые были прискорбно распущены в этом отношении, несмотря на правила.

Хотя я не особенно занимаюсь последней темой, я должен упомянуть ее здесь как преамбулу к определенному опыту, который у меня был однажды ночью в Триесте. Опыт, с другой стороны, показал, до какой степени война может влиять на поведение людей, чье положение и возможности могли заставить поверить, что они выше того, чтобы поддаться сексуальной распущенности.

В «Холле» отеля Excelsior в Триесте сидели за столиками кафе около шестидесяти австро-венгерских офицеров с фронта Изонцо, которые в тот день были отпущены из окопов для определенной цели. За столиками сидели также четыре десятка женщин, которые на время были возлюбленными офицеров. Шло бурное веселье. Окна комнаты, как и все другие вдоль набережной Триеста, были хорошо закрыты, так что ни один луч света не падал в чернильную тьму снаружи, через которую свирепая бора — северный ветер — гнал в тот момент настоящий ливень.

Комната была хорошо нагрета и освещена. Я в тот самый день прошел сектор на плато Карсо и нашел самый приятный контраст между холодными и грязными окопами и «Холлом». В этом месте было чрезвычайно уютно. И была неизбежная цыганская музыка.

Через залив, из Монфальконе, доносился звук итальянского ночного барабанного огня, и в комнате хлопала бутылка шампанского Paluguay — французские продукты было трудно достать в то время.

В группе было еще три военных корреспондента. Главный штабной австриец был за главного. Офицер был из строгих и не одобрял поведение своих коллег. Но потом он был в штабе в Адельсберге и мог ездить в Вену почти так часто, как хотел. Остальные были бедными дьяволами, которые сидели в окопах Карсо месяцами и теперь приехали в Триест, чтобы хорошо провести время, даже если это означало, что на следующее утро жалованье за несколько месяцев будет в кармане менеджера отеля и в руках какой-нибудь симпатичной итало-хорватской женщины.

Не прошло много времени, как у нас за столиком оказались некоторые из «дам». Один из военных корреспондентов взял на себя труд обеспечить нас компанией. От этой компании я узнал, каков был настрой офицеров. В конце концов, это отношение было достаточно простым. Каждый день мог быть последним, и почему бы не насладиться жизнью сегодня, когда завтра могут быть похороны без гроба, без чего-либо, кроме сожалений товарищей? Что такое этикет при таких обстоятельствах? Шампанское помогало им забыться, и женщины, хотя их разговор мог быть обескураживающе банальным, были, в конце концов, представителями другого пола. Одна из женщин была способна на очень разумный обзор ситуации. Она была способна чувствовать реальное сочувствие к этим людям. Я узнал, что она потеряла мужа на войне. Это была та же старая история. Она нашла небольшую пенсию для себя и пособие для своего мальчика совершенно недостаточными, не была склонна к плохо оплачиваемой тяжелой работе и пришла к выводу, что состоятельным легко быть порядочными. Бедные должны были делать все возможное в эти дни высоких цен.

На Карсо бомбардировка продолжалась, удовлетворительно, я полагаю, как сказал бы следующий официальный коммюнике итальянского правительства. Бутылки шампанского продолжали хлопать. Мужчины и женщины пили за здоровье друг друга, первые забыв, на время, что это может быть последнее хорошее время, которым они когда-либо насладятся.

Меня поражает, что не так много вины можно найти в этом, пока мы достаточно человечны, чтобы позволить тем, кого мы собираемся казнить за совершение какого-то преступления, выбрать свой последний завтрак — или это ужин? Быть направленным в передовые окопы, как правило, было не лучше, чем быть приговоренным к смерти.

Только те, кто постоянно находился под угрозой опасностей войны, могут понять, в каком состоянии ума были эти люди. Ничто больше не имело значения, и, поскольку ничто не было действительно важным, удовольствия плоти были всем. Так было и с маленькой студенткой музыки, которую я упомянул. Я не мог прийти к суровому суждению в обоих случаях, несмотря на картину прусского Manneszucht перед моими глазами. В то же время я не невежественен в том факте, что откормленные сообщества, живущие в мире и достатке, не могут ожидать понимания морального распада, который опасности войны вызвали в этом случае.

Я познакомился с подобными условиями в Берлине и других городах Центральных государств. Будучи человеком дела, я не могу сказать, что они шокировали меня. Отношения причины и следствия нельзя объяснить, как бы мы ни хотели это сделать. С примерно четырнадцатью миллионами мужчин, забранными от своих семей, чьей единственной поддержкой они были в подавляющем большинстве случаев, ничего другого нельзя было ожидать. Это говорит хорошо о человечестве в целом, что результирующие условия не были хуже. Ответственность, вовлеченная в это, падает скорее на тех, кто вызвал войну, чем на мужчин и женщин, которые преступили закон.

И эта ответственность не уклонялась в Центральных государствах. До того как разразилась война, уже существовали очень либеральные взгляды на незаконнорожденность. Дети Агари больше не подвергались остракизму со стороны публики, как, например, они есть в Соединенных Штатах и других странах, где социальная «справедливость» все еще посещается на тех, чье несчастье — быть рожденным вне брака. В Германии и Австро-Венгрии считалось, что человек — это человек, несмотря ни на что.

Неудивительно, тогда, что зимой 1916 года, когда урожай «военных» детей был необычно большим — составлял, фактически, более 10 процентов прироста населения — несколько правительств Центральной Европы решили дать таким детям и их матерям пособия, предусмотренные для жен и вдов солдат и их детей. Правительства немецких штатов, за исключением Пруссии, также отменили свидетельство о «незаконнорожденном» рождении и дали незамужней жене или вдове солдата право использовать обозначение Frau — госпожа — вместо, как до сих пор, Fräulein, или мисс.

Эта мера была прекрасным примером гуманности, видя, что иначе многие тысячи матерей «военных» детей были бы вынуждены пройти через жизнь со стигмой незаконнорожденности, клеймящей как женщину, так и ребенка. Это несколько типично для Пруссии, что ее правительство должно быть готово поддерживать незаконнорожденных «военных» детей и их матерей и все же отказывать им в комфорте социального признания, когда их число было не менее двухсот тысяч.

Возник, в связи с этим законодательством, вопрос о том, должно ли потомство незамужних женщин, чьи любовники не были на военной службе, получать такое же либеральное обращение. Много оппозиции было высказано духовенством и другими консервативными элементами. Аргументировалось, что расширение этой выгоды для всех поощрит общее обращение к свободной любви.

Но законодатели и правительства были менее близоруки. Акты об узаконивании были так сформулированы, что они включали всех детей, независимо от того, кто были их отцы. Считалось, что было бы абсурдно ожидать от миллионов женщин, которых война лишила мужей или шанса получить одного, вести жизнь безбрачия. Природа заявит о себе, и если субъект не будет сейчас решен разумным образом, его придется уладить позже, когда условия могут быть менее благоприятными.

Были определенные примеры, которые нужно вспомнить. По окончании Тридцатилетней войны южногерманские государства, будучи наиболее пострадавшими в потерях мужского населения, приняли законы, согласно которым любой мужчина с необходимыми средствами мог законно допустить в свой дом столько женщин, сколько он хотел содержать. Хотя хорошо намеренный, закон разделял каждый дефект, которым чрезвычайное законодательство склонно быть пораженным. Мужчины, способные содержать более одной жены, были обычно в преклонном возрасте, так что само условие, которое государство надеялось встретить, породило хаос. Не было намерением предоставить удовольствия сераля богатым, но принять наилучший возможный учет социальной чрезвычайной ситуации.

Это было принято во внимание, когда правительства Центральных государств имели дело с подобным условием в 1916 году, факторы которого были таковы: было убито в бою, искалечено на всю жизнь и выведено из строя болезнью почти пять миллионов мужчин, которые ушли на фронты в самом расцвете жизни. Это означало серьезную потерю для сообщества — рассматривая Германию и Австро-Венгрию как единую единицу в этом отношении — которое тогда имело примерно двадцать миллионов женщин в состоянии половой зрелости. Сведенная к статистике, ситуация была такова, что было только четыре мужчины брачного возраста на каждые пять женщин. Было оценено в то время, что до того, как война закончилась, эти шансы пойдут к трем к пяти. Недавняя статистика потерь показывает, что эта стадия была почти достигнута.

Я должен здесь упомянуть тот факт, что для нормальной и здоровой женщины жизнь с физически неполноценным мужчиной является пыткой. Мне довелось столкнуться с немалым числом подобных случаев. Один из них настолько типичен для всех остальных, что я приведу его подробности.

В одной берлинской гостиной я познакомился с очаровательной молодой женщиной из высшего общества. Могу сказать, что она является писательницей, заслуживающей немалого внимания.

За несколько месяцев до начала войны она вышла замуж за достойного профессионала. Когда началась мобилизация, его призвали как офицера запаса.

Они месяцами не видели друг друга, а когда мужчина наконец вернулся домой навсегда, одна его нога была ампутирована по колено, а другая — чуть выше щиколотки. Женщина сделала то, что сделало бы большинство женщин в подобных обстоятельствах. Она приняла мужа с распростертыми объятиями и выходила его до полного выздоровления.

Вскоре стало очевидно, что в их отношениях не все гладко. Женщина пыталась забыть о том, что ее муж остался калекой на всю жизнь. Но чем сильнее она старалась, тем больше росло чувство отвращения к этому человеку. В конце концов она решила жить отдельно.

Было бы очень просто назвать эту женщину бессердечным существом. Но это было бы столь же несправедливо. Противники даже той малой доли реализма, которую способны распознать самые логичные из нас, могут быть склонны придерживаться мнения, что секс не имеет почти никакого отношения к тому, что называют любовью. И все же в здоровой расе он формирует социальную силу, которой нельзя противостоять. Не мне решать, правильно ли поступила эта женщина, оставив мужа. В конце концов, это ее личное дело — тем более личное, что мужчина, еще не примирившийся со своим великим несчастьем, начал изводить ее самыми порочными вспышками ревности, когда у него еще не было для этого никаких оснований.

Мужчина вызывает жалость у всех, и если он не способен успокоить свой разум утешением, которое приходит с философским темпераментом, было бы гораздо лучше, если бы он был среди мертвых. В конце концов он может найти другую спутницу; но, если смотреть с точки зрения естественного закона, приходится сомневаться, что жалость, которая должна была бы стать главным фактором в такой любви, будет хоть в какой-то степени столь же ценной, как половой инстинкт, заставивший ту женщину пойти своим путем. Идеализм и практика — это всегда две разные вещи. Первый — это звезда, ведущая судно, в то время как практика — это охваченное штормом море.

Более пятидесяти тысяч русских военнопленных подали прошение австрийскому правительству о предоставлении им гражданства страны, которая держала их в плену. Многих из этих людей отправляли в сельские районы на помощь фермерам. Другие были заняты в городах. Они примирились со своей участью, приобрели неплохое знание языка, а общение с женщинами привело к обычным результатам. Урожай «военных» детей увеличился.

Русские были готовы жениться на этих женщинах, но по закону не могли этого сделать. Отсюда и прошение о предоставлении обычных гражданских прав. Австрийское правительство осознавало ситуацию, но при отсутствии необходимых законодательных полномочий ничего не могло сделать, чтобы предоставить русским австрийское гражданство. Тем не менее оно стремилось к этому. Новая кровь была нужна.

Путешествия по стране часто заставляли меня обратить внимание на то, что в некоторых районах межродственные браки на протяжении веков приводили к вырождению. Зоб, один из первых тревожных сигналов о том, что в расу необходимо вливать новую кровь, был широко распространен. Ученые обращали на это внимание задолго до войны. Но сделать было ничего нельзя.

Русские военнопленные стали решением этой проблемы. Их потомство было необычайно крепким, а некоторые произведенные замеры черепа показали, что дети были лучшего типа в умственном отношении.

Нельзя было ожидать, что государство, которое каждый день теряло людей с пугающей скоростью, будет смотреть на этот рост населения с тревогой. Пока матери были австрийками, с политической точки зрения все было хорошо, поскольку именно мать обычно воспитывает патриота. Более того, русские вскоре привязались к институтам Австрии и почти не думали о возвращении к своему народу. Разговоры со многими из них показали, что, напротив, они не стремятся домой. Россия тогда все еще была абсолютной автократией, и эти люди не желали менять либеральное правительство Австрии на деспотизм, который они знали.

Могу заявить здесь, что австрийское правительство, служа в данном случае примером для всех остальных в Центральной Европе, сделало все возможное, чтобы способствовать именно этому. Во время нескольких поездок в лагеря для военнопленных я посещал школы, в которых русских пленных обучали немецкому языку. Тысячи людей получили таким образом свой первый шанс научиться читать и писать, и более интеллигентным из них была очевидна ирония судьбы, заставившая их читать и писать по-немецки, а не на своем родном языке. Нельзя было придумать и осуществить более преднамеренную попытку завоевать друзей. Неудивительно, что однажды русский рабочий отряд, занятый на дорожных работах на итальянском фронте, бросился на помощь австрийцам, которых подавляли, и перебил последних из своих союзников лопатами и кирками.

В какой степени русская кровь влилась в сельское население Австрии и Венгрии, в настоящее время является лишь предметом догадок. То же самое относится и к Германии, хотя я должен отметить, что в этом случае число не может быть столь велико.

Как бы печально ни выглядела эта картина, в ней есть и свои светлые стороны. Смешение крови, которое произошло во многих из этих стран, улучшит человеческий генофонд. И кто осмелится отрицать, что правительства не привыкли смотреть на население под этим углом — углом генофонда? Никто, конечно, не признает этого, они могут даже не осознавать того факта, что придерживаются такого взгляда. Но пока правительства больше заинтересованы в количестве, чем в качестве воспроизводства, они не могут легко снять с себя подозрения. Я совсем не уверен, что так не лучше.

До сих пор я рассматривал послевоенный аспект половой морали исключительно с позиции мужчины. Женщины зададут вопрос: что думают об этом женщины?

Это в некоторой степени зависит от условий и обстоятельств.

«Когда тебе сорок, ты довольствуешься тем, что ты мадам», — сказала мне однажды венгерская дама, когда обсуждалась эта тема. Она имела в виду, что сорокалетняя женщина довольна тем, что является главой домашнего хозяйства.

Такое отношение требует широты взглядов, совершенно неизвестной в англосаксонском мире. Я часто встречал это в Центральной Европе, особенно в Австрии, где однажды мне указали на две пары, которые не так давно по взаимному согласию всех четверых поменялись супругами. Один из мужей — богатый банкир, а другой, кстати, его лучший друг, тоже состоятелен. Две пары ходят в одно и то же кафе, сидят за одним столом, и их друзья не видят в этом ничего особенного. Конечно, они официально разведены и женаты.

Хотя в других частях Центральной Европы не придерживаются таких легких взглядов, тем не менее, это факт, что нигде не встретишь особой пуританской чопорности. Мне довелось знать одного успешного дипломата, который закрывал глаза на увлечение своей жены молодым морским офицером. Жена была молода, а муж — уже не первой молодости. Вместо того чтобы потерять женщину и к тому же получить скандал, дипломат применил к себе то, что так часто применял к другим, — обман, который кроется в самообладании.

Они втроем прекрасно ладили друг с другом. Часто я был четвертым за столом. Пока мы с дипломатом курили сигары и попивали кофе, они вдвоем сидели бок о бок на оттоманке и вели интимную беседу. Но в Европе считается бестактным говорить о таких вещах.

Конечно, будет и сердечная боль. Многие достойные женщины обнаружат, что их вытеснили более молодые. Но это не обойдется без некоторой компенсации. Муж, который бросил бы свою спутницу из-за того, что прелести юности увяли, возможно, не стоит того, чтобы его удерживать. Может быть, это даже акт милосердия, что он разжег свою привязанность у другого алтаря. Брошенная жена, возможно, сама очень устала от супружеской жизни.

В протестантской Германии перестройка будет легче, чем в католических Австрии и Венгрии. В последних странах это приведет к двойной жизни, а это означает, что большему числу женщин придется жертвовать большим самоуважением. Это самая худшая часть.

Но, опять же, вступают в игру «легкие» взгляды Центральной Европы. Пока у мужчины хватает ума держать свою «военную» жену на заднем плане, никто не будет обижаться, и законная жена, возможно, не будет возражать. Официально любовницы не будет существовать. Как только у нее появятся дети, она станет «миссис» по праву, и я полагаю, что многие не будут ждать так долго, прежде чем сменить «фройляйн» на «фрау».

Нет сомнений, что такое положение несправедливо по отношению к двум женщинам одновременно. Но, похоже, от этого нет спасения. Служители церкви уже открыто осудили то кажущееся одобрение, которое правительство дало незаконным связям. Но эти добрые люди — теоретики, в то время как правительство — практично, практично по той причине, что великую социальную проблему нужно решать наилучшим образом. Гораздо лучше придать делу такие аспекты приличия, какие возможны, чем поощрять рост социального зла до размеров, которые могли бы навсегда подорвать здоровье расы. Исследователи социального зла в целом согласны, по крайней мере по всей Европе, что его главные причины — экономические. Сообщества, в которых мужчина из-за небольшого дохода не может создать семью в раннем возрасте, имеют не только наибольшее число падших женщин, но и наибольшее число холостяков, живущих свободной жизнью.

Таким образом, проблема имеет экономическую сторону. В рассматриваемом здесь случае экономическая сторона заключается в том, что сегодня в Центральной Европе больше женщин, чем когда-либо прежде, должны зарабатывать на жизнь самостоятельно. Женщины охотно будут делать это до тех пор, пока общество не откажет им полностью в компании мужчины или не наложит на такую компанию клеймо, которое обычно к ней прикрепляется. Без таких привилегий многие из этих женщин — природа иронично распорядилась так, чтобы они были физически лучшими в расе — занялись бы пороком в таком количестве, что общество потеряло бы больше от своей нещедрости, чем от здравого взгляда на проблему, с которой оно должно столкнуться.

Но логика в таких делах — не бальзам Галаада. Молодая замужняя женщина сможет конкурировать с «излишками»; старшие, боюсь, нет. Для них война будет делом текущего момента еще долго после того, как трава вырастет над окопами, долго после того, как работа по восстановлению залечит экономические раны.

Будет много тех, кто сможет искренне сказать: «Я потеряла мужа на войне». И самое худшее в том, что они не смогут сказать это с той нежностью, которая была в сердце при отправке на поле битвы.

XX ВОЕННЫЕ ЗАЙМЫ И ЭКОНОМИЯ

В течение последних трех с половиной лет политическая экономия Германии и ее союзников сильно напоминала ту, что была в моде у некоторых жителей Южных морей, которые, как предполагается, зарабатывают на жизнь тем, что стирают белье друг друга. Одни и те же деньги совершали круговорот на одной из самых странных экономических каруселей, которые когда-либо видело человечество.

Война велась за счет средств, полученных в основном от военных займов. С их помощью Германия на данный момент собрала примерно 19 800 000 000 долларов, а Австро-Венгрия — 8 600 000 000 долларов, что составляет в общей сложности 28 400 000 000 долларов. В дополнение к этому две страны потратили на войну около 2 300 000 000 долларов, полученных из других источников — налогообложения, контрибуций, взимаемых на оккупированных территориях, и конфискованного здесь и там имущества.

В сферу моего рассмотрения, однако, входят только военные займы.

Проценты по германским военным займам на данный момент составляют 762 000 000 долларов в год. К государственным долгам Германии займы добавили 293 доллара на душу населения, или 1082 доллара на каждого производителя в населении, которое война сократила примерно до 67 500 000 трудоспособных лиц. Каждый наемный работник в Германии в будущем будет нести налоговое бремя, которое в дополнение ко всем другим денежным средствам, необходимым правительству, будет ежегодно отягощаться 43,28 доллара процентов по текущим военным займам.

Бремя процентов по военным займам Австро-Венгрии составит 344 000 000 долларов ежегодно. Это бремя составляет 204 доллара на душу населения, или 816 долларов на каждого наемного работника из населения, которое военные потери сократили примерно до 42 200 000 человек. Ежегодные проценты, которые каждый австро-венгерский кормилец должен будет платить по военным займам, составляют 32,64 доллара, и в дополнение к этому он должен обеспечивать доходы, которые потребуются его правительствам для функционирования.

Это означает, конечно, что крик о хлебе будет слышен еще долго после того, как пушки умолкнут. Необходимо помнить, что средний годовой доход наемного работника составлял скудные 460 долларов в Германии и 390 долларов в Австро-Венгрии. Проценты по военным займам, которые видны на данный момент, составят около 9,3% и 8,2% соответственно — немалое бремя, если учесть, что к этому должны быть добавлены все другие доходы, необходимые правительству.

Но горькая чаша экономических потерь из-за войны отнюдь не полна этими цифрами. Немцы на данный момент потеряли, убитыми в бою и умершими от ран, целых 1 500 000 трудоспособных производителей и в настоящее время должны заботиться о 900 000 человек, из которых половина полностью недееспособна, а другая половина частично. Австро-венгерские цифры — 650 000 погибших и 380 000 полностью или частично искалеченных. Другими словами, Германия потеряла 2 300 000 трудоспособных мужчин, а Австро-Венгрия — 1 030 000. Вполне можно сказать, что эти мертвецы больше не могут фигурировать в экономической схеме, потому что они больше не потребляют. С другой стороны, у каждого из этих людей впереди было еще двадцать лет полезной жизни. Этот долгий период производства теперь потерян, и должны пройти два десятилетия, прежде чем Центральные державы снова будут иметь столько же производителей, сколько у них было в 1914 году. Их воспроизводство также было потеряно, хотя, поскольку женщины численно так же сильны, как и прежде, эта потеря, вероятно, будет восполнена в течение десяти лет.

Прежде чем рассматривать далее последствия военных займов и их влияние на государственный организм, я изучу здесь, как эти займы были сделаны, каким образом они применялись и что представляла собой система экономики, которую породила эта транзакция.

Приведенные мною цифры вполне могут навести на вопрос:

Как было возможно в таких условиях делать военные займы?

Поверхностный ответ на это был бы:

Путем сбора денег внутри страны — побуждая людей подписываться на займы.

Этот ответ не имеет ценности, поскольку он не раскрывает, как были предоставлены необходимые деньги. Средства, вложенные в военные займы, были частью национального капитала, а не частью национального богатства, причем термин «богатство» означает природные ресурсы сообщества. Но капитал — это излишек производства, а производство является результатом применения труда к природным ресурсам; например, путем обработки почвы, добычи угля и руды, а также участия в преобразовании менее полезного в более полезное, как это делается в промышленности. Однако излишек производства возможен только тогда, когда потребление падает ниже производства, ибо то, что остается от произведенного, и составляет излишек. Этот излишек — капитал.

Неполные цифры, которые мне удалось собрать в 1916 году, показали, что до войны средний наемный работник Центральной Европы производил и потреблял в соотношении 55 к 48, насколько показывали шкала оплаты и стоимость жизни. Разница в 7 пунктов представляла собой сумму денег, которую он мог сэкономить, если бы хотел это сделать. Таким образом, 7 пунктов были фактическим увеличением национального капитала.

Зимой 1916-17 годов цифры претерпели значительные изменения. Заработная плата была увеличена до 70 пунктов, в то время как стоимость продуктов питания выросла до 115 пунктов по сравнению с 48 ранее. Другими словами, в то время как наемный работник получал на 15 пунктов больше за свой труд, он платил на 67 пунктов больше за еду и предметы первой необходимости. Место 7 положительных пунктов в производстве капитала заняли 45 отрицательных, что означало, что национальный капитал Центральной Европы упал ниже статического уровня, точки, где не происходит ни увеличения, ни уменьшения, на 38 пунктов. Таким образом, национальный капитал уменьшился на 38 процентов. Столько всего нынешнего и бывшего излишка производства двух государств было израсходовано на ведение войны.

Правительства считают безопасной политикой выпускать во времена финансового стресса в три раза больше бумажной валюты, чем у них есть слитков в хранилищах. Один миллион в золоте дает три миллиона в бумаге по этой формуле. К концу 1916 года это было сделано в Германии и Австро-Венгрии в значительной степени. На каждый миллион золота в хранилищах приходился миллион добросовестных бумажных денег. Это было вполне нормально. Валютная система Соединенных Штатов придерживается этого принципа даже в мирное время. Но на тот же миллион металла была нагромождена другая бумажная валюта, которая несла обещание правительства, что в указанную дату она будет обменена на золото или его эквивалент. Этот метод государственных финансов известен как инфляция. Именно эта инфляция заставила наемного работника показать в своем маленьком бюджете дефицит в 38 пунктов.

Почему правительство должно было раздувать свою валюту таким образом, понять не так сложно, как может показаться. С его собственной точки зрения, наемного работника нужно было подстегнуть к большим усилиям, если средства, необходимые для войны, должны были быть доступны и если продовольствие и материалы, потребляемые армией, должны были быть произведены. Чем больше потребитель должен был платить за то, что ему требовалось для поддержания жизни, тем усерднее он должен был работать. Его дефицит в 38 пунктов был ярмом, под которым он трудился для армии на фронте, которая потребляла, ничего не производя. Эти 38 пунктов были всего на 17 пунктов меньше, чем 55, которые представляли его доход до войны — в круглых цифрах каждые два наемных работника в Центральной Европе обеспечивали едой, одеждой, боеприпасами и амуницией солдата на фронте. Иначе и быть не могло, поскольку два политических объединения, имевшие тогда примерно, включая женщин, двадцать пять миллионов наемных работников, держали под ружьем около десяти миллионов солдат и тем временем обеспечивали огромные прибыли, получаемые военными поставщиками.

Хотя 38 пунктов были дефицитом, производителю-потребителю не позволяли смотреть на них таким образом. Его задачей было покрыть этот дефицит. Это он делал, платя больше за еду и предметы первой необходимости через канал, который инфляционная валюта наполнила водой, по известному биржевому выражению. Посредники, владевшие баржами в канале, облагались правительством налогом на их военные прибыли, но им оставляли достаточно, чтобы сохранить интерес к схеме военной экономики, дружественный акт, на который посредники отвечали щедрыми подписками на военные займы.

На первый, второй и третий военные займы в Центральной Европе подписывались с большим, хотя позже и убывающим, энтузиазмом. Патриотизм имел большое отношение к их успеху. Более того, правительству требовались реальные деньги. Банковские счета, государственные ценные бумаги, надежные коммерческие бумаги и сберегательные вклады были переданы. Займы, сделанные позже, были лишены многих из этих особенностей. Те, кто покупал сертификаты военных займов, делали это потому, что это было необходимо по той или иной причине, и многие военные облигации, полученные в первых займах, были конвертированы. Война и все, что к ней относилось, теперь было полностью делом бизнеса с теми, кто мог подписаться. Бедные устали от любого аспекта войны.

Правительство не могло предотвратить их усталость, но оно могло позаботиться о том, чтобы массы косвенно поддерживали военную политику, что бы они ни думали. Это было несложно. Высокая стоимость жизни забирала у производителя-потребителя то, что нужно было правительству, и нет такой системы дисциплины, которая была бы столь же эффективна, как держать человека в постоянном напряжении.

Лощеные банкиры обычно сообщали мне, что в стране царит большое процветание. С их точки зрения, так оно и было. Разница между заработной платой, выплачиваемой производителю, и ценами, запрашиваемыми с потребителя, была достаточно велика, чтобы удовлетворить заинтересованные стороны, правительство и посредника. Военные займы едва успевали закрыться, как значительная их часть снова оказывалась в обращении. Карусель военной экономики крутилась вовсю, и не было опасности, что дела пойдут не так, пока производитель-потребитель находился под хорошим контролем.

То, как военные займы совершали круговорот, довольно интересно. Это самое близкое к вечному двигателю, с чем я сталкивался.

Поскольку Центральные державы могли покупать в зарубежных странах только посредством специальных торговых соглашений, которые требовали обмена товарами, а не средством обмена, деньги, собранные военными займами, оставались внутри страны. Большая их часть, конечно, уходила производителям оружия и боеприпасов. В их случае миллион марок — я использую эту небольшую сумму только как единицу — приводил к следующим результатам: производителю уходило 60 процентов от общей суммы, а труду — 40. Подразделяясь, эти доли оплачивали сырье, инвестиции в заводы, операционные расходы и прибыли, настолько большие, что правительство могло наложить налог в 75 процентов, не делая невозможным для производителя подписку на следующий заем. Труд, с другой стороны, едва мог поддерживать жизнь, и если кто-то и сберегал несколько марок, то купить на них было почти нечего. Человек, который зарабатывал 70 марок в неделю вместо 55, платил за еду и предметы первой необходимости 115 вместо 48 марок — экономическая нелепость на первый взгляд, но вполне осуществимая, пока тех, кого это затрагивало, можно было побудить жить на 85 процентов рациона, необходимого для надлежащего питания организма, и полностью отказаться от жизненных удобств. Эта схема оставляла ему надежду на лучшие времена как единственное утешение. Как бы часто деньги военных займов ни проходили через его руки, ни одна из них никогда к ним не прилипала.

Вскоре стало ясно, что таким образом Центральные державы могут вести войну вечно. Их финансовое положение в зарубежных странах не должно было их беспокоить, пока они не могли покупать в них товары. Конечно, государственный долг быстро рос, но именно те люди, которым правительство было должно деньги, несли ответственность за эти деньги. Если бы государство обанкротилось, они были бы проигравшими, и эта ответственность возрастала по мере роста их богатства. Капитал и правительство стали кооперативной организацией, и оба они эксплуатировали производителя-потребителя, давая ему за его труд так мало, как он мог принять, и взимая с него за предметы первой необходимости так много, как он мог выдержать — а это было немало. Когда время от времени казалось необходимым успокоить производителя-потребителя, ему говорили, что в интересах Отечества правительство вынуждено делать то, что оно делает. Но необходимость в этом возникала нечасто. Маленький человек обычно был вне себя от радости, когда правительство могло объявить, что военный заем имел успех или был переподписан. Это все, что он хотел знать, пока от него не требовали идти на фронт. Успех военного займа означал, что у него будет работа — и он доживет до конца войны, которая, как все утверждали, была навязана государству.

Несомненно, правительства Центральных держав давно бы обанкротились, если бы могли покупать на внешнем рынке ad libitum, хотя в этом случае внешнеторговые связи также позаботились бы о том, чтобы военные займы были сделаны немцам и австро-венграм. Нет никаких сомнений в том, что Германия, которой разрешили бы покупать за границей, позже была бы менее способна организовать себя так эффективно экономически, как она это сделала, когда ее финансовая сила была еще не подорвана для внутренних целей. В этой степени стремительное введение британской блокады является одной из самых серьезных ошибок, записанных на дебетовой стороне политико-военной бухгалтерской книги Антанты. В военном смысле абсолютно ничего не было выиграно путем закрытия импортной двери Центральных держав. Дальновидные государственные деятели позволили бы Германии импортировать все, что она хотела, а затем позаботились бы о том, чтобы ее экспорт был сведен к минимуму, насколько нехватка рабочей силы в стране автоматически не приводила к этому результату.

Как бы то ни было, Центральные державы заменяли и подменяли все направо и налево, находили новое применение своим собственным природным ресурсам и готовились к долгой осаде в то время, когда делать это было еще легко. Британская блокада, если бы она была применена зимой 1915-16 годов, имела бы эффекты, которых она не могла надеяться достичь зимой 1914-15 годов, когда почти любое разумное существо знало, что о том, чтобы уморить голодом Центральные державы, не может быть и речи. Центральные державы продолжали бы жить очень похоже на прежнее, и к концу 1915 года правительства были бы обязаны прекратить импорт продовольствия для гражданского населения, если бы золотой запас не был исчерпан полностью, как это было бы в случае, если бы экспорт не мог сбалансировать импорт в какой-либо степени. Производство и потребление тогда не были бы так хорошо организованы, как они были под эгидой преждевременной блокады, и крах, на который Антанта до сих пор тщетно надеялась и который останется величайшим spes fallax всех времен, тогда бы наверняка наступил. Этот выстрел был сделан Великобританией слишком рано.

Хотя центральные правительства прекрасно осознавали это, как признавали мне некоторые из их чиновников, у них не было причин доводить это до сведения своей общественности или мира. Британская Aushungerungspolitik — политика удушения голодом — была самым мощным аргументом, который центральные правительства могли представить своему уставшему от войны народу. То, чего достигли немецкие воздушные налеты на Лондон в укреплении британского военного духа, блокада Центральных держав осуществила в Германской империи и Австро-Венгрии. В войне таких масштабов было глупо таким образом загонять управляемых в объятия их правителей.

Финансовое состояние государств Центральной Европы сегодня так же надежно, как и состояние государств Антанты. Это было бы неправдой, если бы значительная часть военных займов Центральной Европы была собрана в зарубежных странах. Но, как я показал, этого не было сделано.

То, что военный долг велик, — это факт. Однако кредиторы правительства находятся внутри страны, и при необходимости оно может противопоставить им уставшее от налогов множество. В этом не будет необходимости. Обесценивание валюты автоматически сократило в среднем на 25 процентов всю государственную задолженность, поскольку капитал является залогом против природных ресурсов и труда сообщества. Но об этом будет сказано в свое время.

В начале лета 1917 года германское и австро-венгерское правительства были заняты вопросом, в какой степени можно будет облегчить бремя налогоплательщика. Из этого ничего не вышло по той причине, что в конечном итоге был сделан вывод, что время для финансовой реорганизации еще не пришло. Инфляционные деньги и высокие цены по-прежнему должны были использоваться, чтобы поддерживать производителя в состоянии максимальных усилий и предотвращать его потребление большего, чем можно было допустить.

Но методы финансовой реорганизации, или, как мы можем это назвать, реконструкции, которые обсуждались, не менее интересны. Они включали сокращение процентов, которые правительство должно платить по военным займам, а также облегчение бремени военных займов. Было предварительно предложено либо сократить вдвое процентную ставку, либо уменьшить вдвое основную сумму.

Можно подумать, что банкиры Центральной Европы будут противиться такому шагу. Однако они этого не сделали. Ради довоенных займов и инвестиций эти люди должны выступать за реабилитацию валюты, и ничто не сделало бы это так эффективно, как сокращение военного долга. Марка и крона сегодня покупают от одной трети до половины того, что они покупали в 1914 году. При сокращении военного долга вдвое они покупали бы от 60 до 75 процентов того, что покупали в том году. Как мера социально-экономической справедливости, если таковая существует, предложенная реконструкция понравилась бы всем, кто вложил деньги до начала войны. Эти люди вложили деньги по курсу 100, в то время как проценты, которые они получают сегодня, стоят от 33 до 50. Человек, который в 1914 году вложил 100 000 марок, действительно получил бы обратно 100 000 марок. Проблема в том, что марка обесценилась в покупательной способности, так что его капитал сократился до 33 000 или 50 000 марок, в зависимости от обстоятельств.

Война не только закладывает будущее нации, но и имеет обыкновение разрушать прошлое.

Устав от гостиничной жизни, я решил в Вене найти частное жилье. В конце концов я нашел то, что хотел. Я должен был быть доволен своим жильем, видя, что это был комфортабельный дом вдовы бывшего профессора Венского университета.

Я никогда в жизни не испытывал таких смешанных чувств, как когда обсуждал условия с этой женщиной. Она была человеком воспитания, такта и значительной ложной гордости. Сколько я хотел платить? Она не знала, что должна просить. Она никогда раньше не сдавала комнаты.

Мы пришли к соглашению. Я переехал в хорошо обставленную квартиру, а пожилая дама — на свою кухню, где она жила, готовила и спала вместе с попугаем, пока я не уступил ей спальню, а сам занял кушетку в гостиной.

До войны эта женщина жила лучше. Она получала небольшую пенсию и имела небольшой капитал. Доход был достаточно велик, чтобы позволить ей держать служанку. Когда я въехал, служанки уже давно не было, и я подозреваю, что с тех пор бывали дни, когда пожилой даме не хватало еды. Тем не менее она получала ту же пенсию, а ее небольшой капитал приносил те же проценты. Трудность заключалась в том, что на этот доход можно было купить лишь треть того, что он обеспечивал раньше.

Таких случаев были тысячи: пенсионеры, вдовы и сироты. В их положении мир не просто остановился, он фактически пошел вспять. Инфляция валюты оставила их на мели, и хуже всего было то, что налоги росли с каждым днем. Правительство взимало дань на основе обесцененных денег. Эти люди должны были платить ее монетой, которая для них стоила в сто раз меньше.

Владельцы недвижимости оказались в не лучшем положении. Мораторий не позволял им повышать арендную плату — мера, которую необходимо было принять в интересах семей мужчин, находящихся на фронте. Однако налоги продолжали расти, и когда доход от сдачи жилья в аренду был единственным средством к существованию, ничего не оставалось, кроме как экономить. При таком низком курсе валюты, разумеется, никто не хотел продавать недвижимость. Нередко можно было увидеть, как владелец небольшого доходного дома сам выполняет обязанности дворника.

В то время как военные займы и государственные контракты делали одних сказочно богатыми, тысячи представителей среднего класса разорялись. Но в этом нет ничего необычного. Социально-экономическую структуру можно сравнить с емкостью, в которой хранится национальное богатство. Ради своих целей правительство разбавило содержимое этого ведра, и теперь всем приходилось черпать из него жидкую похлебку. Тот факт, что тысячи пожилых мужчин и женщин должны были страдать от этого, мало впечатлял правительства, которые ежедневно жертвовали жизнями и здоровьем трудоспособных производителей на полях сражений — каждый из которых представлял для государства большую экономическую ценность, чем дюжина тех, кто довольствовался тем, что проживал свою жизнь на небольшие доходы, не работая.

XXI ПОСЛЕДСТВИЯ

Во времена Цезаря фунт говядины в Риме стоил 1¼ американского цента. В конце XIII века он стоил 2½ цента, во многом из-за влияния Крестовых походов. В одной венской библиотеке есть старый экономический труд, содержащий указ имперского германского правительства в Вене, устанавливающий цену фунта говядины в 1645 году на уровне 10 пфеннигов, или 2¼ американского цента. Когда после Семилетней войны наступил мир, фунт говядины в Берлине продавался по 4 американских цента. Во время наполеоновских войн цена поднялась до 6½ центов, а когда закончилась Франко-прусская война, говядина в Германии стоила 9 центов за фунт. Цена на хлеб, тем временем, всегда составляла от одной десятой до одной четверти цены говядины. Сегодня в Центральной Европе цена говядины составляет от 60 до 75 центов за фунт, в то время как хлеб стоит около 5¼ центов за фунт. Стоимость других продуктов питания пропорциональна этим ценам, при условии, что они покупаются на легальном рынке. Как я уже показал, на черном рынке платят практически любую цену. Я знаю случаи, когда платили до 40 центов за фунт пшеничной муки, 2,70 доллара за фунт масла, 2,20 доллара за фунт сала и 50 центов за фунт сахара. Я сам покупал сахар по такой цене.

Эти цифры показывают, что со времен императорского Рима наблюдается устойчивая тенденция к росту цен на продовольствие, и у нас нет оснований полагать, что во времена Нумы Помпилия было иначе.

Рассматривая вопрос под этим углом, мы должны прийти к периоду, когда еда в денежном выражении не стоила ничего вовсе. Так оно, по сути, и есть. Когда человек сам производил все, что было нужно ему и его близким, деньги не были фактором стоимости жизни. Земледелец, желая разнообразить свой рацион, обменивал часть своего зерна на улов рыбака — первого промышленника, который не мог прожить одним лишь рыболовством. Обмен производился натурой, и ни одному из торговцев не было необходимости использовать средство обмена — деньги. Необходимость в таком средстве возникла тогда, когда натуральный обмен стал невозможен — когда еда и тому подобное стали обладать временной, пространственной и инструментальной ценностью, когда, иными словами, ими перестали торговать производители-потребители, а стали покупать и продавать на рынках.

Но вопрос, который занимает нас здесь прежде всего, заключается в следующем: почему еда стала дороже?

На самом деле еда сегодня не дороже, чем она была в Риме при Цезаре. Дело в том, что деньги стали дешевле, а деньги дешевле, потому что их стало больше. Позвольте мне привести пример, который несколько абстрактен, но очень применим здесь.

Зачем фермеру продавать еду, если деньги, которые он получает за нее, мало что купят в силу того, что они больше не обладают своей прежней покупательной способностью? Его можно побудить продать такую еду, если дать ему достаточно долларов и центов, чтобы он мог снова купить на доходы от своей земли и труда то, что получал через них раньше. Это означает, что ему нужно давать больше денег за его товары. Но то, что ему дают больше денег, не делает его положение лучше. Какая ему разница, получит ли он за бушель пшеницы один доллар или два, если цена на товар, который он должен купить, также подскочит с одного до двух долларов? Результат в обоих случаях равен нулю. Конечно, он мог бы, по-видимому, сэкономить больше с двух долларов, чем с одного. Однако это фикция, по той причине, что двадцать центов, которые он может сэкономить с двух долларов, в новую экономическую эру купят не больше, чем десять центов, которые он сэкономил с одного доллара.

Теперь ясно, что фермер не выиграл от роста цен на продовольствие. Все остальные находятся в таком же положении. Деньги перестали покупать столько, сколько раньше. Рабочий, получающий вдвое больше зарплаты, чем до начала войны, вынужден платить вдвое больше за еду. Как и фермер, он не стал жить лучше. Он тоже не видит ничего, кроме нуля, когда расходы вычитаются из доходов.

Политическое тело — это живой организм по той причине, что оно состоит из живых организмов — мужчин и женщин. Как живой организм, это тело обладает врожденным качеством восстанавливать или залечивать полученные раны. Мужчины, потерянные на войне, заменяются рождением других. В наше время, по крайней мере, женщин больше не убивают, и поскольку оставшиеся мужчины способны их оплодотворять, десятилетия или двух обычно достаточно, чтобы восполнить эту потерю, которую понесло политическое тело. Хорошо известно, что средний мужчина способен произвести на свет во много раз больше детей, чем то количество, которым его ограничивает моногамия. По окончании Тридцатилетней войны, когда в южной Германии пришлось узаконить многоженство, Нюрнберг гордился гражданином, у которого было тридцать семь детей от шести женщин.

Но даже экономические раны политического тела заживают быстро. Они начинают заживать на войне почти с первого дня, когда были нанесены. Поверх них нарастает защитный струп из дешевых денег и высоких цен.

Немецкая марка сегодня покупает около трети того, что она покупала в июле 1914 года; это означает, что она стоит не больше по сравнению со своей прежней ценностью как обязательство на богатство немецкой нации. Однако различные германские правительства будут продолжать выплачивать по своим государственным долгам старую процентную ставку, и когда займы будут востребованы, обесцененная марка заменит марку, имевшую полную стоимость. Выгода для государства заключается в том, что оно автоматически сократило свой старый государственный долг на 66 процентов в процентах и капитале.

То же самое относится и к первым военным займам. Немецкие военные займы до середины 1915 года были сделаны маркой, которая все еще покупала 90 процентов того, что покупала раньше. Проценты по ним будут выплачиваться, а заем будет погашен маркой, которая сегодня имеет покупательную способность только в 33 пфеннига. Если не будет предпринято никаких мер, чтобы вмешаться в это соотношение валютных стоимостей, германские правительства фактически будут выплачивать проценты и возвращать заем деньгами, которые на 62,97 процента дешевле, чем те, что были, когда займы были сделаны. Пятый военный заем был сделан в то время, когда покупательная способность марки упала примерно до 50 пунктов, так что в этом случае «экономическая» экономия, установленная при нынешней покупательной способности марки, составила бы только 33,34 процента. По седьмому военному займу, сделанному, когда марка упала примерно до одной трети своей прежней покупательной способности, правительство не смогло бы сэкономить ничего, если бы погашение займа осуществлялось маркой, покупающей не больше того, что она покупает сегодня.

Мы имеем дело здесь с маркой как с вещью, которая сегодня на рынке добудет то, что нужно для жизни. В свое время марка, составлявшая государственный долг и военные займы, служила той же цели, причем, так сказать, лучшим образом. Но той марки больше нет. Различные правительства Германии будут выплачивать проценты и погашать займы маркой сегодняшнего дня, не обращая ни малейшего внимания на стоимость марки, переданной им в момент получения займов.

Результатом этого является то, что старые инвестиции, будь то государственные ценные бумаги или коммерческие векселя, потеряли в стоимости. Мы должны взглянуть на инвестора, чтобы полностью это понять. Допустим, человек владеет государственными облигациями и промышленными акциями на сумму 200 000 марок. При 4 процентах это дало бы ему годовой доход в 8 000 марок — сумму, которая в 1914 году обеспечила бы ему в Германии очень комфортную жизнь, если бы его запросы были скромными. Сегодня этот доход был бы примерно в три раза меньше. Его 8 000 марок купили бы не больше того, что четыре года назад купили бы 2 666 марок. Его право требования на богатство общества, иными словами, составляет сегодня 2 666 марок вместо 8 000 марок. Те, кто должен был производить то, что этот человек потреблял в 1914 году, должны сегодня производить лишь треть этого. Им пришлось бы производить как раньше, если бы правительство вернулось к старой стоимости марки, а поскольку такое производство сегодня невозможно, когда более двух миллионов трудоспособных мужчин мертвы или навсегда стали инвалидами, когда такое же количество женщин и их потомства нуждается в заботе, а потери от износа должны быть возмещены, германское правительство не может принять меры, которые восстановили бы довоенную стоимость марки, особенно учитывая, что ему пришлось бы выплачивать проценты по военным займам маркой, имеющей большую покупательную способность, чем та марка, которая была передана правительству в этих займах.

Принимая политику более дешевых денег, Центральная Европа делает в точности то, что римское правительство делало более двух тысяч лет назад и что делало каждое другое правительство с тех пор, когда войны делали необходимыми расходы большей части государственного богатства. Капитал, конечно, в проигрыше. Однако этого нельзя избежать по той причине, что капитал — это не что иное, как излишек труда, та часть производства, которая не потребляется. Во время европейской войны такого фактического излишка не было. Увеличение капитала, как это увеличение отражалось в книгах государственного казначейства и инвесторов, было не чем иным, как инфляцией — инфляцией, которая теперь должна быть ассимилирована в цифрах, поскольку ее влияние на фактическое производство равно нулю.

Я уже упоминал, что банкиры Центральной Европы благосклонно относятся к частичному аннулированию государственных долгов. Они согласны не из патриотических побуждений, а по той причине, что такое аннулирование улучшило бы покупательную стоимость валюты. Частичный отказ от военных займов немедленно вынудил бы снизить цены на продовольствие и предметы первой необходимости, в результате чего марка или крона снова покупали бы больше или меньше, чем они покупали, скажем, в 1915 году. Для нужд внешней торговли этот шаг имеет свои достоинства. Не нужно указывать, что Германии, живущей на базе американского доллара, как она делает сейчас со своей обесцененной маркой, было бы трудно продавать товары дешевле американского конкурента. Немецкие промышленные и коммерческие интересы должны помнить об этом и поэтому сделают все возможное, чтобы сохранить маржу, которая благоприятствовала им в прошлом. Дешевые деньги и высокие цены, естественно, не способствуют дешевой рабочей силе. Даже сегодня стоимость рабочей силы в Центральной Европе выросла до 70 процентов от ее стоимости в Соединенных Штатах, в то время как продукты питания примерно на 15 процентов дороже, чем в американских городах.

Центральная Европа, да и вся Европа, если на то пошло, будет жить на том, что можно назвать довоенной американской базой, когда война закончится. Преимущества, которыми пользовался американский доллар в Европе в прошлом, остались в прошлом. Прошли те дни, когда американская учительница могла провести свой отпуск в Германии или Австро-Венгрии и жить так дешево, что стоимость поездки покрывалась разницей в цене на питание и проживание. Дешевый туризм по Центральной Европе — это дело прошлого, если только государственный долг Соединенных Штатов не увеличится настолько, что из этого возникнет хоть какое-то небольшое преимущество. Ибо то, что произошло или произойдет в Европе, случится и в Соединенных Штатах, когда придется проводить экономическую перестройку.

Помимо некоторого ущерба, нанесенного зданиям в Восточной Пруссии, Эльзас-Лотарингии, Галиции и вдоль Изонцо, центральные государства не пострадали непосредственно от войны. Потери, понесенные в упомянутых районах, относительно невелики, и большая их часть уже восстановлена. Поэтому реконструкция такого рода не будет столь большой задачей.

Однако для восстановления железных и шоссейных дорог потребуется много труда и огромные расходы. Необходимо будет заменить по крайней мере четверть протяженности путей новыми шпалами и рельсами, и полностью половина подвижного состава и тяговой силы, используемых сейчас, должна быть списана, прежде чем железнодорожные перевозки в Центральной Европе можно будет привести к их прежнему высокому стандарту.

Как бы ни была неотложна эта работа, народы центральных государств должны прежде всего увеличить производство своей земли и привести свое животноводство в лучшее состояние. Для первой из этих задач хватит двух или трех лет; для второй потребуется не менее десятилетия. В течение многих лет будет необходимо ограничивать потребление мяса. За исключением Южной Америки, никому нечего продавать из мяса, и поскольку все будут черпать из этого рынка, высокие цены неизбежно ограничат количество, которое может купить любое государство в Европе.

В целом, ущерб, нанесенный войной центральным европейцам, не так катастрофичен, как можно было бы подумать. На самом деле ущерб велик только в свете довоенных стандартов. В Центральной Европе, да и во всей Европе, никто больше не ожидает, что поезда будут ходить со скоростью сто километров в час. Массы забыли о египетских котлах с мясом и будут рады получить свинину и птицу, когда говядины не достать. Достаточно хлеба, с небольшим количеством масла или сыра, будет казаться им даром божьим еще много лет. Деревянный башмак оказался не такой уж плохой обувью, а заплатанный костюм больше не является признаком низкого сословия. Достаточно топлива поможет всем забыть, что была война.

С этой точки зрения реконструкция в Центральной Европе — не такое невозможное предприятие, как его некоторые рисовали. Этот случай чем-то напоминает закоренелого пьяницу, который исправился и чувствует себя хорошо сейчас, несмотря на то, что безвозвратно подорвал свое здоровье.

Утверждалось, что механические усовершенствования и инновации, сделанные во время войны, в значительной степени компенсируют нанесенный материальный ущерб. Я очень старался обнаружить, на чем основаны такие заявления. Случай, который подтвердил бы такое утверждение, насколько мне известно, еще не найден. Небольшие улучшения в бензиновых и других двигателях внутреннего сгорания едва ли стоят чего-либо для социального агрегата. Надеюсь, никто не примет за улучшение большие шаги, сделанные в производстве пушек и боеприпасов. Материал, который был написан о развитии аэроплана на войне как средства связи в мирное время, интересен, но не убедителен.

С этой точки зрения мир не выиграл от великого пожара, который пронесся по нему.

Но большие надежды можно возлагать на ментальную реконструкцию, которая происходит с тех пор, как война вступила в свою нисходящую кривую. Мужчины и женщины в воюющих странах стали более терпимыми — возможно, за исключением газетных редакторов и писателей. По мере того как война превращалась в борьбу между народами, а не между армиями, психология линии фронта распространилась на тех, кто в тылу. Я встречал немногих солдат и ни одного офицера, которые пренебрежительно отзывались о своих врагах. Они не любили своих врагов, как требуют некоторые идеалисты, но они уважали их. В окопах нет ненависти. Страсти, конечно, будут разгораться, как они должны разгораться, если убийство на поле боя не должно быть простым убийством. Но я видел, как сильные мужчины рыдали, потому что полчаса назад они вонзили штык в тело какого-то противника. Я также часто замечал, что в войсках, победивших врага, не было ликования. Это казалось обычным делом.

Со временем это чувство дошло до мужчин и женщин дома. Мужчины с фронта должны были просвещать население в этом направлении. Возможно, потребовалось три года повторений, чтобы добиться изгнания военного духа. Когда я покинул Центральную Европу, он полностью исчез. Все свелось к простому бизнесу.

Существуют также социально-политические последствия.

Многие верят, что социализм будет править Центральной Европой после войны. Я не разделяю этого мнения. Но нет сомнений, что различные правительства украдут много идей у социал-демократов. Некоторые из них они уже присвоили. Более поздние фазы продовольственного контроля обычно демонстрировали прекрасное внимание к массам. То, что они делали это, было не более чем результатом превращения нужды в добродетель. Однако бесконечное буквоедство в политических теориях и тенденциях привело бы к тому, если бы мы стали изучать интерес к массам, проявленный различными правительствами. То, что социалист хочет сделать для масс ради их собственного блага, правительство делало ради блага государства. Поскольку массы — это государство, а я не интересуюсь политической пропагандой любого рода, попытка провести различия привела бы лишь к придиркам. Политика никогда не была ничем иным, как борьбой между массами, которые хотели контролировать правительство, и правительством, которое хотело контролировать массы.

Photograph by Underwood & Underwood, N. Y.

SCENE IN GERMAN SHIP-BUILDING YARD

The great ship in the background has just been launched. Though the war left Germany no man to spare, every effort
has been made to materially increase the country's merchant marine. To-day Germany's mercantile fleet is stronger than ever.

Впервые в истории Центральной Европы различные правительства были вынуждены публично признать, что массы незаменимы в их схеме, а не просто необходимы. То, что они необходимы, осознавалось так же, как фермер смотрит на тягловое животное. Различные правительства также делали все возможное, чтобы эта политика была как можно более гуманной. Были пособия по болезни и пенсии. Такие вещи делали население довольным своей судьбой. Пока у старости было хотя бы обещание, что пенсия убережет от нужды, низкие зарплаты, военная служба, тяжелые налоги и классовые различия неизбежно игнорировались всеми, кроме бодрствующих и предприимчивых. Те немногие, кто был способен взглянуть на схему со стороны, так сказать, могли высказать свои сомнения в том, что это лучший способ управления кораблем государства, но их слова обычно падали на уши населения, для которого правительство было действительно институтом божественного права.

Я встречал немцев и австро-венгров, которые были способны понять идею о том, что правительство должно быть их слугой, а не хозяином. Однако их число было невелико. Как правило, такие люди были скорее социалистами, чем рационалистами.

Нет ничего необычного в том, чтобы встретить людей, страдающих болезнью, которые утверждают, что с ними все в порядке. «Дар», о котором молился Бернс, не дан нам. Так было и с немцами, и с тем, что называется милитаризмом. Я уже упоминал в другом месте, что милитаризм как внутреннее состояние в Германской империи означал в значительной степени то, что мышление было преступлением. Но пруссак принял это как нечто вполне естественное. Нам не нужно этому удивляться. Пруссия — это по сути военное государство. Армия сделала Пруссию тем, что она есть. Она не только сделала государство политической силой, но и была школой, в которой людей тренировали в хороших подданных. В этой школе врожденная любовь немца к закону и порядку дополнялась дисциплиной, главным ингредиентом которой было то, что государство стоит на первом и последнем месте и что индивид существует для государства.

Таким образом, непрусские жители Германской империи знали, что милитаризм в своем внутреннем аспекте — это положение вещей, которое делает независимое мышление невозможным. В этой степени они ненавидели систему, не упуская из виду, однако, ее положительные стороны. Дело в том, что многое из того, что действительно эффективно в Германии, зародилось в прусской армии. Без этого инкубатора организации и серьезных усилий Германия никогда бы не поднялась до того положения, которое она занимает.

Как гражданское лицо, я не могу не возмущаться притязаниями другого отказать мне в праве думать. Тем не менее было время, когда я был членом организации, которая не могла бы существовать, если бы всем было позволено думать и действовать соответствующим образом. Я имею в виду армию покойной Южно-Африканской Республики. Хотя бур был таким свободным гражданином, каким только можно быть, и ни к чему не был так нетерпим, как к ограничениям любого рода, стало необходимым наложить узду на его разум на военной службе. То, что это должно было быть сделано, если дисциплина должна была преобладать, будет признано всеми. То же самое практикуется деловым человеком, чьим сотрудникам нельзя позволить думать самостоятельно в вопросах, связанных с делами фирмы. По этому пункту нам не нужно спорить.

Ошибка людей в Берлине заключалась в том, что они зашли слишком далеко с этим запретом на мышление. Он вышел далеко за пределы плаца — фактически пропитал всю социально-политическую ткань. Это была неприглядная часть милитаризма в Пруссии и Германии. Политика различных правительств давать государственную работу только тем людям, которые служили в армии, перенесла команду сержанта в самую маленькую деревушку, где, не сдерживаемая разумным контролем, она превратилась в вечный кошмар, который задушил многие лучшие качества расы или, в лучшем случае, не дал этим качествам поля, на котором они могли бы проявить себя. Свободолюбивая раса, которая во времена Наполеона породила таких людей, как Шарнхорст и Люцов, Кёрнер и другие, и легионы, которыми они командовали, была на грани превращения в немыслящую машину, которую люди, осуществляющие власть ради жажды власти, могли использовать, когда промышленные и коммерческие деспоты не эксплуатировали ее составляющие.

Война показала некоторым мыслителям в правительстве, что так продолжаться не может. Бетман-Гольвег, например, видел, что пришло время, когда Пруссии придется принять более либеральные институты. Прусская избирательная система должна была стать более справедливой. Агитация за это была жгучим вопросом в течение многих лет до войны, и я склонен полагать, что правительство сделало бы что-то, если бы не боялось социал-демократов. Дело в том, что прусское правительство потеряло доверие к народу. И у него были на то веские причины. Люди на ответственных постах слишком хорошо знали, что значительный рост социализма в стране был вызван недовольством правлением прусского юнкерства. У них не было политической проницательности и мудрости, чтобы сделать вывод, что народ, который в прошлом даже не стремился к республиканизму, откажется от социал-демократических идеалов в день, который увидит рождение ответственной монархической формы правления. Что они могли видеть, так это то, что люди, возвращающиеся домой после войны, не допустят продолжения правительства, которое смотрело на себя как на святая святых, за которую раса должна проливать свою кровь всякий раз, когда первосвященник культа считал это необходимым.

«Мы сражаемся за нашу страну!» — вот ответ, который мне дали тысячи немецких солдат. Ни один из них никогда не говорил мне, что сражается за императора, несмотря на то, что против своего короля и императора эти люди не держали зла. И здесь я должен обратить внимание на тот факт, что немецкий император сравнительно мало значит для южных немцев, баварцев, например. У него есть свой монарх. Хотя император является de jure и de facto военным лордом, он никогда не является ничем большим, чем своего рода главнокомандующим для непрусской части немецкой армии.

Либеральное правительство неизбежно придет в Германию в результате войны. Однако не может быть и речи об изменении формы правления. Те, кто верит, что немцы предпримут революцию в пользу республиканской формы правления, знают о Германии так же мало, как они знают о населении, которое, как говорят, находится на Марсе. У немца монархический склад ума. Его семья управляется по этому принципу. Муж и отец — господин в доме — Der Herr im Hause. Точно так же, как господин семейного дома будет иметь меньше права голоса в будущем, так и господин государственного дома будет иметь меньше права голоса в грядущие годы. В немецком доме в будущем будет больше сотрудничества между мужчиной и женщиной, и то же самое произойдет в государственной семье. Правительство должно будет научиться тому, что лучше всего квалифицирован править тот, кто должен прикладывать меньше всего усилий в управлении, — что лучше всего может командовать тот, кто лучше всего умеет подчиняться.

Это «письмена на стене» в Германии сегодня. Большой класс все еще слеп к «Mene, mene, tekel, upharsin», но этот класс должен либо исправиться, либо потерпеть поражение. Немец на фронте перестал считать себя инструментом правительства. Он готов быть инструментом власти до тех пор, пока эта власть не представляет собой полностью эгоистичную и самодостаточную касту.

Признаки их развития заключаются в том, что немец в целом не считает прусский элемент в империи ответственным за войну. Баварец не ненавидит пруссака. Западный немец не питает неприязни к людям к востоку от реки Эльба. То, что Бисмарк начал в 1870 году, завершается европейской войной. Весь сепаратизм исчез. Трехлетний контакт с немецкой армией и изучение того, что является немецким, убедили меня, что сегодня нет пруссака, баварца, саксонца, вюртембержца, баденца, ганноверца или гессенца. Я никогда не встречал никого, кроме немцев, в отличие от условий в австро-венгерской армии, где в одном армейском корпусе я мог легко провести различие между по крайней мере четырьмя расами в Дунайской монархии.

Необходимо помнить, что эти люди говорят на одном языке и были объединены в более тесный союз защитой общего дела. То, что верно в отношении расового родства в англосаксонской расе, верно и в случае с немецкой расой; тем более верно, поскольку последняя живет в рамках одной федерации.

Я должен упомянуть здесь тот факт, что даже немецкие социалисты не являются большими поклонниками республиканской формы правления. Из многих их лидеров, которых я встречал, ни один не был сторонником республики. Обычно они утверждали, что Франция не преуспела при республиканской форме правления. Когда им указывали на большой успех республиканизма в Швейцарии, они отмечали, что то, что возможно в маленькой стране, не обязательно возможно в большой. На американскую республику и ее правительство большинство этих людей смотрели с презрением, утверждая, что нигде индивид не эксплуатируется так, как в Соединенных Штатах. Именно против этой эксплуатации они и выступали, говорили эти люди. Правительство было необходимо, пока анархическое общество было невозможно, а интернационализм был так же далек, как и всегда, что показала сама война. Германия, утверждали они, нуждается в по-настоящему представительном правительстве, которое как можно скорее отбросит милитаризм и будет искренне работать для всеобщего разоружения. Монарх мог бы работать лучше на этой ниве, чем глава республики, до тех пор, пока его министры были подотчетны народу.

На этот взгляд мы можем смотреть как на крайнюю меру реформ, отстаиваемую любой политической партией в Германии сегодня. Это фракция Шейдемана социал-демократов, партия, которую в последнее время окрестили «монархическими социалистами». Крайние доктринеры в социалистическом лагере, Хаазе и Либкнехт, идут дальше этого, конечно, но их требования не будут услышаны, даже после того, как будут проведены предстоящие избирательные реформы. Приток в артикулированную партийную политику в Германии, который принесут эти реформы, пойдет в основном Либеральной группе, к которой сегодня должны быть причислены консервативные социалисты. Не социализм, а рационализм будет править в Германии, когда война закончится.

Одним из результатов этого будет то, что прусский юнкер уйдет в небытие через несколько лет. Уже сейчас произносится его надгробная речь, и, по правде говоря, чтобы быть справедливым к юнкеру:

The evil that men do lives after them,

The good is oft' interred with their bones.

 

 

Примечание транскрибатора

Очевидные пунктуационные ошибки были исправлены.

Было добавлено оглавление.

Фотографии показаны как «миниатюры»; нажмите на них, чтобы увидеть изображения в высоком разрешении.

Дефис удален: air-tight (стр. 148), bread-winner (стр. 354), fountain-head (стр. 31), hall-mark (стр. 31).

Стр. 51: «quantitity» изменено на «quantity» (большое количество сырого каучука).

Стр. 115: «sharps» изменено на «sharks» (Для продовольственных акул).

Стр. 154: «Kaffee-ersatz-ersatz» изменено на «Kaffee-ersatz».

Стр. 227: «General Höefer» изменено на «General Höfer».

Стр. 366: «fron» изменено на «from» (препятствовало им повышать).

 

 

The Project Gutenberg eBook of The Iron Ration, by George Abel Schreiner

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back